Название: Невероятные приключения Катеньки

Автор(-ы): Александр Сержан

Ссылка: https://author.today/work/332989

Глава 1

«Как же так?» – думала Катя. Как же это случилось? Обшарпанные стены палаты районной больнички, зажим на пальце, пиликающий рядом прибор, собственные слюни под раструбом аппарата искусственной вентиляции легких, игла в вене, сгорбленная горем мама, отчаянное лицо Валерки, и марево, марево, марево сжигающего изнутри жара. Как же так получилось, что все в твоей жизни было напрасно? И отказ от вакцины – продукта устроителей мирового заговора, и правильное питание по системе Юлии Золотаревой, и здоровый образ жизни… Напрасно, бесполезно, муторно… За окном солнце клонится к вечеру, палата, Валерка, мама начинают кружиться, пустота, покой, облегчение с зависшим на одной ноте писком…

«Это монитор сердечных сокращений» – успела догадаться Катя. " Все в порядке. Так и должно быть. У меня просто остановилось сердце. Ничего страшного«.

И она улыбнулась. И успокоилась.

Но ненадолго.

– А ну, вылезай, девка! – заскрежетал по ушам чей-то скрипучий голос.

Что-то широкое проскользнуло снизу, дернуло, потащило.

В ноздри ударило горячим, живым, с кислым привкусом ржаного хлеба.

– Аааааа! – выдохнула Катя в мрак настолько густой, что, казалось, можно резать ножом.

Выдохнула и забилась, стуча ладонями по податливому, непонятному, окружающему со всех сторон…

– Цыц! – прикрикнули сверху. – Размахалась оглоблями! Сиди смирно, не ровен час ножом полосну!

Голос был тот же. Скрипучий, властный, не терпящий возражений. Катя в ужасе зажала ладонями рот и…

И в этот момент темноту прорезало узкое, сверкнувшее лезвие. Чей-то глаз в мохнатых седых ресницах заглянул в щель, и следом костлявые руки нырнули в разрез, вцепились в Катины плечи.

– Ааааа! – в ужасе забилась извлекаемая наружу девушка.

– А ты отвернись, отвернись, нечего на голых девок пялиться! – строго прикрикнули на кого-то.

– Да че я тама не видел? – пробасил кто-то, напуская в голос побольше лени, чем заинтересованности.

– Так и нечего наново смотреть, раз видел, – сварливо заметила старая бабка, морщинистыми, узловатыми руками, рвущая облепляющий тулово тестяной кокон. Ржаной дух сгустился вокруг теряющей разум девушки.

– Не, не, девка, – встрепенулась старуха и неожиданно заголосила. – Рано тебе помирать то… Вот оботрем тряпицыю то… Ой молодое тело какоеееее… Кожа светитси, прям Луна поднебесное… Грудь высокое… Наливное… упругое, что твой колобок… Отвернись, Васька, кому говорят, клюкой по загривку огрею…, чей-то и волосиков нигде… Девка, сколько тебе от роду то?

Мокрая, елозящая по коже тряпка замерла вместе с бабкой.

Катя икнула, не найдя разума на внятный ответ. Происходящее казалось бредовым сном.

– Ой, дура я дура та-а-а-а…, – заголосила бабка, отшвыривая тряпку и хватаясь за лохматую голову. – Срам то како-о-о-ой! Да на сединушки та мои то-о-о! Да где же это видана та-а-а-а, чтоб нетронутых девок забирать та-а-а-а?

– Двадцать два, – против воли вырвалось у Кати. Не смотря на окружающий бред ей стало жалко убивающуюся бабульку.

Та замерла, позабыв закрыть кривой рот с одиноко торчащим клыком. Нечесаная, седая, скрюченная, горбатая, точная копия Бабы-Яги она растерянно разглядывала сидящую в раскрытом хлебном бутоне Катю, только что вынутую из горячей печи.

– Сколько? – шепотом переспросила она.

– Двадцать два, – повторила Катя. – А где я?

– Так туточки, где же еще тебе быть то теперича? – удивилась ее непонятливости бабуля. – В своем мире погасла звездочка твоя девонька, отныне здесь тебе светиться, здесь жить.

– Где, здесь? – пролепетала Катя, оглядываясь. Ее окружали незнакомые запахи, ощущения, бревенчатые стены, взгляды. Удивленные – старухины, и Васькины – косо бросаемые на голые стройные Катины ноги. Катя смутилась и машинально прикрылась ржаной корочкой кокона. И тут же потеряла сознание. Ни фига это был не сон.

Очнулась уже затемно. Вскочила, испуганно озираясь, судорожно пытаясь определить себя в сумраке. Разум хотел если и не найти ответы, то как миниму сформулировать сами вопросы. Катя тряхнула головой, сжимая руками плечи. Пальцы ощутили какую-то ткань. «Что тут у нас?» – цеплялась за краешек реальности Катя. Рубаха грубого полотна неприятно щипала голую кожу. «Думай, девочка, думай! » – твердила она себе, пытаясь не сойти с ума окончательно.

Что произошло? Где мама, Валерка, палата в конце концов? Неуверенно поднялась на ноги. На пол свалилась тяжелая шкура. Ноздри ожгло кислым запахом старой овчины.

«Как на деревне у бабушки» – вспомнила Катя беззаботное детство. Сознание осторожно, боясь порвать, тянуло ниточку памяти. Старый деревенский дом, русская печь, широкие лавки, кровать с никелированными шарами, связки чеснока и лука, запах керосиновой лампы… Так выглядит счастье когда тебе десять и впереди летние каникулы…

«Стоп» – приказала себе Катя. Она сейчас не в бабушкином доме. Это точно. Тот остался в далеком прошлом островком надежности и уюта. А здесь и сейчас никакой надежности не ощущается. Это, во-первых. Мысли путались, бесновались, наскакивали одна на другую, как льдины в речном заторе.

Она схватилась за голову. «Да что же такое с сознанием?» «Еще раз. Давай, напрягись… Пандемия, ковид, самолечение по методу Юлии Золотаревой, осложнение, двустороннее воспаление легких, больница, безнадежное состояние… ИВЛ, плачущие мама с Валеркой, писк монитора, остановка сердца, смерть…

«Смерть?» – вздрогнула Катя.

«Смерть» – повторила она с какой-то щемящей тоской. А как же мама? Как же брат Валерка? Нет, нет, нет! Я не хочу так! Я не хочу! Выпустите меня! Верните домой!

Кажется, она закричала в голос…

– Ну чего ты? – пробасил кто-то из темноты. – Не изводи себя так-то уж!

– Аааа? – вскрикнула, почти всхлипнула Катя, подавшись назад. Ноги тут же подкосились, и она упала на лавку.

– Кто здесь? – прошептала Катя, вжимаясь в стену. – Не подходите! Я… Я буду кричать!

В ответ в углу завозились, чем-то зачиркали, заискрили. Робкий огонек лучины начал разгонять сумрак.

– Не бось меня, – попытался успокоить ее тот же басок. – Ничо тебе не сделаю.

Лучина разгорелась, высветив говорившего. Васька. Тот самый, который пялился на ее голые ноги, вспомнила Катя. Широкоплечий, кряжистый, детина, с выпуклым лбом, аккуратной бородкой, с горящей щепкой в пудовом своем кулаке.

– А где бабуля? – спросила Катя, быстро моргая.

– Я за нее, – серьезно ответил Василий. – Травы тебе оставила, наказала баню топить.

– Какую еще баню? – медленно сходила Катя с ума. – У нас в квартире…

– Да где я??? – очнулась она наконец. – Что тут вообще происходит??

– Ну, как где, – почесал Василий в затылке, – на болотах мы…

– Что у черного лесу, – добавил он, видя, как округлились девичьи глаза.

– На каких еще болотах? – запнувшись, спросила она.

– На обыкновенных, какие еще болота бывают? Тебя звать то как?

– Э… Катя, – выдавила из себя девушка. – А ты кто?

– Я то? – задумчиво переспросил Вася. – Кузнец здешний. Васька Запрудный.

– Очень приятно, – на автомате сказала Катя.

– Чего тебе приятно? – не понял кузнец.

– Познакомиться приятно, – Катя все еще не верила в происходящее, мозг работал на чистых рефлексах.

– Это хорошо, что приятно, – по своему переложил Вася. – Смирная, значит будешь. Люблю таких.

– Чего ты там себе любишь? – В Катиной голове что-то со щелчком встало на место.

– Смирных люблю, – зевнул Вася. – Покладистых, не балованных… Послезавтра к работе приставлю, а сейчас спи давай.

Катя только успела набрать воздуха, чтобы сообщить, что она думает о предпочтениях кузнеца, но тот сунул лучину в чан с водой и в избе стало темно и страшно до чертиков.

«Это все-таки сон», – настраивала себя Катя на позитив по системе Юлии Золотаревой, – «Завтра проснусь в палате, под ИВЛ, и все будет хорошо…»

Она забралась на лавку, запахнулась в овчину, поджала ноги и, восстановив дыхание по специальной методике зороастрийцев, быстро заснула.

Глава 2

Разбудили ее не свет не заря. Грохнули чем-то железным, и она тут же вскочила, словно ужаленная.

– Сходи, умойся, да завтракать, – прогудел Вася, гремя ухватом в печи. Он ловко подхватил им громадную сковороду и перенес на низенький чурбачок в центре стола.

Катя огляделась еще раз. Изба, овчина, кузнец, серые сумерки за невысоким оконцем, по ногам гуляет сквозняк из-под неплотно прикрытой двери. Короче говоря, никаким позитивом вокруг не пахло. Ни больничной палатой, ни ИВЛ, ни капельницей. Зато одуряюще шкворчала яичница на сале, вкусно затмившая собой кислый избяной перегар.

– А где здесь туалет? – обалдело спросила Катя, забыв про «Доброе утро».

– Нужник, что ли? – равнодушно переспросил Вася, щипцами выхватывая тлеющее полено из зева печи. – С крыльца налево…

– Выкинь на костровище, – протянул он Кате дымящиеся щипцы, – да на ноги в сенях опорки приладь.

Катя в ужасе подхватила сунутые ей тяжеленные клещи и тут же пустилась с ними в пляс, пытаясь удержать разбрасывающую искры головешку.

– Избу мне не спали, – нахмурился Вася, – заполошная!

Он распахнул перед нею дверь, едва успев отобрать летевшие ему в живот клещи.

– Тьфу, безрукая, – вздохнул кузнец, выпроваживая Катю в темные сени.

Брезгливо всунув ноги в какое-то подобие галош, та выскочила на крыльцо и замерла.

Вокруг было гнетущее ничего. Плотный туман струился меж елей, наполняя душу тоскливой, жить не хочется, сыростью. Пахло болотом, малярией, гнусом и комарами размером с коня. Она бы немного поплакала над печальной судьбой, но природа брала свое, и Катя повернула налево.

– Аааа! – тут же заорала она благим матом, когда из тумана выступила лошадиная голова. Всхрапнула и тут же убралась обратно в туман.

В длинной до пят грубой рубахе на голое тело, в заскорузлых опорках, Катя бросилась к одиноко стоящей будочке. Ей доводилось бывать в деревенских санитарных сооружениях. Криво сколоченных, с обязательным окошком-сердечком в дверях и непременным лопухом, красноречиво разлапившим широкие листья направо от входа.

На удивление внутри было чисто, вместо напольной дыры наличествовал трон с круглой деревянной крышкой, с потолка свисал пучок сухих запашистых растений – местный дезодорант.

Закончив утренние процедуры омовением ледяной водой из подобия рукомойника, Катя влетела в жаркую горницу.

За столом восседал кузнец Василий и уписывал за обе щеки яичницу со своей половины огромной сковороды, заедая ломтем хлеба толщиной с руку.

Он кивнул Кате на противоположную сторону стола, протянул трехзубую железную вилку, кусок хлеба и луковицу.

– Ешь, – коротко сказал он и до конца трапезы не произнес больше ни слова.

«Когда я ем, я глух и нем» – процитировала про себя Катя цитату своего гуру и благоразумно принялась за яичницу. Высказывать детине «косая сажень в плечах» претензии о вредном холестерине ничуть не хотелось.

То ли изменилось что-то в самой, то ли здешние куры несли яйца, достойные брать награды на международных гастрономических выставках, но вкуснее глазуньи Кате в жизни своей кушать не приходилось.

Конечно не последнюю роль сыграл и аппетит молодого тела, спущенного с поводка здорового образа жизни имени Юлии Золотаревой. Если бы кто-нибудь заикнулся, что Катя в одну моську способна схомячить настолько обильный завтрак, она бы сморщила хорошенький носик и покрутила пальчиком у виска. К окончанию трапезы Катя вполне уже осознала, что жизнь ее поделилась на «до», и теперешнюю. Будучи девочкой разумной, практичной и целеустремленной, ей, как дважды два – четыре было ясно, что жить придется по новым правилам, понятиям и законам принявшего ее мира.

Вкусный, обильный завтрак придал сил и веру в прекрасное будущее. Деликатно рыгнув – Катя где-то вычитала, что это такое уважение повару в примитивных мирах, она привалилась спиной к стене, ласково смотря на Василия. Здоровенного, кряжистого, с пудовыми кулаками… Таких мальчиков она обводила на раз.

В свое время она прочла немало книг про попаданцев в прошлое, и внутренне она была готова совершить головокружительную карьеру.

– Спасибо, Вася! – лучезарно улыбнулась она.

– На здоровьице, – буркнул тот, рассматривая свою гостю.

– Какая то хлипкая, малокровная, – с сомнением рассуждал он, закончив осмотр. – Ни тела пышного, ни лица румяного....

– Чьих будешь? – спросил он потерявшуюся Катю.

– Что значит – «чьих»? – опешила та.

– Кому служила? – по лицу кузнеца перекатились желваки. – Городским? Аль сельским?

– Сама себе! – надменно бросила Катя, скрестив на груди руки. – Сроду никому не служила!

– Ну, теперича мне послужишь, – Василий степенно встал, упершись громадными кулаками в столешницу. Казалось, надави чуть сильнее, и та расколется надвое.

– С чагой то служить тебе? – Кате решила, что переменив манеру речи, она быстрее сдвинет с места этого чурбана.

– С тогой то, что моя ты отныне вся без остатка, – сильнее навис над нею кузнец.

– Ага, уже бегу, волосы назад, – начала злиться Катя. Да кто этот олух царя небесного?

– Выкупил я тебе у смертушки, Катя, виру великую за то отдал, а потому пока не расплатишься, служить мне будешь верой и правдой.

В голосе кузнеца не присутствовало ни бравады, ни угрозы, ни фальши. Он был всецело уверен в том, что Катерина его собственность на веки вечные. Катерина даже забыла фыркнуть от такой упертой наглости.

– Сегодня баню истопим, попаришься с настоями бабкиными, – игнорируя лазерные лучи, бившие из Катиных глаз, продолжал Василий, – ну а завтра, уходим на болота Гиблые, дело делать.

– Стоп! Сдаюсь! – для пущей убедительности Катя подняла обе руки вверх. – Расскажи по порядку, кто ты, где я, и зачем тут. У меня от новостной ленты кукуха поехала.

Василий не стал расспрашивать, куда именно поехала неведомая кукуха, а опустился на лавку, подпер голову руками и начал рассказ.

Жизнь дала трещину, поняла Катя в конце длинного повествования. Вместе с головокружительной карьерой. Ни разу это не путешествие во времени, а самое что ни на есть – в иное измерение.

А именно – в фэнтезийное. С лешими, кикиморами, домовыми и другими славянскими духами. Причем очень даже реальными. На дворе конец непонятно какого века, христианство в мире отсутствует по определению, колдунов и ведьм на кострах не сжигают, наоборот – в почете у местных, о научно-техническом прогрессе не слышали, татаро-монгольского ига не застали, милый феодализм во всей своей красе гуляет по планете, как у себя дома. С этим разобрались.

Что Катя делает здесь? Кощей Бессмертный в полон взял суженую кузнеца Василия, и чтобы вызволить ту, надобен меч-кладенец из руды с Гиблого болота, да еще и добытой порченной девкой, заколдованной от малярии и прочих зловредных организмов. Птица Гамаюн так Васе и предрекла – тащи из другого мира Катерину, ей мол, недолго осталось, пусть хоть делу послужит, потому как была в прошлом месяце в Индии и привита от всего на свете по самое не балуй. А другому женскому существу, пусть и порченному, на том болоте и дня не протянуть.

Бабка Ефросинья – местная колдунья-знахарка за новый лемех к плугу Катю благополучно с того света-мира переманила в ржаную коврижку, в печке пропекла, да заразу выгнала.

К концу рассказа Катя хлопала глазами и двумя руками ловила падающую челюсть. Это что же получается? Ей теперь за несчастную железяку остаток дней тут горбатиться?

– Не согласная я даром горб на тебя, Вася, ломать, будь ты хоть трижды борец за правое дело! – рассудила Катя. – Хочешь руды болотной – отправляй меня обратно, как накопаю.

– Да я целый лемех за тебя отдал! – вскинулся Вася. – Три дня ковал!

– Три дня? – презрительно фыркнула Катя. – Да что ты за кузнец то такой?

– Да я…! – побагровел Вася. – Да у меня…! Знаешь…! И еще…! Да, чтобы …?

Тут Катя призадумалась. Может не так уж и печально положение дел? И через знания своего мира все-таки удастся подняться? Все лучше, чему руду вонючую в жиже болотной искать?

– А давай так? – прищурилась Катя. – Я тебя кузнечному делу научу по-новому, чтобы три лемеха в день выходило, а Ефросинья меня в обратно перекинет? А ты себе кого попроще найдешь, руду копать. А?

Что бы сойти за свою Катя еще раз попробовала коверкать слова, но не тут-то было! Кузнец взвился в саженный свой рост, да как треснул кулаком по столу!

– Ты!? – зашелся он гневом. – Меня?! Учить думаешь?! Да не одна девка порога кузни переступить не может!!!

– Так хочешь по три лемеха в день ковать, али как? – невинно захлопала ресничками Катя. Мужики ее мира с такого, как на стену бетонную натыкались. А ну, как здесь выйдет хлопанье глазками? На удивление сработало и в этом.

Кузнец осекся, словно ведро воды за шиворот вылили. И даже столешницу пожалел, не стал вторым кулаком лупить. И так трещина с первого удара вышла нешуточная.

– Три лемеха? – уточнил он, тяжело дыша.

– Да хоть – четыре! – хохотнула довольная первой победой Катя.

– Древнее колдовство нашего мира! – округлила она глаза для пущей важности.

Ну, не говорить же этому увальню, что, во-первых, за плечами у нее машиностроительный факультет. Во-вторых, в детстве «Таинственный остров» Жюль Верна читала – там точно описано, как железо ковать примитивным способом. А в-третьих – будучи подвластной модным течениям своего времени, занималась ко всему и художественной ковкой. Всякие там цветочки-розочки, килограммов по шесть каждая. Таких, как она модниц в группе оказалось семеро девок на одного парня. С ума мир прежний сошел, это точно!

– Показывай мастерскую! – привстала Катя, видя замешательство на лице Васи. На нем были прописаны и упрямство, и привитые с детства поверья, что нельзя женщинам в кузню, волшебство как-никак и, разумеется, алчность. Шутка ли – три лемеха в день! А то и четыре!

– Вот, что! – решился он наконец. – Мне без моей зазнобы и свет белый не мил! Сначала руду добудь – долг жизни верни. Потом уж, за возвращение – покажешь колдовство мира твоего.

Округлилась глазами Катенька в который раз за сегодня. Вот это прощелыга! И руду ему копай и железо ковать переучивай! Ну уж нет! Дудки!

«Дудки!» – хотела сказать Катя, но тут же себя одернула. Со сложными клиентами так работать нельзя.

– А что, Василий, зазноба то твоя… Как получилось, что к Кощею угодила?

Погонял кузнец желваки, погонял, опустил буйную головушку на руки и рассказал историю грустную и короткую.

Оказалось, что нагадала ему птица Гамаюн невесту пригожую, да только сам ее Василий и не видел, потому, как мается та у Кощея сызмальства в застенках башни высокой. И нету теперь кузнецу ни покоя, ни продыха, пока суженую свою из полона не вызволит…

«Приехали, он еще и идиот» – подумала Катя. В принципе картина нарисовалась жанровая, яснее некуда. «Рыцарь, спасающий царевну из башни» – холст, масло.

«Сколько ему годков?» – задумалась Катя, разглядывая кузнеца. По ощущениям – двадцать пять – двадцать семь. Глаза серые, взгляд твердый, волосы прямые, под горшок стрижены, лоб высокий, чистый, волевой подбородок с ямочкой, наверное, где-то под бородой. Вполне приятное такое лицо. Ладное. Располагающее. Неужели девок в округе не нашлось, чтоб окрутить? Да и партия, по достатку в доме смотря, выгодная. Вот с какого перепуга птиц всяких слушать, и мифических зазноб спасать рваться, вместо того, чтобы счастье реальное себе обретать? «Может и вправду, идиот?» – вздрогнула Катя.

Глава 3

К вечеру Василий баню истопил. Стояла та возле реки, из еловых плах рубленная, с печкой-каменкой, бадейками липовыми, да прочим разным до банного дела причудами.

– Бабка тебе наказала в трех вод омыться, да тремя водами на камни плеснуть, – пояснил Вася. – Для чего не ведаю, а только обещает, что легче тебе станет к миру нашему пристроиться. По первому жару пойдешь, али меня апосля?

– Апосля, – нахмурилась Катя. В принципе ничего против бани она не имела, даже уважала, но, поди ты, вдруг на первом жару у Васи быка зажарить можно? И травки-муравки эти еще… Кто знает, не вызовут ли аллергию нехорошую полоскания то такие? Так что лучше не позорится, перед кузнецом.

Баня у того оказалась справная, хоть и топилась по-черному. Отдельно парилка, отдельно мыльная, отдельно место рассупонится, да квасу испить.

Выдали Кате рубаху, да порты. Все новое, чистое, льняное, наждаком кожу дерущее. Василий поведал не без гордости, что специально в город ездил, одежи купить. Все-таки возиться в болоте в портах удобнее, как он посчитал.

Катя сначала дар речи потеряла, а потом посмотрела в чистые, ясные, ничем кроме крестьянской практичности не замутненные очи хозяина своего, и выпросила иголку, ниток, да небеленого холста, из которых, исколов пальцы сварганила, что-то вроде приемлемых панталон и подобия лифчика.

«Найду эту птицу Гамаюн, на окорочка порублю» – стискивала зубы Катя, посасывая уколотый палец. «Я тебе и порченность свою припомню, и страну Индию, и стопятьсот прививок!»

Нет, девочка она была, хоть и зараженная модным течениям своего времени, но отнюдь не безрукая. Сообразительная, умная, умеющая с завязанными глазами перебрать коробку передач двадцать первой Волги… А, что? Парни хвалили!

Василий парился долго. Ухал, похохатывал, наддавал жару так, что банник не выдержал, выскочил на воздух, поплескал на лысину водой из ковшика. Искоса поглядел на Катю, лузгающую на крыльце семечки с домовым. К здешним телесным духах Катя привыкла сразу. Даром, что фэнтезийную литературу читала запоем.

Ну, ойкнула приличия для, когда кто-то в подпечье завозился, чихнул, да и выполз на свет. Лохматый, маленький, любопытный. Налила ему молока в блюдечко, чего уж, домовым почет выказать – первое дело. Тот угощение выхлебал, но оказался неразговорчивым. Молча, исподлобья изучал новую обитательницу. Однако от семечек не удержался. Сгреб в пригоршню, сидел на крылечке, лопаточки свесив, лузгал в зорю вечернюю.

Молчали. Изредка из бани в облаке пара выметывался, прикрывшись ладонями раскаленный Василий, пробегая подмостки, бросался он в осеннюю реку, фыркал, радостно гоготал. Не Шварценеггер, конечно же, но все при нем, мельком отметила Катя, не спеша отворачиваясь.

Напугавший поутру конь Булат вышел из-за угла на горбушку, посыпанную крупной солью. Бережно взял с руки, мягко ткнулся храпом, вздохнул что-то про себя, лошадиное и ушел восвояси.

– Уффф! – вынырнул из бани Василий. В рубахе, штанах, босой, немного пошатываясь, жадно пил воду.

– Иди, Катюха, твой черед! – махнул он ей пустым ковшиком.

Та собралась быстро. Благо все заранее приготовлено. Как была, босоногая, пронеслась по тропинке, разминувшись с Василием, бросив «С легким паром!» через плечо.

Ворвалась в баню, скинула рубаху длинную и в мыльню! Духмяную, с шайками травы бабкой Ефросиньей запаренными! Ох, и отвела бы душеньку Катя, найдись здесь шампунь! Но, увы. Только примитивное мыло. Но и на том спасибо! Все-таки мыло, а не щелок из еловых ветвей, или того хуже – корень мыльный! На себе испробовала это гадство еще в то время, когда состояла в обществе «Назад к природе». Хотя мыло здешнее, надо отдать должное, очень приличного качества. Не вонючее, хорошо пенится, тело до скрипа с первого раза отмывает.

Ну, а намывшись, в парную заглянула. Созрела та после Василия. Воздух сухой, ровный, ароматный, видать любил хозяин кваску на горячие камни подкидывать – вон и бадейка его заготовлена. Но квас обождет. Василь наказал сперва настоями бабкиными колдовскими попользовать надобно…

Тут Катерина навроде, как в ступор впала, к себе прислушиваясь. Ощущение такое, что мысль в голове течение поменяла. Соображать – соображает, но внутри, как будто на древний лад рассуждение идет.

Вот отколь такие слова – «наказал, поди, надобно, пользовать, видать»? Что за анахронизмы? Современная вроде деваха, а поди ты – суток в этом мире не отжила, нате вам – уже на «паки – паки, иже херувимы» тенденция перейти намечается!

«А не все ли тебе равно, девонька?» – спросила Катя себя.

Первый ковш с камня всполох добыл огненный. Катя едва с полка не свалилась, когда шарахнуло, дверь тугую настежь распахивая. По ту сторону банник-бестыдник, оказалось, подслушивал, да подглядывал, ему в лоб и прилетело. Выдуло вон, даром, что дух.

Со второго ковша, искры разноцветные, что жар-птица твоя хвост расправила.

А с третьего ковша, в душе надломилось, опрокинулось, вспять утекло, да отпустило… Прислушалась к себе, о матери вспомнила, о доме родном. Нет остроты прежней. Смягчилась боль, заросла трещина… Да разве можно так-то?

Быстрее ветра кинулась Катенька по мосткам в реку студеную, словно подсказал кто – прежнюю себя воде текущей отдать. Обдало Катю холодом ледяным, перевернуло, подкинуло, да на берег швырнуло. Нагой, не тоскующую смертельно ни о жизни прежней, ни о доме родном. Так, что-то щемит под сердцем чуть, без слез, без жалости, без страданий.

– Ну вы, блин, даете, – подытожила Катя, в сумерках в дом возвращаясь. В рубахе до пят, панталонах, да волосы в полотенце увязав. Идет, чешется в льне, да в холстине, клянет птицу Гамаюн на чем свет стоит.

Глава 4

Василий чаевничал. Посреди стола самовар жаром пышет, баранки, калачи, варенья пяти сортов. Свечи горят, в железо кованое оправленные. По всему видать не бедствует кузнец. Зажиток тот еще. Пожелал легкого пара, к самовару пригласил, калач свежий подвинул.

Чай кипрейный с листом вишневым Катины мысли в порядок привели. Хошь, не хошь, а обустраиваться тут придется и приноравливаться.

– Скажите, свет мой Васенька, а далеко ли отсель до города?

– Верст десять напрямки будет, если леший куда Макар телят не гонял, не потащит. А пошто в город собралась?

– Хочу я, Вася, бельишком каким-никаким там разжиться, а то еще чуть чуть, и исчешуся так, что поутру некому тебе руду болотную добывать станет!

Почесал бородку кузнец, призадумался. По глазам видать – понятия о доле женской, удобства требующей, не имел, но, что баба без удобств на дыбы встать может, очень даже отчетливо себе представлял.

– Ладно, помогу горю твоему, – согласился Василий. – Только в город тебе незачем. Есть у меня еще одна коврига ржаная, через нее из прошлого мира вещичек вызволить можно. Не так уж и много выйдет, пуда этак на три. Хорошенько подумай без чего жизнь не мила, лишнего не проси. Завтра печь с утра истоплю, к полудню будут тебе цацки. Считай, что приданое.

Катя, как услышала, про возможность такую, едва не с кулаками на Василия кинулась! Я по твоей милости руки себе исколола, с ума схожу в панталонах дурацких, а у тебя, оказывается, мил человек, «еще одна коврига ржаная»? Раньше то не мог сказать?

Кузнец ее молча выслушал, чай допил, да на свою половину спать отправился. Чего с бабой лаяться? Завтра приданое получит, мягче шелковой сделается. Не по годам хитер мужик. Сначала отними у человека насущное, потом верни – твой станет!

Катя же полночи не спала, все думала, без чего ей жизнь не мила из расчета сорока восьми килограммов.Прям извелась вся! Никогда прежде в попаданцев не играла, а тут – пожалуйста, играй не хочу! На дворе мир без понятия о научно-техническом прогрессе, ты и гадай, как с колен подниматься, если с возвращением не выгорит? Так что про парфюмерию, да шампуни – забудь. Вот энциклопедию выживальщика – это дело! Видела такую у брата Валерки. Того хлебом не корми, дай в лес убежать с одним ножом и в трусах! Особенно в детстве. Свалит, а к вечеру всей деревней его разыскивают. Тут конечно мир фэнтезийный со своими колдовством и прочими тараканами, но физику то, с химией-математикой – еще никто не отменял? Законы то природы – одинаковы поди, что там, что здесь?

Словом, к полудню у Кати список в тыковке окончательно сформировался. Загадывала по весу, а не по штукам. Вот, например, – футболок черных, хлопчатых – шесть килограммов, да сверху еще носков – столько же, да энциклопедий-справочников по металлургии, химии, и другой прикладной тематике – восемнадцать, и так далее. Хорошо, Катя справилась, даром, что полночи уснуть не могла.

Долго представляла-думала, как гостинцы из мира ее переманивать будут. Оказалось, проще репы пареной. Затопил Василий печь поутру, как прогорела, на лопате широкой из дуба векового тесаной, хлеба поставил, а с ними – ковригу заговоренную. Храниться такая в сыром виде до полугода может, пока не понадобится переселенцу чего с того свету, вернее – миру перенесть. Но предмет запрашиваемый надобно точно знать и представить суметь.

А чего тут знать-представлять для Кати, что без шопинга сетевого жизни себе не мыслила?

Понатужилась девка, напрягла память, и все, как есть в зев печной высказала.

Ножик швейцарский, такой-то номер каталожный, хорошо помнит, у самой такой был, энциклопедию прикладной химии – такого-то издания, от такого то года, и так далее. Всего за полсотни заказов. Василий только диву давался, когда ковригу заговоренную из печи вынули, да корку вскрыли. Тут тебе и берцы, и костюм тактический по болотам шататься – сносу не будет, и нож о сорока лезвий-пилочек, и бельишко, и инструмент в здешних краях не виданный…

Перво-наперво девушка в другую комнату с обновками ускакала. Вернулась – счастливая, довольная, в камуфляже, сапогах со шнуровкой, ножом на поясе в футлярчике, на руке – компас, за плечами – рюкзак походный, разгрузочный.

– Вася, я ваша навеки! – улыбается, рот до ушей. – Можете вести меня на гиблое болото топиться!

Тот, как диво такое увидел, чуть не рехнулся с досады.

– Никуда я с тобой не пойду, – говорит. – Ты же мне руду распугаешь одним видом своим. Не дастся железо, уж больно чужая ты в одеже такой! Да и Леший с Водяным к нему не подпустят!

Нет, Катя, слышала, конечно же, мол, болотная руда появлению своему обязана каким-то там железнородным бактериям, но думать о том, что можно их распугать камуфляжем?

– Васенька, – ласково ответила Катерина, – ты как хотел, чтобы я руду намывала? В каком это таком виде? В первородном, что-ли? Так не согласная я. Хоть режь – голой в болотную жижу не полезу. Там паразитов столько, что никакие прививки Индийские не помогут! А змеи? Пауки? Сколопендры ядовитые? Клещи, наконец?

– Так это, почему – голой? – изумился Василий. – Я же того, порты тебе купил!

– Вот сам и лезь в этих портах! – закусила вожжу Катерина. – Это все равно, что голому в трясину прыгать!

Дернул себя за бороду Василий.

– Ладно, – говорит, – иди так! Но, если Леший начнет кругами водить, иль прибудем, а не дастся руда – возьму грех на душу, посрываю с тебя тряпки, да в болото нагую заброшу!

– Не боись, – уверенно ответила Катя. – Мы по азимуту пойдем! Показывай направление!

Глава 5

Выяснилось, что до болот гиблых чапать день, ночь, и еще день. Но сначала надобно на Кудыкину гору забраться, только с нее и можно увидеть в какой стороне те болота.

О том в какой стороне сама гора Кудыкина, Вася тоже не запаривался, потому как забрести на нее можно с любой стороны света, главно с дороги не сбиться. Как загадаешь себе гору эту, так на нее и выйдешь.

Когда Катерина перестала выпадать в осадок от местного географического кретинизма, Василий уже подпер жердиной дверь, сунул топор за опояску, забросил на плечо мешок с припасом и уверенно направился в лес.

– Видишь сосну на горе? – указал он, не оборачиваясь. – Если отстанешь-потеряешься, туда иди. Там привал сделаем.

Указал и тут же словно растаял меж дремучих ветвей. Аукать его Катя не осмелилась. Еще наткнешься на Аукалку, утащит почище Лешего.

Уверенно взяв азимут, Валерка хорошо ее научил брать направления, Катя отправилась к одинокой сосне на безымянной горе, возвышающейся в отдалении. Еле-еле разглядела в бинокль. Верных часов шесть ходу. Росточку девушка была невысокого, но на ногу легка, вынослива – бассейн три раза в неделю, тренажерка, велосипед, собрана и сообразительна.

Леший пытался было ее с курса сбить, таскал то влево, то вправо, путал, егозил, ветвями цеплялся, да только шла Катя уверенно, от точки до точки азимут новый беря. И ничего. Вышла к сосне через шесть с половиной часов. Василием тут и не пахло. Зато сидел, прислонившись к вековому стволу невысокий мужичок в серьмяжьем кафтанчике. С широкими босыми мозолистыми ступнями, взъерошенный, запыхавшийся, хмурый.

– Доброго здоровьица, – приветствовала его Катя.

– И тебе не хворать, дочка, – откликнулся Леший. – Рассказывай, как меня обошла. Как направление угадывала?

– Так по азимуту, дяденька, – ответила Катя не без гордости. – Знаешь, что такое компас?

И в три минуты рассказала о магнитных свойствах железной стрелки, и о том, как надо брать направление с ее помощью.

Леший выслушивал разъяснения молча, только под конец спросил, можно ли стрелку ту обмануть?

– Расскажу, – ответила Катя, – если пообещаешь, меня не плутать больше. Ну как?

– А поверишь, слову силы нечистой? – усмехнулся Леший в клочковатую бороду. – Обещаю ни кругом, ни вокруг да около не водить, если леса портить не станешь.

– Не стану, дяденька, – ответила Катя.

– Так говоришь, стрелку куском железа обмануть можно? – поразмыслил Леший после рассказа Катиного о железа свойствах магнитных. – Есть у меня на примете один камень небесный, упал триста лет назад… Вот кабы проверить стрелку твою…

– Метеоритное железо! – взвизгнула обрадованная Катя. – Уж как Василий обрадуется!

– Это который Василий? – насторожился Леший. – Уж не тот ли, что на Гиблое болото отправился, руду добывать?

– Он, дяденька Леший! – кивнула Катя. – Сюда прийти должен. Не знаешь, где его носит?

– Еще бы не знать, коли я его вокруг да около горы этой кручу! Нечего вам, людям, на Гиблых болотах делать! – твердо заявил Леший. – Не ваших интересов то место!

– Дяденька Леший, – попросила Катя, – ты уж, пожалуйста, отпусти Васю сюда. Зазнобу свою из плена Кощева вызволить он хочет, оттого и нужно ему руда с гиблых болот, чтобы меч-кладенец выковать.

– А отпущу, сызново в болота направится, тогда что ? – нахмурился Леший.

– А давай меняться? – предложила Катя. – Ты ему камень небесный отдашь, а он слово даст, что забудет про болота гиблые!

– Такой забудет! – возразил Леший. – Кузнецы народ упрямственный!

– Уговорить берусь! – пообещала Катя. – Заодно и посмотрим, можно ли стрелку мою камнем железным обмануть!

На том и порешили.

И пяти минут не минуло, как нарисовали Василию путь на вершину горы, а он уже здесь. Дышит, что лось загнанный, на Катю с Лешим диким глазом смотрит, желваки гоняет, кулаками пудовыми красноречиво белеет сжатыми.

– Ой, Васенька! – обрадовалась Катя. Искренне обрадовалась, потому что хоть и нашла общий язык с хозяином леса, но по живой душе успела все же соскучится.

– Василий! – обратилась она к кузнецу. – А почему тебе надо непременно на Гиблом болоте железо на меч добывать?

– Там руда чище должно быть, Гамаюн сказывала, – угрюмо пояснил Вася и продолжил, смущаясь. – Главное, чтобы девка… Ну, ты знаешь, какая, этакая… сама железа добыла…

–Ну, слава Яриле, не придется в жиже вонючей ковыряться, – облегченно вздохнула Катя. … И тут же внутри встрепенулось – Яриле? Да что с не так? Она теперь и в язычество уходит?

– Как не придется? – удивился кузнец.

– Про небесные камни железные слыхал? – спросила Катя, рассудив, что слова «метеорит» в мире лишенном науки никак может не быть.

– Кто ж про них не слыхивал? Куется отлично, даже на холодную, только ржавеет сильно, и острого меча не сотворить, – махнул рукою Василий.

– Ну, положим, знаю я, как из него меч острее бритвы, да не чета здешним клинкам отковать, – бросила Катя. Как бы невзначай бросила, хотя до сей поры даже ножика ковать не пришлось. Но знала – в справочниках, да энциклопедиях про то найти можно.

– А где ты найдешь то его, железо небесное? – спросил Василий.

– Дяденька Леший показать согласились, как раз туда завтра нас выведет, – подмигнула лешему Катя.

– На ночь здесь оставайтесь, по утру отведу к камню небесному. – согласился Леший. – Спите спокойно, на Кудыкину гору, ни человеку худому, ни зверю дороги нет.

Кивнул головою лохматой, и как сквозь землю провалился. Негоже лешим с людьми вечерять, то дела ихние. Только три бревнышка сухих от него и осталось, на которых сидел.

– Добро, – рассудил кузнец, – Давай на ночь устраиваться, что ли…

Костер-нодью разложил у подножья скалы, чтобы и духов лесных не тревожить, и тепло спящим от камня шло. Споро щепу с двух бревен стесал, друг к другу сложил, а сверху третье бревно вдоль привалил. Натолкал промеж сухих веточек, корья разного, огнивом пламя добыл, поджег с трех сторон. Занялась через полчасика нодья, узкой щелью в длину разгораясь.

– Всю ночь гореть будет! – похвалился Василий, никакого восторга со стороны спутницы не услышав.

– Знаю, не в новинку мне нодья-костер, – ответила Катя. Братик ее Валера в походах такое сооружение огненное строил. Греет, что печка твоя, не гаснет, следить не надо, спи-почивай до утра.

Кроме сушняка оставил им леший ключ с водой ледяной. Каким колдовством на вершину самой высокой горы в округе воду провести удалось, о том даже Василий не ведал. Тайна та великая, человеку не подвластная, а потому нечего и голову над нею ломать. Есть ключ на горе и хорошо, почаевничать можно, горячего похлебать. Впервые в жизни Катя не полезла с советами, потому что ни макарон, ни тушенки в этом мире и быть не могло, а ничего другого она в походе не признавала.

Василий же затеял кашу варить. Просяную на сале. Еще туда картофелю кинул и луку… Собралась было Катя сказать, что такого она есть не станет, и пусть Василий выдаст ей сухим пайком хлеба, сала и лука, но от котелка пошел такой убийственно вкусный запах, что отказ сам собою в горле застрял.

– Кулеш, называется, – скромно представили варево Кате, вручая деревянную ложку.

Есть пришлось с одного котелка, и ложка была шершавая, но Катя, повизгивая от восторга, уминала свою половину так, что только за ушами трещало.

Василий сполоснул котелок, протер тряпицею, наполнил водою, и вновь на рогатульку пристроил.

– Чайком побалуемся, да и на боковую.

После сытного, вкусного кулеша, и кипрейного чая, на Катю накатила сонливость. Еле-еле, носом клюя, помыла кое-как посуду, да приступила ко сну готовиться.

Вытащила из рюкзака спальник на пуху гагачьем, что – что, а девка в снаряжении туристическом докой была. При таком то брате повернутом, как не быть!

С сомнением Василий головой покачал, на приготовления ее глядючи.

– Ох, замерзнешь, Катюха!

Собрал он травы, веток, уложил напротив нодьи, кинул на них дерюгу.

– Ты, девка, рядом устраивайся, не бойся, – сказал он Кате. – Теплее вдвоем будет.

Та лишь рукой махнула, мол нечего тут – вдвоем, и не мечтай!

– Ну как знаешь, – пожал плечами Василий, залезая под тулуп овчинный.

«Хорошо ему, бугаю, под тулупом то!» – дрожала получасом спустя Катерина в спальнике. На Кудыкину гору ночь пришла такая холодная, да ветренная, что и гагачий пух не спасал. Нодья хоть и тлела исправно, да только притулилась из стеснительности Катя совсем уж с края, не доходил до нее жар.

«Да ну его к лешему, так и околеть недолго!» – решилась Катя. Вжикнула молнией спальника, и молнией же метнулась к Василию. Тот спал, заложив руки за голову, дышал ровно, без храпа богатырского, на самом жару вдоль костра. Залезла Катя под тулуп, спиною к боку теплому пристроилась, зубами стучит, согреться пытается. Василий в полудреме к ней повернулся, сграбастал, к себе прижал, та и трепыхнуться не может в охапке медвежьей. Что делать то? Вспомнились слова гуру – «Если вас обнимают, и вырваться не получается, расслабьтесь и попытайтесь согреться». Расслабилась Катя, согрелась, да и заснула.

Глава 6

Наутро обнаружила себя обнявшей Василия, с головой на плече и ногой на тулово его закинутой. Смутилась, порозовела, что редька твоя, отстранилась. А тот глаза приоткрыл, смотрит на девицу от позора красную, «Доброго утреца» желает, зубы белые в улыбке скалит.

«Так и знал», – говорит, – «милая, что греться ночью прибудешь».

Катя пуще прежнего в краску, «С добрым утром, Василий Батькович, ваша правда – холодно ночью случилось…». И глазки отводит. А что делать? Но, что правда, то правда – ночью с Василием тепло было. И даже надежно как-то, до того крепко к себе прижал. Но ничего этакого – ни-ни! У Кати в прошлом отбоя от кавалеров не было, но, чтобы переночевать вместе, да хотя бы краешком не пристать – таких еще не встречалось.

Ну, встали, умылись водой у ключа, причесались, кашей заправились, чаю испили, уже солнышко над деревьями поднялось. Пора в путь дорогу собираться. Нет нет, а поглядывала Катя в сторону Василя, да удивляться не переставала, как такого видного парня не охомутали еще. Собою ладен, немногословен, работящ, ловок, кузнец опять-таки – чего другого здешним желать? Ну, то, что по зазнобе ни разу не виданной сохнет, дело десятое. Бабе мужика охомутать большого ума не надо. А вот поди ты – сколько лет, а все холостым ходит. Себе в жизни прошлой зарок дала до тридцати никаких замужеств. А то выскочишь, ребенка родишь, и опомниться не успеешь, уже разводиться пора. Нагляделась на подружек своих скороспелых. Любовь по молодости штука непрочная. А потому сначала нагуляться надо, а уж затем о делах семейных думать!

Василий меж тем поклажу собрал, на себя навьючил, огляделся. Заметил, как листья папортника невдалеке разошлись. Значит туда леший ведет. Молча Катюхе рукой махнул, за собой следовать. Пошли.

Дорогу леший выбрал им ладную. Ни коряг, ногой зацепиться, ни сучков в глаза целящихся. Видать, сильно хотелось хозяину леса стрелку компаса железом небесным с направления сбить. И двух часов не прошло, а вышли Катя с Василием к камню в землю ушедшему. Вокруг лес молодой ветви раскинул, непросто с телегой добраться, трудно глыбу увести с собой будет.

– Здоровый, понюх его задери, – подивился Василий, небесный камень осматривая.

Словно из под земли леший пред путниками вырос.

Поздоровались, честь по чести, и сразу за дело принялись – стрелку разглядывать. Покрутилась та, покрутилась, да и указала нехотя на тело с небес упавшее. Все же мало силы магнитной в железе случилось. Вблизи только и сбивается направление.

Но леший от радости едва не подпрыгивал. Можно выходит и компасом обладающего в лесу обманывать!

– А скажи ка, дяденька Леший, как же ты хочешь стрелку сбивать? – поинтересовалась Катя. – Ведь не станет та направление неверное указывать на большом расстоянии от камня небесного!

– Да, что мне то, дочка, – улыбаясь леший ответил. – валун то железистый я могу в любой точке леса ставить, хоть на земле, хоть под землей. Мои владения тут, мои законы!

Почесал Василий голову, почесал, да и говорит:

– Так поставь мне энтот камень пред кузней моей, если дело для тебя пустяковое! И мне не придется сюда подвод нанимать, дорогу торить, лес невинный рубить! А за камень сей, обещаю не ходить на болота гиблые, не нарушать таинства природного. Мне его до конца дней моих хватит, а еще и детям останется.

– Дешево такую прорву железа получить хочешь, – смекнул Леший. Дядька непростой оказался, хваткий до выгоды собственной. Вот и говори потом, что духи у нас бескорыстные!

– Чего же ты хочешь за камень, да за доставку? – спросил Василий, в торг готовый удариться.

Метнул леший на кузнеца взгляд оценивающий, задумался. Присел на пенек случившийся, голову лохматую свесил.

– Есть у меня дело, – заговорил наконец, – да только богатырю впору, а не кузнецу-лапотнику…

Вздернул бородку Василий, распрямился. Из очей ясных разве что молнии не бьют! От лешего такое терпеть! Катенька-разумница, как увидела, что наливается кузнец гневом на пол-лица, сразу скумекала – не остановит его сейчас, придется ей в болоте гиблом, да вонючем ковыряться! От перспективы такой, весь настрой благодушный, покроя да слога старинного из нее вышел.

– Так, мальчики! – вскочила на ноги. – Давайте не будем накалять обстановку! А не то добром это дело не кончится.

– Вася! – повернулась к оторопевшему кузнецу. – Ты покури пока, а мы тут с лешим сами потолкуем насчет дела его богатырского.

Сказать, что Василий лицом побелел, и глаза едва на стебельках не свесил от наглости запредельной, значит ничего не сказать. Как его сердечного еще удар не хватил!

– Так, красавец, – обратилась Катенька к лешему. – Поведай-ка мне про дело твое.

Тот вроде, как меньше ростом стал, нутром почуял, девка бешеная, безбашенная, такую не послушаешь, себе дороже выйдет.

– Да, какое дело, – смутился леший, – младшенький сынок Соловья Одихмантьевича от семьи отпочковался, нашел себе свои три дуба в лесах моих, огнездился, залютовал, папаша ему в свирепости и в подметки не годиться. Ни конному, ни пешему пройти не дает, данью кругом себя дороги обложил, лес губит, зверя не щадит, а про людей и говорить не приходится. Вот если бы кто того сынишку изничтожил, спокойствие в мир лесной вернул, я бы железо сие избавителю в лучшем виде к дому направил в вечное пользование!

– Да разве можно помыслить, чтобы простой кузнец…, – запнулся тут леший, смотрит, как у Василия желваки по скулам гуляют, кулаки сжимаются, да глаз правый дергается.

– А что, Вася, сподобно ли тебе сына Соловья самого Разбойника одолеть? – прищурилась Катя, рассуждением в мир возвращаясь. – Ты еще с той стороны посмотри, что если хочешь зазнобу свою поскорее спасти, то из небесного металла во сто крат быстрее меч кладенец себе откуешь, чем из железа болотного.

Едва крупица разумения в разговор зашла – спал морок гневный с Василия. И вправду – пока соберешь грязюку эту, да очистишь, да обожжешь, да еще немало чего с ним сотворишь – зазноба в Кощея и влюбиться, и замуж выйти успеет – куда ей деваться в неволе то? Ведь не даром говорят, что первый человек для узника – тюремщик его!

Почесал бородку Василий, да и согласился извести барчука Соловьиного. Насмерть не бить, а в полон взять, и батьке за вознаграждение вернуть, да с условием – не приходить более в лес Заболотные заповедные. На том и порешили.

Вывел их Леший самой короткой дорогой к дому, чтобы к походу на отпрыска Соловьиного подготовились, припас какой надобен взяли.

Катя только диву давалась, как без всякого компаса, едва не кругами петляя, вышли они к Васиной кузни вдвое быстрее, чем она по прямой считала. Чудеса, да и только.

Глава 7

Хотел было кузнец с ходу на коня садиться, идти славу себе богатырскую зарабатывать, да Катя его отговорила. Мол, не только в кузнечном деле толк знает, а еще и в тактике и стратегии воинском. Что правда, то правда, некоторое представление имела о том, ходила на реконструкции, да косплеи разные, нахваталась хитростей да уловок. Ну, в самом деле— чего в лоб то на сынка Соловьиного переть, жахнет волной звуковой – костей не соберешь. Все ж Вася, хоть и сложения богатырского, а ни разу не Илья Муромец. Того в пар себе свистом изведи – из седла наземь не опрокинешь. Дернул себя за бороду Василий, согласился, что совет держать надобно. Все же кузнец лицо гражданское, не военное, а Катя – кто ее знает, чем в мире своем занималась? Може там девки через одну железо куют, да войска в походы водят!

Долго ли коротко ли, а придумала Катерина хитрость военную. На живца отпрыска брать. Живцом будет она, Катерина, чай не станет девицу внук Одихмантия наповал свистом бить. А Василий – вот тот внучка и возьмет под белы рученьки. Главное обездвижить успеть! Понятное дело, надо взвара сонного заготовить, да острие какое-никакое им намазать, да и ткнуть объект интересу в мягкое. Тот с ног долой, тут его и хватай, и вяжи! Такой вот план Катерина придумала.

Василий сперва ржал аки конь буланый, потом по земле едва не валялся, когда Катя рассказала про трубку духовую, которым аборигены в странах тропических пташек да других соловьев отстреливают.

Та и вида не подала, что обиделась, подождала, когда Василий ковш воды на голову себе выльет, да пока смешинка его оставила.

«Ты сам посуди, Васенька» – сказала она ему – «Слух у рода соловьиного очень уж чуткий, а бить придется саженей с пяти, ближе может не подпустить! Так что лук – сразу же отпадают. Услышит он тетивы скрутку, а ну – свистнуть успеет? И стрелу собьет, и наповал обоих! А звук трубки духовой здешним краям неведан, не сообразит выкормыш, что погибель тот звук нести может!»

Подумал кузнец, согласился посмотреть, что за диво такое – трубка духовая. Но перво-наперво сделать ту надо было. Объяснила Катя Василию, каких размеров да форм трубка надобна, тот споро за дело взялся. Прямо горит все в руках кузнеца, смотреть да смотреть не отрываясь. Отыскал Василий жердину без сучков, на огне обжог, выпрямил. Вдоль расщепил, скобелем сердцевину из половинок извлек, вместе те сложил, да жилами на клею рыбном обмотал. А потом прутом железным каленым отверстие, как говориться у кузнецов – откалибровал. Вот тебе и трубка, Катерина Батьковна, показывай искусство свое!

Пока трубка на пруте вертелась, Катя из лучин дротиков понаделала. Обточила несколько ножиком швейцарским, заострила, пакли из стен надергала, на кончики тупые навроде пыжа намотала.

Трубка у Василия лучше некуда получилась. Гладкая изнутри, словно отполированная, прямая, что стрела твоя.

– Проверим, Василий Батькович, насколько хорошо духовой стреломет твой работает! – сказала Катя, в трубку дротик самодельный загоняя.

Прицелилась в стену избы, дунула, свистнула стрелка, да и воткнулась в бревно.

Василий глаза вытаращил на дело такое.

– А, ну-ка, – забрал он орудие, дротик вложил, да как дунет!

Едва не на вершок лучина в старое дерево вошел!

– Эко диво какое! – воскликнул кузнец одобрительно.

– То орудие древнее, туземцы в теплых странах им на охоте пользуются, с малолетства навык оттачивают, – поведала Катя. – И тебе, Васенька, надобно то мастерство в кратчайший срок заиметь! Силушкой природа тебя не обделила, ловкостью не обошла, за день-другой станешь в пятак с двадцати шагов попадать! А большего не к чему для дела нашего.

Принялся Василий меткость должную обретать. Вечер и полдня не прошло, как достиг точности нужной.

Лучинами всю избу истыкал, рот до ушей, довольный, даже о зазнобе своей не печалится. А бывало до этого, каждый час горевал, буйну голову свесив.

Пока навык Васин оттачивался, Катерина на хозяйстве была. Не внове деревенская жизнь для нее. И корову подоить – на выпас пустить, и коню гриву расчесать, избу подмести, обед сготовить – не сразу, но справилась. Василий даже щи ее похвалил, когда от перца откашлялся.

«Добрые щи вышли!»

Откуда на Руси пряность появилась Катя уже выяснила – торговцы с Индии-страны на Русь специи заморские привозят уж двести лет как. Те же торговцы и картофелю в их края завезли. Идет торговлишка, развивается помаленьку. Пусть и шагами малыми, но хватает и князьям, и народу простому.

«Да ничего в общем то мир» – подумала Катя. «Пусть и фэнтезийный, но при желании и здесь устроиться можно, жить – поживать, да добра наживать».

Подумала так, на Василия искоса посмотрела. Сидит огромный, жилистый, щи наворачивает, кухарку похваливает. Вспомнила Катя, как прижал той ночью к себе, вздрогнула отчего-то, головой помотала, наваждение отгоняя.

К вечеру пригнал Василий телегу, принялся лежак снизу мастырить. Прямо к днищу тележному его приколотил. Устроился на нем с трубкой духовой, примерился, доволен остался. Еще сверху сена накидать, чтобы края свисали, нипочем не заметить, что человек под телегою схоронился. Крепкого взвара сон-травы приготовили, стрелки-лучины в нем вымочили.

Собрались с Катериной в поход ночной. Ночь – время, известное дело, самое разбойничье. Набросали сена стожок на телегу, Катю на облучок посадили, коня править, под телегой на лежаке Василий устроился, да не с одной, с двумя трубками. Вторую на всякий случай сделал, потому что случай он всякий произойти может. Вдруг не удастся с первого раза разбойника поразить, все же – бока намять, да членами затечь, а с того и целкость потерять за дорогу длинную запросто можно. Потому рассудил кузнец, что быстрее будет не стрелку новую вставить, а загодя снаряженную трубку взять. Земно поклонились Яриле за лес уходящему, да отправились, куда леший погнал.

Глава 8

Расступается лес пред ними, корни в землю по пути прячутся, ветви низкие поднимаются, даже колдобины выравниваются, но вот проезжает телега, а за нею все по прежнему восстает. И пни на места законные прибегают, и корни из земли выползают, и ветви лохматые опускаются. Долго ли коротко ли ехали, понять было трудно. Сумерки сгустились, уплотнились, заволокли, на сажень не вокруг не видно, как Василий стрелять станет? Неспокойно на сердце Катином. Стучит то, волнуется. Вдруг – расступился пред ними лес, посветлело, на дорогу торную наткнулись, зашелестела ель столетняя, ветвями в нужную сторону замахала. И шагов тридцать конь не сделал, как три дуба могучих впереди показались.

– А ну, стой, дефка! – свистнул кто-то с ветвей толстых. – Стой, тэбэ говорят! Свистну, да, замертва падать станешь! Шибко неживой станешь!

Натянула поводья Катя, остановилась телега. Спрыгнула фигура сверху, коня под узцы хватая.

– Тапру!

Голос молодой, ломкий, с акцентом нездешним. «Пубертатный период» – автоматически определила Катя, человечка осматривая. Одет тот в кафтанишко пестрый, богатый, шаровары узорчатые, пояс с каменьями дорогими, на голове шапочка с пером птичьим, ростом невысок, подвижен, в движениях резок, личико подростковое, глазки вострые Катю разглядывают. Та, словно нарочно юбку короткую надела, коленки округлые наружу выставила, ножкой изящной поигрывает.

Пересохло у пацаненка в горле, от картины такой, прежде не виданной. Сглотнул, и только хотел слово молвить, как пшикнуло под телегой, и стрелка в шаровары тренькнула, да отскочила. Не иначе по несколько штанов, как у татар носить принято! Эх, не догадались они с Василием на такой случай железные наконечники к дротикам приделать.

Нагнулся парнишка, стрелу с земли поднять, а тут кошкой ему на спину Катя вспрыгнула.

– Ээээ…, – только и смог сказать отпрыск Соловья Разбойника, а ему уже тряпицу настоем сонным пропитанную к лицу прижали. Еще бы чуть-чуть, и упало дите разбойничье мешком бесчувственным, но в этот момент Василий вторично стрелой из трубки дунул. И вонзилась та… Прямо в филейную Катину часть. Повалилась наземь вместе с татарчиком, тот уже из-под нее выбирается, вот-вот свистом убойным живое на двадцать саженей положит! Да кинулся на него Василий, успел наперед рот зажать.

Очнулась Катя в избе уже. На кровати хозяйской, одеялом теплым укрытая, с головой болью раскалывающейся, и больнючим же… Словом тем местом, куда стрела угодила.

" Вильгельм Телль хренов! Убью!" – решила Катя участь Василия. И за меньший проступок в мире ее легкой смерти не назначалось!

– Лежи, лежи, Катерина! – подоспел Василий, самовар пред собою неся. – Сейчас чайку попьем, с баранками!

Прикоснулась ладонью Катя к месту болевшему, обнаружила, что лежит она, скажем так, совсем без ничего ниже пояса… И прилеплено на место ужаленное нечто вроде пластыря. Липкого, да пахучего…

Василий ее взгляд увидал, едва самовар у пола подхватить успел, из рук выпавший.

– Ты, чего это? – лицом побледнел он, самоваром себя прикрывая. Чиркнула взглядом Катерина по трубе самоварной, как ножом полоснула. Грохнула железяка Василию под ноги, наискось срезанная. Дымит срез трубы, а за ним – голова кузнеца виднеется, лицо белое, краше в гроб кладут.

– Я чего? – зашипела Катенька, взглядом огненным трубу еще на четверть укоротив. – Да, как ты посмел, гад такой!? На что покусился! Мало тебе филей прострелить, так и напрямую до него добраться! Отвечай, куда трусики мои подевал, фитишист недоделанный!?

– Да ты, что? – изумился Василий, на лавку с самоваром падая. – Это ж не я! Это ж бабка Ефросинья тебя разоблачала, да пластырь травы-подорожника на меду клеила! С нее свои, эти самые и спрашивай! Да я… это… Да не одним глазком! Я ж в это время сынка Соловья Одихмантьевича в хлеву пристраивал!

Успокоилась Катенька, взглядом напоследок трубу на нет срезав, чтоб неповадно было в следующий раз стрелы в такие места пулять, что произнести срамно!

Послала Василия за Ефросиньей, опрометью кинулся с самоваром вместях.

Пока бегал, раздумывала Катенька, откуда у нее сила такая нарисовалась, гневным взглядом железяки начисто половинить? Неужто суперспособностью здесь обзавелась? Пока думала, голову ломала, книги фэнтезийные прочитанные вспоминала, пока одежу напяливала – явилась бабка Ефросинья. Верхом на Василии. Тот так самовар ведерный из рук и не выпустил. Бежал, аки паровоз под парами, все боялся – разметает Катерина избу по бревнышку! В гневе бабы, что тигры лютые!

Встретила их Катенька в полном боевом облачении. В камуфляже, в футлярчике на поясе нож, в руках компас.

Ни здрасте, ни поклона, как старших встречать положено, а сразу за дело.

– Я тебе, кузнец, ничего не должна более! Железо нашла, отпрыска Соловьиного скрутить помогла, вертайте меня взад пригожие, а не то устрою в селении птичкин базар, не обрадуетесь!

Потупилась бабка, погрустнел Василий. Тяжело самовар на стол поставил, Ефросинью с себя на лавку ссадил.

– Нету, – говорят, – возможности тебя взад отправлять. У кого хочешь спроси-изведай. Попасть сюда можно, да только выйти нельзя…

– А как же Василий обещал, что отпустит меня, коли железа ему найду?

Поднял кузнец голову, заговорил скоро:

– Толковали еще, что лемехов по четыре штуки в день ковать научишь, древнего колдовства своего толику дашь…

Едва не с презрением Катя на Василия взглянула. И как могла на такого втихую заглядываться? Вот уж менталитет крестьянский, железом каленым не выжжешь! Больно нужен ей этот Вася!

– За вранье свое, про отправку домой меня, считай – в расчете мы. А посему, товарищи дорогие, пойду я от вас на все четыре стороны. Спасибо за хлеб за соль. Приданое свое – вам оставляю. Авось на тряпки сгодится.

Схватила рюкзак свой верный, да и пошла, дверью напоследок приложив хорошенько. Только ее и видели.

Идти решила Катя на Кудыкину гору. Куда же еще направляться, если пути не знаешь? Только туда! Идет, злая-презлая, лесом обманщиков мысленно посылает. Ты смотри! И в фэнтезийных мирах надуть норовят! Где же правда?! Справедливость – где?!

Идет, а у самой слезы капают. Уж сильно осерчала девка! И полпути не прошла, как чувствует – не туда компас ведет! Сбивается стрелка! Не иначе леший с железом метеоритным балуется! Взобралась на косогор, осиной поросший, осмотреться, да понять куда ее занесло, а тут, откуда не возьмись – стая волчачья! Со всех сторон Катю обложили, клыки скалят, хрипят, загривки топорщат, на дыбки поднимаются.

«Очень хорошо» – подумала девушка – «Тут мне и конец. Очнусь в палате белой, под ИВЛ, с мамой и Валеркой». Ну, а куда еще отсюда дорога человеку пришлому после смерти лютой? Только домой, откуда пришел. Это всякий знать должен. Кажется…

Закрыла очи ясные Катенька, чтобы конца своего не видеть, да кошмаров ночных избежать, к осине, случившейся прислонилась. Ждет. И слышит – мимо кто-то стремглав проносится, и с воем грызня начинается. Открыла глаза – огромный черный волчище со стаей насмерть бьется. Одному уже горло перегрыз, второго под себя подмял, третьего клыками по морде стебанул. Отпрянули волки, хвосты поджали, скулят, головы к земле клонят, пятятся. Черный волк зубы скалит, нутряным хрипом клокочет, с клыков пена белая на траву клочьями падает.

«Отлично» – подумала Катенька – «Он еще и бешеный!»

Скрылась стая в лесу, обернулся к ней черный волчище, глянул глазом желтым, голову опустил, подошел поскуливая, мордой в коленку ткнулся…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.