Дмитрий Александрович Туманов
Защита общественных интересов в гражданском судопроизводстве

© Туманов Д.А., 2024

© ИД «Городец», 2024

Издательский дом «Городец» благодарит за оказанную помощь в выходе издания независимую частную российскую производственную компанию «Праймлайн» (www.prime-l.ru) ПРАЙМЛАЙН: КОМПЛЕКСНЫЙ ЕРС-ПРОЕКТЫ

К великому сожалению, никого из моих близких родных уже нет в живых. Всем им без исключения я хочу посвятить эту книгу. Тем не менее в первую очередь я ее, конечно же, посвящаю моим очень любимым родителям, самым родным для меня людям – Александру Владимировичу Туманову и Елене Дмитриевне Миминошвили, которых мне очень сильно не хватает.

Предисловие

У взявшего эту книгу в руки, скорее всего, сразу возникнет вопрос: а что такое общественный интерес, о защите которого говорится в ее названии? Несложно догадаться, что ответ на него можно найти на ее страницах. Сразу оговоримся: автор не исходит из внедряемого в российской доктрине подхода к этому интересу, как к такому, носителем которого выступает только все общество в целом, ну или, по крайней мере, его большинство, поскольку носителем может быть также и общественное меньшинство.

В предлагаемой книге отстаивается следующий тезис: общественные интересы весьма многообразны. Они могут совпадать с другими интересами, а в некоторых случаях и противопоставляться им. В свою очередь, разнообразие общественных интересов предопределяет необходимость решения вопроса о том, что собой представляет право и каким оно должно быть, чтобы через него могли реализовываться и удовлетворяться многие из таких интересов. В связи с этим автор анализирует множество подходов к праву и делает вывод, что на это способно только право в широком понимании, включающем в качестве обязательного компонента права человека.

В книге также выдвигается тезис, что именно суды во все времена играли важную, а порой даже ключевую роль в обеспечении реализации и удовлетворения разнообразных интересов. И наше время в этом смысле не исключение. В связи с этим в книге большое внимание уделяется такому явлению, как правосудие, необходимым для его осуществления условиям, а также причинам, по которым в настоящее время существует угроза отказа от него, и последствиям такого отказа для общества.

Конечно же, выявление роли судов в жизни современного общества и определение того, какой она должна быть в перспективе, невозможны без исследования вопроса о характере защищаемых ими интересов.

В странах романо-германской правовой семьи распространено представление, что в гражданском судопроизводстве защищаются частные интересы. Тогда как в странах англосаксонской правовой семьи в порядке гражданского судопроизводства нередко защищаются общественные интересы и даже решаются вопросы, имеющие отчетливый политический характер.

В работе, в свою очередь, отстаивается тезис, согласно которому вне зависимости от того, к какой правовой семье относится государство, его суды должны иметь широкие возможности по защите общественных интересов.

В ней также отражена авторская концепция защиты таких интересов в порядке гражданского судопроизводства[1]. В частности, ставится вопрос о том, что представляет собой общественный интерес в качестве объекта судебной защиты; определяется, какова допустимая мера судебного воздействия на общественные отношения; утверждается, что назрела потребность в расширении возможностей представителей гражданского общества по инициированию судебных процессов в защиту общественных интересов; предлагаются процессуальные инструменты, использование которых способно обеспечить максимально эффективную защиту таких интересов.

Читателя может заинтересовать и предложенный в книге нетривиальный подход к вопросу о распоряжении судьбой общественно значимых процессов. В частности, вопреки распространенной в отечественной доктрине позиции, автор приходит к заключению, что дела о защите неопределенного круга лиц могут завершаться также и путем заключения мирового соглашения.

В монографии также изложен подход к природе судебных решений по делам о защите общественных интересов, которые, по мнению автора, могут быть преобразовательными. Однако речь идет не только о том, что в отдельных случаях они способны выполнять роль юридического факта, замыкающего сложный фактический состав и тем самым изменяющего, прекращающего или даже порождающего конкретные правоотношения, но также и о том, что иногда судебные решения – как демонстрирует мировая судебная практика – способны изменять правовое регулирование и, образно выражаясь, трансформировать реальность.

Автору очевидно, что в настоящее время через суд зачастую происходит не просто развитие, а по сути открытие права. Однако это означает не отречение от сложившейся и господствовавшей долгое время парадигмы ius – actio (иск возможен в отношении того интереса, который охраняется позитивным правом), и ее замену парадигмой actio – ius (посредством иска суд обнаруживает интересы и в результате создает право), а объединение, сочетание указанных парадигм.

Благодарность

В монографии отражено юридическое мировоззрение автора. На его формирование в первую очередь повлияли два человека. Речь идет о моем деде – известном юристе, профессоре Владимире Александровиче Туманове, который всю жизнь посвятил служению праву. В беседах с ним сложилось мое представление о правовом государстве и праве как о величайших общественных ценностях. Именно благодаря деду для меня очевидно, что право является феноменом, который недопустимо сводить к системе правил поведения, установленных или санкционированных государством. Обязательным элементом прáва служат правá человека.

Не меньшую роль в моем становлении как юриста сыграла профессор Алла Константиновна Сергун, мой очень близкий друг. Владимира Александровича и Аллы Константиновны уже нет с нами, но я надеюсь, что моя книга им бы понравилась.

Очень благодарен я профессорам Наталье Андреевне Громошиной и Татьяне Владимировне Сойфер, а также доцентам Дине Юрьевне Ионовой и Светлане Сергеевне Казихановой, которые не просто поддерживали меня при написании книги, но помогали ценными рекомендациями. Хочу поблагодарить я и Михаила Леонидовича Крутова, помогавшего мне в вопросах редактуры и корректуры.

Непременно хочу сказать спасибо и профессору Сергею Федоровичу Афанасьеву, который вместе с Натальей Андреевной Громошиной согласился выступить рецензентом этой монографии, а также профессорам Дмитрию Борисовичу Абушенко, Владимире Владимировне Долинской, Тамаре Георгиевне Морщаковой, доцентам Светлане Алексеевне Алехиной, Дине Александровне Беловой, Ирине Николаевне Лукьяновой, Сергею Владимировичу Моисееву, Елене Алексеевне Моргуновой, Наталье Вацлавовне Степанюк, Елене Геннадиевне Стрельцовой, в беседах с которыми появлялись некоторые из нашедших отражение в этой книге идей и которые поддержали меня в сложное время.

Отдельно хочу поблагодарить доцента Всеволода Владимировича Аргунова, оказавшего содействие в издании этой монографии.

Конечно же, благодарен я Ольге Михайловне Кручко и всем моим друзьям, многие из которых никакого отношения к юриспруденции не имеют, но чья поддержка была для меня очень важна.

Дмитрий Туманов

Глава 1. Общество, общественные интересы и право[2]

1.1. Вводные положения об обществе, социальных общностях и общественных интересах

1.1.1. Мы прекрасно понимаем, что в рамках одной работы невозможно объять необъятное и рассмотреть не просто все, а хотя бы многие вопросы, касающиеся такого сложнейшего явления, как общество. В связи с этим позволим себе сосредоточиться лишь на том, что показалось нам важным в контексте темы исследования.

Античный философ Аристотель заметил, что человек по природе существо общественное, и «жизнь сообща прирождена ему»[3]. Подобное положение в настоящее время не подвергается сомнению и включается в определения человека, даваемые в энциклопедиях и словарях, в которых, кроме всего прочего, также отмечается, что человек – это общественное существо, обладающее сознанием, разумом, субъект общественно-исторической деятельности и культуры[4].

Индивид в обществе и вне него неодинаков[5]. Многие его потребности могут быть реализованы только через общество, посредством участия в нем, потому что индивид – это его часть.

В то же время понятию «общество» зачастую придается различный смысл[6]. В самом упрощенном социологическом значении общество – это некая совокупность людей. Однако определение общества в качестве такой совокупности нисколько не характеризует его сущностные черты. В социологии существуют весьма многочисленные направления, представители которых неодинаково подходили как к причинам образования общества, так и к тому, что оно собой представляет. Известный российский правовед Г.Ф. Шершеневич, занимавшийся также социологией, писал, что общество характеризуется совокупностью индивидов, общими для них интересами, однако этого для его характеристики недостаточно. Обществу также присуще сотрудничество, т. е. направление общих усилий на достижение целей, которые малодостижимы или вовсе не достижимы единичными силами. При этом такое сотрудничество должно быть постоянным. Кроме того, в обществе присутствует организация[7].

Прав Питер Л. Бергер, писавший, что «общество означает широкий комплекс человеческих отношений или… взаимодействий. Слово „широкий“ в данном контексте трудно определить количественно. Социолог может говорить об обществе, включающем миллионы людей… а может обозначить этим термином гораздо меньшую по численности совокупность… Им обозначают, скорее, достаточно отчетливо выделяемый для самостоятельного анализа комплекс отношений, понимаемый как некое автономное целое, существующее наряду с другими, ему подобными»[8].

Следовательно, общество характеризуется тем, что в нем происходит взаимодействие между лицами, его составляющими; могут появляться некие институты, а также общие цели и ценности. Это взаимодействие (связь, объединение) происходит в той или иной мере как в общемировом обществе, так и в обществах отдельных государств, и в различных социальных общностях. Данные общности, с одной стороны, являются частью общества («впаяны» в него) и в этом смысле едины с ним, но, с другой стороны, будучи образованными на основании определенного признака, внутри себя могут содержать присущие только им связи, институты и ценности.

В социологии сложились разные подходы к обществу, например, неодинаково его рассматривают функционалисты и сторонники теории конфликта.

Тем не менее следует согласиться с Н. Смелзером в том, что имеющиеся подходы необязательно противоречат друг другу, а характеризуют разные стороны такого сложного явления, как общество. Безусловно, общество не могло бы существовать без некоторых общепринятых ценностей и должно достигать какой-то меры интегрированности, иначе его нельзя было бы назвать обществом. Вместе с тем вполне понятно, что многие группы внутри общества находятся в состоянии конфликта, что постоянно происходят перемены[9].

Общество характеризуется определенной самостоятельностью в отношении составляющих его субъектов. Герберт Спенсер писал, что «мы имеем право смотреть на общество как на особое бытие (entity), ибо хотя оно и слагается из отдельных (discrete) единиц, однако же постоянное сохранение, в течение целых поколений и даже веков, известного общего сходства в группировках этих единиц в пределах занимаемой каждым обществом местности указывает на известную конкретность составляемого им агрегата»[10].

Подобный подход был предложен представителями органической школы социологии, отождествлявшими общество с биологическими организмами. Разумеется, его не стоит принимать безоговорочно. Необходимо также добавить, что излишняя увлеченность таким подходом приводила некоторых авторов к выводу об исключительном значении общества и превалировании его интересов над всеми иными, вследствие чего отдельный индивид и его интересы не представляют никакого значения, будучи лишь частью некоего значимого целого. Тогда как очевидно – и вся мировая история подтверждает, что человек (каждый, отдельный) – это самостоятельная ценность, не поглощаемая совокупностью других людей. В то же время история говорит о том, что индивид сильнейшим образом зависит от общества. Г.Ф. Шершеневич писал, что человек испытывает страдание, когда задевают общественную среду, в которой укладываются его ближайшие социальные интересы. Общество сильнейшим образом влияет на человека, формирует его личность. Вместе с тем и личность влияет на общество. По его мнению, чем примитивнее общество, тем меньше индивидуальности в каждом человеке, соответственно в развитом обществе люди индивидуальны[11].

1.1.2. Нередко обществами именуют населения отдельных государства. С одной стороны, такой подход не содержит ошибки, поскольку имеет четкий критерий, по которому соответствующее сообщество выделяется: включение лиц в состав населения государства. Выделение же соответствующего сообщества необходимо, поскольку именно население в первую очередь должно определять судьбу государства, а государство – служить своему населению. С другой стороны, важно понимать и учитывать, что общества-населения отдельных государств не представляют собой некую однородную совокупность индивидов, потому что население государства – это лишь одно из вероятного множества сообществ, в которые могут быть включены те, кто такое население составляет. Во-первых, в границах самого государства его население всегда разделяется на множество сообществ (по признаку принадлежности к конкретному племени, проживания на определенной территории, этносу, касте, классу, национальности, полу, вероисповеданию и др.). Во-вторых, население одного государства постоянно взаимодействует с населением других государств, что приводит к формированию определенных новых или сохранению давно существующих сообществ.

Истории известны многие примеры того, как население отдельных государств могло воспринимать сограждан, проживающих на иных территориях того же государства, в качестве чужаков, при этом чувствуя единство с иностранцами[12].

Находящиеся в границах одного государства социальные общности различны. Они могут иметь как обширные, так и минимальные социальные связи с другими общностями. Кроме того, социальные связи между общностями, да и сами социальные общности могут выходить за пределы государства.

Как показывает история, взаимодействие между многими народами было всегда, однако значительное число общностей не просто не контактировало с другими, но даже не знало об их существовании[13]. Обширные социальные общности, выходящие далеко за пределы границ отдельных государств, также существовали довольно давно. Однако даже несмотря на это современная ситуация радикальным образом отличается. Благодаря новым способам передвижения и передачи информации существенно облегчилось установление и поддержание контактов между людьми, проживающими за тысячи километров друг от друга. Они нередко составляют различные социальные общности, члены которых рассредоточены в разных странах. По всему миру происходит постоянное взаимодействие между различными лицами и их группами, что порой приводит к формированию еще более крупных общностей, включающих многих жителей Земли. Например, локальные общности любителей животных или ратующих за защиту окружающей среды в совокупности формируют общемировые общности, преследующие соответствующие цели. В настоящее время в полном смысле слова можно говорить о глобальном обществе как обществе, объединяющем в своем составе общества всех стран мира (всё человечество, всех жителей Земли)[14].

О четко определяемых границах обществ – населения государств – сегодня можно говорить, пожалуй, в отношении населения государств с тоталитарным или авторитарным политическим режимом, устанавливающих запреты или существенные ограничения для своих граждан на выезд в другие страны и на контакты с иностранцами. Такие общества считаются закрытыми в противоположность открытым обществам, постоянно взаимодействующим с другими[15]. Однако говорить об абсолютно закрытых обществах в настоящее время не приходится, поскольку современные информационные технологии практически исключают возможность полной изоляции населения какого-либо государства от остального мира.

Одно и то же лицо может одновременно входить в несколько социальных общностей, образованных по различным основаниям. Социальные общности могут то образовываться, то исчезать, характеризуясь большей или меньшей устойчивостью[16]. Так, например, если общности, образованные по национальному или религиозному признаку, сохраняются вне зависимости от места проживания или нахождения их конкретных представителей, то общности, основанием которых является проживание в определенной местности, могут постепенно распадаться по мере того, как большинство их членов покидает эту местность.

Во многих случаях лицо может выйти из общности, в других же – членство в ней пожизненно (например, в силу принадлежности к той или иной касте в Индии). Принадлежность к общности может иметь различное значение для ее членов.

Наличие общности далеко не всегда основывается на том, что ее члены постоянно друг с другом взаимодействуют. Например, определенные лица, однажды оказавшиеся заложниками террористов, вполне вероятно, сохранят чувство единства навсегда. Они всю жизнь будут воспринимать себя, как и других находившихся с ними лиц, и вне взаимодействия с ними – в качестве бывших заложников.

Заметим также, что и люди, даже никогда не видевшие друг друга и не взаимодействовавшие между собой, могут объединяться в весьма устойчивую самостоятельную социальную общность. Например, такую общность способны породить чувство почтения или неприязни к определенным историческим деятелям, событиям и т. п.

1.1.3. Принадлежность индивида к определенной общности может быть жизненно важной для него. По словам Евгения (Ойген) Эрлиха, «индивид так надежно включен, интегрирован, зажат в состав сообщества, что существование вне данной группы было бы для него невыносимо, часто даже невозможно»[17]. Это можно подтвердить таким примером: «Как друзья, так и враги церкви удивляются тому крепкому социальному строю, который создан правопорядком католической церкви. Вместе с тем церковное право обязательно только для незначительной части населения, а там, где церковь отделена от государства, совсем не гарантировано с помощью государственного принуждения, поэтому вся социальная структура церкви преимущественно, а иногда и полностью зиждется на общественной основе»[18].

Сосуществование в рамках глобального общества и даже в рамках общества одного государства различных социальных общностей нередко приводило к противостоянию между ними. И нередко в определенные исторические периоды более сильные социальные общности буквально уничтожали иные общности или ставили их в нечеловеческие условия существования. Так было, например, в случаях геноцида и т. п. В других ситуациях представителей тех или иных общностей могли ограничивать в правоспособности и пр. При этом причины притеснений членов одних общностей представителями других общностей разнообразны. Среди них, например, страх перед малоизвестным, непонятным, опасным, а именно так нередко видят члены одних общностей представителей других общностей. В частности, такое встречается у одних этнических групп в отношении других этнических групп, а также во множестве иных случаев.

Довольно часто человек считает правильным лишь то, что близко ему, с чем он солидарен, что ему понятно. Противоположное этому воспринимается как ошибочное, менее значимое, подлежащее ограничению или даже уничтожению[19].

Многие исследователи отмечали, что среди причин угнетения одних лиц и их общностей другими лицами и общностями особое место занимает такое явление, как эгоизм[20]. «Я» плюс «ты» равняется «мы», а «нам» противостоят все «другие». Долгое время человек себя и свое племя противопоставлял всему остальному миру. Некая зацикленность на себе (своем) видна даже в том, что человек вольно или невольно помещает общность, к которой принадлежит сам, в центр событий[21]. Противоположение себя всем остальным прослеживается в истории многих народов[22].

По мысли Г.Ф. Шершеневича, человек совершает действие, насколько оно способно привести к цели, подсказываемой эгоизмом, которое целесообразно для него[23]. Биологи проявление эгоистического начала в человеке и в группах людей объясняют тем, что оно помогает выжить человеческому виду. Иными словами, уничтожение одного племени другим можно считать оправданным, если это дает победившему возможность дальнейшего существования. В истории человечества можно встретить случаи, когда абсолютно нормальным считалось уничтожение тех индивидов, наличие которых отягощало жизнь племени, например калек и стариков[24]. Однако постепенно с развитием человека и общества ситуация изменялась. Так, во многих племенах переставали уничтожать стариков, однако подобные изменения далеко не всегда были связаны с развитием гуманизма, а зачастую основывались на переосмыслении той ценности, которую представляют старики для племени, поскольку они оказались полезны как минимум тем, что могли передать молодому поколению свой жизненный опыт[25].

Однако сказанное вовсе не исключает и того, что постепенное развитие человека и общества некоторым образом умеряет присущий человечеству эгоизм, оставляя место до той или иной степени гуманному и даже альтруистическому началу[26]. Вряд ли исключительно эгоистическими соображениями можно объяснить, почему в настоящее время многие государства не просто сохраняют жизнь лицам, которые подчас совершенно не способны приносить обществу очевидную выгоду (например, лицам с врожденным слабоумием и т. п.), а стремятся создать им нормальные условия для существования. Более того, человечеству свойственны даже такие формы альтруизма, которые направлены не на свой вид и которые зачастую не имеют явно выраженной выгоды для человека. Такова, например, деятельность, направленная на помощь животным, нередко осуществляемая исключительно из уважения к жизни другого существа (из жалости к нему). Безусловный альтруистический элемент содержится в деятельности по помощи, оказываемой беженцам, вынужденным переселенцам и т. д. Известный теоретик права В.М. Хвостов писал, что если первоначально социальное чувство первобытного человека распространяется лишь на членов одной орды, а во всех чужих дикарь видит врагов, то позднее оно расширяется количественно и обусловлено множеством выгод, которые несет подобное совместное общежитие. Наконец, наступает время, когда в каждом человеке как таковом начинают видеть своего ближнего. Впрочем, признавал ученый, что «это чувство единства всего человеческого рода и в настоящее время находится в состоянии весьма слабого развития»[27].

Биолог А.В. Марков писал: «Враждебность к чужакам и вóйны с иноплеменниками были неотъемлемой частью нашей эволюционной истории… К счастью, эволюция дала человеку еще и разум, и поэтому мы можем и должны подняться над своими биологическими корнями и пересмотреть устаревшие этические рамки, которые эволюция навязала нашим предкам»[28]. Заметим, что в многочисленных исследованиях в разных областях науки отмечается, что с повышением уровня развития человека и общества сильнее проявляется толерантное отношение одних лиц и их общностей к другим не похожим на них лицам и общностям[29].

Идеи гуманизма находили отражение в философских трудах множества выдающихся мыслителей. В свою очередь, трагические события, произошедшие в XX в., привели к интенсивному развитию идей гуманизма, многие из которых были закреплены в международных правовых актах.

В связи со значительными историческими преобразованиями, усилившими роль и значение отдельного человека, определившими его как независимую ценность, а не средство для существования общества и государства, в частности, привели к признанию того, что человек может быть ограничен в реализации своих потребностей и свобод лишь в случаях очевидной необходимости в этом. Признание значимости отдельных членов общества и прáва быть индивидуальным во многом предопределил и выход из тени, и открытое существование тех социальных групп, которые образовывались на основании индивидуальностей отдельных членов общества, но ранее не понимались остальным обществом, а из-за этого запрещались.

Такое положение вещей, по нашему мнению, является правильным, поскольку дает реальную основу для сосуществования различных членов общества и их групп (общностей); разумного ограничения эгоизма представителей одних групп в отношении других групп[30]. При этом сосуществование должно основываться на постулате, согласно которому наличие чего-то иного, не похожего на то, что привычно и близко само по себе, не служит основанием для отторжения, запрещения или угнетения такого иного. Ведь иной еще не значит враг. При этом, думается, целиком можно согласиться с идеей, нередко приписываемой известному философу Мерабу Мамардашвили, о том, что «образ врага – это разрушительная психическая сила. Не враг вызывает подозрение, а подозрение рождает врага».

1.1.4. Общество, как уже было сказано, – в определенном смысле самостоятельное явление по отношению к составляющим его членам. В связи с этим общество может иметь свои интересы. Однако, конечно же, необходимо понимать, что такие собственные интересы не исключают того, что в их удовлетворении заинтересованы члены общества. При этом общественный интерес – это интерес, который не может быть четко разделен на отдельные интересы между всеми членами общества, т. е. такой интерес является неделимым. Если происходит нарушение такого интереса, то страдают все члены общества, в случае же удовлетворения полезный эффект получают также все они.

Общественные интересы тесно связаны с такими явлениями, как общие блага, с помощью которых они удовлетворяются. Как отмечает В.С. Нерсесянц, идея общего блага впервые встречается у Сенеки, однако данное понятие по существу разрабатывалось еще древнегреческими авторами «bonum commune»[31].

Ответ на вопрос, что собой представляет такое благо, по-разному решался мыслителями. Известно понимание общего блага, предлагаемое, например, Платоном[32], изобретателями способных осчастливить всех утопических общественных строев[33].

В различные исторические периоды в зависимости от множества факторов (в том числе от уровня развития культуры, науки и пр., от того, какое место в системе общества занимала та или иная социальная группа, а также от того, признавалась ли обществом ценность отдельных его членов, или нет) неодинаково решался вопрос о том, что полезно, а что опасно как обществу в целом, так и отдельным социальным группам; что образует признаваемый и поддерживаемый государством и учитываемый позитивным правом общественный интерес.

Известный антрополог Эд. Б. Тайлор утверждал, что человечество никогда не могло жить в виде простой толпы личностей, занятых каждая своим особенным делом. Понимание общего интереса было известно древнему обществу, в семьях. От семьи это распространилось шире – к племени, разросшемуся из семьи[34]. Например, в некоторых случаях тесное общение с иностранцем рассматривалось как действие, причинявшее вред всему обществу, а дети, рожденные от такой связи, считались изгоями, а у некоторых народов даже уничтожались. Нередко в качестве вреда общественному интересу трактовалось проявление некоторых свобод как отдельных социальных групп, так и индивидов. Так, в некоторых случаях угроза патриархальным ценностям, выражавшаяся, например, в том, что женщины ведут себя слишком свободно, скажем, пытаются самостоятельно управлять своими хозяйствами, рассматривалось как угроза самому обществу. И нередко в судах против таких независимых женщин возбуждались дела[35]. Аналогичных примеров можно привести множество.

В настоящее время также обнаруживается множество вариантов общих благ, предлагаемых различными авторами. И именно интересы в указываемых именно ими благах (но не в каких-то иных) предлагается считать общественными интересами.

Однако никто лучше, чем великий и непревзойденный философ Иммануил Кант, не показал несостоятельность любых навязываемых всем и каждому общих благ. Философ писал: «Свобода [члена общества] как человека, принцип которой в отношении устройства общества я выражаю в следующей формуле: ни один не может принудить меня быть счастливым так, как он хочет (так, как он представляет себе благополучие других людей); каждый вправе искать своего счастья на том пути, который ему самому представляется хорошим, если только он этим не наносит ущерба свободе других стремиться к подобной цели – свободе, совместимой по некоторому возможному общему закону со свободой всех (т. е. с их правом искать счастья). Правление (Regierung), основанное на принципе благоволения народу как благоволения отца своим детям, иначе говоря, правление отеческое (imperium paternale), при котором подданные, как несовершеннолетние, не в состоянии различить, что для них действительно полезно или вредно, и вынуждены вести себя только пассивно, дабы решения вопроса о том, как они должны быть счастливы, ожидать от одного лишь суждения главы государства, а дабы он и пожелал этого – ожидать от одной лишь его доброты, – такое правление есть величайший деспотизм, какой только можно себе представить (такое устройство, при котором уничтожается всякая свобода подданных, не имеющих в таком случае никаких прав)»[36]. Из этого видно, что насильно нельзя осчастливить ни отдельного человека, ни социальные общности, ни общество в целом.

Авторы, предлагающие свое видение общих благ и, соответственно, считающие, что именно в таких благах заключаются общественные интересы, зачастую полагают, что любые иные интересы, в том числе социальных общностей, – это частные интересы. Однако такой вывод, мягко говоря, неточен, и дело вот в чем. Общественные интересы действительно являются общими для членов общества. В то же время точно так же интересы любой социальной общности являются общими для ее членов. Конечно же, можно сказать, что интересы таких общностей и их совокупностей являются частными по отношению к более крупным общностям, в которые они интегрированы, например, в общность, которую составляет население того или иного государства. Однако, исходя из этой логики, интересы указанного сообщества (населения государства), в свою очередь, являются частными в соотношении с интересами глобального (общемирового) общества, и, следовательно, только интересы последнего можно считать общественными. Думается, при подобном подходе понятие «общественные интересы» чрезвычайно сужается, обедняется.

Общественными интересами должны признаваться как интересы глобального общества, обществ-населений отдельных государств, так и интересы отдельных социальных общностей (вне зависимости от того, состоят они лишь из части населения отдельного государства или же включают представителей населения разных стран).

Несомненно, нельзя считать общественными исключительно интересы некоего большинства. То обстоятельство, что ему противостоит некое меньшинство, не означает, что интересы меньшинства не общественные. При этом думается, что в целом под общественным интересом нельзя непременно понимать общий интерес всех человеческих индивидов и их групп. Откровенной утопией представляется ситуация, когда абсолютно все индивиды (их общности) являются сообладателями некоего общего для всех и каждого интереса, поскольку интересы как минимум некоторых из них будут такому интересу противостоять – идет ли речь о глобальном (мировом) обществе, или же об обществе-населении отдельного государства. Например, даже в ситуации всеобщего интереса, существовавшего во время Второй мировой войны и заключавшегося в необходимости победы на фашистской Германией и свержения фашистского режима, интересу обществ множества государств, который поистине носил всеобщий характер, противостояли интересы лиц, поддерживающих фашизм. Общественному интересу в сохранении памятников мировой культуры противостоят те, кто их разрушает подобно боевикам «Исламского государства»[37] и т. п.

В жизни общественные интересы чрезвычайно многообразны, нередко противоречивы, и их возникновение, существование и исчезновение обусловлено множеством факторов. Более того, существование социальных общностей и их интересов не зависит от того, признаны они остальным обществом или нет. Необходимо понимать, что общности сами определяют, что считать благом и в чем заключается его положительный эффект. При этом для одних общностей интерес может заключаться в том явлении (для них оно будет благом), которое для других общностей безразлично, ненужно, непонятно или неприемлемо (т. е. благом не является). Так, например, очевидно, что у группы рабов имелись свои интересы вне зависимости от того, признавали эти интересы свободные люди или нет. Потребность рабов в освобождении от рабства была вызвана самим состоянием рабства, исчезновение которого привело к исчезновению соответствующей социальной общности вместе с ее потребностями. Сказанное, конечно же, не исключает того, что у сообществ и глобального мирового общества могут быть определенные общие, универсальные интересы, например, в безопасности и свободе; в соответствии позитивного права уровню развития общества и существующим в нем многообразным интересам; в наличии механизмов, обеспечивающих действительную, а не мнимую защиту прав и интересов членов общества и др. Однако многие присущие отдельным общностям интересы могут не носить такого универсального характера, что не выводит их из числа общественных.

В связи со сказанным под общественным интересом можно понимать интерес как мирового сообщества в целом, так и отдельных социальных общностей, а сам интерес считать потребностью в определенном благе, т. е. в том, что для указанного сообщества и различных социальных общностей имеет положительный эффект. Характер же такого эффекта (то что он положительный) определяется самой социальной общностью и не зависит от оценок, даваемых ему иными сообществами.

Общественные интересы, как и многие другие, могут носить перманентный характер, а могут возникать и исчезать. Например, интерес всего человечества заключается в сохранении на планете Земля пригодного для дыхания воздуха, и такой интерес постоянен, хотя в зависимости от состояния экологии может изменяться мера необходимости его защиты.

Определенная историческая личность может иметь значение для отдельной социальной общности. Следовательно, такая общность имеет интерес в том, чтобы знания об этой личности передавались будущим поколениям, а также в том, чтобы ее доброе имя никем не дискредитировалось. Однако переоценка исторической роли такой личности может привести к исчезновению указанного выше и связанного с ней интереса или как минимум к сокращению общности, являющейся его носителем. Так со всей очевидностью в настоящее время по сравнению с периодом существования СССР значительно сузилась общность, имеющая интерес в почитании памяти советских вождей.

В заключение вводных положений заметим также, что от того, признаны ли та или иная социальная общность и ее потребности остальным обществом и государством, зависит то место, которое группа занимает в обществе, а также то, насколько ее интересы поддерживаются государством и учитываются действующим правом.

Право и общество и его интересы теснейшим образом взаимосвязаны и взаимозависимы. Однако сами по себе указанные явления, а также их связи сложны и многогранны, что, наверное, исключает возможность полного и всестороннего их исследования в рамках одной даже обширной работы.

Реализация общественных интересов подчинена множеству регуляторов, и право выступает лишь одним из них[38]. При этом в ряде случаев такой подход вполне оправдан, поскольку отдельные формы общественных интересов эффективно реализуемы и вне сферы права, т. е. в зоне, свободной от него. Однако бывает и так, что вне права обеспечение и защита тех или иных общественных интересов попросту невозможны.

1.2. Право и общественные интересы

1.2.1. Право, бесспорно, – явление общественное: оно представляет собой «общественный продукт и общественный регулятор»[39]. Вместе с тем согласно широко известному латинскому выражению ubi societas ibi ius (без права нет общества)[40].

Однако весь ход человеческой истории, многие события XX в. доказали потребность в праве, а также то, что его дефицит губителен для общества и для отдельных личностей[41]. Многие философы, социологи, юристы разных эпох утверждали, что право – это не просто данность, присущий обществу атрибут, а ценность. О великом значении права писал выдающийся философ И. Кант. При этом под правом он понимал явление, в основе которого лежит предложенное им же понимание категорического императива. Право по Канту есть совокупность условий, при которых произвол одного лица совместим с произволом другого лица с точки зрения всеобщего закона свободы[42]. Значение права тем или иным образом подчеркивали Г. Гегель[43] и многие другие мыслители[44].

Ценность права и невозможность существования общества без него подчеркивается многими видными, в том числе отечественными, учеными-юристами и, в частности, В.С. Нерсесянцем, С.С. Алексеевым, В.А. Тумановым[45]. Соответственно, важно определиться с ответом на вопрос – были ли в истории человечества периоды, когда общество существовало без права.

Несмотря на очевидную ценность права, в разное время оно учитывало человеческие интересы, включая общественные, не всегда одинаково. В связи с этим указанная проблема далее будет нами затронута, хотя и кратко. Кроме того, известно, что в истории юридической мысли было предложено значительное число подходов к правопониманию. Нам же необходимо понять, какой из них в большей мере соответствует тому пониманию общественных интересов, которое было нами предложено в предыдущем параграфе настоящей монографии.

1.2.2. На вопрос о том, существовало ли право до государства, ученые отвечают по-разному. Получила распространение позиция, что до государства права не было. При этом ряд ученых, исходивших из такого подхода, утверждали, что до государства, а соответственно, и права, были лишь грабеж и насилие (Иеринг, Стучка и др.).

В свою очередь, другие исследователи утверждают, что право существовало и до государства[46]. Известный антрополог К. Леви-Стросс писал, что «любое человеческое общество изменяет условия своего физического существования посредством сложного комплекса таких правил, как запрет инцеста, эндогамия, экзогамия, предпочтительный брак между определенными типами родственников, полигамия или моногамия, или просто путем более или менее систематического применения моральных, социальных, экономических и эстетических норм»[47]. Другой известный ученый Эд. Б. Тайлор утверждал, что «в числе первобытных обществ есть примеры того, как можно было обходиться без полиции. Более сильный не отбирает у слабого, иначе бы племена исчезли. Общество всегда слагается из семей или хозяйств, связанных родственными узами, подчиненных правилам брака и обязанностям родителей и детей». Формы таких правил были разнообразны. Указанный ученый писал, что «всё племя как одно целое может раздавить своим презрением низких и трусливых или дать в награду славу, из-за которой отважные члены рискуют всеми благами и самою жизнью»[48].

Многое сковано обычаем, который появился ввиду блага общества или того, что считалось благом для него. Но представляется ли обычай полезным, или нет, с ним придется считаться, даже если его цель позабыта. В одних племенах ценят своих стариков, в других избавляются от них, считая, что делают им добро, – понимание общего блага очень различно. У одних народов убийство без причины считалось неправильным, у других, наоборот, с ним связывалась мужественность. Племя устанавливает свой закон не потому, что убийство человека плохо или хорошо, а потому, что тот или иной подход к этому либо выгоден, либо вреден для него. Причинением вреда обществу считалось хищение имущества у соплеменника, но не у иноплеменника[49].

Личность была растворена в обществе, в результате чего, с одной стороны, даже убийство могло быть компенсировано имущественным возмещением в пользу семьи убиенного, а с другой стороны, за действия отдельного лица зачастую отвечало не исключительно это лицо, а то сообщество, к которому оно относилось[50].

Многие вопросы, которые современным человеком со всей очевидностью воспринимаются как его личное дело либо личный правовой интерес, в племенах рассматривались как интересы всего общества, а действия, не согласованные с таким интересом, расценивались как действия, идущие против всего общества и причиняющие ему вред. Именно такой подход нашел отражение в существовавших дозволениях и запретах племенного союза.

В определенный период в варварском мире широкое распространение получила экзогамия, запрещавшая браки между представителями одного клана. Нарушение этого правила жестоко наказывалось[51]. Запрет помогал избежать вредных последствий близкородственных браков[52], а также расширять социальные контакты, способствуя формированию отношений с другими общностями[53]. Сильнейшая сплоченность племени и придание значения именно его интересам выражались в особого рода правах и обязанностях членов племени, составлявших в совокупности их jus gentilicium. К ним относились: право избирать вождей и право их смещать; взаимное право наследования в имуществе умерших членов племени; взаимная обязанность помощи, защиты и отмщения обид и пр. Кроме того, общими были религиозные обряды, кладбище, совет рода и многое другое[54].

Из приведенного как минимум видно, что и до появления государства отношения в ранних обществах определенным образом регулировались. Без этого такие сообщества попросту не смогли бы существовать, а значит, в регулировании отношений заключался очевидный общественный интерес. Некоторые ученые называют подобного рода нормы не правом, а предправом и указывают на их отличие от современных правовых норм. Безусловно, в те далекие времена не произошло еще четкой детерминации между нормами морали, правовыми нормами; отношения преимущественно регулировались особого рода запретами – табу и пр.[55]

Однако вне зависимости от этого выполняемая такими древними нормами функция в определенной мере сходна с той, которую осуществляют современные правовые нормы, и заключалась она в регулировании отношений в общине. Очевидно, что в первобытных обществах через такие нормы реализовывались общественные – общинные интересы, личные же интересы практически не рассматривались в качестве хоть сколько-нибудь значимых[56].

1.2.3. Раньше уже было отмечено, что история изобилует примерами того, как одни общности тем или иным образом угнетали другие. В связи с этим в позитивном праве нередко получали отражение интересы лишь отдельных групп лиц, чаще всего тех, кто находился у власти. Интересы же других групп лиц не учитывались правом, или же их реализация вовсе запрещалась. Члены таких общностей нередко либо абсолютно не признавались субъектами права, либо были существенно ограничены в правоспособности (рабы, представители отдельных каст, национальностей и т. д.). При этом зачастую, даже признавая какие-то интересы, право не обеспечивало эффективных механизмов их реализации. Тем или иным образом в истории человечества происходил поиск права, которое, пусть и неоптимально, учитывало бы разнообразные интересы и обеспечивало их реализацию, но и виделось разумным[57].

Мыслители предлагали множество подходов к праву. В нашем понимании только тот подход к нему правилен, который в большей мере соответствует общественным интересам. При этом в отношении данных интересов мы исходим из такого их понимания, которое было предложено в предыдущем параграфе настоящей монографии.

Понятно, что рассмотрение всего многообразия подходов к праву не является целью нашего исследования, а потому мы затронем лишь некоторые из них[58].

Чаще всего, когда говорят о праве, имеют в виду положительное (позитивное) право, т. е. право, созданное государством. Классическое понимание позитивизма (по Дж. Остину) рассматривает право исключительно как приказ суверена[59]. Известно, что право, исходящее от государства, очень по-разному отражало интересы различных лиц и их общностей, зачастую попросту игнорируя или даже умаляя их. При этом сами представители позитивизма, прекрасно это понимая, искали способы ограничения государственной власти, максимально возможного учета разнообразных интересов. В этом плане особого внимания заслуживают воззрения Георга Еллинека[60]. Он был одним из тех, кто предложил идею самоограничения государства созданными им же самим правовыми нормами, а также универсальности прав человека, которые должны закрепляться в законах[61]. В работе «Права меньшинства» ученый утверждал, что принадлежащий большинству решающий голос в настоящее время кажется абсолютно естественным, однако такой подход существовал не всегда. Он был известен демократиям первоначального мира, но при этом в те времена права меньшинства не игнорировались. Большинство не могло определять судьбу меньшинства.

Мысль, что двое значат больше, чем один, противоречила индивидуалистическим началам, в частности, имевшим место в германских народах. В средневековых положениях часто встречается подход, согласно которому голоса надо взвешивать, а не считать. Многие решения принимались единогласно. И лишь под конец Средних веков можно встретить подход, в соответствии с которым меньшинство должно подчиняться большинству.

Г. Еллинек вслед за многими видными мыслителями своего времени (ст. Миллем, Г. Спенсером, С. Мэном, А. Токвилем и др.) полагал, что права меньшинства по объему равны правам личности, а существование признанных законом прав личности служит преградой (непреодолимой) воле большинства. Личности и меньшинству принадлежит право протеста против любых попыток большинства вторгаться в изъятую из его ведения область. Мерами защиты меньшинства служат организация независимого суда, учреждение административной юстиции, децентрализация управления, развитие местной автономии. Специальные законы, суживающие свободу отдельных классов населения, недопустимы. Не путем победы большинства должны приниматься обязательные для всех постановления, а путем компромисса – единственного приличествующего конституционному государству способа решения вопроса[62].

Понятно, что позитивное право в XX в. постепенно вобрало многие идеи самоограничения государства, однако вследствие этого в идеологии учение о том, что помимо реального государства и позитивного права существует еще куда более разумное идеальное естественное право, зачастую рассматривалось как излишнее, поскольку государство и охраняемый им правопорядок объявляются тем конечным пунктом истории, достигнув которого естественно, правовые принципы якобы превращаются в действительность[63]. Однако «позитивизм справедливо упрекали в том, что с его позиций оказалась невозможной юридическая дисквалификация фашистского, гитлеровского законодательства, попиравшего элементарные принципы человечности, морали, демократии. После краха гитлеровского государства этот дефект юридического позитивизма стал особенно очевидным. Он приобрел и практический аспект в связи с международно-правовым осуждением законодательства, противоречащего принципам человечности, его создателей и даже некоторых исполнителей, в том числе и судей… Впервые в истории была юридически подтверждена несостоятельность ссылки на обязанность соблюдать преступный закон только потому, что формально он является законом»[64].

В связи со сказанным невозможно обойти стороной естественное право, противопоставляемое положительному (позитивному праву), поскольку в нем, в отличие от законодательства, всегда находили отражение идеи разума и справедливости[65]; не просто обнаруживались, но учитывались интересы тех лиц и их групп, которые позитивное право игнорировало.

Известно, что естественное право зачастую не признавалось в качестве реально существующего, а считалось лишь некими моральными требованиями, предъявляемыми к праву[66].

Однако следует заметить, что идея естественного права чрезвычайно живуча, и никакая другая юридическая конструкция в этом смысле не может составить ей конкуренцию, что очевидно подтверждает общественную потребность в реальности такого права. При этом, даже несмотря на определенную эволюцию представлений о естественном праве, многие его положения остаются неизменными[67].

Известно, что ограничение произвола со стороны законодателя искали далеко не только в естественном праве, но и в самом позитивном праве. Речь, в частности, как было сказано выше, шла об идеях самоограничения государства, предложенных в том числе Г. Еллинеком. Однако, как считал Л. Дюги, чистый позитивизм в любом случае «легко делается орудием деспотизма»[68]. Теория же самоограничения государства тем правом, которое оно само создало, представляет собой не что иное, как «странное самоограничение, которое зависит от воли того, к кому оно обращается!»[69] А следовательно, рассчитывать исключительно на него весьма опрометчиво.

Мы не можем в рамках нашего исследования не упомянуть так называемую юриспруденцию интересов. Одним из основоположников этого направления был видный немецкий ученый Рудольф фон Иеринг. Его позиция в значительной мере сформировалась в полемике с представителями исторической школы права[70].

Иеринг не идеализировал право и относился к нему довольно прагматично. По его мнению, создателем права является цель, целью же – интерес. Право направлено на удовлетворение интересов и их защиту[71]. Указанный автор писал, что цель в праве – это мир, средство же для достижения этой цели – борьба. Отмена рабства и иных форм угнетения – результат борьбы. В такой ситуации образуются две партии, первая – исторического права – права прошлых лет, другая – права вечно формирующегося и обновляющегося. Таким образом, право в своем движении – это путь искания, усилий, борьбы, вечного напряжения. Без труда же и борьбы право легко отнять[72].

После Р.Ф. Иеринга юриспруденция интересов получила значительное развитие. Концепция ученого подвергалась определенным корректировкам, в том числе и представителями российской правовой доктрины[73]. Однако в рамках нашего исследования следует обратить внимание на то из ответвлений концепции интересов, которое акцентировало внимание на необходимости их взвешивания[74].

Один из видных представителей указанного направления М. Рюмелин утверждал, что правовые нормы покоятся на оценках интересов и улаживании столкновения интересов. «Такое понимание сущности права представителями юриспруденции интересов повлияло и на их подход к правотолкованию. Уяснение смысла нормы и принятие решения по конкретному делу требовало… тщательного изучения реальных интересов, а также интересов тех, кто вообще заинтересован необходимостью разрешить данное конкретное столкновение интересов. Когда круг заинтересованных лиц был определен, то требовалось, с учетом сравнительного взвешивания отдельных интересов, принять решение по делу…» Среди юристов, отстаивающих научность и целесообразность метода взвешивания интересов, не было единства в ответе на вопрос, когда следует использовать этот метод. Ф. Хек склонялся к его использованию лишь в случае пробелов в законе, а Э. Штампе допускал его применение и в противовес закону в ситуации, когда содержание закона нарушает всеобщие интересы. Однако все представители указанного направления исходили из необходимости учитывать при принятии судебных решений интересов как конкретных лиц, так и общественности в целом. И именно такой учет является сущностью права[75].

Наконец, нельзя не упомянуть социологическую школу права[76]. Общество представляется Е. Эрлиху совокупностью различного рода союзов и объединений, начиная от семьи, торгового товарищества, общины и кончая государством. В «союзе» как клетке общества и нужно искать исходные начала права[77]. «Где суд должен взять норму для решения дела? Любая такая норма основывается прежде всего на внутреннем порядке, установленном в данном союзе, т. е. на тех правовых фактах, которыми обусловлен этот порядок… Все эти правовые факты должны лечь в основу решения такими, какими они сложились в данном союзе до возникновения спора… Таким образом, „живое право“ Эрлиха ведет к обоснованию свободы судейского усмотрения»[78].

1.2.4. Какой подход к праву необходим в настоящее время? Сергей Сергеевич Алексеев писал, что «каждое исторически конкретное общество объективно требует строгого определения сферы социального регулирования („не больше“ – „не меньше“), иначе неизбежны отрицательные последствия для социальной системы – ее неорганизованность или, наоборот, ее излишняя регламентация»[79]. По словам В.М. Хвостова, «только то право может рассчитывать на практический успех, которое откликается на запросы, выдвигаемые жизнью… Право, не отвечающее запросам жизни или не соответствующее культурному уровню народа, было бы правом мертвым; такие нормы… не могли бы с успехом применяться на практике»[80].

Какое понимание права нужно современному обществу и каким оно должно быть с учетом того подхода к общественным интересам, который представлен в первом разделе настоящей монографии, и тех концепций правопонимания, которые были нами освещены?

В.А. Туманов писал: «Естественное право выступало как средство против использования властью закона в своекорыстных целях, против того, что позже получило название правонарушающее законодательство… самая большая заслуга доктрины естественного права… в том, что она утверждала идею неотъемлемых прав человека и гражданина; они не дарованы человеку добрым правителем или законодателем, а принадлежат ему от рождения. Особое значение института прав и свобод в его естественно-правовой трактовке признано сегодня всеми основными направлениями и школами правовой мысли, в том числе и враждебными ранее доктрине естественного права. С расширением каталога основных прав и включением в него социально-экономических прав потерял остроту и старый спор о том, чего больше в неотъемлемых правах – „естественного“, на чем настаивала доктрина, или „социального“, идущего не только от природы человека, но и природы данного общества. В частности, именно поэтому представители социологически ориентированных школ констатировали, и не без оснований, что прежде всего новые тенденции и ситуации в движении правовых отношений обнаруживает суд, который… ближе к конкретным жизненным фактам, чем законодатель. Но при этом суд часто оказывается связан устаревшим законом (или прецедентом). Как преодолеть эту коллизию, учитывая медлительность, а нередко и консервативность законодателя? На этот вопрос рассматриваемые школы отвечали требованием расширить свободу судейского усмотрения и даже позволить судье выходить за рамки закона, когда этого требует „живое право“».

Никакие из направлений и школ не претендуют сегодня на то, чтобы располагать истиной в последней инстанции, господствовать на научной сцене. «Можно говорить не только о мирном сосуществовании, но и об известной интеграции этих направлений. Они во многом пошли навстречу друг другу»[81].

Ключевым в этом правопонимании является понятие «правовое государство». Именно оно позволило связать воедино столь важное для позитивизма объективное право, систему норм – с представлением о праве как системе прав и свобод человека, на чем настаивала естественно-правовая доктрина; показать основополагающую роль права в жизнедеятельности гражданского общества («порядок общественных отношений»), в функционировании государственности и путях политических институтов; отказаться от формально безоценочного отношения к правовым институтам, подчеркнув прямую связь права и демократических принципов[82].

В связи с приведенными соображениями В.А. Туманова заметим, что общей основой для сосуществования различных социальных общностей в той модели, которая была указана ранее, по нашему мнению, является институт прав человека в том его понимании, которое было предложено европейской цивилизацией. При этом, как верно однажды заметила Т.Г. Морщакова, в наличии и обеспечении эффективной защиты таких прав заключается основной общественный интерес. Известно, что взаимоотношения между человеком, социальными общностями и обществом в целом существенно менялись в течение всей истории человечества. Имевшее место зачастую полное «растворение» человека в обществе приводило к тому, что долгое время ему не придавалось значения; человек считался лишь заменяемой деталью более важного целого – общества или государства. Во многом именно в связи с этим большое значение приобрела идея, согласно которой каждый человек – это наивысшая ценность[83]. Он обладает определенным объемом данных ему в силу рождения неотъемлемых прав и свобод. Эта идея естественного права в настоящее время нашла закрепление в авторитетнейших международных правовых актах, а также во внутригосударственном законодательстве многих стран[84]. Признание приоритета прав и свобод человека, таким образом позволяет юридически дисквалифицировать расистские и иные дискриминационные законы, цензовые неравенства и любые другие виды так называемого правонарушающего законодательства[85]. Это приводит к недопущению ситуации, при которой закон используют исключительно как средство подчинения меньшинства и обращения с ним как с проигравшими[86].

Майкл Игнатьев писал: «Права человека имеют значение, потому что они позволяют людям помогать самим себе, защищать свою субъективность. Под „человеческой субъективностью“ я имею в виду то, что Исайя Берлин называл „негативной свободой“: способность каждого индивида добиваться своих рациональных устремлений без внешних помех и препятствий. „Рациональное“ в данном случае отнюдь не обязательно означает „разумное“ или „просчитанное“; рациональными я считаю любые намерения и желания личности, не наносящие очевидного вреда другим человеческим существам»[87].

Иначе говоря, институт прав человека в понимании, предложенном европейской цивилизацией, и основанный на правовом равенстве людей и их свободе, на самом деле, является необходимым и единственно возможным способом обеспечения реального и в максимальной степени комфортного существования человека в обществе и социальных общностях, а также сосуществования и взаимодействия различных социальных групп.

В данном случае понятно, что признание прав и свобод человека в качестве реально действующего института, более того, имеющего приоритет над другими институтами, способно блокировать всяческие попытки чрезмерного (насильственного) навязывания (внедрения) или даже принуждения к разделению интересов одних лиц и их групп другими лицами и их группами (например, принуждения к исповедованию той или иной религии либо к атеизму); не допускает умаления интересов одних лиц и групп другими лицами и группами (например, путем ограничения различных свобод) лишь по причине отличия таких лиц и их групп от того, что считается в обществе или отдельной, но агрессивной социальной группе правильным[88] или идеализируется государством.

Становится практически невозможной ситуация, когда даже потребность в некоем признаваемом определенной социальной общностью благе преломляла бы то, что считается правами и свободами человека, вне свободного выбора человека. Особенно ярко это проявляется в отношении лиц, которые в силу возраста или иных причин не в состоянии решить вопрос о своей судьбе добровольно. Например, очевидное нарушение прав человека в угоду общему интересу социальной группы происходит в ситуации так называемого женского обрезания, применяемого в отношении малолетних девочек. Иначе видится картина в ситуации, когда соответствующие манипуляции над своим телом добровольно и осмысленно дозволяют совершать взрослые дееспособные люди, руководствуясь своими религиозными чувствами. Всё сказанное убеждает, что действие прав и свобод человека на самом деле не только предопределяет свободу индивидов и их групп, но и служит наиважнейшим механизмом защиты от возможного произвола со стороны индивидов и их групп, т. е. обеспечивает баланс, необходимый для сосуществования всех и каждого[89].

«Идеология прав человека не занимается – и не должна заниматься – делигитимацией традиционных культур в целом…[90] Кабульские женщины, которые приходят в офисы западных правозащитных организаций, ища защиты от Талибана, не перестают быть мусульманскими женами и матерями, им хочется сочетать уважение к собственным традициям с возможностью получать образование и медицинскую помощь… Обоснованность подобных пожеланий подкрепляется тем фактом, что они исходят не от зарубежных правозащитников, но от самих жертв». Из сказанного вытекает также, «что любые человеческие коллективы должны, насколько это возможно, практиковать либо консенсус, либо просто уважение в отношении индивидуального права уйти, когда бремя навязываемых группой ограничений становится невыносимым…»[91]

В свою очередь, заметим, что принуждение к сохранению членства в той или иной общности[92] ведет к тому, что последняя, по крайней мере, в определенной части, в действительности может быть не чем иным, как видимостью, фикцией. Поскольку принуждаемые, на самом деле, ее членами уже не являются, а вынуждены имитировать это.

Повторим важную мысль. Подчеркнутая возможность быть самим собой в контексте прав человека – прочная основа для реализации не только индивидуальных, но и групповых общественных интересов. Например, признание права женщин на образование предопределяет, что их общий интерес в равных с мужчинами условиях поступления в вузы и в дальнейшем запрете дискриминации при трудоустройстве теперь может быть реализован и защищен в случае его нарушения и т. д.

Одна из проблем прав человека заключается в том, что далеко не все акторы общественной жизни согласны принимать их универсальность, либо же потребность в них вообще ставится под сомнение или даже с рвением отрицается. Такое часто встречается в ситуации, кода на эти права пытаются опереться лица и группы, которые имеют интересы, не понимаемые или не одобряемые другими. Но как только кто-то начинает умалять интересы тех, кто такие права прежде отрицал, такие отрицавшие вдруг вспоминают о правах человека и начинают ревностно их отстаивать. Однако права человека в каждом конкретном случае будут действовать лишь тогда, когда человек начнет признавать их не только за собой, но и за любым другим, в том числе существенно отличающимся от него человеком.

Далее заметим. Несмотря на то что права человека в целом служат основой сосуществования различных социальных групп и реализации их интересов, для детализации регулирования зачастую необходимого, важно также обнаружение дополнительных «материалов», из которых можно формировать нормативные положения, упорядочивающие общественные отношения.

Такими материалами могут служить принципы права, как выработанные мировым сообществом в целом, так и в более узких масштабах (в сообществе государств или даже отдельном государстве). Ориентиром должны быть обнаруживаемые в процессе жизни общества интересы, нуждающиеся в правовой регламентации и защите. При этом необходимо соблюдать баланс интересов[93] путем их взвешивания согласно одной из описанных ранее концепций подходов к праву[94].

Перечисленные положения мы называем правовыми универсалиями, которые безусловно должны учитываться при создании законов, а также в процессе правоприменения. В данном случае, конечно же, не обойтись без подходов социологической школы права, как минимум определяющей, что само право (или потребность в нем) нужно искать в обществе и реально существующих в нем отношениях. Особое место среди всех правоприменителей, бесспорно, занимает суд, который окончательно определяет, каковы действительные правоотношения между тяжущимися. Однако суд нельзя относить исключительно к правоприменителям, поскольку он вносит значительный (если не сказать великий) вклад в развитие права.

Основная задача права – обеспечение сосуществования в рамках одного пространства различных лиц и их групп, которые могут иметь различные интересы, а также ценности[95]. При этом реализация интересов одних лиц и их групп может ограничиваться или запрещаться только в случае, если она способна причинить очевидный и существенный вред другим лицам и их группам[96], и в первую очередь при условии невозможности компромиссного решения. В тех случаях, когда существованию общества ничто не угрожает, государство в идеале должно обеспечивать сосуществование различных индивидов и их групп. Путем постоянного взаимодействия как между членами отдельных социальных групп (общностей), так и между самими группами (общностями) (при условии определенного обуздания каждой из них своего эгоизма) постепенно формируются условия, дающие возможность для более-менее адекватного сосуществования[97].

Я исхожу из того, что право не должно повсеместно вторгаться в жизнь общества. Общество не может нормально существовать вне зоны, свободной от права. Размеры же такой зоны должны быть значительными, так как реализация различных общественных интересов по большей части осуществляется вне права, то и потребности в правовом обеспечении таких интересов может не возникнуть. Право же, в свою очередь, не просто должно регулировать наиболее важные общественные отношения, оно становится необходимым прежде всего тогда, когда неправовые социальные регуляторы не справляются со своими функциями или справляются недостаточно эффективно; тогда, когда в случае возможного противоречия интересов различных лиц и их групп вопрос не может быть решен вне принудительной силы со стороны публичной власти[98].

Безусловно, возникает вопрос, какие именно общие принципы составляют те самые правовые универсалии, о которых было сказано ранее. Полагаем, что в первую очередь речь идет о таких правовых началах, которые, очевидно, должны признаваться непосредственно действующими в государствах, признавших человека, его права и свободы высшей ценностью[99]. В связи с этим следует исходить из того, что наиважнейшее значение среди принципов-универсалий имеет такой принцип международного права, как уважение прав человека и основных свобод[100]. Во многом благодаря именно этому принципу права человека включаются в основу правопорядка государства (что важно, прежде всего тогда, когда естественно-правовое правопонимание в нем не развито) и должны применяться его судами при рассмотрении различных дел. Указанный принцип лежит в основе так называемого международного права прав человека, включающего в себя и другие общие правовые начала, которые также относятся к универсалиям, в частности принцип недискриминации[101].

К имеющим значение в контексте рассматриваемого вопроса также следует отнести общие для многих стран принципы демократии[102] и верховенства права, гуманизма, юридического равенства, обеспечения судебной защиты нарушенных прав, справедливости[103] и некоторые другие.

Как было сказано, к принципам права, которые должны применяться судами в качестве универсалий, должны быть отнесены и те, которые признаются в определенных сообществах государств. Примером в данном случае может выступать Совет Европы, в котором базовое для правотворчества и правоприменения значение имеют нормы – принципы, закрепленные в Конвенции о защите прав человека и основных свобод (заключена в Риме 4 ноября 1950 г.) и развитые Европейским судом по правам человека[104].

Как было сказано ранее, общественные интересы, которые должны служить ориентиром для правового регулирования, а также при рассмотрении дел судами, и соблюдение баланса которых необходимо, могут быть разнообразными. Проиллюстрируем сказанное примерами. Рассмотрим случаи, когда необходимый баланс интересов обеспечен в законодательстве, а также когда таковой отсутствует.

Известно, что во многих современных конституциях в настоящее время закреплен принцип светскости государства. В светском государстве гарантируется и обеспечивается свобода совести и вероисповедания, т. е. право человека как быть атеистом, так и верить в божественную силу в соответствии с учением той или иной свободно выбранной им религии (вероисповедания), а также право человека на беспрепятственное отправление культов и обрядов в соответствии с этим учением и др.[105] К светским государствам, согласно ст. 14 Конституции 1993 г., относится и Россия.

Значительный объем связанных с вероисповеданием вопросов не входит в светском государстве в сферу правового регулирования[106]. В таком государстве реализация религиозных предписаний происходит преимущественно добровольно – за счет того, что член той или иной религиозной группы считает возможным принять их для себя в качестве правильных, а не по принуждению[107].

Если государство имеет религиозную или, наоборот, атеистическую окраску, таким государством в первую очередь учитываются лишь те общественные интересы, носителями которых выступает (выступают) определенная общность (общности), индивиды ее (их) составляющие, а также создаваемые такими общностями организации. Интересы же иных социальных групп и их членов в таких случаях нередко либо игнорируются, либо даже подавляются. Соответственно, в религиозных вопросах сосуществование и баланс интересов различных социальных общностей обеспечиваются именно принципом светскости государства и свободой совести и вероисповедания, которые выступают вследствие этого общественной ценностью для всех таких общностей[108].

Понятно, что в современном позитивном праве далеко не всегда учитываются различного рода интересы, даже когда в этом есть потребность, а также не обеспечивается баланс интересов. Например, с целью обеспечения интересов общества во многих странах мира вводятся ограничения на курение табака. Понятно при этом, что, если бы оно было запрещено полностью, то потребности группы курящих людей абсолютно не учитывались бы. Более того, такие потребности не в должной мере учитываются и тогда, когда курение в общественных местах запрещается полностью. Логичным компромиссом между интересами курящих и некурящих людей является создание в общественных местах отдельных зон для курения и т. д.

Общеизвестно, что в настоящее время во всем мире значительное развитие получило движение по защите животных, например, бездомных собак и кошек. Бесспорно, что любители животных образуют самостоятельную социальную общность, имеющую свой интерес по защите животных. Однако невозможно отрицать, что неконтролируемое размножение бездомных животных в населенных пунктах способно нанести вред обществу. Соответственно необходимо обеспечение нескольких общественных интересов:

● в гуманном и ответственном отношении к животным, обеспечении сохранения их жизни, здоровья и комфортного существования;

● в предупреждении распространения животными инфекционных заболеваний;

● в обеспечении защиты общества от нападения животных, в том числе не имеющих владельцев.

Поэтому баланс между указанными интересами может быть достигнут только при условии запрета на уничтожение безнадзорных животных; путем их стерилизации и вакцинации, повсеместного создания специализированных приютов, а также введения правовых норм, определяющих меры ответственности для лиц, выбрасывающих животных и др.

В России долгое время интерес любителей животных практически не был учтен. В определенной мере правовой пробел был восполнен принятием Федерального закона от 27 декабря 2018 г. № 498-ФЗ «Об ответственном обращении с животными и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» (далее – ФЗ «О жестоком обращении с животными» или ФЗ № 498-ФЗ). Однако и этот закон имеет недостатки, кроме того, в нем учтены далеко не все связанные с животными вопросы[109].

В данном случае заметим, что обеспечение баланса (равновесия) интересов происходит (должно происходить) в значительной мере за счет применения такого общего правового принципа, как справедливость[110]. Вполне обоснованным в данном случае выглядит подход С.С. Алексеева, который считал, что справедливость приобретает значение правового принципа в той мере, в какой она воплощается в нормативно-правовом способе регулирования, в таких началах, как соразмерность, равный масштаб. Справедливость имеет в юридической практике и самостоятельное значение: она является одним из ведущих начал при решении юридических дел, когда суду или иным компетентным органам предоставлена «свобода усмотрения», т. е. когда они осуществляют функцию по индивидуальному регулированию[111].

Справедливость как принцип многогранна и, например, в контексте уголовно-правового регулирования выражается в соразмерности наказания за преступление. В контексте обеспечения различных общественных интересов она может выражаться в обязанности поиска возможностей реализации каждого из них. Непосредственное действие указанного принципа особенно важно в судебной деятельности, поскольку суды должны взвешивать интересы и находить их баланс на основании справедливости с учетом всех других принципов, а также прав человека.

Известная сложность заключается в том, что для всех и даже многих общественно значимых дел заранее нельзя создать (установить) некий общий шаблон справедливости. Во многих случаях ее надо обнаруживать ad hoc исходя из уникального характера дела[112]. Однако судебная практика различных стран мира отчетливо демонстрирует, что «сложно обнаружить» не означает, что сделать это невозможно, и примеры таких решений будут приведены в гл. 3 настоящей монографии.

1.2.5. Прямое отношение к нашему исследованию имеет вопрос о соотношении права и морали, так как распространено мнение, что поскольку именно в морали находит отражение общественная оценка того или иного действия, следовательно, именно она выражает общественные интересы. Более того, существовал и не ушел окончательно в прошлое подход, согласно которому требования морали должны воплощаться правовыми средствами[113].

С.С. Алексеев утверждал, что «в обществе со сложной социальной структурой… мораль качественно разнородна, и с правом многогранно взаимодействует господствующая мораль…[114] Но понятно, что право должно отвечать моралям далеко не всем и всяким и тем более не идеализированным, таким как требование средневековой инквизиции, расового превосходства… не неким идеализированно „высшим“ – таким как Спасение, Освобождение от зла, Всеобщее счастье, иным, порой миссионерского порядка. Каким же в области морали требованиям должно соответствовать право? Прежде всего – общепринятым, общечеловеческим, элементарным этическим требованиям… равной меры и равного юридического подхода, которое в юридической области трансформируется в важнейшее правовое начало – необходимость равновесности, равенства всех перед законом и судом, а отсюда справедливого права и справедливого его торжества в практических делах и конфликтах – правосудия»[115].

От себя заметим, что учет правом морали должен быть очень аккуратным, и очевидно опасен полный или даже значительный захват моралью права, поскольку это приведет к существенному умалению интересов различных социальных общностей и составляющих их лиц, в первую очередь в ситуации, когда реализация таких интересов вреда остальному обществу принести не может.

Право и мораль не совпадают и не должны совпадать по многим причинам. Каждое их указанных явлений имеет свою функцию и ценность. При этом право ценно далеко не только тем, что его предписания могут быть обеспечены силой государства, а теми многочисленными способами реализации разноплановых интересов, которыми оно обладает, и обеспечением баланса интересов различных лиц и их групп, которые зачастую не совпадают. Безусловно, определенные моральные установки являются общими если не для всех людей, то для многих или даже абсолютного большинства, в то же время многие из них не совпадают. С помощью же морали зачастую реализуются не те же самые, что и с помощью права, интересы. При этом моральные предписания имеют ценность для индивидов в силу внутренней солидарности с ними.

Однако если бы признаваемая большинством членов общества мораль совпадала с правом, то как значительная часть общества, так и отдельные его члены были бы настолько закабалены, что можно было бы практически забыть о таком понятии, как свобода. Более-менее комфортно существовать могли бы лишь лица, соблюдающие соответствующие правила поведения не из-за угрозы ответственности, а по причине их принятия, согласия с ними и желания их реализовывать даже при условиях, когда их нарушение не подкрепляется правовой санкцией. Существование же всех остальных лиц и их общностей было бы не просто дискомфортным, а ужасным. По сути, речь бы шла о режиме общества, который, как известно, пытался организовать в Женеве известный теолог и реформатор Жан Кальвин, в чей адрес Вольтер точно заметил: «Кальвин открыл двери монастырей не для того, чтобы выгнать оттуда монахов, а чтобы вогнать туда весь мир»[116].

В свою очередь, подобное положение вещей вело бы к невозможности реализации интересов различных социальных общностей и составляющих их лиц и в конечном итоге к стагнации общества в целом.

1.2.6. Далее остановимся на вопросе о том, какого рода интересы реализуются через частное и публичное право[117]. Все еще зачастую утверждается, что публичное право регулирует отношения, обеспечивающие общий, совокупный (публичный) интерес, в отличие от частного права, регулирующего отношения, через которые реализуются частные интересы[118]. Основа такого подхода – воззрения римских юристов, согласно которому изучение права распадается на два положения: публичное и частное (право). Публичное право относится к положению Римского государства, частное – к пользе отдельных лиц[119].

Однако уже давно характер реализуемых интересов в качестве основания (или достаточного основания) для разделения права на публичное ставится учеными под сомнение[120]. Не будем оригинальничать и пытаться внести что-то новое в дискуссию о публичном и частном праве. Мы согласны с теми исследователями, которые считают, что через любую правовую норму вне зависимости от ее отраслевой принадлежности реализуются как частные, так и общественные интересы. В данном случае речь идет об очень многом и даже о том, что само по себе упорядочивание общественных отношений любой правовой нормой имеет существенное значение для общества и не допускает хаоса в отношениях. Гражданское право, которое в классической интерпретации выступает проводником частных интересов, разумеется, служит также и интересам общества и обеспечивает их[121] в регулировании определенного рода имущественных и связанных с ними неимущественных отношений. Именно за счет этого права происходит цивилизованная «жизнь» экономических отношений. Благодаря такой жизни, в свою очередь, происходит удовлетворение различного рода интересов индивидов и их общностей в имущественных и неимущественных благах.

В самом гражданско-правовом регулировании содержится механизм, обеспечивающий баланс как различных частных, так и общественных интересов. Например, баланс таких интересов обеспечивается посредством установления срока исковой давности, т. е. времени, в течение которого потерпевший может реализовать свой интерес на защиту. Наличие срока давности обеспечивает как общественный интерес в правовой определенности, так и интересы отдельных лиц, которые могут быть уверены в том, что каких-либо неблагоприятных последствий для них после его истечения не возникнет. Несомненно, разным интересам (не только частным, но и общественным) служат положения о собственности и тех или иных ограничениях этого права; действительности и недействительности сделок; публичных договорах; патентного и авторского права и многое другое.

Обратимся теперь к блоку публичного права, которое в нашем представлении, как и частное право, обеспечивает реализацию как общественных, так частных интересов. Вступление в различные публичные правоотношения во многих случаях направлено на удовлетворение интересов отдельных лиц и основано на их воле. Таковы отношения, возникающие при обращении заинтересованных лиц в различные компетентные органы власти для регистрации перехода права собственности, получения дотаций, лицензий и т. д., что не исключает также, что, в частности, сама по себе деятельность по выдаче лицензий имеет общественное значение.

В России, как и во многих других странах, к публичным отраслям права исконно относят процессуальные отрасли – гражданское[122] и уголовное процессуальное право. То обстоятельство, что уголовное судопроизводство преимущественно возбуждается в защиту общественных интересов, не исключает и наличие частных интересов потерпевших и обвиняемых.

В свою очередь, в рамках гражданских процессуальных отношений чаще всего ставится вопрос непосредственно о защите интересов отдельных лиц, с чем, собственно, связано наличие принципа диспозитивности в соответствующей отрасли права, хотя рассмотрение судами дел по защите частных интересов также имеет и общественно значимые эффекты. При этом инициирование гражданского, арбитражного процессов и административного судопроизводства зачастую связано с потребностью непосредственной защиты общественных интересов.

Необходимо подчеркнуть одно обстоятельство. Ставя вопрос о публичных и частных правовых блоках, надо понимать, что более чем важны режимы (способы) регулирования ими общественных отношений, поскольку установление режима, не соответствующего существу тех или иных отношений, может привести к невозможности реализации определенного рода интересов. Так, реализация интересов (особенно частных) через гражданские правоотношения преимущественно возможна в режиме свободы воли, которая выражается во многом, но в первую очередь в решении вопроса о вступлении в такие правоотношения. Иными словами, лица сами определяют свой интерес в том или ином благе и совершают действия по его реализации через правоотношения. Замена такого подхода на какой-либо иной привела бы к тому, что интересы лиц в соответствующей сфере были бы умалены. Так, например, каждое лицо за некоторыми исключениями определяет, какая именно вещь и для удовлетворения каких нужд ему необходима. В свою очередь, если бы не сам индивид, а некто иной определял за него то, что ему якобы нужно, то в конечном итоге действительные интересы индивида так и остались бы без удовлетворения[123]. Если бы в качестве общего правила допускалось ничем не ограниченное изъятие у лиц принадлежащего им имущества, это означало бы не что иное, как попрание их интересов. А вследствие этого лица попросту перестали бы приобретать какие-либо вещи (за исключением, вероятно, быстропотребляемых), результатом чего, кроме иных неблагоприятных для общества обстоятельств, стала бы стагнация экономики государства.

В публичных отраслях права как минимум одна из сторон не имеет свободы в решении вопроса о вступлении в правоотношение. Так, обязанность лица платить налоги возникает вне зависимости от его воли на это. В то же время при обращении лиц в органы власти, включая суды, такие органы при наличии определенных условий обязаны (а не вправе) вступить с такими лицами в правоотношения.

При отходе от подобного порядка налоги платили бы лишь некоторые граждане либо же вообще никто. А органы власти могли бы произвольно отказывать в совершении юридически значимых действий, что причинило бы исключительный вред как отдельным лицам, так и обществу в целом.

Кроме того, по общему правилу, в отличие от частных правоотношений, публичные правоотношения подразумевают определенный контроль, который необходим для обеспечения как общественных, так и частных интересов. При этом с данным контролем может быть связана необходимость вступления в правоотношение, но и само такое правоотношение может нуждаться в особом контроле.

Например, таковы отношения, возникающие при обращении лица в компетентный орган за выдачей лицензии. Понятно, что по логике вещей это связано с тем, что есть виды деятельности, которые сами по себе важны для общества, а также те, недолжное осуществление которых может причинить ему вред. Соответственно, допущение к таким видам деятельности нуждается в контроле с целью определения соответствия лица, желающего ею заниматься, необходимым для этого критериям.

Тесным образом с контролем связаны процессуальные отношения. Так, например, их возникновение может быть обусловлено необходимостью судебного контроля за лицами, наделенными публичной властью. В свою очередь, и сами процессуальные отношения реализуются в режиме особого контроля, который со своей стороны с целью недопущения произвола при рассмотрении дела осуществляет суд.

В то же время определенные специфические формы контроля применяются и в отношении суда при сохранении обязательной независимости последнего. Речь, в частности, идет о том, что дела судами рассматриваются в открытом судебном заседании (принцип гласности), т. е. в режиме так называемого общественного контроля за порядком осуществления правосудия. Это важно для соблюдения различного рода интересов, являющихся непосредственным объектом защиты, а также достижения и множества иных полезных для общества и отдельных лиц эффектов.

Глава 2. Значение правосудия по гражданским делам для общества и его интересов

2.1. Краткий обзор истории (отдельные штрихи) становления правосудия и роли судов в обществе[124]

Только ответив на вопрос, что такое правосудие и каков порядок его осуществления (а это, в свою очередь, невозможно без обращения к истории его становления), можно будет сделать вывод, способны ли суды разрешать дела, связанные с защитой общественных интересов, и если способны, то решение каких именно общественно значимых вопросов может относиться к их компетенции, а также обнаружить те компоненты, которые должны включаться в порядок рассмотрения судами дел о защите общественных интересов.

2.1.1. Высокую роль судов и правосудия для общества хорошо характеризуют позиции, которые занимали в их отношении выдающиеся российские юристы Г.Ф. Шершеневич и Е.В. Васьковский. Первый из них писал: «Мы убеждены, что поддержание правосудия на должной высоте составляет одну из важнейших задач государственной власти… Мы почувствовали бы себя очень беспокойно, если бы в одно прекрасное утро нам сказали, что правосудие отменяется… Деморализация судей, падение самостоятельности судов вызывает в нас такое чувство беспокойства, какого мы не испытываем при известиях о злоупотреблениях административной власти. До такой степени идея правосудия связывается в нашем представлении с общественным благоустройством. Общежитие и правосудие, по-видимому, не раздельно. А между тем с каким трудом далась обществу идея правосудия»[125].

В свою очередь, профессор Е.В. Васьковский утверждал: «Суд, выполняющий свое предназначение хорошо, имеет безмерно большое значение для государства и общества. На нем базируется правопорядок; он претворяет в жизнь законы, восстанавливает нарушенные права и усмиряет преступников; благодаря ему граждане могут спокойно использовать свое имущество и плоды своего труда; он вызывает в народе уважение к праву, порождает и развивает чувство права. И наоборот: плохой суд, не отвечающий своему предназначению, оказывает влияние прямо противоположное: его решения, несправедливые и основанные на нарушении права и искажении правды, подрывают правопорядок, порождают у народа опасение за свое имущество, неприкосновенность, свободу и даже жизнь, сдерживают предпринимательство и развитие хозяйства, деморализуют граждан и могут, в конце концов, привести к распаду общества, к анархии либо, наоборот, к тирании»[126].

Обращение к истории человечества показывает, что конфликты между людьми были всегда. При усложнении отношений в обществе и формировании различных правил поведения конфликты стали возникать по причине нарушения участниками отношений таких правил. Перманентное присутствие в жизни общества конфликтов свидетельствует о том, что их наличие в определенном смысле является нормой для общества. Однако постоянное пребывание в состоянии конфликта не несет пользы ни спорящим, ни окружающим их лицам, ни обществу в целом. В силу этого во все времена существовали те или иные подходы к разрешению социальных конфликтов.

Существование таких конфликтов нельзя считать исключительно отрицательным явлением. Как показывает история, иногда через конфликты и при их удачном разрешении происходило развитие общественных отношений, регулирующих их правил и самого общества.

Безусловно, существовали и социальные конфликты, зачастую глобальные, которые, с одной стороны, иногда возникали по причине неудовлетворенности значительной части общества своим положением в нем, а с другой стороны – порождались безразличием или даже агрессивной реакцией остальной части общества, а также государства как на сам факт такой неудовлетворенности, так и на формы его выражения. Неразрешаемость конфликта в рамках существующего порядка и даже отсутствие попыток это сделать со стороны власти приводили к тому, что борьба за изменение своего положения частью общества иногда велась уже за пределами правового поля – путем сопротивления, революций, гражданских войн и т. п., что, в свою очередь, кончалось тем, что требуемые изменения порой все же происходили[127] – ценой жизни отдельных или даже очень многих людей.

Соответственно, как обществу в целом, социальным группам, так и отдельным гражданам несомненную пользу несет существование таких способов разрешения конфликтов, которые позволяют эффективно их устранять, не доводя до губительных способов разрешения.

В настоящее время наиглавнейшей формой защиты считается судебная. Тем не менее суды существовали не всегда. Известный ирландский юрист, историк права и политический деятель Ричард Роберт Черри замечал, что самые древние сведения показывают нам в каждом случае преобладание одной и той же системы для защиты от нарушений и для наказания. Это система частной мести и личной защиты от посягательства. «Идея возмездия глубоко коренится в природе человека. Дикарь или ребенок мстят за неприятность тем, что причиняют подобную же неприятность оскорбителю»[128]. Суды появились лишь со временем. При этом надо учитывать, что современное понимание суда, правосудия появились не просто не сразу, а стало результатом длительного развития общества и права.

В научной литературе обращается внимание на то, что «суд вершили цари, вожди, жрецы, военачальники, народные суды, совет рода или племени, советы старейшин и иные государственные, религиозные или общественные учреждения»[129]. Иначе говоря, в разное время в различных обществах судебный институт мог проявляться своеобразно: от нейтрального третьего лица (социального арбитра) либо группы лиц, спорадически выполняющих судебные функции, или третейского суда типа до более или менее постоянного суда посредников и, наконец, суда государства[130].

Тем не менее именно с появлением судов в любой из их форм специалисты связывают ряд важнейших правовых изменений и даже появление самого права[131]. Один из основоположников социологической школы права Е. Эрлих писал, что суды возникли не как органы государства, а непосредственно из общества[132].

Историки права отмечают, что реализация права, особенно когда речь идет о судопроизводстве, дает возможность лучше представить себе подлинные условия существования общества[133].

В отношении судов и правил судопроизводства более чем интересны наблюдения известнейшего историка права, одного из основоположников сравнительного правоведения Г.С. Мэйна. Он обратил внимание на содержание древнейших источников права. Ученый писал, что «систематизация юридических понятий, так долго господствовавшая в римском праве, впервые появляется… в фрагментах Двенадцати таблиц… Первые две таблицы посвящены судебной процедуре, во второй также говорится о воровстве движимого имущества. Третья таблица посвящена поклаже…»[134]

По наблюдению Мэйна, с тех пор как начали исследовать древнейший из тевтонских кодексов – франкский Lex Solicia, стали замечать, что он имеет общие черты с планом, принятым во всех памятниках римского права. Первый титул салического закона – о вызове в суд. Следующие семь титулов трактуют о воровстве точно так же, как и вторая часть второй таблицы. Общее с римским законом в части, касающейся судебной процедуры и некоторых других элементов, было обнаружено и в древнем ирландском праве[135].

Генри Мэйн тщательно анализировал и индийские правовые источники и отмечал, что компилятор Нард или сам их автор знает, что люди спорят между собой, и потому он устанавливает способ, которым эти споры должны обсуждаться и прекращаться без насилия и пролития крови. «Постоянно стоящая перед ними руководящая идея – не закон, не право, не санкция, не различие между лицами и вещами, а правосудие и его органы… Начавши с описания того великого института, который решает споры, он переходит к распределению права сообразно предметам споров, сообразно тем отношениям между людьми, которые рождают споры». Роль правосудия заслоняла собой все другие понятия и соображения составителей древнейших законов. В Исландии не было ни одного института, кроме суда, который заслуживал бы внимания, все общество группируется вокруг него. А так как в описываемом обществе царит насилие и произвол, то первейшая заслуга судов перед человечеством состояла не в полном уничтожении жестокости, а в предоставлении возможности избегать ее[136].

Однако, несмотря на общую роль изначальных судов по замещению саморасправы примирением, объем и сила такого замещения у многих народов в разные периоды была далеко не одинакова. Так, древнее законодательство еврейского народа строго запрещало кровную расправу[137].

В то же время в некоторых случаях развитие судебной деятельности и права не смогли заместить кровную месть полностью. В одних случаях речь могла идти о непосредственной частной войне, а в других – о войне, ограниченной судом. При этом без судебных ограничений война нередко приобретала непрерывный и затяжной характер[138]. Безусловно, подчинение суду или, во всяком случае, согласие обратиться к нему, не прибегая к саморасправе, было связано с тем, что судьи имели авторитет в общине и признавались ее членами в качестве носителей высшей мудрости, честности и справедливости.

Поворотным пунктом в истории Англии был изданный королем Эдмундом закон для ограничения «неправедных войн», но они прекратились не сразу и в определенной мере продолжаются даже в новейшее время между кланами в дикой шотландской нагорной стране. Антропологи также обращали внимание на то, что подобная «война» считалась нормальным делом между дворянами в XV в.[139]

В настоящее время суды воспринимаются как органы, существующие преимущественно для защиты различных прав и интересов, гарантированных правом. Однако, как видно даже из сказанного выше, такая функция у судов появилась не сразу. При этом в первую очередь мы имеем в виду права и интересы отдельного человека. И речь в данном случае не только о том, что суды изначально пытались более или менее минимизировать саморасправу, но также и о том, что они пытались найти такой вариант решения возникшего вопроса, который будет выгоден не отдельным лицам, а общине. Нередко в рамках такого разрешения споров происходило не применение, а формирование правил поведения внутри общины. Однако постепенно развитие права и общества привели к тому, что интересы отдельных индивидов также стали считаться заслуживающими внимания и защищаться судами. Более того, в последующем во многих странах мира в гражданском судопроизводстве именно они стали признаваться приоритетным, а то и исключительным объектом судебной защиты.

Ранее было сказано, что суды играли наиважнейшую роль в жизни общества. Соответственно, на искажение такой роли общество нередко реагировало агрессивно. Например, историки права обращали внимание, что использование суда в качестве орудия жестокости, которую позволяла себе римская аристократия относительно своих должников из плебеев, служило первым стимулом целого ряда народных движений, влияние которых отразилось на всей истории Римской республики[140].

Многие связанные с судами и их деятельностью явления, которые в настоящее время нередко представляются перманентными, на самом деле возникли или были осознаны отнюдь не сразу после появления первых судов[141].

Судопроизводство и его результат изначально не воспринимались как явления, которые могут влиять на предупреждение правонарушений, совершаемых как тяжущимися, так и любыми другими лицами, хотя в настоящее время во многих странах признано, что судебный процесс и его результат имеют соответствующий предупреждающий и полезный для общества эффект[142].

Даже после того как саморасправа была запрещена, решения судов далеко не всегда окончательно разрешали спор между тяжущимися. Например, в определенные периоды решения мусульманских кади сохраняли свою силу ровно столько времени, сколько жил судья, его вынесший. Преемник же был вправе отменить решения умершего кади, если считал их необоснованными. Таким образом, у мусульман в то время не было законной силы судебного решения[143].

Тем не менее суды все же приобрели решающее значение в формировании определенности в конкретных правоотношениях между тяжущимися, а в результате и стабильности правоотношений в обществе в целом. В значительной мере это произошло за счет того, что у многих народов судебные решения в конечном итоге стали рассматриваться как окончательный ответ на правовой вопрос (точка в правовом споре) (res judicata по римскому праву) и тем самым формировали правовую стабильность[144].

Однако даже в тех странах, где решения государственных судов носили окончательный характер, правовая стабильность обеспечивалась ими далеко не всегда. Препятствовало этому, в частности, то, что на территории одного государства нередко допускалось одновременное действие как права, источником которого являлась государственная власть, так и права того или иного сообщества, распространявшегося на его членов. При этом имеющими юридическую силу признавались как решения судов государства, так и судов соответствующих сообществ, в которых были применены различные по содержанию нормы. Получалось, что аналогичные и происходившие на территории одного государства деяния в зависимости от того, какие нормы применялись и какие суды рассматривали дело, получали абсолютно неодинаковую оценку (например, по праву сообщества то или иное действие могло считаться правонарушением и не быть таковым по праву государственной власти). Существенные различия имели и судебные порядки рассмотрения дел в судах государства и тех или иных сообществ. Например, в Арагоне в XIV–XV вв. дела между сарацинами рассматривались в рамках мудехарского сообщества по соответствующим правовым нормам, в то время как смешанные дела и дела между христианами – в королевском суде по христианским законам[145].

В рамках нашего исследования мы не можем обойти стороной вопрос о причинах вытеснения государственными судами судов негосударственных, а также о месте верховной власти в системе осуществления правосудия[146].

Во-первых, у многих народов именно право судить ассоциировалось с истинною властью, а следовательно, тот кто судит – и есть такая власть. В связи с этим столь важным было приобретение монополии на правосудие.

Генри Мэйн писал, что по многим древним памятникам права видно, что именно царь восседает на престоле правосудия. Гомеровский царь занят главным делом – военным делом, но он также и судья. Приговоры его складываются непосредственно из божественных велений свыше[147]. Иначе говоря, по представлению того времени, право судить – это право самого бога или, по крайней мере, делегированное им полномочие. Соответственно, отступление от веления суда – это не просто противозаконное, а также богопротивное действие. Страх перед богом и различными высшими силами был сильным стимулом для абсолютного подчинения общества с магическим типом мышления воле царя и некоторых других лиц, находящей выражение в создаваемом ими праве, а также решениях, которыми разрешались споры.

Во-вторых, по наблюдению ученых, общинные суды в определенное время стали невыгодны обществу, а его члены нередко уклонялись от выполнения обязанностей судей. Королевский же суд, в свою очередь, с одной стороны, восполнял дефицит правосудия, а с другой – давал обществу те блага, которые суды общин дать не могли. Вершимое королем правосудие было прежде всего окончательным, так как его чиновники тут же приводили приговоры в исполнение. Народное же правосудие изначально не обладало той силой в обеспечении решения, которой обладала королевская власть. Отсюда на определенном этапе развития общества и государства (понятно, что у разных народов это произошло не в одно и то же время) возник очевидный общественный интерес в государственном суде[148].

У короля и его правосудия искали правды, когда ее не удавалось добиться в народном суде. «Закон, как бы хорошо ни применялся он, никогда не считался вполне совершенным: для своего восполнения и исправления он всегда нуждался в авторитете царской власти», которая могла исправлять устаревшие обычаи. «Именно этому признанию дополнительной судебной власти, олицетворяющейся в короле, обязаны англичане некоторым весьма ценным отделам своей юриспруденции; как например, так называемой Equity (справедливости) канцелярского суда». Таким образом, можно видеть, что королевская власть сначала «парализовала, а затем поглотила народное правосудие…»[149]

Заметим также, что формирование единого для всего государства правосудия, единство применяемого права создавало благоприятные условия для развития торговли и иных форм экономических отношений, что безусловно было полезно обществу.

Тем не менее то благоприятное для общества влияние на правосудие, которое изначально исходило от суверена, со временем ослабло, а порой и прекратилось полностью. Например, как замечал Г. Мэйн, в Англии это видно по деятельности Звездной палаты, которая со временем стала вызывать сильное недовольство общества[150].

Времена абсолютизма нередко связывают с произволом власти, а также лиц, которым она покровительствовала. Власть не считала себя связанной теми предписаниями, которые исходили от нее самой. Показательно следующее описание суда властителя в Центральной Азии: «Суд нередко проводился ханом не столько с целью продемонстрировать свое правосудие или неотвратимость кары для преступников, сколько для собственного развлечения. Ведь во многом исход дела зависел от настроения монарха, который в одних случаях мог снисходительно выслушивать даже грубости от каких-то простолюдинов, осмеливавшихся спорить с самим ханом, в других – тут же казнить за малейшее нарушение придворного церемониала»[151].

Нельзя обойти стороной еще один важный и очевидно имеющий непосредственное значение для общества вопрос. Речь идет о том, что субъекты, осуществлявшие правосудие, как показывает история, нередко совмещали судебную функцию с другими. Это относится как к народным, так и к государственным судам. Например, на собраниях различных сообществ, на которых иногда разрешались тяжбы, в первую очередь решались вопросы управления общиной; история знает множество примеров, когда в одном органе (у одного лица) концентрировалась судебная и административная или даже законодательная функция. Хрестоматийным является пример Рима, в продолжительные периоды существования которого право создавалось именно судами, а судебные функции в определенное время осуществляли преторы. При этом со временем рассмотрение гражданских дел стало приоритетным видом деятельности этих должностных лиц, однако в случае отсутствия консула именно претору принадлежала высшая власть.

Денис Яковлевич Примаков указывает, что и у иудеев, и у мусульман статус судьи предполагал обладание не только собственно судебными полномочиями, но и административными (исполнительными)[152]. У евреев судья на уровне общины был единственным правоприменителем, более того, часто выступая также в роли законодателя[153]. Можно видеть, что совмещение различных функций в руках одного органа (субъекта) в целом присуще многим (если не всем) ранним организациям общества. Возникшее впоследствии разделение таких функций способствовало улучшению качества их осуществления и особенно в конечном итоге независимости судебной власти.

Однако ни в коем случае нельзя упускать из виду, что судебная деятельность вносила значительный вклад в развитие права (а по сути в его открытие), не была исключением и Древняя Русь[154]. Заметим также, что подобное открытие права судами не являлось атрибутом лишь древних обществ, находившихся в процессе поиска опоры для существования, но сохранилось и в более зрелых обществах, о чем очевидно свидетельствует опыт Рима, а также, конечно, государств, входящих в англосаксонскую правовую семью, что, в свою очередь, демонстрирует не временную, а перманентную потребность в этом.

В странах романо-германской правовой семьи основным источником права признавался закон. В то же время суды здесь также тем или иным образом влияли на правообразование. При этом речь в данном случае не только о том, что судебная практика, выявляя проблемы в правовом регулировании, служила важным источником информации об этом для законодателя, но также и о том, что суды сами создавали право. Хотя известно, что позиции мыслителей по этому вопросу зачастую радикально различались.

Густав Радбрух писал, что «Монтескьё не может найти достаточно ярких выражений для характеристики совершенно нетворческой природы судейской деятельности: решения не должны быть не чем иным, как точной копией закона… для этого не надо ничего, кроме глаз»; судья лишь «уста, которые произносят слова закона, безвольное существо, которое не может ослабить значения и строгости закона», но тем не менее «до сих пор можно выставить в судебных помещениях изображение соломонова решения как идеальный образец судебной деятельности: оно было творчеством права, правотворчеством в дополнение к несовершенному закона, даже правотворчеством за счет несвоевременного закона… Но тот, кто хочет творить право, должен быть честен. В творчестве права, в создании правовых норм… судья принимал участие всей личностью: не только с познавательной, но и ее оценивающей стороной, не только интеллектом, но и характером…»[155]

Иосиф Алексеевич Покровский писал: «XVIII век… был веком наибольшего подъема этого естественно-правового настроения. Пестрота положительного права и его отсталость от требований жизни, выросшей уже из рамок старого феодального строя, в высокой степени способствовали установлению чрезвычайно свободного представления судов о своей роли. Под видом восполнения закона суды охотно при решении конкретных случаев проводили в жизнь то, что им казалось вытекающим из принципов естественного права.

Конечно, таким путем достигалось в известной мере приспособление старого права к новым условиям жизни, но, с другой стороны, такая широкая свобода судов приводила к развитию безграничного судейского субъективизма, к самым произвольным решениям и вместе с тем к еще большему усилению той неопределенности права, от которой вообще страдал XVIII век. Эта последняя сторона обострилась настолько, что чем далее, тем сильнее стали раздаваться жалобы на произвол судов и на хитросплетения юристов, и к концу века окрепла тенденция усилить зависимость судов от закона, устранить возможность судейского субъективизма, даже если бы для этого понадобилось лишить их права толкования вовсе. Эта тенденция сказалась одинаково во всех руководящих государствах континентальной Европы»[156].

В период 1780–1790 гг. во Франции, Пруссии и Австрии были приняты акты, обязывающие суды во всяком случае неясности законов обращаться к законодателю за разъяснением. Под влиянием наказов Беккерии в Наказах Екатерины II высказано было то же отрицательное отношение к допустимости решения дела без прямого указания закона. Это направление нашло выражение в Своде законов до Судебной реформы 1864 г.[157] Однако подобный подход оказался невыполнимым. В Code Napoleon был включен § 4, воспрещающий судам останавливать производство под предлогом молчания, темноты или недостаточности закона, вследствие чего им, естественно, возвращалось и право толкования[158].

В австрийском гражданском уложении, принятом на основании проекта известного ученого профессора Венского университета и сторонника естественного права Карла Мартини, было определено, что «если случай не может быть решен ни на основании текста, ни на основании естественного смысла закона, то следует принять во внимание подобные, в законах определенно разрешенные, случаи, а также основания других родственных законов. Если вопрос всё еще остается сомнительным, то он, по тщательном соображении обстоятельств, должен быть решен на основании естественных принципов права (nach den natürlichen Rechtsgrundsätzen)»[159].

В России ст. 10 Устава гражданского судопроизводства также запрещала судам останавливать решение дела под предлогом неполноты, неясности, недостатка или противоречивости закона. И.А. Покровский писал, что «все отмеченные крайности объясняются именно как реакция против произвольного оперирования судами с понятием справедливости или естественного права в XVIII в. Когда же эти крайности отпали, когда судам было возвращено их естественное право толкования, в теории твердо установились следующие общие правила юридической герменевтики. Судья свободен в приемах для изъяснения истинного смысла закона; не будучи связан его буквой, судья может прибегать к толкованию…»[160]

Таким образом, всё это подтверждает, что подход к дозволению судебного правотворчества менялся, однако полное устранение этой возможности заводило в тупик осуществляющих правосудие.

Любопытно в данном случае изучение эволюции взглядов на соответствующий вопрос известных ученых. Например, Е.В. Васьковский изначально довольно скептически относился к возможности судебного правотворчества[161]. Однако в дальнейшем он смягчил позицию и напрямую указал на то, что зачастую действующее законодательство настолько несовершенно, что суд буквально вынужден создавать право. При этом профессором Васьковским были рассмотрены различные варианты отношения суда к закону. В одном из них суду воспрещается какое-либо, кроме буквального, толкование норм права, а также создание правовых норм. В случае любого сомнения в понимании нормы суд обязан обратиться с запросом к законодателю. Е.В. Васьковский отчетливо показал несостоятельность такого подхода, который, будучи реализован, может попросту парализовать правосудие. Не виделся ему удачным и подход, согласно которому суды наделялись бы бесконтрольным правом создания новых норм права, тем самым подменяя законодателя. «Но между этими двумя противоположными дорогами, почти одинаково гибельными для нормального развития гражданского оборота, имеется средний, вполне безопасный и удобный путь: система относительной свободы правотворчества, или восполнения пробелов по общему смыслу действующих законов», который, не лишая суд самодеятельности, «всё же предписывает ему определенный курс и снабжает компасом». Именно такой вариант дает суду право «самостоятельно устранять сомнения и пробелы в законах, но обязывает его руководствоваться при этом общим смыслом, общими принципами действующего законодательства; суд получает возможность ремонтировать и достраивать незаконченное здание законодательства без помощи самого законодателя, но должен придерживаться плана, по которому оно возведено, продолжая намеченные законодателем линии и дополняя недоделанные им части… эта система… полагает прочную юридическую основу для нормального развития гражданского оборота»[162].

2.1.2. Роль правосудия и судов в обществе не может быть правильно понята без обращения к правилам судопроизводства. Уже было отмечено, что таким правилам практически во все времена с момента появления суда придавалось особое значение. Их анализ, в свою очередь, позволяет понять не только то, какие цели вменялись судебной деятельности в том или ином государстве в определенной период, но также и то, насколько было в действительности обеспечено их достижение, и сделать соответствующий вывод об общественной полезности судебной деятельности.

Но поскольку наше исследование не посвящено истории судопроизводства, мы остановимся лишь на некоторых ее фрагментах, через которые в то же время можно многое понять о том, каков был путь эволюции порядка осуществления правосудия[163].

В Египте высший суд состоял из председателя и тридцати судей, выбранных из числа самых почетных граждан. Дела производились письменно. Судьи принимали решения тайно. Судьи решали дело простым да или нет без объяснения мотивов. Суды находились в прямой зависимости от царя, который пользовался абсолютной властью в судебном управлении и мог вытребовать из суда любое дело, чтобы разобрать дело лично либо чтобы передать его кому-нибудь по назначению[164].

Бирманское законодательство определенного периода очень сбивчиво. В нем преобладала религиозная идея, к которой обыкновенно присоединяется учение об искуплении греха. В кодексе Яджнавалаки судопроизводство получило развитие. При рассмотрении дела велся протокол, практиковался отвод судей. Постепенно судопроизводство становилось более логичным. Существовали разные виды судов (семейные советы, советы ремесленных корпораций, советы обывательских общин), над которыми стояли судьи, находящиеся на содержании царя, и наконец сам царь[165].

В Византии процесс рассмотрения дела был бюрократическим и отличался обязательным требованием письменных документов на всех его этапах. Весь ход процесса находился в руках чиновников. Устное разбирательство допускалось лишь для незначительных дел. Начиная с IV в. устанавливались правила, в которых главенствующая роль принадлежала судье. Процесс не был связан определенными формулами, но подчинялся установленной регламентации порядков и сроков. Постепенно судебный процесс становился платным. Для облегчения решения дел слабо квалифицированными судьями были заранее выработаны общие грубые правила определения весомости доказательств. Доказательства оценивались в том числе и в зависимости от социального положения лиц, их представлявших. Многим категориям лиц: высшим чиновникам, богатым гражданам, духовенству и др. – предоставлялись значительные привилегии. В определенные периоды не только персонал, но и судьи нередко бывали подкуплены. Характерно, что в начале рассмотрения дела стороны были обязаны дать клятву, что они ничего не давали судье и не обещали ему вознаграждения, чтобы повлиять на исход процесса[166].

Мусульманское право пренебрегало формой. В нем все было предоставлено воле сторон, силе обстоятельств и благоразумию судей. Во всех мусульманских странах правосудие отправлялось кади, т. е. единственным судьей, действующим безапелляционно. Если кади затруднялся в решении вопросов, он мог посоветоваться с учеными и знатоками, но ответственность за решение лежала на нем одном. Назначался судья верховной властью и не мог быть отрешен от должности без причин[167].

Анализ правил древнего судопроизводства различных стран показывает, что практически всегда принадлежность лица к той ли иной социальной группе влияла на то, может ли быть возбужден судебный процесс в его интересах; допускаются ли его показания в качестве свидетеля, и если допускаются, то какова их весомость для дела. Соответственно, судебный процесс отчетливо демонстрировал то место, которое занимали человек и социальная группа в иерархии общества того или иного времени. В этом плане не представляло собой исключения и старое русское судопроизводство[168].

Многие подходы к правосудию, которые в настоящее время воспринимаются варварством, были органичны для обществ прошлого. Например, ордалии, по указанию ряда ученых, соответствовали детскому магическому мировоззрению средневекового человека, а также имевшей место жестокости общества того времени. Однако постепенно отношение к ордалиям изменилось, они перестали носить очевидно жестокий характер и стали более гуманными. Это было в числе прочего связано с постепенным переосмыслением ценности человека и различных социальных групп в обществе. Интересно также, что в отдельных случаях перспектива ордалии стимулировала примирение сторон. Это в первую очередь касалось так называемых двусторонних ордалий, когда суду божьему подвергались обе стороны спора. В таких случаях каждая из сторон всячески пыталась отдалить ордалию, что в результате нередко приводило к их примирению[169].

В настоящее время несовместимыми с правосудием признаются любые формы подношений тяжущимися судьям. Однако в Средние века при определенных условиях это воспринималось в качестве нормы.

Различалось тайное и открытое подношение, к первому было отрицательное отношение, а ко второму вполне нейтральное[170].

Изменение и усложнение общества рано или поздно приводило к модификации судопроизводства и ряда связанных с ним явлений. Однако порой такие модификации претворялись в жизнь неумело, что в конечном итоге минимизировало пользу нового и даже создавало значительные проблемы для общества. Например, усложнение общественных отношений, регулируемых правом, повлияло на судопроизводство.

В результате того что простые граждане не всегда могли самостоятельно разобраться в правовых вопросах, появилась социальная группа юридических помощников – адвокатов.

Указанные лица были призваны помогать тяжущимся разобраться в юридических тонкостях и оказывать помощь тем, кто не имел самостоятельной возможности обратиться в суд. Однако в действительности адвокаты зачастую запутывали и без того сложные дела еще сильнее, а судебные процессы благодаря их усилиям велись неимоверно долго, что обеспечивало таким «помощникам» наличие постоянного дохода от тяжущихся, а это, в свою очередь, вызывало негодование общества, ненависть к адвокатам и отторжение правосудия[171].

Правосудие долгое время характеризовалось зависимостью от власти правителя, которого Фемида коснуться не могла. Суд был лишь ретранслятором воли правителя и защитить от его произвола не мог. Тем не менее это далеко не всегда означало тотальную несправедливость любых судебных решений. Например, в средневековом Провансе (XIII–XIV вв.) судьи были подчинены консулу, при этом выделены в число главных помощников городского правителя. Однако несмотря на сказанное порядок судопроизводства был ориентирован на правильное решение дела. «Судебная деятельность обеспечивалась определенными гарантиями, которые можно воспринимать в качестве прообразов современного подхода к пониманию гарантий правосудия»[172].

Развитие общества, формирование и влияние на государство и общество философских и правовых учений, в частности, о разделении властей, о необходимости ограничения власти государства и его ответственности перед обществом, о значении и ценности каждого отдельного человека и необходимости поиска возможностей обеспечения различных интересов привели и к изменению судопроизводства и места суда в системе власти. Суд уже не рассматривался лишь в качестве одной из форм реализации воли суверена, а стал восприниматься как абсолютно особая власть, которая является частью государства, тем не менее может и даже должна защищать и от произвола со стороны иных властей. Сказанное не могло не повлиять и на судопроизводство, которые постепенно стало включать систему гарантий, направленных не только на правильное с точки зрения действующего права разрешение правового спора, но и на защиту от какого-либо произвола при осуществлении правосудия, в том числе и со стороны государства. В данном случае важно отметить, что в определенной мере произошла переоценка того, что представляет собой общественный интерес. Если ранее он практически повсеместно приравнивался к интересу государства, выражаемому в действии власти, то позже он стал восприниматься как интерес населения государства. Задача же государства сводилась к обеспечению интереса общества.

Постепенно провозглашались такие принципы правосудия, как равенство перед законом и судом, независимость судей, гласность, поскольку было признано, что открытое судебное разбирательство за счет общественного контроля способно существенно минимизировать возможный произвол при рассмотрении дела, и некоторые другие. Мыслителями предлагались конкретные меры по реализации таких принципов[173].

Уже обращалось внимание на то, что в некоторые периоды в отдельных странах суды принимали безапелляционные решения. Тем не менее постепенно формировались системы проверки судебных актов, разрешавших дело по существу. Конечно, те или иные формы пересмотра судебных актов были известны судопроизводствам многих стран мира издавна[174]. Однако именно во время формирования названных основных принципов судопроизводства на пересмотр стали смотреть как на одну из важных гарантий обеспечения права заинтересованных лиц на правосудие[175].

В то же время формирование базовых основ судопроизводства даже в Европе произошло далеко не одномоментно. Например, «с XII века в Англии сложилось гласное и письменное судопроизводство. По воле короля Генриха возник институт присяжных, а в 1679 г. был принят Habeas Corpus Act, оградившей от произвола личную свободу граждан, привлекаемых к уголовной ответственности»[176]. В свою очередь, по замечанию известного исследователя зарубежной юстиции С.В. Боботова «до революции 1789 г. Франция имела суды, но не имела правосудия… Как отметил один из видных писателей того времени Луазо, „при феодализме не существовало ни прав, ни правосудия, ибо сила стояла выше разума и права… Французское правосудие страдало от коррупции и нравственного разложения, тогда как в соседней Англии народ уже давно трудился над улучшением своих государственных учреждений… В XVIII веке наука, разум и общественное мнение обрушились на правосудие с критикой; его пороки были едко высмеяны просветителями, особенно Вольтером, поднявшим свой голос в защиту Каласа“»[177].

В Декларации прав человека и гражданина 1789 г. и других правовых актах того времени, включая Билль о правах США, нашли закрепление права человека первого поколения, которые имеют непосредственное значение для судебной деятельности, а также многие из принципов, важных в том числе для судопроизводства или напрямую определяющих его новое лицо. Таковы принципы равенства всех людей перед законом, состязательности, гласности и устности судопроизводства. Новые принципы в немалой степени способствовали устранению открытого произвола феодального времени, ознаменовали качественное преобразование самой концепции правосудия[178].

«Наполеон I высоко оценил функции правосудия в обществе, однако судебную власть он превратил в придаток своей авторитарной системы. Ж. Бартелеми писал, что Наполеон заботился об укреплении только двух ветвей власти – законодательной и административной»[179]. Тем не менее в ГПК Франции 1806 г. получили закрепление и дальнейшее развитие такие принципы правосудия, как гласность, диспозитивность и состязательность при формальном равенстве сторон[180]. В дальнейшем в него вносились многочисленные изменения. Французские правовые реформы оказали сильнейшее влияние на многие страны Европы.

Другая европейская страна – Германия – до второй половины XIX в. вследствие раздробленности, как известно, не имела централизованной судебной системы и, соответственно, единой системы судопроизводства. Это, в свою очередь, препятствовало нормальному развитию гражданского права, а также в конечном счете и рыночных отношений[181]. Тем не менее в правосознании общества Германии имелось определенное понимание особого значения суда и даже возможности защиты с его помощью от произвола власти. Сказанное подтверждается, в частности, следующим. Широкую известность получило выражение «Есть еще судьи в Берлине». В панегирических биографиях прусского короля Фридриха II передается рассказ, как однажды он пожелал снести мельницу в своей резиденции Сан-Суси. Мельник, которому она принадлежала, обратился в суд. Дело было решено в его пользу, и король подчинился постановлению суда и не тронул мельницу[182].

Однако подход к судопроизводству, учитывающий основополагающие начала, в Германии окреп в XIX в. Гражданский процессуальный кодекс был принят в 1877 г.[183] Несмотря на то что в него вносились многочисленные изменения, он применяется до сих пор, что свидетельствует о том, что заложенный в нем «генетический» правовой материал (основы) органичен и для настоящего времени. Некоторые принципы судопроизводства были закреплены в кодексе, другие в дальнейшем нашли закрепление на конституционном уровне, а также в иных специальных законах.

2.1.3. Большое значение имеет вопрос о судопроизводстве в России. Для начала обратимся к тому, как оно было организовано до Революции 1917 г. Таким образом описывается разбирательство споров на Руси: власть разбора спора изначально принадлежала главе семейства как владыке над отдельными членами семьи, но для разрешения спора он опирается на здравый смысл и совесть, дополняющих друг друга[184].

Естественным образом возникает судебная власть общины как обязанность соседей помогать обиженному. Однако столкновения случались и между общинами, в результате чего возникает самоуправство. Оно слабеет «только по мере того, как быт общественный установился на прочном основании законов…» Стремление решать споры судебным процессом, а не войной вызывает необходимость в государственных органах судебной власти. Князья вносят с собой в жизнь племен и в их жизненный быт новый элемент – германский. Деятельность судов была направлена на «водворение тишины, внутреннего порядка и утверждение правды»[185].

Как указывал Н. Дювернуа, «вся гарантия правосудия заключалась в личном достоинстве судьи… князь был сам органом суда… судить лично было делом его воли… это право, а не его обязанность»[186]. Не имея возможности полностью искоренить месть, князья пытались ее обуздать путем указания случаев, когда она считалась правомерной.

После Ярослава возникает удельная система, в которой по особо важным вопросам и только по ним удельные князья подчинялись великому князю. И в частности, это касалось того, что право создания законов гражданских принадлежало великому князю вместе с остальными князьями, что установило единство в системе судопроизводства, которое тем не менее впоследствии было утрачено[187].

Судебными грамотами в судопроизводство были добавлены новшества. Гражданское судопроизводство отделилось от уголовного и стало более подробным и структурированным, ему был придан характер справедливого охранения права.

В дальнейшем при объединении Руси ее окончательное скрепление было поддержано формированием единых законов. Невзирая на развитие системы судопроизводства, деятельность по рассмотрению дел нередко вызывала недовольство. Современные второму Судебнику (1550) грамоты упоминают, что наместники, волостели, праветчики и пошлиники своим управлением судом и взиманием более положенного причиняли жителям городов убытки и разорения. В конечном итоге, в частности, и названные причины привели к появлению выборных из народа судей и целовальников, которые были вправе судить людей по определенным делам и не обязывали их обращаться к суду наместника-волостеля. Указанные судьи в отсутствие положений закона могли решать дело при необходимости на основании справедливости и обычая[188].

Система судопроизводства сохраняла характер древнего процесса до Петра Великого, который существенно ее модифицировал, что тем не менее не означало включения в нее значимых гарантий судопроизводства.

Думается, нет смысла подробно описывать судебный процесс, существовавший до судебной реформы 1864 г… Однако имевшийся в то время суд, а также правила судопроизводства вряд ли отвечали общественным интересам и, очевидно, не позволяли обеспечивать действительную защиту прав и интересов различных лиц. Дореформенный процесс описан во множестве научных и литературных источников, в том числе известными авторами[189]. И.В. Гессен писал: «В судах была Россия черна неправдой черной»[190]. По его мнению, эти слова поэта прежде всего вспоминаются, когда заходит речь о так называемом старом суде[191]. Большинство судей, как удостоверил Н.И. Стояновский, «не только в магистратах и ратушах, но и в уездных судах неграмотны или малограмотны… зависимость и подчиненность администрации доходит прямо до невероятных размеров… Невольно сам собою напрашивается вопрос: как можно было сносить такое ненормальное положение?»[192]. По словам М.С. Лунина, «русское судопроизводство… начинается во мраке, тянется в безмолвии, украдкой, часто без ведома одной из участвующих сторон и оканчивается громадою бестолковых бумаг»[193]. В объяснительной записке к уставу гражданского судопроизводства Д.Н. Блудов отмечал, что устранить поистине глобальные дефекты судопроизводства путем частных изменений нельзя. Необходимо принять другую, «совершенно отличную от настоящей систему, основанную на тех общих, непреложных началах, без которых не может быть правильного судопроизводства гражданского в строгом смысле слова…»[194] Исследователи отмечали, что «Судебные уставы 20 ноября 1864 года провозгласили принципиально новую организацию судебных органов в стране, принципиально новые формы судопроизводства[195]. Они были диаметрально противоположны дореформенной судебно-процессуальной организации… новый суд основывался на бессословных началах построения, судебная система упрощалась, а число судебных инстанций сокращалось. Провозглашалась несменяемость судей, независимость суда от администрации, участие присяжных заседателей в рассмотрении уголовных дел в окружном суде, гласность, устность, состязательность судопроизводства на основе свободной оценки доказательств, а формальная система их оценки была отвергнута…» Полиция устранялась от участия в рассмотрении гражданских дел. На тот же период приходится и формирование России адвокатуры, необходимость которой отрицалась вплоть до отмены крепостного права[196].

Однако через некоторое время после великой судебной реформы последовала контрреформа (пересмотр судебной реформы), выразившаяся в бюрократизации и значительном усложнении судебного процесса, замене ряда судов административными органами и должностными лицами, а также многом другом[197].

2.1.4. Нельзя обойти стороной вопрос организации судопроизводства в XX в. в европейских странах.

Принято считать, что в различных странах Европы получили развитие неодинаковые типы судопроизводства – либеральный и публичный (социальный). Первый тип судопроизводства исторически связан с либеральными государствами XIX столетия. Гражданское судопроизводство в таком случае служит осуществлению оспариваемых прав различных субъектов при нейтральном и пассивном суде. Такой процесс «должен привести к решению правового спора простейшим, кратчайшим и самым надежным путем»[198]. Гражданское судопроизводство было призвано обеспечить минимальное вмешательство государства. Завершение конфликта должно быть окончательным и касаться только сторон спора. Ученые отмечают, что задача государства в таком случае состоит лишь в том, чтобы поддерживать минимальную стоимость своих услуг по урегулированию споров, «при выполнении в то же самое время главной задачи – предотвращения частных сторон от саморасправы»[199]. Важно учитывать, что под услугой в таком аспекте понимается не просто деятельность, приносящая пользу, а деятельность в определенном смысле возмездная (за которую должны платить заинтересованные лица).

Судопроизводство публичного типа – это не просто механизм разрешения спора между отдельными лицами, но и инструмент, искореняющий «социальные болезни», тем самым приносящий пользу всему обществу. По замечанию Кристина Коллера, каждый правовой спор при этом воспринимался как «зло в обществе, негативно влияющее на функционирование современной экономики». Следовательно, гражданское судопроизводство «выполняет задачи по обеспечению общественного благосостояния»[200], а также служит иным общественно значимым целям. Идейным вдохновителем развития гражданского судопроизводства публичного (социального) типа Австрии, Германии, а также некоторых других стран стал известный австрийский юрист и государственный деятель Франц Кляйн[201], который кроме всего прочего является разработчиком проекта Австрийского устава гражданского судопроизводства 1895 г. Разрешение споров в публичном (социальном) гражданском процессе не рассматривается как возмездная услуга. Такой спор должен быть разрешен даже в том случае, если заинтересованным лицам за это нечем платить. Устанавливаемая государством пошлина лишь частично покрывает расходы государства на обеспечение правосудия. В свою очередь, защита прав и интересов судами – одна из форм служения обществу.

Заметим, однако, что, хотя указанные типы судопроизводства выделяются в науке, в абсолютно чистом виде каждый из них встречается не так уж часто. Скорее можно говорить, что судопроизводства различных стран в большей или меньшей степени тяготеют к тому или иному из выделенных типов. Кроме того, обратим внимание, что проведенный нами анализ судопроизводств различных стран, а также научной литературы не позволяет согласиться с утверждением, что в странах, чье судопроизводство тяготеет к либеральному типу, отсутствует его общесоциальное влияние, поскольку оно, конечно же, имеется. Ведь устранение спора полезно обществу вне зависимости от того, обращается или нет на этот дополнительный эффект внимание. Другое дело, что в странах, тяготеющих к судопроизводству такого типа, устранение спора в суде воспринимается нередко куда более широко, чем обязательное определение тех прав и обязанностей, которые существовали до обращения в суд. При этом преимущественным результатом разрешения спора признается такое его устранение, благодаря которому возникает договоренность сторон о его прекращении на определенных ими условиях, подтверждение же судом тех прав и обязанностей, которые существовали в действительности, в свою очередь, хоть и возможный, но скорее вынужденный вариант его устранения, достижение которого требует куда больших усилий и затрат, нежели первый (наиболее желательный) вариант. Тогда как разрешение спора через процесс публичного (социального) типа преимущественно ориентировано на определение тех прав и обязанностей, которые существовали между спорящими до обращения в суд.

В европейских и многих других государствах особое внимание к правосудию возникло после Второй мировой войны. При этом тогда особенно интенсивно проявилась тенденция к формированию общих – если не для всего мира, то, по крайней мере, для определенной совокупности государств – подходов к правосудию. Процессуальные порядки, а также существующие судебные процессы отдельных государств стали рассматриваться не просто как некие самобытные явления, отдельные элементы которых иногда можно инкорпорировать в судопроизводства других государства, а как явления, которые могут быть объектом соотнесения с такими стандартами. Ключевое значение имеет закрепленная в ст. 10 Всеобщей декларации прав человека (принята Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г.) норма, согласно которой «каждый человек для определения его прав и обязанностей и для установления обоснованности предъявленного ему уголовного обвинения имеет право, на основе полного равенства, на то, чтобы его дело было рассмотрено гласно и с соблюдением всех требований справедливости независимым и беспристрастным судом». Не менее важны и положения Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г. и в первую очередь ее ст. 6, определяющей право на справедливое судебное разбирательство. Существенное значение для обеспечения указанного права имеет деятельность ЕСПЧ, который, оценивая процессуальные порядки судопроизводства и саму деятельность судов в различных европейских странах на предмет их соответствия Конвенции и выявляя имеющиеся недостатки, одновременно с этим развивал закрепленное в ст. 6 право[202].

В многочисленных научных исследованиях, проведенных учеными из разных стран мира, были предприняты попытки анализа общих для судебных процессов значительного числа государств проблем (и в частности, касающихся доступности правосудия). Многие слои населения, в первую очередь бедняки, зачастую были лишены реальной возможности воспользоваться правом на обращение в суд. Одной из проблем была также и медлительность судебного процесса, которая нередко приводила к тому, что нарушенные права и интересы различных субъектов не получали своевременной защиты. Ярким примером этого служит случай, описанный Ги Брэбаном применительно к административному судопроизводству во Франции. Лишь в 1953 г., незадолго до окончания войны в Индокитае, Государственный совет наконец-то принял решение и отменил введенное в 1946 г. запрещение организованных выступлений против продолжения этой войны, хотя обращение в суд с целью оспаривания такого запрета произошло задолго до этого[203]. Понятно, что отмена запрета в это время практически была лишена какого-либо смысла.

Для решения указанных и многих других проблем была сформирована научная группа, состоящая из ученых – представителей разных стран. В результате проведенного исследования были сформулированы рекомендации по их решению. Речь идет о так называемом Флорентийском проекте, вылившемся в конференцию под эгидой ЮНЕСКО, проведенную в 1971 г. Выводы и рекомендации были изложены во Флорентийском докладе, а также многих научных публикациях, автором и соавтором которых был возглавлявший указанный проект известный итальянский ученый Мауро Каппеллетти[204]. Он, в частности, подчеркивал, что, несмотря на то что понятие «доступ к правосудию» трудноопределимо, оно тем не менее применимо для фиксации двух основных целей: люди должны иметь реальную возможность отстаивать свои права в государственных судах, а результаты рассмотрения дела должны как учитывать особенности отдельных людей, так и быть социально справедливыми. В буржуазных либеральных государствах прошлого процедуры, принятые для разрешения гражданских споров, отражали, по существу, индивидуалистическую философию права. Право на доступ к судебной защите было лишь формальным и не подразумевало активных действий со стороны государства по предоставлению такой защиты. Среди прав в современных конституциях гарантированы права на труд, здравоохранение, безопасность и образование. Это стало обычным делом. Позитивные действия государства необходимы для обеспечения осуществления всех этих основных социальных прав. Постепенно важнейшим среди различных прав стало признаваться право на доступ к суду, к правосудию, что имеет наиважнейшее значение для обеспечения любых других прав. Однако исследования ученых не должны зацикливаться на суде и использовать методы анализа социологии, политики, психологии, экономики и многое иное. Право на доступ к суду – это не просто фундаментальное социальное право, а также центральное положение современного процесса. Сама по себе эффективность судопроизводства – не до конца определенное явление. Однако она невозможна без равенства сторон, что служит гарантией защиты[205]. Каппеллетти и соавторы в своих работах также обращали внимание на реальную недоступность правосудия по причине его дороговизны, отсутствия или неэффективности юридической помощи для малоимущих и предлагали варианты исправления ситуации. Исследователи подчеркивали актуальность позиции уже упомянутого Франца Кляйна, который считал, что судебный процесс должен быть доступным, скорым, недорогим и простым[206]. Эти же ученые отмечали неэффективность существующих в государствах механизмов защиты диффузных (групповых) интересов, включая интерес в благоприятной окружающей среде, и в связи с этим обращали внимание на необходимость развития групповых судебных производств, создания должностей омбудсменов, специализирующихся на защите определенного рода интересов (например, в сфере потребительских отношений). Кроме того, Каппеллетти и другие ученые настаивали на формировании и совершенствовании всевозможных альтернатив судебной защиты[207]. В настоящее время в законодательстве различных европейских, а также некоторых других стран многие замечания и предложения авторов Флорентийского доклада были учтены и реализованы.

Необходимо учитывать, что на судебную деятельность немаловажное влияние оказали и права человека, и речь в данном случае не только об их влиянии на доступность правосудия, но и о том, что благодаря им стали формироваться высокие стандарты судебной деятельности, а также расширился круг дел, рассматриваемых судами[208]. При этом влияние на это оказали как первое, так и второе поколение таких прав (защищающие человека от произвола государства и касающиеся социально-экономических условий жизни). Благодаря именно второму поколению таких прав суд и доступность к нему стали, с одной стороны, рассматриваться как один из элементов достойной жизни общества и каждого человека в нем, а с другой – восприниматься как гарантии обеспечения любых других элементов достойной жизни (социально-экономических условий), которую государство обязано обеспечить любому своему гражданину.

Важное влияние на правосудие оказало явление, которое нередко называют правами человека третьего поколения (коллективными правами). «Достаточно часто к правам третьего поколения относят права определенных категорий лиц: женщин, детей, молодежи, престарелых, инвалидов, безработных, беженцев, представителей национальных меньшинств или коренных народов и т. п. (так называемых условных социальных групп), которые по социальным, политическим, физиологическим и иным причинам не имеют равных с другими возможностей осуществлять свои права и свободы и в силу этого нуждаются в поддержке государства»[209], право на благоприятную окружающую среду и т. д. Несмотря на то что в действительности вопрос о существовании прав третьего поколения служит предметом дискуссии[210], наличие общих коллективных интересов (абсолютно не обязательно сводимых к неким общим правам), как и необходимость их защиты признавались практически повсеместно, что привело к тому, что суды многих стран постепенно стали рассматривать дела, касающиеся их защиты.

В настоящее время европейские страны сохраняют определенную приверженность указанным ранее типам процесса (публичному и либеральному). В 2012 г. Т.В. Сахнова писала, что немецкий процесс – наиболее яркое и полное выражение социальной концепции процесса; ее дальнейшее усиление – основная идея реформы XXI в. Цель процесса видится в достижении истины как публично-правового блага в обеспечении правопорядка. Одновременно жесткое разграничение судебной защиты как процесса публично-правового по природе с иными способами урегулирования спора делает невозможным их процедурное взаимодействие. В свою очередь, закрепленный в ГПК Франции 1976 г. принцип примирительных процедур, развитие делегированных судебных процедур, реформирование свободного и «ритуального арбитража» в Италии исходят из приоритета частноправовых начал в методах и целях процесса. «И хотя современная французская доктрина не отрицает социальной функции процесса, одним из основных современных законодательных постулатов является принцип эффективного сотрудничества судьи и сторон, основанный на частноправовых началах, выражаемый через различные процедуры»[211].

Важным оставался вопрос и о той роли, которую в целом судебная практика играет в жизни общества. Многоплановость такого влияния никогда не ставилась под сомнение. Имеется в виду, что, как уже отмечалось, именно решения судов обеспечивают правовую определенность в конкретных правоотношениях, а в совокупности такие решения создают определенность в правовой сфере в целом. Применяя нормы права, суд обеспечивает их жизнь. В то же время, когда суды не применяют нормы права и это носит длительный и системный характер, такие нормы попросту отмирают – нуллифицируются. Примеров этого в мировой практике очень много. Например, постепенно судами перестали применяться принятые в глубине веков в некоторых странах, но не отмененные в XX в. законы о ведьмах, предусматривающие ответственность за ведовство[212]. Ученые обращали внимание на стабилизирующее значение практики в период «потрясений, которые наносит национальным правовым системам современная хирургия законодательства»[213]. «Судебная власть создает необходимость преемственности (континуитет) права»[214].

Принято считать, что правотворческая роль безусловно признается только за судами стран англосаксонской правовой семьи. Вопрос о правотворчестве судов государств романо-германской правовой семьи был объектом дискуссии. Учеными, признающими такую роль за судами, давалось неодинаковое обоснование легитимности этой деятельности. Например, Марсель Вилан делал это путем указания на молчаливое делегирование законодателем судам соответствующего полномочия[215].

Считаем, что нет смысла отражать всё многообразие позиций ученых по указанному вопросу. Тем не менее думается, что весьма любопытный подход к проблеме правотворчества применял известный итальянский ученый Бруно Леони, который мы и осветим.

Леони придерживался, мягко говоря, настороженного отношения к законодательству и ратовал за сохранение значительной сферы свободы общества от государства, автономии групп и индивидов; за недопущение полного подавления меньшинства большинством и подмены всеобщей воли волей большинства.

Правовед писал, «что почти никогда не замечают, что законодательное лекарство, возможно, действует слишком быстро, чтобы быть эффективным, слишком непредсказуемо, чтобы не иметь побочных последствий; кроме того, оно чересчур непосредственно связано с мнением мизерной кучки людей (законодателей), кто бы они ни были, чтобы быть лекарством для всех… В настоящее время „представительство“ в законодательном процессе всё меньше сохраняет связь с волей реальных людей, а не с волей людей, которые называются их представителями. Законодательство… всё больше и больше напоминает диктат победившего большинства законодательных собраний по отношению к меньшинству… Сегодня на словах все превозносят законодательную мудрость древних римлян и англичан. Однако мало кто понимает, в чем заключается эта мудрость… И римляне, и англичане разделяли мысль о том, что закон – это нечто, что нужно открыть, а не ввести в действие, и что в обществе нет никого настолько могущественного, чтобы он мог отождествить свою волю с законом всей страны. В этих странах задача „открытия“ закона была доверена юрисконсультам и судьям, и соответственно, эти две категории людей сопоставимы, до определенной степени, с современными экспертами в области права».

Заслуживают внимания и в нашем понимании верны следующие мысли ученого: «Невозможно отрицать, что юристы и судьи – тоже люди и их ресурсы ограниченны, так же как нельзя отрицать, что они могут подвергаться искушению подменить непредвзятость ученого личной волей во всех тех случаях, когда дело неясное и касается их собственных заветных убеждений… Однако положение юристов и судей… фундаментально отличается от положения законодателей в очень важных аспектах. Судьи, юристы или другие лица, находящиеся в том же положении, обязаны вмешиваться только тогда, когда их просят об этом заинтересованные в их вмешательстве люди, а их решение должно достигаться и вступать в силу только в процессе постоянного сотрудничества между сторонами и в рамках соответствующих ограничений как минимум в гражданских делах… такие решения со стороны судей и юристов в очень редких случаях могут быть достигнуты без обращения к решениям других судей и юристов в похожих делах, в силу чего участники процесса находятся в состоянии косвенного сотрудничества со всеми заинтересованными сторонами и в прошлом, и в настоящем»[216].

2.1.5. И снова обратимся к судопроизводству в России. В результате Судебной реформы 1864 г. судоустройство и процессуальное законодательство России были качественно изменены. Судебный процесс включил многие фундаментальные положения, без которых и в настоящее время немыслимо правосудие и которые были до этого ему чужды. С одной стороны, сильнейшее влияние на это оказали не только «западные веяния», но и доктрина, с другой стороны, в результате указанной реформы и сама доктрина получила мощный импульс для своего дальнейшего развития.

Революция и установление советской власти существенно повлияло на судопроизводство и в первую очередь уголовное[217]. Впрочем, в области гражданского судопроизводства ситуация отличалась. Это было связано с тем, что оно было гораздо менее политизировано, чем уголовное, и через него было практически невозможно влиять на судьбы неугодных лиц. Для дел, которые относились к судебной подведомственности, Основы гражданского судопроизводства СССР 1961 г. и ГПК РСФСР 1964 г. определяли доступный и более или менее простой порядок их рассмотрения. Однако восстановление законности и правопорядка считалось чуть ли не ключевой целью процесса, что находило отражение в действии ряда его принципов, а также в том, что возможность пересмотра вступивших в законную силу судебных постановлений не ограничивалась сроками и пр. Такое положение вещей приводило к тому, что деятельность по защите прав и интересов далеко не всегда соответствовала характеру объекта защиты – тем интересам, которые реализуются через гражданские и некоторые другие правоотношения, а также ослабляло определенность права.

Компетенция судов в тот период была далеко не всеобъемлющей – многие дела не могли быть предметом судебного вмешательства и контроля.

Вне их оказались и правовые вопросы, которые, с одной стороны, не являлись уголовными делами, но от решения которых – с другой стороны – нередко существенно зависели правовое положение и свобода личности[218], а также имевшие непосредственное значение для общества или отдельных социальных групп. Хотя со временем ситуация в указанном вопросе некоторым образом менялась (речь, в частности, идет о постепенно расширявшемся ведении судов).

Всё сказанное свидетельствует о том, что судебную власть в советский период вряд ли можно было считать властью в полном смысле этого слова.

В то же время правосудие по гражданским делам во многих случаях в действительности осуществлялось. Судами формировалась единая судебная практика, что в значительной мере укрепляло стабильность правоотношений. Законные и обоснованные решения по любому делу восстанавливали законность и правопорядок в государстве, способствовали предупреждению правонарушений. Принято считать, что в СССР правотворческая роль судов отрицалась. Тем не менее признавалось, что такая практика определенным образом оказывала существенное влияние на правообразование[219].

В конце 1980-х – начале 1990-х годов о необходимости иного, чем ранее, – качественно нового по сравнению с советским периодом суда с точки зрения его роли в обществе и государстве стали открыто говорить и писать видные ученые[220].

Постепенно изменялось судоустройственное и судопроизводственное законодательство. В связи с этим известный ученый-процессуалист, заместитель председателя Верховного Суда РФ в период с 1988 по 2007 г. В.М. Жуйков замечал, что судебная реформа новой России, как и великая судебная реформа XIX в., содержит как положительное, так и отрицательное. В целом те же цели реформы, та же эйфория и ожидание быстрых успехов вначале, принятие на их волне великолепных законодательных актов, наделивших суды огромными полномочиями по обеспечению защиты прав и свобод человека и гражданина, которыми они никогда прежде не обладали, а судей – высочайшими юридическими гарантиями их независимости. Затем последовали разочарование от несбывшихся надежд на быстрые успехи и контрреформа – изменение законодательства, существенно ослабившее гарантии независимости судей[221]. Этот же автор отмечал, что главное достижение и основа, позволяющие проводить судебную реформу, – новая Конституция РФ. Она закрепила принцип разделения властей, изменила статус суда, превратив его из второстепенного государственного органа в орган судебной власти, действующий самостоятельно от власти законодательной и исполнительной, наделенный широкой компетенцией и юридическими гарантиями, достаточными для исполнения своей роли в системе сдержек и противовесов, полномочный и обязанный защищать от любых нарушений, в том числе и со стороны государства. Конституционное право на судебную защиту теперь не подлежит никаким ограничениям, а компетенция суда распространяется на все без исключения дела о защите прав, свобод и охраняемых законом интересов, по всем этим делам суд обладает полной компетенцией в решении вопросов как права, так и фактов, чего не было раньше. В.М. Жуйков в работе 2007 г. обратил внимание на многочисленные связанные с доступностью правосудия проблемы, которые необходимо решить[222].

Однако заметим, что далеко не все проблемы решены и в настоящее время, более того, появились и многие новые, что, конечно, препятствует полноценной общественно полезной судебной деятельности – дефицит правосудия в обществе всё еще очень ощутим.

Говоря об иных, кроме осуществления правосудия, функциях суда, следует заметить, что в определенном смысле из тени вышло судебное правотворчество. Хотя многими учеными и даже судьями создание судами права по-прежнему отрицалось, однако их аргументация потеряла ярко выраженную идеологическую окраску, свойственную советскому периоду, а в доводах в основном стали использовать положение о разделении властей, согласно которому каждая из трех властей должна заниматься исключительно своей деятельностью, а не подменять другую власть. Кроме того, зачастую стали ссылаться на положения Конституции, в которой ничего не говорится о допущении судебного правотворчества.

Следует отдельно отметить, что после распада СССР стало расти число авторов, признающих правотворческую функцию судебных органов, а в постановлениях высших судов нередко содержатся правила поведения, не просто регулирующие общественные отношения, а регламентирующие их иначе, чем положения, содержащиеся в нормативных правовых актах.

2.1.6. Каковы новые подходы к правосудию?

Стремление к обеспечению доступного любому заинтересованному лицу правосудия в значительной мере связано с получившей развитие (особенно во второй половине XX в.) идеей социального государства. Однако во всём мире ставятся вопросы: какой сегодня и в будущем должна быть роль суда в обществе? что представляет собой правосудие? каким должно быть судопроизводство? как соотносится деятельность государственных судов с различными альтернативными ему вариантами разрешения споров?[223] Поиски новых подходов в определенной мере являются следствием отхода от концепции социального государства, а следовательно, и от соответствующего такому государству правосудия. Например, в 2013 г. король Нидерландов Виллем-Александр объявил о конце государства всеобщего благосостояния. На его обломках монарх предложил построить «общество активного участия» (participation society), предполагающее главным образом сокращение социальных расходов государства и повышение ответственности за собственное благосостояние самих голландцев[224].

По наблюдению Е.Г. Стрельцовой, в государстве, которое по такой концепции сменяет социальное, правосудие – это услуга, «которую государство может оказывать само либо делегировать любому лицу. Соответственно, с государства снимается бремя осуществления правосудия. Оно лишь должно обеспечить возможность заинтересованному лицу получить защиту права. При этом оказываемая защита не обязательно должна быть судебной и государственной. Представители этого направления в реформировании государства и соответственно правосудия полагают, что „доступ к суду не является настолько жизненно важным; доступ к правосудию обязан быть нормирован, частные альтернативы действительно являются нормой“. Разрешение споров в государственных судах будет исключением из общего правила рассмотрения дел в рамках внесудебных процедур и должно касаться только случаев, имеющих общественную значимость»[225].

В литературе отмечается, что распространение получила концепция «пропорционального правосудия», связанная с идеей обеспечить всеобщий доступ к правосудию в условиях ограниченных ресурсов. Сторонники этой концепции полагают, что «если суды продолжат осуществлять правосудие по существу, судебные разбирательства будут несоразмерны по стоимости как для тяжущихся сторон, так и для государства. Суд должен соизмерить влияние выбора порядка защиты права по конкретному делу на то, как это отразится на правах лиц, обращающихся в суд по другим делам. При пропорциональном правосудии суд не выбирает порядок защиты, исходя из важности дела для спорящих. Главными критериями выступают факторы временны́х и финансовых затрат суда в целом. В соответствии с этой оценкой и предоставляется защита: полная либо усеченная. Осуществление правосудия в рамках такого подхода не является абсолютной обязанностью государства, равной по отношению к каждому гражданину. В свою очередь, и гражданин лишается возможности самостоятельно и субъективно определить степень важности для себя защищаемого права и в соответствии с этим определять тот или иной способ защиты»[226].

О том, каким должно быть правосудие и судопроизводство в настоящем и будущем, рассуждают и российские ученые[227]. В.В. Ярков замечает, что имевший место в 1990-е годы судебный романтизм постепенно проходит[228]. Общество «должно каким-либо образом платить за дальнейшую юридизацию отношений… его высокую конфликтность и другие характеристики современной цивилизации, увеличивающие количество дел в судах»[229]. В.О. Аболонин, в свою очередь, полагает, что «чем шире открываются двери в суд и чем больше дел туда поступает, тем меньше дел можно разрешить по всем предписанным законом правилам, в разумные сроки и с наименьшими затратами. В этом заключается парадокс современного гражданского процесса, который выражается простой формулой „чем больше доступ для всех, тем меньше он для каждого“»[230]. Он же ожидает, что «кризис парадигмы современного гражданского процесса неминуемо приведет к ее упадку и постепенной смене новой парадигмой, в основу которой, скорее всего, будет положена концепция разрешения конфликтов в рамках системы государственных судов… Некогда сопутствующее основной функции правосудия по защите права примирение сторон в суде может стать определяющей и основной функцией в рамках парадигмы „нового гражданского процесса“, развитие которой следует ожидать в ближайшие десятилетия»[231].

Действительно, сегодня доступ к суду по значительному числу правовых вопросов в той или иной мере усложнен. Отнюдь не только в зарубежных странах, но и в России возникла буквально мода на примирение, что выражается в том, что на дискуссионных площадках различного уровня обсуждаются его всевозможные варианты, в том числе предусматривающие обязательное применение примирительных процедур по некоторым или даже многим спорам (в одном из проектов закона о медиации предлагалась обязательность этой процедуры в некоторых семейных спорах)[232].

Примирительные процедуры не просто получили развитие, а определенным образом «проросли» в судопроизводство: содействие судопроизводства мирному урегулированию споров названо одной из его задач (целей) (см., например, ст. 2 ГПК РФ), а в процессуальных кодексах появились разделы, посвященные примирительным процедурам.

Если еще сравнительно недавно правосудие не мыслилось без суда, рассматривающего дело в открытом для каждого судебном заседании, то в настоящее время для многих исследователей отказ от гласного процесса – не нонсенс, а норма. В соответствии с действующими процессуальными правилами подавляющее число требований рассматривается не в режиме развернутого гласного судебного порядка путем проведения судебного заседания, а в упрощенных не гласных порядках.

Некоторые исследователи теперь рассматривают режим судебного процесса (гласный или закрытый; роль суда в нем активная или пассивная) лишь с точки зрения удобства для тяжущихся[233].

В современных подходах к правосудию права человека первых двух поколений все еще оказывают на него влияние, что выражается во многом, и в числе прочего в деятельности ЕСПЧ, однако в определенном смысле их влияние ослабевает, что проявляется в снижении доступности суда, попытке переосмысления роли государственных судов в обществе и том или ином «вытеснении» их из области того, на что можно претендовать в силу прав человека, в сферу услуг, объем которых определяется государством и оказание которых не столь важно для общества и человека. Следование путем минимизирования роли государственных судов в обществе привело и к сильнейшему развитию альтернативных ему форм защиты прав и интересов и даже к возникновению уверенности в том, что они могут заменить собою суд.

Усложнение доступа к государственному суду (или даже его замена несудебными формами разрешения спора), упрощение судопроизводства и некоторые иные тенденции Е.Г. Стрельцова (со ссылкой на иностранных авторов) именует приватизацией правосудия. Она пишет: «Воплощаемая в законах разных стран идея приватизации правосудия, несмотря на сумму предпосылок, породивших ее, в первую очередь движима всё же финансовыми соображениями. Человечество долго шло к доступному для всех суду, равенству всех перед законом и судом, равноправию в процессе, помощи слабой стороне в суде, гарантиям вынесения законного и обоснованного решения. В настоящее время исполнение всей суммы этих положений может предложить только государство: ни наднациональные суды, ни АРС не имеют ресурсов обеспечить всеобщность доступа и участия в процессе, обеспеченном таким уровнем гуманитарных стандартов… Однако в результате „приватизации правосудия“ этот уровень государственной судебной защиты резко понижается… Правосудие имеет равно высокое значение для обращающегося за защитой гражданина, для общества и для самого государства. В судебном порядке при рассмотрении и разрешении дела могут быть защищены как частные интересы спорящих, так и публичные интересы, а этого эффекта невозможно достичь при частной организации защиты права… Только государственный суд… в состоянии обеспечить реальное действие единого правового пространства… способен гарантировать всеобщность судебной защиты… Безусловно, судебный процесс дорог для государства… Но осуществление правосудия и его финансовая затратность – несопоставимые величины…»[234]

От себя заметим, что солидарны с абсолютным большинством утверждений Е.Г. Стрельцовой относительно отрицательных последствий существующих тенденций. Однако вряд ли правильно в данном случае говорить о приватизации правосудия даже в виде метафоры, т. е. в некотором переносном значении. Напомним, что термином «приватизация» принято называть «особый способ передачи имущества из публичной в частную собственность»[235]. В такой ситуации меняется собственник, но само имущество остается самим собой, т. е. имуществом. В случае же обозначенных выше касающихся правосудия тенденций – ситуация абсолютно иная. При радикальных формах упрощения судопроизводства или в ситуации, когда государственные суды устраняются от разрешения спора и замещаются некоторыми иными органами, «перехода» правосудия в неизменном виде от государства к кому-то иному не происходит. В научной литературе, в том числе и автором этих слов, неоднократно подчеркивалось, что правосудие – это деятельность судов не просто по защите различных прав и интересов, а такая, которая протекает в рамках особой системы гарантий[236]. Радикально упрощенный порядок рассмотрения дел судами, а также несудебные порядки подобных гарантий не содержат. Получается, что при реализации указанной тенденции в действительности одно явление – правосудие как деятельность суда, протекающая в особой системе гарантий, – по сути своей уничтожается, а правосудием теперь предлагается именовать нечто совсем иное.

Плюрализм форм защиты очень важен, а ценность каждой из них в том, что, несмотря на то что все они в определенном смысле направлены на обеспечение действия прав и интересов (при наличии препятствий для этого), их защиты, в то же время арсенал средств достижения соответствующей цели у них неодинаков[237]. К тому же это как раз тот случай, когда средства могут предопределять и то, что конечная цель при ее достижении, даже имея общее обозначение «защита прав и интересов», может приобретать своеобразие. Например, в некоторых из форм защиты основной акцент делается на сохранении добрых отношений между спорящими. Следовательно, защита прав и интересов в таких случаях главным образом (или абсолютно) основывается не на властном применении нормы права, а значит, не на принудительной реализации нарушенного субъективного права или понуждении к исполнению обязанностей в том их виде, в каком они существуют в правоотношении, а на поиске компромиссов, т. е. вариантов ликвидации спора, удобных для сторон. Благодаря применению таких форм интерес лица оказывается удовлетворенным, но зачастую не путем обеспечения реализации того буквального права, которое было, по его мнению, нарушено, а посредством установления некоего нового варианта отношений с контрагентом, выгодного им обоим.

Однако важно в данном случае как раз то, что заинтересованное лицо само по общему правилу предопределяет, какой вариант защиты ему нужен. Если ему не предлагается выбор пути защиты, а следовательно, и ее модели, но навязывается тот вариант защиты, который не соответствует его интересу, то на самом деле доступ к защите и возможность ее получения остаются не обеспеченными. Лицо, по существу, теряет возможность получить защиту и удовлетворение своего интереса.

Но так сложилось исторически, что суд может быть очень разным: кроме буквального применения установленного судом права, он может и создавать его, формировать правила поведения, соотнося действующее позитивное право и принципы права, которые могут и не быть закрепленными в законе; определять реально существующие и нуждающиеся в защите интересы различных лиц и их групп и давать им защиту; кроме того, он может создавать условия для диалога, в результате которого возможно примирение. Образно говоря, суд подобен не отдельному музыканту, а целому оркестру, способному исполнить любое музыкальное произведение, поскольку в действительности он может оказать защиту любым из возможных образов, но в первую очередь – в том случае, если именно в этом заинтересованы спорящие, – защиту прав и интересов различных субъектов права в том виде, в котором такие права и интересы существуют.

Наличие такого органа очень важно, поскольку вселяет уверенность в том, что действующее в государстве право и возникающие на его основе правоотношения – не иллюзия, а реальность: права и интересы в случае нарушения могут быть защищены, восстановлены и осуществлены; в том случае, если государственное право допускает существенный дисбаланс интересов и не учитывает принципы права, а также противоречит правам человека, суд совершает корректировку регулирования отношений в соответствии с правовыми универсалиями, т. е. развивает, создает право – приносит несомненную пользу обществу путем стабилизации правопорядка и укрепления законности, создания определенности в праве; укрепляет авторитет права и доверие к государству. Последнее происходит благодаря судебной деятельности, поскольку судом применяется право, преимущественно созданное государством, а значит, реализуется его воля, на которую, следовательно, можно опереться. Обществу это приносит пользу в первую очередь тогда, когда право государства и правовые универсалии в значительной мере не противоречат друг другу. Однако доверие к государству укрепляется и тогда, когда суд исправляет создаваемое государством право и приводит его в соответствие с правовыми универсалиями (что, несомненно, также является общественно полезным), так как в этом случае обществу понятно, что государство способно признавать и допускать исправление совершаемых им ошибок, понимать свое служебное в отношении общества положение. При этом всё названное осуществляется в режиме особой системы гарантий, которой нет ни в одном из других известных порядков защиты прав и интересов. В то же время способность к многовариантной защите права в режиме особой системы гарантий предопределяет, что защита в суде не может во всех случаях быть скорой; более того, не исключается, что даже при вполне умеренном сроке рассмотрения дела в суде первой инстанции судьба правового вопроса всё еще не будет окончательно определена из-за вероятности обращения в проверочные инстанции.

Некоторые гарантии защиты могут идти вразрез с реальными интересами субъектов права, которые, например, могут быть не заинтересованными в открытости судебного заседания в ситуации, когда их дело не охватывается режимом охраняемой законом тайны, или же вообще не желать размещения в доступных для всех и каждого источниках информации о том, что имеется определенный правовой спор. В таком случае намного более удобными могут быть различные иные варианты защиты права[238].

Полезно ли обществу и отдельному индивиду «очищенное» от гарантий «правосудие», которое появляется как результат описанных ранее тенденций? Уверен, что нет, поскольку как минимум становится реальной угроза всех тех существовавших в обществе и опасных для него же явлений – и в первую очередь саморасправы, – от которых, как показывает история, удалось освободиться именно с помощью государственного правосудия и особенно тогда, когда его порядок стал включать в себя определенного рода гарантии защиты. Указанные опасения минимизируются только в отношении сообществ, которые впитали в свое правосознание, «в свою плоть и кровь, корневую систему» право и в его составе права человека, а следовательно, в состоянии признавать, уважать чужие интересы и не препятствовать их реализации, даже не разделяя их. Без этого устранение государственных судов, действующих в рамках системы гарантий, из доступных субъектов разрешения споров, которые в числе прочих могут возникать и между социальными группами, приведет к тому, что после многих веков «отвоевывания» настоящего и независимого правосудия у государства, а также реального осуществления прав человека, что дает всем и каждому возможность по меньшей мере ослабить опасения за свою судьбу, по сути возникнет «Дикий Запад» в том виде, каким его изображают во множестве романов и голливудских фильмов, т. е. царство беззакония и всевластия сильного над слабым. Ведь далеко не все сообщества, существующие в рамках глобального общества, способны к диалогу, к уважению тех, кто иной и является носителем своеобразных интересов. Такое положение вещей вряд ли соответствует общественным интересам и как минимум интересам тех социальных групп, которые цивилизованно рассчитывают на действие права и не хотят и даже не могут обосновывать свои интересы с помощью грубой силы и насилия.

Безусловно, на сказанное могут возразить, что и государства, и их суды в настоящее время далеко не всегда соответствуют необходимому высокому стандарту. Это, разумеется, так, однако историей и правовой наукой было предложено множество «лекарств», способных приблизить государство и суды в реальности к государству и судам в идеале, и такими средствами лишь остается воспользоваться. В то же время надежды на то, что при защите интересов вне судов не будет каких-либо проблем, очевидно утопичны. Понятно, что какие-то из них останутся прежними, другие же будут абсолютно новыми, и далеко не факт, что при минимизировании роли государственных судов в обществе те проблемы, которые после этого обнаружатся в сфере разрешения споров, не окажутся весьма опасными для общества, а их решать будет куда сложнее, чем те, которые уже были преодолены государственными судами, или те, в отношении которых накоплены объемные знания, что делает их решение вполне реальным.

Сложно согласиться с В.В. Ярковым, который, как говорилось ранее, полагает, что общество должно платить за юридизацию отношений, а также с В.О. Аболониным, считающим, что уменьшение процессуальных гарантий – это неизбежное следствие доступности правосудия. Дело в том, что в значительной юридизации отношений в первую очередь виновато не общество, а государство, зачастую включающее в правовую сферу отношения, которые должны быть свободны от права, создающее запутанные, витиеватые правила поведения, что, в свою очередь, способствует спорам. Кроме того, именно государство то и дело не решает во внесудебных порядках те вопросы, которые вполне можно решить именно в них. И очень странно, что за всё это должно расплачиваться именно общество.

Но даже если закрыть на это глаза и взвалить целиком и полностью вину за увеличение количества дел в судах на общество, то и тут его обязанность платить за это не столь очевидна. Государство должно выполнять служебную по отношению к обществу функцию, удовлетворять его потребности, соответственные его современному состоянию. Едва ли убедительным аргументом, обосновывающим как нормальное и должное явление ухудшение качества оказываемых медицинских услуг или усложнение доступа к ним, служил бы тезис, что общество само виновато, что оно растет, что его члены болеют, что появляются новые заболевания. Думается, что в подобной ситуации служебная функция государства воспринимается как должная, а необеспечение медицинской помощью рассматривалось бы не просто как упущение, а как существенный недостаток в его деятельности. Точно так же и возрастающая потребность в правосудии подразумевает необходимость ее удовлетворения без каких-либо оговорок[239].

Достаточную известность получил экономический анализ права, объектом которого выступало и правосудие. При этом подобный анализ проводится с точки зрения как экономики государства в целом, так и экономических трат конкретных спорящих лиц (потенциальных или уже реальных тяжущихся). Однако если выбирать между несколькими имеющими для общества величинами: сохранением бюджетных средств с последующей тратой их на иные, чем правосудие, нужды и доступность судебной защиты, а также законность и правопорядок, – то думается, что две последние ценности намного весомее, чем первая. По меньшей мере, без доступности судов будет существенно ослаблена защита интересов даже в тех благах, на финансирование которых сэкономленные на правосудии средства могут быть направлены. В работе известного ученого Ричарда Познера сказано, что «чем выше вероятность судебного процесса, тем больше сдерживающий эффект того или иного правового принципа, который будет применен в процессе, и тем ниже вероятность участия ответчика в противоправных действиях»[240].

Заметим также, что мы не согласны с позицией авторов, считающих, что делá, затрагивающие общественные интересы, вообще не могут рассматриваться или урегулироваться в рамках АРС. АРС разнообразны, существенно различаются между собой и дела, касающиеся общественных интересов. Некоторые из них таковы, что вне суда решены быть не могут, другие же такую возможность не исключают. Например, в рамках медиации или переговоров вполне может урегулироваться спор о поставке товаров для муниципальных или государственных нужд. Легко представить ситуацию, когда, например, некоторые социальные группы улаживают существующие между ними разногласия путем обращения к посреднику (медиатору) или даже в некотором подобии третейского суда. Важно в данном случае, чтобы соответствующие АРС были способны решить правовой вопрос адекватно тем интересам, судьба которых зависит от этого решения, а также чтобы доступность суда была сохранена.

Как представляется, однажды правосудие действительно может перейти от государства в руки общества. Но отход от государственного суда не будет означать утрату правосудия только тогда, когда уровень гарантий в некой новой общественной форме его осуществления станет не ниже, а желательно выше, чем тот, который содержится в порядке рассмотрения дел государственным судом. При этом думается, что при таком условии переход правосудия в руки общества если и не решит полностью проблему зависимости суда от иных властей, то, во всяком случае, будет способствовать ее минимизации. Хотя говорить об этом можно, имея в виду не ближайшее, а довольно отдаленное будущее.

В связи со сказанным ранее заметим также, что авторы отдельных концепций нового правосудия не только делают акцент на альтернативных судам и тем не менее существующих по праву государства порядках разрешения споров, но и утверждают, что должно допускаться разрешение споров, например, на основании обычаев, религиозных норм[241] или же вообще не с помощью каких-либо заранее заданных правил.

Известно, что альтернативные судам и действующие по праву государства способы разрешения споров существуют давно, однако в настоящее время они получили сильнейшее развитие и пользуются значительной популярностью у ученых и практиков.

Возможны разные причины решения споров, возникающих из отношений, которые входят в сферу правового регулирования, не с помощью права государства[242]. В частности, это может быть связано с тем, что право государства может считаться участниками спора отсталым и не учитывающим современные мировые тенденции (или наоборот, не основанным на важных для спорящих традициях), не в должной мере учитывающим их интересы и пр. Понятно и то, что различные области общественных отношений, которых «не видит» государственное право, могут регулироваться правилами, создаваемыми либо признаваемыми социальными группами. Соответственно, в рамках таких отношений также возможно существование споров, которые могут разрешаться в более или менее формализованных порядках[243].

В некоторых случаях ученые предпринимают попытки обосновать возможность (и даже необходимость) совмещения (соединения) вариантов разрешения споров на основе норм различных социальных групп, а не права государства – с определенными правовыми явлениями, и в том числе обеспечивающих реализацию решений. Так, Л.Р. Сюкияйнен, ссылаясь на ФЗ от 27 июля 2010 г. № 193-ФЗ «Об альтернативной процедуре урегулирования спора с участием посредника (процедуре медиации)», указывал, что поскольку цель этого закона – урегулирование не только споров в связи с осуществлением предпринимательской и иной экономической деятельности, но и конфликтов, возникающих из трудовых и семейных правоотношений, то вполне допустимо создание предусмотренной указанным законом саморегулируемой организации медиаторов, которая специализируется на урегулировании споров путем достижения соглашения сторон с учетом отдельных норм, принципов шариата. Кроме того, указанный ученый отметил, что, по его мнению, допустимо также и создание третейского суда при религиозных организациях, поскольку действующее российское законодательство создает достаточные условия для формирования органов правосудия, которые могут обращаться к шариату при улаживании споров и вынесении решений[244].

К сходному выводу, но в отношении религиозных институтов иудаизма, пришел и А.Я. Клейменов. По мнению указанного автора, в настоящее время увеличилось количество случаев обращения светских евреев за разрешением возникающих споров не в суды общей юрисдикции, а к известным им раввинам, которые фактически выступают в роли медиаторов, или обращения в местные религиозные суды, разрешающие дела в соответствии с иудейским правом. Говоря о возможности выступления раввинов в качестве медиаторов, указанный автор пишет: «Выполняя возложенную на него законом функцию, при проведении медиативных процедур медиатор использует свой жизненный опыт, логику, образование. Закон о медиации ничего не говорит о применении юридических принципов, норм и правил (материального права) медиатором при разрешении споров. Это означает, что в рамках Закона о медиации в качестве медиатора может выступать раввин, он может использовать еврейский религиозный закон (Галаха), а также жизненный опыт, вообще не ставя в опасность соглашение, заключаемое по итогам процедуры медиации вследствие его возможного противоречия светскому (материальному) праву»[245]. А.Я. Клейменов полагает, что «необходимость удовлетворения растущих духовных потребностей, а также приверженность российского еврейства многовековым традициям, с одной стороны, признание и популяризация светской властью альтернативных форм разрешения споров – с другой, являются причинами, которые в совокупности объясняют практическую целесообразность признания за религиозными судами возможностей, закрепленных законодательством об арбитраже». Он также считает, что возможный конфликт применимого (религиозного) права и права светского сам по себе не рассматривается действующим законодательством в качестве основания для оспаривания или отказа в приведении в исполнение решения третейского суда, поскольку светский суд не имеет права проверять правильность применения норм материального права. Единственное основание для оспаривания решения третейского суда, которое, по мнению указанного автора, гипотетически может воспрепятствовать жизнеспособности его решения, – это противоречие такого решения основополагающим принципам российского права. Кроме того, по мнению А.Я. Клейменова, в сфере гражданско-правовых конфликтов противоречие между нормами российского материального (отраслевого) законодательства и религиозными нормами (обычаями, которые могут применяться религиозными судами) вообще не должно служить основанием для оспаривания решений религиозных третейских судов. Ведь стороны передают рассмотрение будущих споров на разрешение такому суду именно в силу принципа свободы договора вне зависимости от догматичности норм, определяющих поведение религиозных граждан. Стороны заранее выражают согласие с применением религиозных норм, несмотря на возможное их расхождение с положениями светского материального права; заранее соглашаются признать в качестве окончательного решение религиозного суда и обязуются его добровольно исполнять. Оспаривая впоследствии решение религиозного суда, защищаясь от его признания и исполнения средствами светской власти, выдвигая довод о противоречии решения основам российского права, ответствующая сторона действует недобросовестно, допуская злоупотребление правом в цивилистическом смысле[246].

Е.Г. Стрельцова определяет следующие типы организации защиты права в негосударственных судах и других АРС в соотношении с защитой права в государственных судах: «а) компетенция АРС может затрагивать только правоотношения и при этом быть суженной по сравнению с государственными судами. Этот тип компетенции АРС принят в настоящее время отечественным законодателем. При таком варианте АРС не рассматривают гражданские дела, которые государство считает необходимым отнести только к своей исключительной компетенции. Сложно назвать конкретные гражданские дела, которые в силу своей правовой природы непременно должны быть исключаемы из компетенции АРС… б) деятельность АРС может простираться на общественные отношения, не урегулированные и не признаваемые государственным правом. В настоящее время по такому типу на территории России действуют религиозные суды. Не возникает никаких сложностей в отношении компетенции этих судов по урегулированию спорных вопросов, возникающих в связи с внутренними отношениями в религиозных общинах: такие суды вправе рассматривать эти вопросы. Эти отношения государственным правом не регулируются в связи с принципом, установленным в ч. 2 ст. 14 Конституции РФ. Однако к религиозным судам прибегают и в иных случаях. Например, когда отношения по своей сути регулируются религиозными нормами или обычным правом. При этом государственное право эти отношения прямо не регулирует, хотя сами по себе отношения не являются сугубо внутренними отношениями в религиозных общинах (например, вакф). В таких случаях формально религиозный суд действует за пределами своих полномочий, хотя его действия не противозаконны потому, что государство не видит необходимости устанавливать для этих общественных отношений нормативных границ государственного регулирования. Наконец, к религиозным судам прибегают и в случае, когда государственное право и религиозные нормы по-разному регулируют порядок возникновения, изменения и прекращения одних и тех же общественных отношений (например, расторжение брака). В этом случае именно государственный порядок регистрации, изменения и прекращения отношений чаще является дублирующим по отношению к религиозным или обычным нормам. Такой вариант всегда связан с ценностным отношением к применимому праву заинтересованных лиц: значение религиозной или обычной нормы и последствия ее применения значительнее для них, нежели значение государственной нормы и ее последствий. Заинтересованные лица и, нередко, те сообщества, членами которых эти лица являются, в таких случаях связывают для себя возникновение определенных последствий именно с решением религиозного суда. Компетенция АРС, наравне с рассмотрением споров, возникающих из правоотношений, может охватывать общественные отношения, не установленные государственным правом, но признаваемые им… в) компетенция АРС, наравне с рассмотрением споров, возникающих из правоотношений, может охватывать общественные отношения, не установленные государственным правом, но признаваемые им. Прежде всего для такого варианта решения необходимы системные изменения в действующем государственном праве с целью изменения нормативного регулирования ряда материально-правовых отношений. Без возможности альтернативного регулирования – посредством государственного права и посредством негосударственного права (со схожими юридическими последствиями) – потенциал АРС будет снижен из-за дублирующего и усеченного характера их деятельности в сравнении с компетенцией государственных судов. Очевидно, что АРС, дублирующие государственные суды в усеченном объеме, не перспективны: целостный уровень правовых гарантий в негосударственном суде и других АРС не сможет достигать уровня гарантий, обеспечиваемых в государственном суде…» На взгляд Е.Г. Стрельцовой, «для развития АРС необходимо избрать вариант частично непересекающейся компетенции государственных судов и АРС. Эта частично непересекающаяся компетенция должна образоваться не за счет исключения части дел из государственной судебной юрисдикции с передачей их в исключительную компетенцию АРС, а за счет расширения компетенции АРС путем признания за ними, в том числе возможности разрешать неурегулированные государственным правом споры и при этом выносить решения, влекущие юридически значимые последствия. Однако при установлении такой компетенции АРС необходимо сохранить право каждого заинтересованного лица оспорить принятое в ходе АРС решение в особом порядке (с усеченной инстанционностью обжалования и лишь по вопросам нарушения фундаментальных прав)»[247].

Выскажем и свою позицию по обозначенному вопросу. На самом деле, никогда не было абсолютным нонсенсом то обстоятельство, что большие или меньшие группы лиц как в отношениях, не входящих в правовую сферу, так и включаемых в нее, руководствуются не теми нормами, которые государство признает правовыми, а теми, которые приняты в той или иной социальной группе. При этом с точки зрения права государств во многих случаях совершаемые ими действия не будут считаться противоправными. Например, такое вполне возможно, если в области имущественных отношений (гражданско-правовых) члены той или иной группы будут поступать, руководствуясь правилами этой группы, которые в то же время не противоречат императивным нормам гражданского права.

В других случаях одно и то же явление может быть запрещено правом государства, но разрешено правилами социальной общности, однако возникновение этого явления по правилам общности тем не менее не будет считаться противоправным с точки зрения права государства. Например, по праву государства многоженство может быть запрещено, но разрешено с точки зрения правил общности. Соответственно, после заключения брака на основании Семейного кодекса РФ и до его прекращения в установленном законом порядке мужчина взять в жены другую женщину не может. Однако если лицо, руководствуясь правилами некой общности, вступит в союз, который ею будет признаваться браком (вне зависимости от количества его участников), то такой признанный общностью брак с точки зрения государственного права недействительным считаться не будет. Это связано с тем, что для государства такой союз не является браком и не может влечь тех последствий, которые предусмотрены для брака, признаваемого государством. И на это абсолютно никак не влияет то обстоятельство, что в сознании члена общности совершенный по ее правилам брак – самый что ни на есть настоящий и, может быть, даже куда более реальный, нежели тот, который признается государством. Брак (браки) в такой ситуации как бы существуют «в разных измерениях».

Наконец, возможны, бесспорно, и столкновения в регулировании отношений, при которых реализация правил общности будет считаться очевидно противоправной с точки зрения права государства. Таких примеров также можно смоделировать множество. Например, если за определенные действия групповые правила будут предусматривать причинение смерти или увечье человеку, то с точки зрения государственного права это будет рассматриваться в качестве преступления. Если в соответствии с правилами социальной общности лицо может быть принуждено силой к сожительству или заключению договора, то с точки зрения права государства такое сожительство будет считаться насилием, а договор – недействительным.

Важно, что подчинение члена общности ее правилам поведения и выносимым на их основе решениям судов общности происходит в первую очередь из-за того значения, которое для него имеет принадлежность к ней. Подчинение может происходить добровольно или же вследствие определенного давления на него (например, в случае неисполнения решения суда общности нарушитель будет подвергнут остракизму). Однако то давление, которое оказывает общность на своего члена, не должно быть противоправным с точки зрения права государства, на территории которого она находится. Принуждение же силой очевидно будет противоправным. Решения такого рода судов будут иметь значение только для самих членов такой общности и только ими будут признаваться действующими. Однако если представить допущение правового действия таких решений, т. е. признания их в качестве влекущих правовые последствия с точки зрения права государства, то, во-первых, совершенно непонятно, для чего это нужно, а во-вторых, очевидно, что это может породить множество проблем и даже причинить вред обществу и его членам.

Начнем с того, что абсолютно неясно, что конкретно подразумевается под допущением правового действия таких решений и особенно тех из них, которые касаются отношений, не входящих в сферу правового регулирования. Поскольку в данном случае очевидно логическое противоречие. Ведь неправовая сфера собственно и отличается от правовой тем, что существующие в ее рамках отношения правом не регулируются и правовых последствий не влекут. Однако даже если представить себе, что решения судов сообществ по вопросам, не входящим в правовую сферу, вдруг будут наделяться хотя бы лишь свойством исполнимости, то это как минимум будет означать не что иное, как применение государственного принуждения к тем нормам и отношениям, которые, очевидно, им обеспечиваться не должны, поскольку такое принуждение допустимо лишь в отношении норм права, что, в частности, и отличает их от любых иных социальных норм.

Конечно же, можно нафантазировать и другой вариант. Например, после того как суд некоего сообщества выносит решение по неправовому отношению, последнее становится правовым, и, соответственно, решение по нему будет обладать правовой силой. Однако в таком случае выходит, что те или иные отношения могут становиться правовыми не за счет волеизъявления общества (населения государства), законодательного органа или государственного суда, а лишь потому, что внутренний суд некоего отдельного сообщества посчитал, что в этом есть необходимость. Тогда как очевидно, что навязывание права всем и каждому таким образом попросту противоправно.

Еще более абсурдной была бы ситуация, при которой решение суда сообщества создавало бы право лишь применительно к тем лицам, в отношении которых оно вынесено, как минимум даже потому, что вряд ли вообще можно говорить о праве, действующем исключительно и только в отношении неких конкретных лиц.

Если же не обращать внимания на всё сказанное, то в любом случае нельзя хотя бы не заметить, что реализация описанного подхода приведет к тому, что границы права полностью перестанут быть осязаемыми и даже прогнозируемыми, а это означает состояние абсолютной правовой неопределенности как для общества в целом, так и для любого его члена. Прáва станет не просто слишком много – оно буквально сможет возникать везде и охватывать любые человеческие отношения, окутывать все сферы жизни человека. В то же время сфера свободы человека от права если и не исчезнет полностью, то невероятно сузится, а это противно природе человека.

Следует заметить, что от «создания права» подобным образом в корне отличается его формирование государственным судом, о котором говорилось выше. Обратим внимание лишь на некоторые отличия. Суды сообществ для принятия решения опираются на правила поведения, принятые внутри таких сообществ, т. е. заведомо неправовые нормы. Решая вопрос об интересах своих членов, суд сообщества их оценивает в соответствии с теми критериями, которые заложены в таких нормах, весьма вероятно игнорируя интересы лиц и групп за пределами соответствующей общности, а также те подходы к их оценке, которые заложены в праве. Однако суд государства всегда должен учитывать правовые универсалии, о которых было сказано ранее, что, в свою очередь, дает гарантию обеспечения и по меньшей мере ненарушения интересов различных субъектов, их групп и общества в целом.

Ранее была показана недопустимость дозволения правового действия решений сообществ, выносимых в первую очередь применительно к отношениям, не входящим в сферу регулирования государственным правом. Однако авторы анализируемой концепции исходят также и из того, что суды сообществ должны быть вправе выносить решения по спорам об отношениях, которые включаются государством в правовую сферу, при этом применяя нормы сообществ. По мысли тех, кто отстаивает эту идею, нормы, которые будут применяться в таких случаях, не должны противоречить основополагающим принципам права, т. е. ими допускается противоречие применяемых судами сообществ норм и соответствующих решений на их основе – тем правовым нормам, которые принципами не являются.

Однако несложно заметить, что подобный подход, скорее всего, органически мог бы вписаться лишь в область гражданских правоотношений и то при условии, что не нарушаются не только правовые принципы, но и более или менее конкретные императивные запреты. Добровольное обращение в суд общины и согласие на разрешение им спора могло бы рассматриваться как соглашение о рассмотрении дела в таком суде. При этом применение норм сообществ, которые не противоречат как принципам гражданского права, так и его императивным запретам, при взгляде со стороны представляло бы собой не что иное, как реализацию и конкретизацию положений гражданского права. Однако в таком случае подобного рода суды мало чем отличались бы от давно существующих в рамках правовой действительности третейских судов.

Если же говорить о правовых отношениях, не являющихся гражданско-правовыми, то, несомненно, вообразить, что они регулируются не правовыми, а какими-то иными нормами, вполне даже можно. Но несложно понять, что в случае допущения отхода от правовых предписаний вполне вероятно не просто изменение в регулировании тех или иных отношений, но перестройка многих системных связей внутри них и при этом, скорее всего, без учета выявленной правовой наукой и по большей части отражаемой в праве их специфики. Это, в свою очередь, с большой долей вероятности породит существенный, и может быть даже критический, дисбаланс в обеспечении реализации правовых интересов, да и попросту создаст хаос в соответствующих отношениях. В связи с этим, конечно же, обсуждаемый подход в качестве некоего общего правила допускаться ни в коем случае не должен.

В заключение рассмотрения вопроса о правовых действиях решений судов сообществ заметим, что авторы, исходящие из допущения такого действия и не видящие в отходе от права при их принятии ничего страшного, указывают, что отступление от конкретных правовых предписаний нередко происходит и в признаваемых государствами АРС (в частности, третейских судах).

На это заметим, что даже несмотря на то, что такое действительно иногда происходит, тем не менее более чем вероятно, что отступление от права в АРС, признаваемых государством, и судах сообществ, применяющих их нормы (обычаи, религиозные предписания и т. д.), будет существенно различаться. Порядки деятельности АРС, которые в настоящее время признаны государством и чьи решения имеют правовое значение, в целом направлены (и всецело стимулируют) на разрешение спора на правовых основах. Сказанное можно подтвердить многим и даже тем, что, например, по общему правилу судьей арбитража (третейского суда) должен быть юрист, что само по себе в значительной мере предопределяет правовой подход к разрешению спора, если и не основанный целиком и полностью на том праве, которое действует в государстве, то очевидно учитывающий правовые закономерности. Судьи же судов сообществ юристами не являются (по крайней мере, уж точно не в силу общего правила), и применяемые ими нормы, как уже было сказано, могут не просто отличаться от современного подхода к праву, а существенно расходиться с ним, не признавать приоритетное над любыми другими правовыми институтами значение прав человека, не учитывать выявленные правовой наукой закономерности.

2.1.7. Известный французский ученый Антуан Гарапон отмечал, что изменение роли суда следует связывать с переменами в политической жизни общества. «Крупным явлением последних лет, бесспорно, стала децентрализация государства… Современное государство, осознав, что несколько перестаралось в присвоении себе права регулировать социальные связи, освобождает себя от него». Лучшим символом новой правосудной модели может служить дом правосудия, где практикуются гражданское или уголовное посредничество и коммерческий арбитраж. Все эти новые формы правосудия роднит то, что они придают большое значение непосредственному контакту сторон, осуществляемому, разумеется, с согласия последних. Рамки, в которых протекает общение, необычны: они, конечно, более гибкие, чем рамки юридической процедуры, но и не могут быть названы абсолютно неформальными. Все люди становятся судьями в том смысле, что каждый должен отвлечься от своих частных интересов, чтобы видеть оптимальное для всех решение. Отныне концепция правосудия предполагает сочетание наук друг с другом: правосудие не уподобляется больше науке, праву, но соединению различных наук в точке более высокого, обобщающего уровня. Отныне ориентиров много, и конфликты между «этическими мирами», постепенно удаляющимися друг от друга, должны будут разрешаться в сфере правосудия. Судья, находящийся в месте пересечения нескольких миров, призван, таким образом, играть главную роль в этом лишенном локализации поиске смысла. Нет больше идеального устройства, предсуществующего утопического мира, которому должно было уподобляться право. Единство права не принесено в жертву окончательно, но его не ищут больше на глобальном уровне, на уровне государственной позитивной юридической системы. Смысл будут искать казуистическим способом, т. е. свой собственный смысл для каждого определенного случая, учитывая конкретные трудности: на уровне субъекта, квартала, профессионального цеха, т. е. в децентрализованном пространстве[248].

Стоит согласиться с Гарапоном в том, что нынешняя концепция правосудия предполагает сочетание наук и что существует множество, а не один-единственный ориентир в контексте принятия решений судами; с тем, что в государственной позитивной юридической системе не может быть выражен единый для всех идеал, а также с тем, что конкретные случаи иногда нуждаются в индивидуальном решении. Кроме того, в определенной мере близки нам и подходы Бруно Леони, который, как уже говорилось, считал, что в профессиональном юридическом, судебном правотворчестве зачастую больше пользы для общества, нежели в том, которое осуществляет законодатель.

Однако всё перечисленное мы принимаем с некоторыми уточнениями. Напомним, что в разделе настоящей монографии, посвященном праву и общественным интересам, сказано, что права человека, взвешивание различных интересов и как результат – их баланс, а также принципы права являются правовыми универсалиями, которые безусловно должны учитываться при создании права, а также в процессе правоприменения. Главная же задача права – это обеспечение сосуществования в рамках одного пространства различных лиц и их групп, которые могут иметь различные потребности, интересы, а также ценности.

Основная функция по защите прав, интересов и свобод различных лиц, их групп и общества в целом возложена на суды. Безусловно, во многих случаях суды должны исходить из действующего в государстве права – иное приведет к состоянию фатальной правовой неопределенности для общества. То обстоятельство, что право не может выражать общего для всех идеала, не отменяет указанных правовых универсалий, реализация которых собственно и обеспечит реальное, а не теневое существование если не всех, то многих и неодинаковых для различных социальных групп идеалов. Соответственно, индивидуализация и нетиповое решение правового вопроса необходимы:

А) когда норма позитивного права дозволяет это применительно к той или иной ситуации (в рамках нормативно предписанного судебного усмотрения);

Б) когда поставленный перед судом вопрос не регулируется нормой позитивного права, но нуждается в правовом урегулировании. В данном случае важно то отличие судебного нормотворчества от законодательного, на которое обращал внимание Бруно Леони. Оно заключается в том, что законодатели нередко создают право в ситуации, когда общество их об этом не просит, суд же всегда решает вопрос лишь при обращении к нему, а следовательно, есть лица и даже их группы, которые как минимум полагают, что существуют те их интересы (порой имеющие значение для многих), которые не учтены позитивным правом, но нуждаются в правовой защите. Суд же – это юридический орган, который в принципе должен быть в состоянии понять природу соответствующих интересов, понять причины их неучтенности законом, уметь взвесить такие интересы и определить необходимость их правовой охраны;

В) когда суду очевидно критическое противоречие позитивного права и названых выше правовых универсалий.

В такой ситуации решение суда и нашедшие в нем отражение правовые универсалии будут обеспечиваться силой государственного принуждения, что минимизирует возможность произвола со стороны различных лиц и их групп. Подобный подход в целом допустим в случаях защиты как частных, так и различных общественных интересов при столкновении последних между собой, а также с интересами государства – с учетом того, что, как опять же неоднократно подчеркивалось в настоящей монографии, запрещение реализации интересов должно допускаться только тогда, когда она может принести существенный вред другим лицам, группам, обществу в целом. В таких ситуациях суды, по сути, занимаются правотворчеством[249].

Такого рода случаи отступления от установленного государством права каждый раз нуждаются в особом обосновании, однако сама по себе подобная судебная деятельность вносит вклад в развитие права государства, имеет корректирующий характер не только применительно к тому казусу, с которым столкнулся суд, но и устраняет дисбаланс интересов на будущее для любых аналогичных ситуаций. Данный подход имеет сходство с известным истории человечества механизмом поиска и развития права через иск (actio – ius).

Развитие общества и отношений внутри него приводит к постановке вопроса о новых правах, некоторые из них иногда даже пытаются называть правами человека четвертого и даже пятого поколения, правда зачастую по-разному определяя их перечень[250]. Тем не менее как такие права ни назови, вопрос об их защите ставится перед судами, даже когда они в законе не предусмотрены.

Важно в данном случае также, что первоначальные дела по защите таких прав можно считать определенного рода тестовыми, а их результат имеет общественное значение. Это связано с тем, что, хотя иногда в таких делах суды решают вопрос о защите отдельных лиц, формируемая при этом практика (решение по делу, постановления проверочных инстанций), в сущности, предопределяет судьбу любых аналогичных дел, а следовательно, имеет значение для вероятного множества лиц и создает правовой подход к соответствующему вопросу.

В нашем представлении, безусловно, важно, что в настоящее время суды всё чаще рассматривают дела, связанные с непосредственной защитой общественных интересов, т. е. с возмещением и предупреждением вреда окружающей природной среде, сохранением объектов культурного наследия, созданием необходимых объектов социальной инфраструктуры, устранением сегрегации в обществе и любых форм угнетения различных социальных групп и др. При этом, по нашему мнению, с одной стороны, должно происходить формирование и дальнейшее совершенствование судебных порядков защиты таких интересов, что обеспечивает более качественный результат, а с другой – у судов должно быть больше свободы в определении того способа защиты, который требуется применить в той или иной ситуации[251].

Важные для общества в том или ином отношении дела в каком-то смысле можно сравнить с обработкой драгоценного камня. Попадая в суд и двигаясь по судебным инстанциям вплоть до высшего суда страны (что иногда происходит не единожды), такие дела становятся предметом суждения многих профессионалов, привлекают внимание общественности и власти к проблеме, связанные с этими делами вопросы нередко решаются путем привлечения лиц, обладающих специальными знаниями. В такой ситуации конечный ответ судов по заявленному иску представляет собой результат, в котором были учтены все возможные за и против, взвешены все интересы и подобрано оптимальное решение проблемы. Так камень, вышедший из-под резца ювелира, обретает совершенство и законченную форму.

В то же время решение любых правовых дел, и особенно непосредственно важных для всего общества, приносит пользу отдельным лицам и обществу в целом лишь при условии высокого профессионализма и независимости судей. Хотя понятно, что профессионализм и в определенной степени независимость необходимы представителям любой власти.

2.2. Цели (задачи)[252] гражданского судопроизводства и общественные интересы

2.2.1. В юридической науке зачастую ставится вопрос об эффективности судопроизводства. Автор не будет в настоящей монографии освещать существующие подходы к этой проблеме, а лишь заметит, что, по его мнению, говорить об эффективном судопроизводстве можно тогда, когда цели судопроизводства оказываются полезными для отдельных лиц и общества – и в первую очередь в области защиты прав и интересов. Когда закрепленные в законе правила судопроизводства в случае их реализации позволяют достигать соответствующих целей. Когда реальная процессуальная деятельность отвечает таким правилам.

Вопрос о предназначении гражданского судопроизводства, его целях и необходимости их достижения тем или иным образом ставился издавна. Ранее автор обращал внимание на то, что роль суда на разных этапах развития государства и общества менялась. Историки права склонны полагать, что первые суды должны были предотвращать или хотя бы обуздывать самоуправство путем направления спора в более приемлемое для всего общества и государства русло. Понятно, что определенные полезные для отдельных лиц, их групп и общества в целом эффекты судебной деятельности появлялись не сразу, а возникали лишь в связи с развитием суда.

Вопрос о целях судопроизводства имеет неодинаковые ответы и в настоящее время. Для иллюстрации приведем подходы, получившие распространение в некоторых иностранных государствах. Так, немецкий профессор Вильгельм Брем указывал, что в Германии цель гражданского процесса – защита субъективных прав. Выделение этой цели в настоящее время общепризнано. «Если правопорядок наделяет лицо субъективным правом, он должен последовательно гарантировать его защиту… Защита субъективных интересов в процессе вызывает потребность в осуществлении или защите объективного права… Защита объективного права не имеет отдельного значения, так как в каждом случае представляет собой лишь необходимое следствие защиты индивидуального права… Процесс при этом служит реализации материально-правовых притязаний и, таким образом, достижению цели законодательства: руководству социальной жизнью и правовому контролю власти… Одна только возможность принудительной реализации права снижает вероятность его нарушения. По этой причине оправданно говорить об охране процессом правопорядка… Разбирательство дела имеет целью установление для сторон правовой определенности и завершение спора вынесением обязательного решения по вопросу о правоте. Закон также приписывает гражданскому процессу задачу содействия развитию права…

При принятии предыдущего Гражданского процессуального уложения царило единогласие по поводу того, что гражданский процесс служит защите субъективных прав. В XX в. эта цель временами обесценивалась…» Иногда считали, «что защита субъективного права – лишь отражение защиты объективного права и поэтому не должна рассматриваться как самостоятельная процессуальная цель… Иногда предпринимались попытки оправдать ограничения индивидуальной правовой защиты указанием на „надындивидуальную“ цель процесса. Нацистский подход к гражданскому процессу ограничивал защиту субъективных прав…»[253]

Цель судопроизводства по гражданским делам в Бразилии, согласно воззрениям большинства бразильских ученых, состоит в разрешении споров между субъектами в соответствии с правом. На деле правосудие по гражданским делам зачастую занимается разрешением проблем, вытекающих из ненадлежащих действий органов власти. В этих случаях приходится опираться на нормы, сформулированные при помощи правовых понятий и принципов. В Бразилии существует хорошо развитая система групповых исков, с помощью которых успешно решаются социальные задачи, а суды порой в результате их рассмотрения создают правила, регулирующие отношения в обществе[254].

Китайские ученые отмечают, что в гражданском процессуальном законодательстве КНР определены 11 задач гражданского судопроизводства. Превалирующее мнение заключается в том, что эти задачи можно свести к двум основным целям судопроизводства: защите прав сторон и обеспечению общественного порядка. Большинство ученых считают, что существует потребность в обнаружении неустойчивого равновесия между этими двумя главными целями с акцентированием защиты частных прав. Суды, однако, главным образом сосредоточиваются на том, чтобы поддерживать общественный порядок. Это привело к наделению судей слишком большими дискреционными полномочиями, что позволяет им вмешиваться в вопросы распоряжения сторонами своими частными правами[255].

Анализируя положения законодательства Англии, В.Ю. Кулакова пишет: «Правила гражданского судопроизводства Англии 1998 г. определяют цели гражданского процесса через термин over riding objectives. Изначально правило 1.1 (1) Civil Procedure Rules… определяло в качестве первоочередной задачи гражданского судопроизводства – справедливое отправление правосудия… Рассмотрение дела должно осуществляться путями, которые пропорциональны цене иска, важности и сложности дела, финансовому положению каждой стороны… должно быть быстрым и беспристрастным, осуществляться с выделением соответствующей доли судебных ресурсов, принимая во внимание необходимость рассмотрения и других гражданских дел, находящихся в производстве суда. В 2013 г. цель over riding objectives была расширена посредством включения дополнительных задач – обеспечение рассмотрения дел пропорционально стоимости, а также соблюдение нормативных правил, практических указаний и постановлений (r. 1.1.2 CPR)»[256]. По мнению В.Ю. Кулаковой, анализ приведенных положений показывает, что целевая функция отправления правосудия не связана непосредственно с требованием правильного разрешения спора судом, достижения истины по делу. Определяя конечные цели процесса, средства и способы их достижения, английское процессуальное законодательство вообще не концентрирует внимание на конечном результате разрешения спора. Модель процесса должна позволять избегать долгих судебных разбирательств и содействовать урегулированию спора между сторонами[257].

Характеризуя судопроизводство США, В.Ю. Кулакова указывает: «В США долгое время не было четкого представления о цели гражданского судопроизводства. Скорее всего, причиной тому послужила роль, которую играла судебная власть в системе общего права. Роль судей в жизни американского общества и развитии права была настолько велика и разностороння, что долгое время никто не задумывался об установлении границ их деятельности в виде целей гражданского судопроизводства. С укреплением и развитием в американской правовой системе позиции статутного права возникает необходимость переосмысления роли судопроизводства и определения сферы его приложения. В настоящее время из содержания правила 1 ФПГП (Федеральные правила гражданского процесса США. – Прим. авт.) можно вывести цели, которым должно следовать любое производство – справедливое, быстрое и недорогое разрешение каждого иска. Из перечисленных трех целей американского гражданского судопроизводства представляется необходимым остановиться на требовании справедливости. Раскрывая его содержание, следует обратить внимание на иной, нежели в английском процессе, смысл данного требования. В американской процессуальной теории справедливость касается не формы, а существа процесса. В рамках такого подхода приоритет при отправлении правосудия отдается достижению справедливости по существу, когда нарушенные права или интересы получают свое удовлетворение. При таких условиях строгое следование закону, соблюдение формальностей отодвигается на второй план. Таким образом, процессуальный формализм в американском процессе носит инструментальный характер и не является целью гражданского судопроизводства»[258].

Д.Я. Малешин обращает внимание, что, определяя цель гражданского процесса, нужно иметь в виду, что роль суда во всех типах обществ заключается в восстановлении гармонии и сбалансированности общественных отношений. Несмотря на общую направленность целевых установок, имеются различия в определении целей в конкретных правовых системах. Цель деятельности суда не устанавливается произвольно, она обусловливается такими факторами, как социальная структура, правовая культура и менталитет общества. Далее он замечает, что в системе общего права целью гражданского судопроизводства является разрешение спора между сторонами, в то время как в системе континентального права – не только разрешение конфликта, но и реальное восстановление права, его защита[259].

2.2.2. В России дореволюционные ученые не были единодушны при определении целей судопроизводства. Например, К.Д. Кавелин полагал, что основной целью судебной деятельности является разрешение спора[260]. М.И. Малинин считал, что гражданский судья преследует цель «разрешения гражданских споров и водворения спокойных правоотношений»[261]. И.Е. Энгельман указывал, что судопроизводство нужно для защиты гражданских прав. Эта защита учреждена в общественном интересе и доступна всем и каждому. Судом ограждаются не только права отдельных лиц, по поводу которых производится дело, но вместе с тем и действующее право, и весь строй гражданской жизни целого общества[262].

В ГПК РФСФР 1923 г. цели судебного процесса не выделялись, впервые они были сформулированы в Основах гражданского судопроизводства СССР и в ГПК РФСФР 1964 г. Задачами советского гражданского судопроизводства объявлялись «правильное и быстрое рассмотрение и разрешение гражданских дел в целях охраны общественного строя СССР, социалистической системы хозяйства и социалистической собственности, защиты социально-экономических, политических и личных прав и свобод граждан, гарантированных Конституцией СССР, Конституцией РСФСР и советскими законами, и охраняемых законом интересов граждан, а также прав и охраняемых законом интересов государственных предприятий, учреждений, организаций, колхозов, иных кооперативных организаций, их объединений, других общественных организаций. Гражданское судопроизводство должно способствовать укреплению социалистической законности, предупреждению правонарушений, воспитанию граждан в духе неуклонного исполнения советских законов и уважения правил социалистического общежития».

Несложно заметить, что первая цель советского гражданского процесса заключалась в защите различных объектов, первым среди которых был поставлен общественный строй, далее следовала система хозяйствования и т. д.). Подобная расстановка, скорее всего, не была случайной и в значительной мере отражала сложившуюся в государстве иерархию ценностей, что, в свою очередь, влияло на судопроизводство, которое было во многом приспособлено для первоочередной защиты ценностей, стоящих выше на иерархической лестнице по сравнению с расположенными ниже.

После распада СССР и принятия Конституции 1993 г. в значительной мере произошло переосмысление иерархии ценностей. Человек, его права и свободы были поставлены на первое место. В связи с этим Г.А. Жилин писал, что положения ГПК РСФСР по вопросу перечня конечных целей правосудия устарели и не соответствуют действующей в РФ Конституции. По мнению указанного ученого, положения процессуального закона о целях следовало изложить следующем образом: задачами гражданского судопроизводства являются правильное и своевременное рассмотрение и разрешение дел в целях защиты нарушенных или оспариваемых прав, свобод и охраняемых законом интересов граждан и организаций, охраны государственных и общественных интересов; судопроизводство должно способствовать укреплению законности и правопорядка, предупреждению правонарушений.

Как видим, защита прав, свобод и интересов граждан как высшей ценности в перечне целей была поставлена на первое место[263]. В 2000 г. в статью ГПК РСФСР, посвященную целям судопроизводства, были внесены изменения. Новая редакция статьи стала близкой по содержанию к тому, что было предложено Г.А. Жилиным, однако в число интересов, которые подлежат защите, не вошли общественные интересы, а среди факультативных целей появилось формирование уважительного отношения к закону и суду. В принятом в 2002 г. ГПК РФ цели судопроизводства были определены точно так же, как и в редакции ГПК РСФСР 2000 г., однако в дальнейшем законодатель посчитал необходимым подвергнуть положения процессуального закона о целях судопроизводства некоторым изменениям.

В настоящее время в ст. 2 ГПК РФ определено, что задачами гражданского судопроизводства являются «правильное и своевременное рассмотрение и разрешение гражданских дел в целях защиты нарушенных или оспариваемых прав, свобод и законных интересов граждан, организаций, прав и интересов Российской Федерации, субъектов Российской Федерации, муниципальных образований, других лиц, являющихся субъектами гражданских, трудовых или иных правоотношений. Гражданское судопроизводство должно способствовать укреплению законности и правопорядка, предупреждению правонарушений, формированию уважительного отношения к закону и суду, мирному урегулированию споров».

Несколько иначе цели судопроизводства сформулированы в АПК РФ и КАС РФ. Так, кроме защиты прав, интересов и свобод, в обоих из указанных кодексов выделена самостоятельная задача по обеспечению доступности правосудия, при этом в КАС РФ эта задача поставлена на первое место. В КАС в качестве самостоятельной задачи, а не в целях защиты прав, свобод и интересов, названо правильное и своевременное рассмотрение и разрешение административных дел, а в АПК – справедливое публичное судебное разбирательство в разумный срок независимым и беспристрастным судом. Имеются и некоторые иные отличия от формулировок целей, содержащихся в ГПК. В связи с этим важной представляется позиция Г.А. Жилина, который писал, что при нормативном определении процессуальных целей правосудия законодатель обладает несомненной дискрецией, выбирая конкретную словесную форму их выражения. В то же время он должен учитывать сложившийся в доктрине и законодательной практике понятийный аппарат, не допуская противоречивого и произвольного использования применяемых в тексте закона терминов. К сожалению, законодательная практика складывается иначе, примером чему служит действующий АПК РФ 2002 г. В нем общие для всего производства в арбитражном суде целевые установки сформулированы не только с использованием иного понятийного аппарата, но и бессистемно, без учета соподчиненности целей разного уровня и их специфической роли в процессуально-правовом механизме. По мнению Г. А. Жилина, в наибольшей степени закономерности судебного процесса, в том числе и для дел, возникающих из административных и иных публичных правоотношений, учтены в тех формулировках целей судопроизводства, которые закреплены в ГПК РФ[264].

Важно, что в названом законе первая цель определена не просто как защита прав и интересов различных субъектов, а как защита, которая происходит в результате правильного и своевременного рассмотрения дела. Тем самым подчеркивается, что правосудие достижимо только тогда, когда результат рассмотрения дела (защита права, интереса) появился при четком соблюдении правил судопроизводства, само же по себе их соблюдение – не цель, а средство достижения цели. Следующие задачи тесно связаны с первой, зависят от нее. Речь идет о том, что при защите прав и интересов, как следствие, происходит восстановление законности и стабилизация правопорядка. Кроме того, защита прав и интересов способствует правовому воспитанию субъектов права, поскольку, с одной стороны, лица, получившие защиту, и другие субъекты права начинают верить в право, в его эффективность, и тем самым уменьшается правовой нигилизм. С другой стороны, велика вероятность, что лицо, проигравшее процесс, неся соответствующие неблагоприятные последствия и видя тщетность противоправной деятельности, воздержится в дальнейшем от нарушения прав других лиц.

Однако, несмотря на законодательное закрепление целей судопроизводства, вопрос о них остается предметом дискуссий. Так, по мнению С.Л. Дегтярева, основополагающей задачей судебной власти является устранение правовых конфликтов в обществе. Такие задачи указанный автор отождествляет с задачами судопроизводства[265]. А.М. Нехороших считает, что конечная цель правосудия состоит в поддержании правопорядка путем применения охранительных норм права, а конечная цель судопроизводства заключается в достижении истины по делу путем установления действительного правоотношения между сторонами в целях правильного применения охранительных норм права[266]. В свою очередь, М.М. Ненашев утверждает, что защита прав и интересов – это вообще побочный эффект разрешения судом споров о праве, который может наступить или не наступить[267]. В литературе можно встретить и иные подходы к определению целей судопроизводства, в том числе и предложения вернуться к позиции отдельных дореволюционных авторов о том, что магистральной целью судебного разбирательства является водворение спокойствия в правоотношениях.

Наличие дискуссии по указанному вопросу, конечно же, может навести на размышления о том, существует ли действительная необходимость в пересмотре целей судопроизводства. Ведь судопроизводству нужна такая магистральная цель, которая в наибольшей мере одновременно отвечает интересам отдельных лиц, их групп, общества и государства.

Понятно, что цели судопроизводства – это не просто некие декларации, а тот полезный эффект, который по общему правилу должен наступить при осуществлении правосудия. Соответственно, изменение целей судебной деятельности возможно при модификации роли правосудия в обществе и государстве и обязывает одновременно перестраивать и процессуальный регламент, который в таком случае будет должен обеспечивать достижение уже новых целей.

Вместе с тем трудно найти причину, по которой инициаторов изменения целей судопроизводства не устраивает защита прав и интересов различных субъектов права в качестве основной его цели со вполне понятной пользой такого эффекта. При этом непонятно, в чем польза иных предлагаемых в качестве основных целей судопроизводства, в частности, такой, как разрешение спора судом, – вне акцента на том, что спор разрешается для защиты прав и интересов. Если предположить, что основная цель – это разрешение спора, то первым делом обнаруживается, что совершенно не ясно, что представляет собой такое решение и когда именно спор будет считаться разрешенным. Чисто гипотетически государство попросту может тем или иным образом поставить в правовом споре точку, так и не допустив обращения к судам или допустить обращение к некому учреждению под названием «суд», чья деятельность не обеспечена никакими гарантиями, и считать результат его деятельности разрешением спора. Наконец, если даже уйти от столь мрачных моделей и представить суд в полном смысле этого слова, то в силу неясности того, что следует понимать под разрешением спора, всё равно непонятно, когда его следует считать разрешенным, какой именно результат должны обеспечивать процессуальные нормы, какие гарантии содержать.

Разумеется, в результате такого разрешения спора случайно могла бы возникать и защита прав и интересов, но, поскольку она не являлась бы основной целью процесса, ее недостижение даже при очевидной возможности обратного не влекло бы отмену решения. Можно даже предположить, что указанный подход всё же дал бы некий полезный эффект, который, например, заключался в том, что в той или иной мере произошло бы устранение саморасправы в обществе, к которой перестали бы прибегать, страшась наказания. Однако отдельным лицам или их группам это не дало бы уверенности в реальности существующего правопорядка, поскольку какой смысл надеяться, что у тебя есть субъективное право, если на него попросту нельзя положиться, а значит, невозможно опираться и на право в объективном смысле, а это, в свою очередь, приводило бы к абсолютной неопределенности общественных отношений, что, очевидно, не просто не несет пользы, но причиняет вред как отдельным лицам, так и обществу в целом.

Формирование столь часто обсуждаемой в настоящее время правовой определенности, которая дает возможность положиться на правоотношение, возникает не с момента вынесения решения или вступления его в законную силу, а до этого – в рамках динамики материальных правоотношений. Суд же в случае спора, защищая реально существующие права и интересы, благодаря особой силе своего решения окончательно определяет правовые связи между лицами и еще в большей мере вселяет уверенность в реальности прав как для самих тяжущихся, так и для любых других лиц.

Непонятно также, какой смысл выдвигать на первое место среди целей процесса разрешение спора судом даже в том случае, если в качестве следующей по значению целью всё же признается защита судом прав и интересов. Не ясна самоценность такого разрешения, а также то, в чем оно конкретно должно выражаться. При этом речь идет именно о разрешении правового спора судом, а не об устранении его каким-либо иным способом.

Если же под его разрешением подразумевается определение того, кто прав, а кто нет (выясняются права и обязанности), то понятно, что разрешение спора в таком случае не является самоцелью гражданского процесса, а служит лишь средством защиты прав и интересов.

Более того, в рамках гражданского судопроизводства рассматриваются и дела, в которых спор о праве судом не разрешается (бесспорные дела), но их результатом также обеспечивается защита интересов.

Безусловно, прав Д.Я. Малешин, который, как было сказано, обратил внимание на то, что на цели судопроизводства в разных странах влияют многие факторы. Конечно же, немало зависит от способности общества к урегулированию правовых разногласий полностью вне юрисдикционной деятельности, или хотя бы вне рамок деятельности суда. Однако нет уверенности в том, что в странах общего права разрешение спора в действительности полностью вытесняет защиту прав и интересов. Даже там, где в качестве цели судопроизводства обозначена так называемая формальная справедливость, обращение в суд различных лиц происходит, конечно же, не просто так, а для защиты своих прав и интересов. Вступая в те или иные материальные правоотношения, лица, как правило, прекрасно понимают, что они являются обладателями прав и несут определенные обязанности, суд же по общему правилу в состоянии их подтвердить и обеспечить. То обстоятельство, что суд в таких странах довольно пассивен при рассмотрении дел, абсолютно не исключает первоочередной общей защитной функции судебного процесса, а лишь взваливает на тяжущихся бóльшую ношу в достижении этой защиты. Вместе с тем такая защита в этих странах во множестве случаев реально оказывается[268].

Все сказанное вполне может служить аргументом и против остальных предлагаемых в качестве основных целей судопроизводства. Например, так называемое упомянутое ранее в качестве цели судопроизводства, указываемой некоторыми учеными, водворение спокойствия в правоотношения в действительности возможно лишь тогда, когда происходит защита реальных, а не мнимых прав и интересов, во всех других случаях может создаваться лишь видимость спокойствия, но не оно само. Неясен смысл выделения в качестве магистральной цели истины по делу. Какой прок от судебной деятельности в данном случае подразумевается авторами соответствующей идеи? Непонятно, что в конечном итоге суду делать с установленной истиной, в чем польза в ее оторванном от защиты прав и интересов установлении для отдельных лиц, групп, и общества, и государства?

Сама по себе истина безусловно важна для защиты прав и интересов, поскольку без выяснения юридических фактов, с которыми связано их наличие, это попросту невозможно, однако ее установление – это опять же средство обеспечения защиты, а не цель.

Соответственно, не само по себе разрешение спора, водворение спокойствия в правоотношениях, установление истины являются магистральными целями судебного разбирательства, а защита прав и интересов. В свою очередь, она достигается путем устранения спора и установления истины, в том числе благодаря тому, что решение суда носит окончательный характер, а также благодаря иным свойствам его законной силы. Защита способствует водворению спокойствия в правоотношениях, а также имеет многие другие полезные эффекты для общества, отдельных социальных групп, государства и, конечно же, отдельных лиц. Заметим, что некоторые дополнительные полезные эффекты возникают, как правило, во всяком случае реальной защиты прав и интересов, другие же могут возникать в отдельных случаях. Таково, например, развитие права судами.

Мы уверены, что то обстоятельство, что реальной защиты прав и интересов в каждом случае судебного разбирательства может и не произойти, не свидетельствует о том, что она не является основной целью судопроизводства. Речь идет о том, что в первую очередь на том основании, была она достигнута или нет, вышестоящие суды будут решать вопрос о судьбе обжалуемого судебного акта, и в случае если защита прав и интересов нижестоящим судом не была осуществлена, хотя для этого имелись все основания и возможности, осуществят ее сами или же решат вопрос о необходимости нового рассмотрения дела. Сказанное, конечно же, не исключает ситуаций, когда оснований для отмены судебных решений нет, поскольку защита не произошла, например, в силу инертности тяжущихся или реальной невозможности подтвердить обстоятельство из-за отсутствия доказательств, которые не могут быть восстановлены.

Соответственно, считаем, что в целом ст. 2 ГПК РФ абсолютно правильно определяет в качестве магистральной цели судопроизводства защиту прав и интересов различных субъектов права[269], дефектным в данном случае является лишь отсутствие в названной статье указания на общественные интересы в числе тех объектов, которые могут быть защищены судом. Ведь во многих случаях такие интересы становятся самостоятельными объектами судебной защиты, а не заключаются лишь в полезных эффектах, оказываемых обществу правильным решением суда по любому делу[270]. Добавление общественных интересов в число непосредственно указанных объектов защиты необходимо также и для ясного понимания, что они не поглощаются интересами другого рода, в том числе интересами публичных образований, что очень важно для их эффективной защиты[271].

Надо, впрочем, обратить внимание, что представление о том, что следует считать судебной защитой и ее объектом, не статично. История показывает, что нередко суды выступали лишь проводником воли иных властей и не защищали отдельных лиц, их группы, общество от их произвола. Законодательство умаляло или, наоборот, гипертрофировало интересы одних лиц и групп относительно интересов других лиц, групп, государства в целом.

Кардинальные изменения произошли в связи с развитием прав человека и идеи правового государства, благодаря чему суд стал рассматриваться как абсолютно особенный орган, который кроме защиты прав и интересов, предусмотренных позитивным правом, мог в отдельных случаях поступать contra legam, основывая свои решения на правах человека и базовых правовых принципах. Наконец, защита также достигается в процессе поиска баланса интересов. Такой подход применим даже в рамках жесткого позитивизма, однако в тех случаях, когда норма позитивного права это дозволяет. Еще в большей мере защита путем поиска баланса интересов возможна при признании за судом роли субъекта, который может защищать и от государства, опираясь на основополагающие правовые начала, при необходимости давать защиту тому, что позитивным правом не предусмотрено, или в ситуации, когда позитивное право очевидно в противовес таким принципам и правам человека умаляет интересы лиц или их групп. Безусловно, в разных государствах зачастую неодинаково в большей или меньшей степени учитываются те или иные интересы, однако во многих случаях тот или иной тип отношений, алгоритмы вступления в них, развития и выхода, а также защиты предопределяются интересами особого рода. Так, например, как уже было замечено, любой из типов правовых отношений в той или иной мере может служить удовлетворению тех или иных частных, общественных и государственных интересов, однако реализация и удовлетворение таких интересов в таких отношениях происходит не одинаково. Например, в гражданских, т. е. имущественных и связанных с ними личных неимущественных отношениях, главным образом напрямую реализуются и получают удовлетворение интересы отдельных частных лиц. Однако за счет реализации таких частных интересов возникает множество дополнительных полезных эффектов – экономическое развитие государства, увеличение благосостояния граждан, возможность удовлетворения различного рода общественных потребностей в имущественных и даже неимущественных благах. Адекватным тем интересам, которые реализуются в соответствующем типе отношений, должно быть и их регулирование, поскольку отход от признания примата частных интересов ведет к тому, что они не получают оптимального удовлетворения, а в результате возникает стагнация и во всех других положительных эффектах. Учитываться это должно и при защите соответствующих интересов судом, поскольку в наибольшей степени достижение соответствующей цели процесса происходит лишь тогда, когда порядок защиты учитывает характер защищаемого интереса.

Далее заметим: то обстоятельство, что закон должен в первую очередь, конечно же, обеспечивать максимально возможное достижение первой цели судопроизводства, абсолютно не означает, что остальные его цели не важны. Эти цели достигаются как следствие правильного рассмотрения дела и защиты прав и интересов, на чем, собственно, сконцентрирована судебная деятельность, а вот процессуальный закон должен способствовать достижению соответствующих дополнительных целей, поскольку в них содержится важный общественно полезный эффект. Многие положения ординарного судебного порядка, с одной стороны, обеспечивают правильность судебного порядка, а с другой – достижение дополнительных целей. Например, гласность судебного разбирательства обеспечивает возможность общественного контроля при осуществлении правосудия и одновременно формирует понимание у представителей общественности, как именно происходит рассмотрение дела, на чем основывается суд при вынесении своих решений, а следовательно, формирует уважительное отношение к судебной власти, веру в нее и в право.

2.2.3. Как было сказано ранее, среди целей судопроизводства, которые выделяются в действующем процессуальном законодательстве, предусмотрено также содействие мирному урегулированию спора. В действительности окончание судебного процесса имеет значительный полезный эффект для отдельных лиц, общества и государства, поскольку, в частности, способствует сохранению добрых и зачастую партнерских отношений и правовых связей и т. д. Однако нет уверенности, что в выделении такой цели судопроизводства была насущная необходимость, ибо это может привести к превратному представлению, что суд во что бы то ни стало должен примирить стороны, хотя ясно, что обращение в суд изначально происходит не с целью помириться с обидчиком, а для получения защиты, примирение же – лишь один из возможных вариантов развития событий при наличии на то воли тяжущихся, а следовательно, само по себе примирение и примирительные процедуры не должны рассматриваться как непреодолимый барьер в получении судебной защиты лицом, которое не желает примириться. Однако если примирение действительно достигается, что приводит к окончанию судебного процесса путем заключения мирового соглашения, это, разумеется, соответствует цели защиты прав и интересов[272]. Елена Ивановна Носырева пишет: «Поддерживая включение задачи содействия мирному урегулированию споров в перечень основных задач судопроизводства, важно отметить, что она не вступает в противоречие с целью гражданского судопроизводства, которая заключается в защите нарушенных или оспариваемых прав, свобод и законных интересов, а, наоборот, тесно с ней взаимодействует… В современных условиях есть все основания рассматривать в качестве способов защиты прав и примирительные процедуры»[273]. Соглашусь с указанным автором в том, что само по себе стремление к возможному примирению сторон не противоречит первой цели судопроизводства. Более того, именно окончание дела миром является наиболее предпочтительным вариантом окончания многих общественно значимых дел, поскольку устраняет социальное напряжение полностью[274]. Однако происходит это лишь в том случае, если примирительные процедуры не подменяют собой сам порядок рассмотрения и разрешения спора судом или не создают препятствия для доступа к нему.

Заметим также, что именно о судебной защите можно говорить в контексте примирения, если сторонами было заключено, а судом утверждено мировое соглашение, поскольку, утверждая его, суд осуществляет защитную функцию как минимум даже потому, что выявляет реальную волю сторон на прекращение спора, а также то, что соглашение не носит противоправный характер и не нарушает права и интересы других лиц. Кроме того, в ряде случаев обеспечивает реализацию тех прав и интересов, которые в соответствующем соглашении определены.

2.3. Значение процессуальной формы для обеспечения реализации общественных интересов в правосудии

2.3.1. Различные типы общественных отношений не могут регулироваться одинаковым образом.

Все дело в том, что через включаемые в сферу права общественные отношения реализуются не одинаковые по своему характеру интересы, при этом для того, чтобы их реализация была действительной, а не мнимой, соответствующие отношения не должны регулироваться абсолютно одинаково. Так, любопытно, что, несмотря на существенные различия обществ древнего мира и даже в те времена, когда между ними отсутствовали (или практически отсутствовали) контакты, во многих из них имущественные отношения между гражданами регулировались на основании определенной, порой значительной, свободы, тогда как, например, деятельность судов была чрезвычайно детализирована. Кроме того, во многих странах именно судопроизводству придавалось наивысшее по сравнению с любыми другими правовыми областями значение.

Вместе с обществом, конечно же, эволюционировал и подход к правосудию. Тем не менее можно с уверенностью утверждать, что, во всяком случае, в настоящее время в связи с деятельностью судов и через нее реализуются различного рода интересы. Например, интересы общества, а подчас вместе с ним и государства, – в упорядочении существующих общественных отношений, формировании определенности в праве, развитии права, защите его членов от тех, кто поступает общественно вредно (или опасно), предупреждении правонарушений.

Государство, разумеется, имеет интерес в том, что посредством судов через применение преимущественно созданного им права укрепляется его авторитет. Общественные и государственные интересы могут также выступать и самостоятельным – непосредственным – объектом защиты в судах. Наконец, очевидна значительная потребность отдельных граждан в судах и их деятельности, поскольку посредством судопроизводства осуществляется защита их прав и интересов, дается окончательный ответ по существу спора, исключается возможность его возобновления и тем самым формируется уверенность в реальности права и возможности положиться на него как в настоящем, так и в будущем. Все указанное в совокупности реально только при условии, что судебная деятельность обеспечивает наивысшее качество защиты. Ценность суда также и в том, что только он способен наиболее эффективно разрешить спор, исходя из интересов сторон установить действительно существующие факты и обеспечить защиту права, а в отдельных случаях беспристрастно определить баланс интересов сторон и дать защиту даже в той ситуации, когда норма позитивного права молчит или сама по себе противоречит основополагающим правовым принципам. Только суд обладает тем инструментарием, который дает возможность разбираться в самых сложных правовых вопросах и предельно минимизировать и эффективно исправлять как ошибки, допущенные любыми внесудебными органами, так и судом первой инстанции – в том случае, если его решение было обжаловано. Сообразно указанным интересам должны быть урегулированы те общественные отношения, через которые они реализуются, т. е. отношения в судопроизводстве.

В российской науке при характеристике порядка рассмотрения дел судами говорят о процессуальной форме[275]. Н.А. Чечина под процессуальной формой понимала санкционированные или установленные законом правила, регламентирующие порядок осуществления правосудия, порядок деятельности каждого участвующего в процессе лица[276]. Тем не менее, как в свое время заметил А.Ф. Клейнман, правила, регламентирующие порядок осуществления правосудия, это не процессуальная форма, а не что иное, как процессуальное законодательство[277]. В отдельных случаях процессуальной формой называют само гражданское судопроизводство[278]. Авторы, отождествляющие процессуальную форму с порядком рассмотрения дел судами или с самим гражданским судопроизводством, зачастую утверждают, что при принятии КАС РФ и появлении административного судопроизводства произошло обособление самостоятельной процессуальной формы, главным образом за счет «отреза процессуального регламента» от гражданской процессуальной формы[279] или дифференциации процессуальной формы на гражданский и арбитражный процесс и административное судопроизводство[280].

Однако в нашем понимании гражданская процессуальная форма не судебный порядок, не само судопроизводство, хотя последнее вне процессуальной формы невозможно представить[281]. Отождествлять порядок рассмотрения дела и процессуальную форму не следует, иначе любое изменение процессуального закона будет вызывать и изменение процессуальной формы и существенных присущих ей черт.

Н.А. Громошина пишет, что нужно понимать, что «гражданская процессуальная форма представляет собою исторически сложившуюся, атрибутивную, закрепленную законом структурированную систему базовых правил осуществления правосудия в гражданском судопроизводстве в целях защиты прав и законных интересов»[282]. В целом с таким определением указанного понятия следует согласиться, правда с определенными уточнениями, о которых будет сказано далее.

В научной литературе к чертам процессуальной формы нередко относят нормативность, системность, непререкаемость, универсальность, императивность и некоторые другие[283]. Однако мы не согласны с авторами, которые именно названные черты относят к отражающим сущность процессуальной формы. В первую очередь вновь обратимся к пониманию процессуальной формы как установленного нормами права порядка рассмотрения дела, который имеет указанные выше черты, и зададимся вопросами: что же, собственно, полезного дает подобное понимание процессуальной формы? Стоит ли такую форму в предложенной ее интерпретации считать основой правосудия?

Начнем с того, что гражданское судопроизводство действительно осуществляется в определенном порядке и ему на самом деле в большей или меньшей степени присущи те черты, о которых уже говорилось. Однако более чем сомнительно, что соответствующие черты следует считать признаками правосудия, и речь в данном случае идет о следующем.

Во-первых, черты, характеризующие правосудие, должны быть присущи любой из его форм, а не только гражданскому судопроизводству. Однако если взять, например, такую предлагаемую черту процессуальной формы, как универсальность (подразумевающую, что в рамках гражданского судопроизводства рассматриваются дела, возникающие из различных отраслей права, например трудового, экологического и др., а не только из гражданского права), то обнаруживается, что этот признак не присущ уголовному процессу, в котором рассматриваются уголовные дела в буквальном смысле этого слова, хотя оснований сомневаться, что в его рамках, так же как и в гражданском судопроизводстве, осуществляется правосудие, нет. Более того, если бы вдруг законодатель двинулся по пути дальнейшего расщепления универсального гражданского процесса и пришел к выделению наряду с гражданским процессом, в рамках которого рассматривались бы дела, возникающие исключительно из гражданских правоотношений, также трудового, семейного и др. процессов, то разве от этого деятельность суда в рамках гражданского процесса, утратившая свою универсальность, перестала бы быть правосудием? Думается, вряд ли.

Во-вторых, остальные упомянутые черты процессуальной формы присущи отнюдь не только гражданскому судопроизводству, но и порядкам, в рамках которых протекает деятельность многих других (помимо суда) правоприменительных органов, что само по себе лишает их качества признаков, присущих исключительно правосудию.

В-третьих, обращение к истории судопроизводства показывает, что большинство предлагаемых черт можно обнаружить и в тех судебных порядках рассмотрения дел, которые существовали в различные исторические периоды и многие из которых вряд ли пришлись бы ко двору в наши дни. Однако если процессуальную форму считать именно основой правосудия, то пришлось бы все те порядки, которые были известны мировой истории, в том числе бесспорно бесчеловечные, считать порядками осуществления правосудия (например, ордалии или печально известные «тройки»). И что самое важное – порядками не просто органичными для своего времени, а приемлемыми для времени настоящего, поскольку в них присутствуют необходимые черты процессуальной формы как основы правосудия! Но возможен ли такой подход? На наш взгляд, нет, поскольку пришлось бы считать абсолютно несущественными все те имеющие отношение к правосудию достижения цивилизации, которые сегодня практически повсеместно признаются. Через призму этих достижений видно, что далеко не любая деятельность судов, хотя бы даже и основанная на законе (закон бывает разный!), является деятельностью по отправлению правосудия.

Следовательно, на самом деле процессуальной формой можно считать только такой порядок рассмотрения дел судами, который качественно отличался бы: а) от всех тех имевших место в истории человечества порядков судопроизводства, которые в настоящее время очевидно не могут считаться правосудными; б) от порядков деятельности других правоприменительных органов.

Именно ее наличие определяет то особое место, которое в действительности занимает суд среди всех остальных органов, и именно благодаря процессуальной форме реализуется основная социальная функция судов в качестве высшей формы защиты.

В связи с этим мы исходим из того, что единственный подход к процессуальной форме, в рамках которого она приобретает реальное, а не мнимое значение и представляет собой общественную ценность, заключается в ее понимании не просто как исторически сложившейся, атрибутивной, закрепленной законом системы базовых правил осуществления правосудия в целях защиты прав и законных интересов, а таких правил, которые стали результатом развития права и, соответственно, учета в нем прав человека в качестве обязательного (основополагающего) компонента и при этом представляют собой особую систему гарантий[284], направленных на установление действительных обстоятельств дела, обеспечение безопасности от произвола со стороны как суда, так и любых других лиц, и наиболее качественную (результативную) по сравнению с любыми порядками рассмотрения дел защиту прав и интересов заинтересованных лиц[285]. Соответственно, реализация гарантий, составляющих процессуальную форму, обеспечивает достижение целей судопроизводства. Именно такое понимание процессуальной формы сложно обнаружить как в деятельности несудебных органов, так и во многих известных мировой истории порядках организации судебных процессов. В связи с этим так важна доступность суда, а не просто некого органа, оказывающего защиту прав и интересов. Д.М. Чечот в работе, посвященной формам защиты права, отметил, что судебная форма защиты права является главной и высшей формой юрисдикционной деятельности. Обусловлено это тем, что только суд осуществляет правосудие, которое является содержанием всей его деятельности. Такая деятельность проистекает в особой детально регламентированной гражданской процессуальной форме. Особенность гражданской процессуальной формы заключается в том, что она наиболее приспособлена к установлению фактических обстоятельств дела, наиболее регламентирована, а следовательно, наиболее гарантирует установление истины и охрану прав заинтересованных лиц. И хотя в каждой форме защиты права имеются определенные гарантии, только судебная форма представляет собой единую детально регламентированную систему правовых гарантий[286].

Некоторые из авторов, считающих процессуальной формой любой порядок рассмотрения дела судом, при этом всё же признают, что при рассмотрении отдельных сложных дел нужна особая система гарантий. Однако если процессуальная форма – это не базовая система гарантий по всем делам, без которых невозможно правосудие, а просто некий порядок рассмотрения дел судом, который абсолютно необязательно и не во всяком случае должен быть обеспечен гарантиями, то выходит, что доступность суда отнюдь не означает в таком случае доступность особого органа, обеспечивающего защиту высокого качества, а будет означать только то, что в качестве общего правила обеспечивается лишь возможность обратиться к органу под названием «суд», который, с одной стороны, может поставить последнюю точку в правовом вопросе, но, с другой стороны, по сути своей его деятельность во многих случаях (вне особых гарантий) ничем не отличается от той, которую осуществляют любые другие органы в рамках административной юстиции. Особое же качество защиты при таком подходе обеспечивается лишь при рассмотрении тех или иных дел. А вот выносимое в результате разбора дела как вне гарантий, так и с ними судебное постановление во всяком случае наделяется особой системой свойств и решает правовой вопрос окончательно.

Едва ли такой подход оправдан, поскольку, как было показано ранее, особые свойства судебного постановления и его эффекты только тогда в полной мере полезны различным субъектам права и обществу в целом, когда рассмотрение правового вопроса происходило в режиме, подразумевающем максимально возможный уровень защиты, а следовательно, его исчерпание можно считать достаточным для окончательного разрешения правового спора. Иной подход приводил бы к тому, что свойствами, оказывающими сильнейшее влияние на правовую сферу, субъектов спора, а также на общество в целом, наделялся бы акт, в отношении которого никогда нельзя быть уверенным, сформировался ли он под влиянием произвола, или нет, были ли в действительности обеспечены все возможности для защиты.

По поводу сказанного заметим, что доступность суда в настоящее время принято считать правовой ценностью. Вместе с тем такой ценностью в действительности является доступ не вообще к органу, наделенному судебной властью, а именно к суду, чья деятельность по рассмотрению дела протекает в особом порядке, и в результате чьей деятельности заинтересованные лица получают такой вариант защиты, после исчерпания которого наконец-то окончательно может (и даже должна) наступить правовая определенность в ранее спорных отношениях.

Именно четкость и необходимая последовательность действий с наибольшей степенью вероятности гарантируют, что правосудие действительно осуществилось, поэтому наличие процессуальной формы качественно отличает деятельность судов от всех иных способов защиты права. По верному замечанию Н.А. Чечиной, процессуальная форма выступает в качестве неотъемлемого, конститутивного момента (элемента) судебной деятельности. Судебная деятельность вне процессуальной формы ничтожна[287]. В то же время не любой, даже детализированный порядок рассмотрения дела, как уже было сказано, представляет собой систему гарантий, поэтому так важно определить основные черты процессуальной формы, которые при изменении законодательства должны оставаться неизменными. Заметим: о том, какие гарантии должны присутствовать в процессе, писали многие авторы как дореволюционного[288], так и советского периода[289].

Понимание состава необходимых гарантий складывалось в течение длительного времени путем определенных правовых открытий, эволюционных процессов и даже завоеваний. В данном случае нельзя не вспомнить предложенный Р.Ф. Иерингом принцип необходимости борьбы за право, однако если указанный ученый подразумевал борьбу в рамках установленных законом порядков, то отыскание и закрепление гарантий правосудия, как показывает история, иногда происходили в результате трагических событий и, в частности, Великой Французской революции 1789 г., в результате которой в том же году была принята Декларация прав человека и гражданина. В основу идей декларации была положена концепция равноправия и свободы, принадлежащих каждому от рождения. Естественными правами человека и гражданина объявлялись свобода личности, свобода слова, свобода убеждений, право на сопротивление угнетению. Ряд положений Декларации имеет непосредственное значение и для современного понимания судебных гарантий, нашли растворение в их принципах. В значительной мере французской революцией, а также борьбой за независимость Соединенных Штатов Америки было провозглашено и детерминировано развитие и признание первого поколения прав человека (о значении которых для общественных интересов мы говорили ранее), среди которых также и право на «гласное и с соблюдением всех требований справедливости рассмотрение дела независимым и беспристрастным судом»[290]. Разумеется, суды существовали и прежде, но новый суд, право на который подразумевалось в данном случае, качественно отличался от своих предшественников как по сути, так и по порядку рассмотрения дела, что видно даже из приведенной выше формулировки этого права.

Порядок этот оттачивался веками, обогащался c учетом чаще всего разумной деятельности законодателя, судебной практики и результатов усилий юридической науки. Ключевое значение для судебного порядка имеет закрепленная в ст. 10 Всеобщей декларации прав человека (принята Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г.) норма, согласно которой «каждый человек для определения его прав и обязанностей и для установления обоснованности предъявленного ему уголовного обвинения имеет право, на основе полного равенства, на то, чтобы его дело было рассмотрено гласно и с соблюдением всех требований справедливости независимым и беспристрастным судом», а также ст. 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, согласно которой «каждый в случае спора о его гражданских правах и обязанностях или при предъявлении ему любого уголовного обвинения имеет право на справедливое и публичное разбирательство дела в разумный срок независимым и беспристрастным судом, созданным на основании закона. Судебное решение объявляется публично, однако пресса и публика могут не допускаться на судебные заседания в течение всего процесса или его части по соображениям морали, общественного порядка или национальной безопасности в демократическом обществе, а также когда того требуют интересы несовершеннолетних или для защиты частной жизни сторон, или – в той мере, в какой это, по мнению суда, строго необходимо – при особых обстоятельствах, когда гласность нарушала бы интересы правосудия».

Ряд элементов правосудия в настоящее время является признанным для множества стран.

В отечественной юридической литературе известная заслуга в вопросе о конкретных сущностных чертах процессуальной формы именно как системе гарантий одновременно принадлежит ученым – представителям теории права, уголовного и гражданского процессуального права (например, С.А. Голунскому[291], С.Н. Абрамову, М.А. Гурвичу, В.М. Семёнову и др.). В значительной мере совпадающие черты процессуальной формы, понимаемой в первую очередь как система гарантий, выделяются в учебниках, написанных известными учеными-процессуалистами[292].

Основываясь на позиции ученых, полагаем, что к необходимым чертам процессуальной формы относятся следующие:

● наличие особой системы принципов рассмотрения дела, каждый из которых служит гарантией действительности осуществления правосудия[293]. Ряд из таких принципов нашли закрепление в Конституции РФ[294];

● вся последовательность процессуальных действий четко определена законом. Общее правило совершения процессуальных действий заключается в том, что в процессе рассмотрения дел разрешено только то, что разрешено законом, иные действия запрещены;

● заинтересованные в исходе рассмотрения дела лица должны быть вовлечены в процесс. Их вовлечение происходит путем включения в число лиц, участвующих в деле, с предоставлением широкого спектра прав по защите своей позиции в суде и права на обжалование судебных постановлений. Лица, участвующие в деле, должны быть надлежащим образом и заблаговременно извещены о времени и месте как рассмотрения дела, так и совершения отдельных процессуальных действий;

● в основу принятого решения могут быть положены только те факты, которые были установлены в процессе рассмотрения дела с помощью относимых и допустимых доказательств[295].

Однако в данном случае необходимо пояснение. Все названные черты есть необходимые признаки порядка осуществления правосудия. Однако только первая из них – особая система принципов – является также и существенным его признаком, в то время как остальные следует считать производными от первого (например, особый состав прав лиц, участвующих в деле, – результат действия принципов состязательности и диспозитивности).

2.3.2. В процессе развития общества и права были обнаружены определенного рода начала в правовом регулировании, посредством которых общественные отношения упорядочиваются таким образом, что соответствующие им интересы реализуются наиболее полно. Речь идет о правовых и в первую очередь отраслевых принципах. С другой стороны, отказ от этих принципов означает и отречение от необходимого общественным отношениям регулирования, а это, в свою очередь, ведет к тому, что существенно затрудняется или становится вообще невозможной реализация тех интересов, для которых в подобного рода отношения вступают различные субъекты права. Ранее было сказано, что процессуальная форма представляет собой особую систему гарантий, без которой невозможно осуществление правосудия. Основой таких гарантий служит особая система принципов судопроизводства. Напомню, что принципы права – это наиболее существенные черты правового регулирования общественных отношений[296]. «В развитых правовых системах принципы представляют собой „сгустки“ правовой ткани, не только выявляющие наиболее характерные черты содержания данной системы, но и выступающие в качестве высокозначимых регулятивных элементов в структуре права. Как глубинные элементы они способны направлять развитие и функционирование всей правовой системы… способствовать установлению пробелов в праве, отмене устаревших и принятию новых юридических норм… Значение принципов как глубинного элемента правовой системы может быть с необходимой четкостью определено при помощи выработанного в философской литературе понятия активного центра… ‹они› способны выполнять направляющую роль нормативно-руководящих начал»[297].

Нам близка образная характеристика принципов отрасли права как ее фундамента[298]. Если употребить метафору, принципы отрасли права (во всяком случае, некоторые) – это ее «геном»[299].

Подобно тому, как изменение генома любого живого организма приводит к изменению самого организма, а иногда к его гибели, поспешные, не подкрепленные серьезными научными исследованиями модификации принципов правосудия способны превратить его в нечто совсем иное, т. е. сделать из него явление, которое останется правосудием лишь по названию, но по сути своей им уже не будет[300].

Связанные с принципами гражданского процессуального права вопросы серьезно разрабатывались учеными с самого начала формирования в России науки гражданского процессуального права[301]. В советский период также были созданы фундаментальные работы, посвященные базовым началам судопроизводства[302]. И даже несмотря на то что вопросы о составе принципов, их содержании оставались предметом дискуссии (например, шел спор о наличии или отсутствии принципа процессуальной экономии, активности суда и пр.), всегда было очевидно, что каждый из ученых осознает значение, которое имеют принципы в системе отрасли права.

В последующий период также были созданы серьезные научные работы, посвященные основным началам судопроизводства[303].

Впрочем, далеко не все то, что порой относят к принципам отрасли, можно и нужно считать именно ее «геномом» и думать, что именно они составляют необходимый существенный признак процессуальной формы.

Иногда провозглашение тех или иных положений принципами может быть следствием идеологизированности или даже политизированности правовой отрасли. В некоторых же случаях принципами называются положения, которые имеют вспомогательное значение, т. е. в большей или меньшей степени служат обеспечению реализации положений, формирующих «геном». Подобного рода обеспечительные, но тем не менее важные положения можно назвать принципами второго порядка.

Отказ от некоторых из них может и не привести к тому, что отношения, составляющие предмет отрасли, абсолютно лишатся необходимого им регулирования, а реализация соответствующих интересов станет невозможной. Но очевидно, что определенного рода сбои в их реализации станут более вероятными. Хотя надо понимать также, что в каких-то случаях их утрата (особенно совокупная) может вызвать и паралич базовых (формирующих генном) принципов.

К основным началам судопроизводства (его геному) нужно в первую очередь отнести принципы: независимости суда, осуществления правосудия только судом, равенства перед законом и судом, состязательности и процессуального равноправия. К указанной группе мы относим также и принцип языка судопроизводства, поскольку без него в действительности невозможно обеспечить реальную доступность правосудия прежде всего для лиц, имеющих в нем заинтересованность, поскольку если бы судебной процесс по общему правилу велся на непонятном для них языке или для таких лиц, в случае невладения ими языком судопроизводства, не обеспечивался перевод, то реализация принадлежащих им процессуальных прав была бы фактически затруднена или даже абсолютно невозможна. Конечно же, без указанного принципа не мог бы обеспечиваться и общественный контроль за порядком осуществления правосудия.

Для гражданского судопроизводства принципом-геномом также следует считать принцип диспозитивности, поскольку именно он отражает характер тех интересов, которые в абсолютном большинстве случаев являются непосредственным объектом защиты, что, в свою очередь, находит отражение во множестве норм, составляющих гражданское процессуальное право, и сказывается на существе гражданского судопроизводства.

К первой группе, по нашему мнению, относится и принцип гласности. Как известно, он появился как гарантия независимости и беспристрастности суда, благодаря ему стало происходить информирование общества о правосудии, и на первый взгляд напрашивается вывод, что указанный принцип является обеспечительным. Тем не менее без него правосудие лишается общественного контроля, а значит, действительная беспристрастность суда в каждом конкретном деле становится практически непроверяемой. По мысли Т.Г. Морщаковой, благодаря принципу гласности происходит реализация права граждан на обращение к общественному форуму[304], в том числе и с целью обеспечения указанного контроля за рассмотрением дела.

Соответственно, отступления от названного принципа могут допускаться лишь в случае очевидности того, что рассмотрение дела открыто способно причинить вред важным и в первую очередь публичным (в широкой их интерпретации) интересам[305].

В том числе и в связи с этим нельзя признать правильными положения действующего законодательства, которые не дают возможности перехода из упрощенного – по сути не гласного – производства, в гласный судебный процесс по заявлению заинтересованных в деле лиц.

Напомним также, что без гласности судопроизводство в значительной мере перестает достигать своих вторичных, но тем не менее важных эффектов – формирования уважительного отношения к закону и суду, предупреждения правонарушений. Поскольку, если общество не знает и (или) не понимает, что происходит в суде, то и уважать его, а также понимать, как не следует поступать в будущем, оно не может[306]. Соответственно, само по себе рассмотрение дела вне гласности даже при согласии на это заинтересованных лиц, очевидно, не должно быть общим правилом, так как обсуждаемый принцип имеет значение не только для указанных лиц, но и для общества в целом.

К принципам второго порядка относятся устность и непосредственность судебного разбирательства, исчезнувшая из гражданского процесса коллегиальность рассмотрения дела в суде первой инстанции и отсутствующий в настоящее время в гражданском и арбитражном процессах, а также лишь частично действующий в административном судопроизводстве принцип непрерывности судебного разбирательства.

Многие принципы – и в первую очередь составляющие геном процессуального права и соответственно правосудия – формировались вместе с развитием общества; они обусловлены общественной потребностью в суде и правосудии и причинами, ее порождающими. Через их реализацию происходит достижение целей судопроизводства. Они, кроме прочего, также служат и механизмами, оберегающими правосудие от способной ему воспрепятствовать «агрессивной среды»[307].

Все сказанное, конечно же, не означает невозможности дальнейшего эволюционирования даже тех принципов, которые составляют геном гражданского процессуального права, однако надо понимать, что принципы существуют для регулирования общественных отношений и обеспечения реализации имеющихся в обществе интересов, а следовательно, их эволюция (а тем более революция) допустима лишь постольку, поскольку у общества в этом имеется потребность, и при условии, что новый подход к регулированию в еще большей степени, чем прежний, будет обеспечивать достижение целей правосудия[308].

Однако в настоящее время систему принципов, сложившуюся в советский и в начале постсоветского периодов, нередко пытаются корректировать. Отдельные авторы в указанную систему кроме всем известных основных начал, а иногда и вместо них включают принципы доступности правосудия, правовой определенности[309], применения аналогии закона и права, динамичности, информатизации, добросовестности и многие другие[310].

Попытки выделения двух первых из указанных принципов хоть и не бесспорны, но могут быть оправданы. Поскольку в советский период определенные дела были исключены из судебного ведения, признание базовым началом правосудия доступности и допустимости судебной защиты по любым правым вопросам как бы призвано гарантировать, что возвращение к прежним порядкам недопустимо. Кроме того, оно призвано обеспечить доступ к правосудию с точки зрения множества имеющих значение в этом вопросе компонентов (территориальной, экономической доступности, обеспечения возможности использования порядка, содержащего гарантии, без которых правосудие немыслимо, а также обращения в проверочные инстанции и т. д.).

В отношении же второго из предлагаемых принципов заметим, что попытка обоснования правовой определенности в качестве базового начала гражданского судопроизводства в первую очередь связана с тем, что существовавшая в советский период система пересмотра не ограничивала какими-либо сроками возможность отмены вступивших в законную силу и соответственно подтвердивших материальные правоотношения судебных постановлений, а это, в свою очередь, определенным образом препятствовало как субъектам таких отношений, так и обществу в целом в формировании окончательной уверенности в их существовании.

Однако остальные перечисленные в качестве новых принципов, конечно же, не могут быть к ним отнесены.

Так, непонятно, каким образом на роль принципов права в целом и гражданского процессуального права в частности могут претендовать аналогия закона и права, т. е. способы преодоления пробелов в праве. Такой подход можно опровергнуть многими доводами, приведем лишь некоторые соображения.

Во-первых, принципы отрасли права – это ее основополагающие начала, что подразумевает их реализацию практически во всех связанных с той или иной сферой, а не только с вопросами ее пробельности.

В контексте пробелов в праве принципы могут: выступать той основой, на которой формируются новые нормы и восполняются такие пробелы; способствовать правильному пониманию того, какую норму права по аналогии закона можно применять к пробельному отношению и правильному ее толкованию; быть материалом, из которого судом формируется правило поведения при аналогии права.

В свою очередь, способы преодоления пробелов – это юридико-логический инструментарий, позволяющий использовать материал для их преодоления. Соответственно, принципы права и способы преодоления пробелов в нем – это явления, которые играют абсолютно разную роль, и именно в этом заключена их ценность. Но даже если на секунду предположить, что инструменты преодоления пробелов отрасли являются ее же принципами, то как они могут выступать в роли «активных центров» отрасли, направляющих ее развитие, и в чем в таком случае это развитие должно и может заключаться? Далее, как инструменты преодоления пробелов отрасли могут быть ее концентрированным содержанием и что конкретно от гражданского процессуального права или судопроизводства в них содержится? Как они могут служить материалом для преодоления и восполнения пробелов в праве и главное – каков в таком случае будет результат их применения?

Во-вторых, в области гражданских процессуальных отношений разрешено совершение тех действий, которые заранее разрешены законом. В свою очередь, пробелы в гражданском процессуальном праве – это нечастое явление, а применение способов преодоления в ней – вынужденная (крайняя) мера. Каким же образом то, что должно применяться в виде редкого исключения из правил, способно претендовать на роль принципа отрасли с учетом того, что принципы как раз применяются в виде общего правила, в абсолютном большинстве случаев к отношениям, входящим в предмет соответствующей отрасли?

Далее, каким образом на роль принципов могут претендовать информатизация и динамизм гражданского судопроизводства? Понятно, что указанные явления в определенной мере охватываются такими известными принципами, как, например, гласность, состязательность и диспозитивность, однако в любом другом направлении, не охваченном классическими процессуальными принципами, эти явления на роль движущего начала, активного центра, концентрированного содержания отрасли, безусловно, претендовать не могут.

В области гражданского материального права выделение принципа добросовестности вполне оправданно, поскольку субъекты соответствующих отношений взаимодействуют друг с другом в условиях юридического равенства, без наличия некоего контролирующего их действия субъекта[311]. В силу этого вполне вероятно злоупотребление своим правом субъектом таких правоотношений, и понятно, что добросовестности участников правоотношений зачастую придается ключевое значение. Однако в области процессуальных правоотношений всё обстоит иначе. Лица, участвующие в деле и содействующие осуществлению правосудия, находятся в отношениях с властным субъектом – судом, который контролирует ход процесса. Правовые последствия действий всех участников процесса, кроме суда, возникают при их принятии судом. При этом понятно, что применительно к суду, абсолютному большинству лиц, содействующих правосудию, а также лиц, участвующих в деле, но обладающих исключительно процессуальным интересом, добросовестность вполне охватывается такими известными принципами, как независимость судей, а также законность, хотя сфера действия указанных основных начал, несомненно, существенно шире. В свою очередь, в отношении сторон и третьих лиц можно предположить, что в значительном числе случаев кто-то из них не добросовестен, например, знает, что не прав, но до последнего пытается убедить суд в обратном. Однако сама по себе вероятность недобросовестности одной из сторон какого-то кардинального и системообразующего влияния на отрасль права и даже на судопроизводство по отдельному делу не оказывает, хотя, бесспорно, поведение стороны может учитываться судом наравне со многими другими обстоятельствами[312].

В сфере же реализации процессуальных прав следует заметить, что сторона вне зависимости от своей добросовестности вправе использовать весь арсенал процессуальных средств защиты, что соответствует принципам диспозитивности, состязательности и законности. При этом, несмотря на утверждения отдельных ученых, следует признать абсолютно правильной позицию исследователей, считающих, что из-за того, что действия тяжущихся приобретают юридические последствия только после принятия их судом, то практически исключается злоупотребление такими правами. Кроме того, как и во всех перечисленных явлениях, предлагаемых к включению в «пантеон» принципов, в данном случае отсутствует ясность, для чего это явление необходимо туда включать, какую пользу это принесет как отрасли, так и судопроизводству.

Дискуссия о наличии либо отсутствии некоторых принципов судопроизводства и в настоящее время ведется на весьма высоком научном уровне. Речь, в частности, идет о принципе объективной истины[313].

Зачастую отказ от принципа объективной истины связывают с развитием принципа состязательности в российском судопроизводстве. Придерживающиеся этой точки зрения ученые считают, что состязательное начало исключает активную роль суда в доказывании по делу, выяснение же истинных взаимных правоотношений сторон спора по результатам только самостоятельной процессуальной деятельности истца и ответчика, скорее всего, невозможно[314]. Состязательный процесс, направленный на защиту частного интереса, склоняет судебный процесс в сторону частноправовой природы, частноправового правопорядка, что снимает акцент с необходимости установления истины и отменяет обязанность суда по ее обнаружению[315].

Однако с этим согласны далеко не все ученые[316]. Заметим, что классик отечественной процессуальной науки Е.В. Васьковский видел явный резон в принципе состязательности, в том числе в установлении материальной истины по делу, однако при этом указывал, что наиболее эффективно это будет происходить при условии добавления к принципу состязательности некоторой дозы следственного начала, т. е. предоставления суду с целью раскрытия материальной истины права материального руководства процессом[317].

Относительно того, что принцип объективной истины несовместим с гражданским процессом, носящим частноправовой характер и преимущественно направленным на защиту частного интереса, О.П. Чистякова замечала, что соответствующий процесс не исключает также и общественного (публичного) интереса, который в таком случае заключается в том, «чтобы нашли защиту лишь действительные права и только законные интересы, а это означает, что до постановления решения суду необходимо убедиться в наличии законных оснований для признания за заинтересованным лицом спорного права (интереса)»[318].

В нашем представлении, если исходить из позиции, которую предлагают ученые, отказывающиеся от принципа объективной истины или даже от цели поиска истины в судопроизводстве, становится непонятно, в чем заключается ценность принципа состязательности, какую пользу он в таком случае несет отдельной личности, обществу и государству, а также для чего вообще нужно состязание в процессе.

Правила судопроизводства создаются и реализуются при рассмотрении конкретных дел явно не для самого процесса, а для его результата. Государство, общество, да и отдельные лица заинтересованы в соблюдении таких правил не ради самих таких правил, а потому, что в результате их выполнения достигается особое качество правового эффекта. Речь как минимум идет о том, что государству важно претворение в жизнь тех норм, которое оно породило, обществу – уверенность в действии этого права, а личности – тот факт, что право, которое возникло вне и до суда, им было подтверждено, о чем, впрочем, мы уже говорили ранее при анализе целей судопроизводства.

В рамках гражданского судопроизводства происходит защита как частных, так и публичных (государственных, общественных) интересов. При этом, как здесь уже неоднократно говорилось, при рассмотрении дел о защите частных интересов именно такие интересы являются непосредственным объектом защиты, но в результате защищаются и публичные интересы сообразно задачам судопроизводства. В гражданском судопроизводстве также рассматриваются дела о непосредственной защите общественных интересов, однако в таком случае опосредованно же защищаются иные публичные интересы, а также частные интересы, реализация которых зависит от защиты общественного интереса. В то же время, конечно же, базовые алгоритмы судебного производства в первую очередь определяются тем интересом, который является непосредственным объектом защиты. Однако сказанное вовсе не означает, что и при непосредственной защите частных интересов не важна истина, и суть далеко не только в публичном интересе. Если исходить из того, что основной целью процесса является защита прав и интересов различных субъектов права (ст. 2 ГПК РФ), то очевидно, что ее достижение без установления истины вряд ли возможно, поскольку вопрос о наличии (или отсутствии) субъективных прав (обязанностей) связывается законом с определенными юридическими фактами (жизненными обстоятельствами), без установления которых защита прав и интересов попросту не произойдет. Природа всего судопроизводства связана в первую очередь с защитой тех прав и интересов, которые возникли до и вне судебной деятельности, да и обращение в суд преимущественно происходит для их защиты[319]. При этом частноправовая природа интереса не означает, что ему не нужна объективная защита, не означает его полное обеспечение всегда и во всём без какой-либо помощи государства, ведь зачастую без такой помощи не обойтись.

Преимущественно частноправовое начало гражданского судопроизводства означает не то, что истина не имеет значения, а то, что весь процесс по общему правилу, в том числе и поиск истины, который изначально заложен в самой сути судебной деятельности, ограничивается интересами стороны. Однако в данном случае необходимо помнить: постижение истины в настоящее время нельзя понимать в том смысле, что суд должен во что бы то ни стало ее обнаружить. Поскольку гражданский процесс возникает и развивается по инициативе заинтересованных лиц, поиск истины в определенной мере ограничивается их волей. В связи с этим мы солидарны с М.Д. Олеговым в том, что «в гражданском процессе установление объективной истины, действительных фактических обстоятельств необходимо, кроме тех случаев, когда эта необходимость исключается распорядительными действиями сторон, существование которых обусловлено самой природой субъективных гражданских прав»[320]. Думается, что указанный алгоритм определенным образом меняется в ситуации, когда непосредственным объектом защиты оказываются общественные интересы, где необходима бóльшая активность суда, поскольку сам по себе интерес, ставший предметом защиты в таком случае, принадлежит чаще всего не лицам (или не только лицам), являющимся участниками процесса, а соответственно поиск истины в таких случаях исключительно волей последних предопределяться не может.

Характером защищаемого интереса не обусловливаются отказ или включение истины из числа (в число) базовых начал (принципов) судопроизводства, а детерминируются ее поиск и обнаружение сообразно характеру защищаемых интересов. Гражданское процессуальное право содержит весь потенциал для установления истины в деле; судом в каждом случае должны создаваться все необходимые для этого условия, включая обеспечение оказания помощи заинтересованным лицам. Принцип отрасли – это базовое ее начало, которое приводится в жизнь при реализации отдельных составляющих ее норм. Понятно, что реализация подобного рода начал может происходить далеко не во всех случаях, ограничиваться инициативой лиц, чей непосредственный интерес выступает объектом защиты, однако сама по себе возможность такого ограничения (неполного употребления его потенциала) вовсе не означает отсутствие принципа. Так, никем не отрицается существование принципа диспозитивности в гражданском процессе, однако при рассмотрении конкретного дела потенциал указанного принципа также может быть реализован лишь в незначительной мере, например, в том, что истец по своей воле прибег к судебной защите, и ни в чем более, в случае если в дальнейшем тяжущиеся будут абсолютно безынициативны в процессе. Однако подобного рода ситуации не исключают принцип диспозитивности из основных начал гражданского судопроизводства, поскольку в любом случае весь его потенциал заложен в процессуальном законодательстве. При этом гражданское судопроизводство без указанного принципа тоже немыслимо.

Снова обратим внимание на то, что процессуальный закон не должен содержать нормы, не направленные на обеспечение целей судопроизводства. В свою очередь, как уже было сказано, достижение указанных в процессуальном законе целей невозможно без нормативного обеспечения установления истины по тем алгоритмам, которые соответствуют типу защищаемого в том или ином случае интереса.

Невозможно обойти стороной то обстоятельство, что в настоящее время нередко принцип истины отрицается и представителями науки уголовного-процессуального права[321]. В обоснование этого подход зачастую приводится аргумент, согласно которому излишнее рвение в поиске истины нередко приводит к нарушению прав личности и даже к осуждению невиновных. При этом нередко вспоминают советский уголовный процесс, в котором соответствующий принцип был провозглашен, а суд подчас подменял собой обвинителя. Однако в нашем представлении значение истины в уголовном процессе как раз и заключается в первую очередь в недопущении осуждения невиновного. И.Л. Петрухин писал, что «демократическое государство заинтересовано в установлении истины, потому что от этого зависит судьба граждан, как обвиняемых в совершении преступления, так и пострадавших от него»[322]. Указанный ученый являлся сторонником состязательного процесса и одновременно с этим считал, что «утверждать, что суд не способен устанавливать истину, – значит оправдывать осуждение невиновных»; он также подчеркивал, что состязательность способствует достижению истины[323]. При этом мы солидарны с Т.Г. Морщаковой, которая сказала, что «правовой идеал, если он применяется избирательно, – это уже никакой не идеал. Да, иногда приходится оправдать „преступника“… как бы это кому-то ни казалось очевидно неправильным, оправдать только потому, что в поисках доказательств преступного поведения мы были неудачны, незаконны, неуспешны. Нет другого пути к справедливости, к тому, чтобы в других ситуациях не был осужден не преступник, а невиновный, и чтобы в таком положении не мог оказаться каждый. Другого пути нет»[324]. Считаем, что нет никакого противоречия в солидарности с указанной позицией и одновременно с позицией тех, кто выделяет принцип объективной истины. Речь в данном случае идет о следующем: общество заинтересовано в осуждении виновного, но еще в большей мере его интерес заключается в оправдании невиновного как минимум даже потому, что осуждение невиновного существенно, трагически влияет на судьбу одного из его членов; ставит под возможный удар всех и каждого из членов общества, так как получается, что любой из них может быть осужден, не имея вины; при осуждении невиновных исключается защита потерпевших и всего общества как от совершенных, так и будущих преступлений, поскольку говорить о защите не приходится в ситуации, когда осуждают не истинного преступника, а того, кого легче осудить.

Система правил судопроизводства, их соблюдение предназначены для установления истины. В свою очередь, недопустимо оправдывать их несоблюдение поиском таковой, поскольку отступление от этих правил в действительности открывает неограниченные возможности для ее искажения[325]. В силу всего сказанного, по мнению автора, принцип истины необходимо включать в число принципов первого порядка – «геном», основу правосудия, но даже если относить его к принципам второго порядка (обеспечительным), то среди них он должен быть признан одним из самых весомых по своему значению, и реализация его путем обуздания чрезмерной состязательности обеспечивает установление обстоятельств дела, без чего защита прав и интересов в подавляющем большинстве случаев попросту невозможна.

Читатель, скорее всего, заметил, что на первое место в числе принципов правосудия, составляющих геном порядка его осуществления, поставлен принцип независимости судей. Важно учитывать, что этот принцип, в сущности, берет начало не из Конституции, а должен быть среди фундаментальных положений правосознания общества и в первую очередь лиц, облеченных властью, и, разумеется, самих судей! Каким бы ни был закон, в отсутствие чувства независимости, уверенности в ней, а главное – ее понимания принцип независимости действовать не может. А без независимости судей не приходится говорить и о реальности правосудия.

Правовое государство, т. е. такое, которое, основываясь на праве, действительно служит обществу, существует для него, – всегда обеспечивает наличие независимого суда. Такой суд со своей стороны может защищать общество и отдельных лиц от возможного произвола самого государства, должностных и любых других лиц.

В обратном же случае государство не заинтересовано в независимом и сильном суде. Неправовому государству независимый суд не просто не нужен, а даже опасен, поскольку в таком государстве никому не дозволяется ограничивать его – зачастую противоправную, но выдаваемую за абсолютно правовую – волю. Суд в таком государстве хоть и провозглашается независимым, но в действительности играет лишь роль придатка реальных носителей власти, всегда и неукоснительно исполняющего их волю вне зависимости от того, насколько она по сути своей противоправна.

Однако, к сожалению, в силу ряда причин в современной России принцип независимости судей не реализован на должном уровне. И речь здесь об очень многом: как о часто критикуемых в юридической литературе порядке наделения судей полномочиями; требованиях, предъявляемых к кандидатам на должность судьи, так и, что очень важно, реально существующем подходе к кандидатам в судьи, которыми чаще всего становятся работники аппарата суда, прокуратуры, иных силовых структур. Но самое главное в нашем представлении препятствие к реальной независимости судей заключается в том, что в головах у многих работников судебной системы всё еще не сформировалось правильное понимание независимости; в том, что мышление отдельных служителей Фемиды, которым руководит алгоритм власти и подчинения, попросту неспособно к принятию этого принципа. Важно учитывать, что установленные в законе правила – без осознания судьями принципа независимости – не смогут в полной мере и повсеместно обеспечить этот принцип. Только если отход от независимости будет крайне редким и на деле порицаемым явлением, судебный процесс перестанет быть придатком иных властей, носящим красивое название «правосудие», и сможет занять то место, которое ему должно по праву принадлежать, и сделается по сути своей, а не только по названию, действительным порядком осуществления правосудия. Причина этого в значительной мере заключается в присущем российскому обществу правовом нигилизме. Само же право то и дело рассматривается как способ реализации не тех интересов, которые оно призвано защищать, а интересов другого рода.

Имеются в виду часто встречающиеся случаи умышленного злоупотребления правом. Нигилизм пустил глубокие корни в обществе. Истоки и причины нигилизма в нашей стране были описаны профессором В.А. Тумановым. Он пишет:

«Формирование национального сознания в России в течение длительного времени шло в таких условиях, которые не могли не породить широкомасштабного юридического нигилизма. Он – естественное следствие способов правления, которыми пользовалось русское самодержавие, многовекового крепостничества, лишавшего массу людей правосубъектности, репрессивного законодательства, несовершенства правосудия. После реформ 1860-х гг. в России шел активный процесс развития юридических профессий, правовой науки, юридического образования. Важнейшие юридические проблемы, в том числе конституционные, оказались в фокусе общественно-политической жизни, что предполагает достаточно высокий уровень правовой культуры. Однако всё это в столь исторически короткий промежуток времени не привело к сколько-нибудь радикальному преодолению юридического нигилизма в массовом сознании. Если в 20-е гг. всё же сохранялся шанс на развитие правовой основы государственной и общественной жизни, то с установлением режима сталинизма было сделано почти всё возможное для того, чтобы дискредитировать право в общественном сознании. Масштабные репрессивные кампании (раскулачивание; массовые „чистки“, достигшие апогея в 1937–1938 гг., а позднее – в 1949–1950 гг.; выселение народов и т. д.) сводили на нет принцип законности, превращали правосудие в трагическую карикатуру. Не поднимало авторитет права и правонарушающее законодательство. Под это определение подпадает длинный ряд законов периода культа личности. Урок, который преподала нам история, не прошел даром. И хотя общество развивалось достаточно противоречиво и периоды реального роста эффективности права и законности сменялись периодами, когда застой охватывал и эти сферы, хотя высокие слова официальных документов о необходимости укрепления правовой основы государственной и общественной жизни, прав и свобод личности зачастую не подкреплялись делом, а нередко и расходились с ним, тем не менее уровень права и правосознания сегодня у нас выше, чем когда-либо ранее. Свидетельство тому – сам факт выдвижения на авансцену общественной жизни понятия „социалистическое правовое государство“, ибо такие масштабные социальные идеи не возникают на пустом месте. В обыденном (а во многом обывательском) правовом нигилизме тесно переплетены правовая неосведомленность, скептические стереотипы и предубеждения, а неверие в право и закон нередко достигает такой степени, что человек отказывается от реализации своих законных интересов, лишь бы „не связываться с правом“. Если „юридический путь“ приводит человека в государственный орган и он наталкивается там на бюрократические процедуры и необоснованные отказы, если средства массовой информации сначала рассказывают о высоких достоинствах нового закона, а затем о том, как он искажается и препарируется, если гражданин обращается в суд за защитой своего действительного или предполагаемого им права и ему говорят, что судебной защите такое право не подлежит, то именно эти „если“, а их перечисление можно продолжать достаточно долго, и есть та среда, которая ежедневно и повсеместно воспроизводит юридико-нигилистические установки и предубеждения. Административно-приказная система неплохо уживается с неразвитой правовой культурой масс. Ведомственный правовой нигилизм связан с обыденным. Уровень правовой культуры не может не сказываться на многих областях профессиональной деятельности, но особенно наглядно и социально значимо он отражается в управленческой сфере. Нет никаких оснований полагать, что лицо, впитавшее в себя юридико-нигилистические установки, будучи наделенным властью, тотчас избавляется от них. Нередко случается как раз наоборот – слишком благоприятна почва для их активного бюрократического проявления. Однако бюрократический нигилизм порождается не только обыденным. Во многом он явление автономное, корни которого заложены в самой управленческой системе, когда она превращается в самодовлеющую силу. Административно-приказная система предпочитает правовым (как и экономическим) рычагам управления команду и административный нажим. Характерная черта ведомственного (местнического) юридического нигилизма наряду с неуважением к правам человека – неуважение к закону как высшему источнику права[326].»

От себя замечу, иногда поменяв место работы, бывший чиновник силовой структуры может стать судьей, однако он всё еще не судья по сути, а всё тот же самый чиновник, с теми же установками подчиняться и подчинять, типом мышления, которые у него были и раньше.

Безусловно, многие служители Фемиды являются профессионалами высокого уровня, однако нередко лицам, осуществляющим правосудие, элементарно не хватает квалификации. В некоторых же случаях даже при наличии определенных юридических знаний у судей отсутствуют другие необходимые для этой должности качества и в первую очередь достаточный уровень правосознания.

Обращение к проблеме правового нигилизма приводит к парадоксальному заключению: с одной стороны, общество заинтересовано в материальном праве и правосудии, поскольку без них невозможны упорядочение и защита определенной группы наиболее важных общественных отношений, т. е. невозможна нормальная жизнь общества; с другой стороны, нигилизм – это общественное явление, которое в нашей стране носит характер неотъемлемой черты общества. Следовательно, в данном случае с целью обеспечения эффективности как права, так и правосудия, т. е. обеспечения нормальной жизни общества, его приходится защищать от его самого, а точнее, от возможных форм ярко выраженного проявления правового нигилизма. Истинное правосудие немыслимо без глубинного «прорастания» принципа независимости судей и уважения к праву в умах членов общества и в первую очередь, конечно же, самих судей.

Согласно существу правосудия юрист должен становиться судьей на вершине своей карьеры, а не в ее начале, им должен быть человек с сложившимся, самостоятельным мышлением, высоким уровнем правосознания, который способен к независимости не по названию, а по сути. Без этого, хотя бы применительно к основной массе судейского корпуса, говорить об истинном правосудии как реально и повсеместно встречающемся явлении, не приходится. Без этого едва ли можно будет реализовать многие из идей, касающихся защиты общественных интересов, о которых мы будем говорить в других разделах настоящей работы.

Замечу также, что очень важны и закрепляемые в законе и претворяемые в процессе правоприменения гарантии принципа независимости. Их наличие, хоть и отчасти, но способно нейтрализовать произвол, который может происходить на практике. Гарантии данного принципа разнообразны, но особое значение имеют те из них, которые закреплены в процессуальном законодательстве. Их, в частности, составляют: институт отводов судей; допущение присутствия на судебном заседании как самих тяжущихся, так по общему правилу и любых иных лиц, а также право присутствующих в зале судебного заседания лиц фиксировать ход процесса; тайна совещания судей; обязанность по ведению протокола судебного заседания, а также право на подачу на него возражений; обязанность по вынесению решения с подробным его обоснованием (мотивированного решения) и публичного его оглашения; гласное рассмотрение жалоб в проверочных инстанциях; то, что одним из безусловных оснований для отмены судебных постановлений нижестоящих инстанций вышестоящими инстанциями является незаконный состав суда, вынесшего такое постановление, – а также многие другие процессуальные правила.

Безусловно важны и многие другие принципы судопроизводства. В совокупности они создают целостную систему базовых начал правосудия, при этом, как регулярно отмечается в юридической литературе и в первую очередь в учебниках по процессу, составляющих базу для формирования правильного представления об этом явлении, каждый из принципов не просто связан с другими принципами, а представляет собой гарантию таковых.

Как показывает мировая практика, в некоторых странах происходит отход от определенных процессуальных гарантий, обеспечивающих правосудие. Важно понимать, что отступление от гарантий не должно восприниматься в качестве мейнстрима, которому непременно и немедленно нужно подражать. Такое вполне допустимо в государствах, где весьма высок уровень правосознания как судейского корпуса, так и общества в целом, где независимость суда поистине «проросла» в сознание, а случаи отступления от нее крайне редки, где уровень доверия общества к судам высок. В свою очередь, в странах, лишенных этого блага, отступление от названных гарантий недопустимо.

2.3.3. Очень многие изменения процессуального законодательства последних лет происходят под лозунгом оптимизации. В пояснительных записках к ряду законопроектов (которые в настоящее время уже стали законами) говорилось либо о том, что новое процессуальное регулирование направлено на оптимизацию нагрузки на судей (что, по утверждению разработчиков законопроектов, должно способствовать улучшению качества судопроизводства), либо об оптимизации судебных процедур. Согласно толковым словарям оптимизация – это выбор оптимального (наилучшего) варианта из множества возможных; улучшение какого-либо процесса до достижения его максимальной эффективности; повышение интенсивности чего-либо в целях достижения наивысших результатов; процесс максимизации выгодных характеристик и минимизации расходов[327]. В специальных исследованиях, изучающих гражданский процесс, оптимизация гражданского судопроизводства определяется как создание механизма рассмотрения и разрешения гражданского дела, предоставляющего выбор наилучшего пути достижения целей и задач правосудия[328].

Само по себе стремление оптимизировать судопроизводство вполне понятно и оправданно, поскольку достижение задач судопроизводства посредством выбора оптимального (лучшего) порядка рассмотрения дела при уменьшении различного рода затрат на него (временны́х, финансовых, которые несут государство и (или) заинтересованные лица, а также каких-либо других из числа возможных) полезно как государству, обществу, так и отдельным лицам.

Однако изменения, которые иногда вносятся в процессуальное законодательство с целью оптимизации судебной нагрузки или судопроизводства, на деле не просто не ведут к указанной цели, а зачастую разрушают правосудие.

Чтобы не быть голословными, приведем примеры. В 2017 г. из ГПК РФ был исключен принцип непрерывности. Заметим, что указанный принцип не нашел закрепления в АПК РФ и УПК РФ. Разработчики законопроекта об устранении этого принципа из ГПК РФ не привели убедительных аргументов подобного решения. В пояснительной записке к соответствующему законопроекту лишь говорилось об увеличившейся судебной нагрузке и о том, что принцип непрерывности в современных условиях препятствует оперативности работы судов. Там же утверждалось, что существование принципа непрерывности в гражданском процессе противоречит идее унификации процессуальных норм, поскольку данный принцип не используется при рассмотрении дел арбитражными судами и в уголовном судопроизводстве. Заметим, что подобный подход был предложен и в Концепции единого гражданского процессуального кодекса[329].

Прежде всего, несмотря на то что принцип непрерывности нельзя было отнести к самым важным из принципов судопроизводства, он тем не менее был принципом. Даже из одного этого вытекает, что указание на высокую судебную нагрузку и унификацию законодательства не просто нельзя считать достаточным обоснованием для исключения данного принципа – наоборот, следует признать, что такое обоснование в действительности полностью отсутствует[330]. Своими корнями указанный принцип уходит в дореволюционную процессуальную доктрину[331], его прообразом можно считать принцип концентрации процесса[332].

В соответствии с принципом непрерывности судебное заседание при рассмотрении дел должно было происходить непрерывно. При перерыве в судебном заседании рассмотрение любых иных дел было недопустимо. При отложении производства по делу в новом судебном заседании рассмотрение дела начиналось сначала. Допускалось повторное исследование тех доказательств, которые были исследованы до отложения.

При любом новом заседании по делу суд должен был вернуться к тем доказательствам, которые им были исследованы ранее. С одной стороны, это, конечно же, отнимало некоторое время, но с другой стороны, это было необходимо как для того, чтобы суд мог вспомнить полученные ранее результаты исследования таких доказательств, так и для того, чтобы соотнести получаемую из них информацию с той, которая берется из доказательств, исследуемых в новом судебном заседании. При этом ученым и практикам всегда было понятно, что указанный принцип не обязывал суд каждый раз приступать к изучению материалов дела буквально с самого начала, но по сути подразумевал возможность при необходимости вернуться к ним, т. е. вспомнить то, что было исследовано ранее. Указанный принцип в значительной мере связан с особенностями памяти человека. Ведь очевидно, что, если информация была воспринята человеком, по прошествии времени память о ней притупляется. На процессы забывания и вспоминания информации влияет множество факторов, среди которых значение имеют особенности конкретного человека. Отвлечение же на иную информацию способствует процессу забывания: «Забывание как процесс генетический начинается с отвлечения внимания от объекта. Любое переключение внимания с объекта А на объект Б означает своего рода забывание А»[333].

Судьям приходится ежедневно рассматривать множество дел, следовательно, особенности того или иного дела в силу естественных причин постепенно стираются из их памяти. Забыванию способствует также и продолжительность перерыва между судебными заседаниями, поскольку «время между предъявлением и извлечением информации из памяти тоже влияет на качество воспроизведения»[334]. При этом воспроизведение (вспоминание) информации никогда не бывает буквально точным[335]. В связи с этим, конечно же, судьи не могут помнить все обстоятельства дела. Безусловно, на сказанное возразят, что судья сможет реконструировать информацию по протоколу судебного заседания, однако понятно, что подобная реконструкция также не служит гарантией полного восстановления информации со всеми необходимыми нюансами, которые, как известно, в правовых делах могут иметь весьма существенное значение.

Заметим также, что потребность в указанном принципе не ослабевает, а, наоборот, усиливается при возрастании судебной нагрузки, поскольку увеличение числа рассматриваемых судами и нередко весьма сходных дел ведет к тому, что судьи попросту забывают те или иные, порой существенные, тонкости каждого из них, и понятно, что при проведении нового судебного заседания по делу его детали не всплывают у них в голове сами собой. Следовательно, иссечение принципа непрерывности из гражданского процесса в действительности не способствовало оптимизации судопроизводства и привело к ухудшению его качества.

Обратим внимание также и на то, что из отсутствия принципа непрерывности в арбитражном и уголовном процессах должен следовать не вывод о том, что указанный принцип не нужен и в гражданском процессе, а как раз об обратном: что принцип этот в названные процессы необходимо как можно скорее ввести. О дефиците этого принципа в арбитражном процессе заявляли, в частности, и разработчики АПК[336]. В уголовном же процессе, учитывая его природу и характер рассматриваемых дел, уровень гарантий должен быть не просто не ниже, но желательно даже еще и выше, чем в гражданском судопроизводстве, поэтому отсутствие указанного принципа в этом процессе какими-либо разумными причинами объяснить невозможно.

Новшеством процессуального законодательства постсоветского времени является упрощение судопроизводства[337], которое также происходит под лозунгом оптимизации. Означают ли подобные новшества ограничение доступности правосудия? Ответ на этот вопрос во многом зависит от того, следует ли считать приказное и упрощенное производство порядками осуществления правосудия. Среди ученых подход, признающий правосудный характер приказного производства и судебного приказа, получил определенное распространение[338]. Вместе с тем значительная группа ученых считают, что в рамках приказного производства правосудие в действительности не осуществляется[339]. Процессуальный закон определяет лишь порядок обращения заинтересованного лица в суд с заявлением о вынесении судебного приказа, последствия его нарушения, а также порядок отмены судебного приказа. Иначе говоря, получается, что в приказном производстве сложно обнаружить даже понимание процессуальной формы как некоего порядка рассмотрения дела. Тот правовой вакуум на месте судебного порядка, очевидно, исключает действие в приказном производстве принципов правосудия. И речь в данном случае идет не об ограничении действия таких принципов, а о том, что абсолютное большинство из них вообще в нем не применяются и лишь некоторые применяются фрагментарно. Это касается в том числе и конституционных принципов судопроизводства. Так, например, не действует принцип состязательности как минимум потому, что в приказном производстве исследуются только те письменные документы, которые представил заявитель, не действует принцип гласности, поскольку в приказном производстве слушание дела и судебное разбирательство вовсе не проводятся, а значит, решение вопроса скрыто как от публики, так и от заявителя, должник же вообще не знает об обращении с заявлением против него в суд до того момента, как ему будет вручена копия судебного приказа. В приказном производстве никак не гарантирован принцип независимости судей, поскольку абсолютно не действуют те процессуальные положения, которые призваны его обеспечивать, – институт отвода судьи, тайна совещания и др. Представляется, что этого вполне достаточно для выводов о неправосудной природе приказного производства, которое практически не обеспечено никакими гарантиями. Судебный приказ, таким образом, ничем не отличается от акта любого другого правоприменительного органа. Само же по себе наличие органа под названием «суд» вне системы гарантий вынесения судебного приказа в данном случае не превращает этот «суд» в орган правосудия[340], а «суд» этот имеет больше сходства не с судом в правосудии (в системе гарантий), а с любыми другими правоприменительными органами[341].

Отсутствие какого-либо порядка вынесения судебного приказа и описанных выше гарантий в целом делает допустимой реализацию идеи (неоднократно высказанной в литературе) о передаче функций по его вынесению от суда иным субъектам, поскольку это не приведет к существенному изменению функций последних[342]. Но на самом деле такое допущение подтверждает, что при вынесении судебного приказа не осуществляется что-либо такое, чего не мог бы проделать несудебный орган, а следовательно, в выносящем судебный приказ органе нет того, что присуще только суду, но не любому иному органу. Следовательно, это в очередной раз подтверждает, что в приказном производстве нет правосудия.

Рассматривая порядок упрощенного производства, можно заметить, что он, конечно же, содержит больше гарантий правосудия, нежели приказное производство. В упрощенном производстве не действуют или действуют в усеченном виде ряд принципов правосудия. В частности, отсутствует принцип гласности, в усеченном виде действует принцип состязательности, умалены процессуальные гарантии принципа независимости судей и др.

Заметим также, что имеются существенные ограничения и умаления процессуальных гарантий при обжаловании судебных постановлений, вынесенных в порядке упрощенного производства. В настоящее время определить, относится упрощенное производство к порядку осуществления правосудия или уже нет, не так легко. В нашем представлении оно является чем-то околоправосудным, но, разумеется, уже не порядком осуществления правосудия в полном смысле слова[343]. На наш взгляд, сказанного вполне достаточно для того, чтобы согласиться с теми учеными, которые считают, что в силу отсутствия возможности выбора между ординарным – исковым и упрощенными производствами[344] заинтересованные лица лишены права быть выслушанными и услышанными судом, а это означает не что иное, как ограничение доступности правосудия[345].

Получается, что изменения законодательства, которые преподносились их разработчиками как учитывающие принципы и задачи судопроизводства и которые должны его оптимизировать, в реальности привели к тому, что абсолютное большинство дел стало рассматриваться судами вне действия таких принципов, вне гарантированного достижения задач судопроизводства, а по сути – вне правосудия. Интересна в этом ключе точка зрения Л.А. Тереховой. Она пишет: «Доминирование упрощенных форм производства – не решение проблемы, поскольку, решая вопрос о сроках рассмотрения дела, законодатель забывает о главном в профессии судьи: умении провести открытое, развернутое судебное заседание с исследованием всех обстоятельств по делу при участии лиц, участвующих в деле». Л.А. Терехова также замечает, что «можно взглянуть иначе на природу приказного (и упрощенного) производства. Это правосудие, только оно бесконтактное. Суд при рассмотрении дела не проводит судебное заседание и не контактирует с лицами, участвующими в деле, но он „контактирует“ с представленными доказательствами и разрешает дело по существу». Представляется, что таким минимальным объемом процедур, сохраняющим сущность разбирательства дела судом, является доказательственная деятельность и непременное сохранение всех ее элементов, включая (что для приказного и упрощенного производств важнее всего) исследование доказательств судом. Гарантией может быть только мотивированный судебный акт, на страницах которого и развернется «дискуссия» суда с доводами сторон, только из судебного акта может быть понято, работал судья с доказательствами или нет[346]. В отношении данной позиции заметим, что, если даже исходить из абсолютной добросовестности судьи, более чем сомнительно считать полноценным исследованием доказательств ознакомление судьи с документами без какого-либо привлечения к этому процессу заинтересованных в деле лиц. Ведь участие таких лиц в исследовании доказательств помогает суду в их всесторонней оценке, заинтересованные лица зачастую обращают внимание суда на такие нюансы, которые в ином случае легко оставить без внимания[347]. Далее заметим: в российских реалиях при отсутствии контакта сторон с судом в действительности нет никаких гарантий того, что суд пусть и самостоятельно, но с особой тщательностью изучит имеющиеся в деле доказательства, как это должен делать именно суд, а не любой иной орган при рассмотрении каких-либо административных дел. Ситуация качественно не изменится, если даже закон будет обязывать мотивировать судебные акты, вынесенные в упрощенных процедурах. Несмотря на всю важность мотивированных постановлений не стоит забывать, что мотивировать их можно по-разному. Тем или иным образом мотивируют свои постановления различные административные органы, отчего, однако, их деятельность не становится правосудием.

В связи с этим считаем, что обязанность мотивировать постановление сама по себе не превратит акт, выносимый в результате некой процедуры, в акт правосудия. В то же время польза мотивированного постановления, и особенно принимаемого по окончании рассмотрения дела в развернутом судебном порядке, неизмеримо высока, о чем будет сказано далее.

Подчеркнем также, что надо действовать предельно осторожно при обращении с такими значимыми явлениями, как правосудие, ведь допущение его производства в бесконтактном судебном порядке очевидным образом размывает его сущность – правосудие не просто теряет свои неотъемлемые признаки, оно вообще остается таковым лишь по названию и перестает выполнять, по меньшей мере в полном объеме, те полезные общественные функции, для которых существует, и в первую очередь – обеспечивать наивысшего качества защиту различных интересов. А при отсутствии каких-либо альтернатив, способных всецело его заменить, происходит процесс, сходный с серьезными патологиями в жизненно важных органах, вследствие которых организм если и не погибает, то очевидно функционирует не полноценно, в режиме значительных ограничений.

Всё той же оптимизацией нагрузки на мировых судей обосновывалось устранение в 2013 г. из ГПК РФ положений об обязанности таких судей в каждом случае мотивировать решение по делу. В связи с этим в юридической литературе того периода писали: «…понятно, что чаще всего стороны интересуются лишь итоговой резолюцией, что нагрузка мирового судьи чрезмерно высока и т. п. Но ведь составление мотивированного судебного решения – это не дань традиции: описательная и мотивировочная части несут в себе важную информацию по спору (начиная от доводов сторон и заканчивая оценкой доказательств, констатацией возникших правоотношений, квалификацией совершенных действий и т. д.). То, что лица, участвующие в деле, могут в определенный срок потребовать изготовления мотивированного решения суда (ч. 4 ст. 199 ГПК РФ), отнюдь не панацея: пропуск такого срока, по сути, исключит возможность реализации института преюдиции, а в ряде случаев просто не позволит понять логику правоприменения, которая важна для стабильности гражданского оборота и просто необходима для проверки судебного акта в судах вышестоящих инстанций»[348]. Можно привести и множество других доводов, доказывающих неправильность нового регулирования, однако понятно, что вне мотивировочной части ни тяжущиеся, ни общество как минимум не смогут понять, почему суд вынес то или иное решение. Допущение вынесения решения лишь по требованию сторон или в случае обжалования такого решения отдаляет момент вывода суда по делу от момента необходимости его письменного обоснования, что приводит к тому, что аргументы, имеющиеся у судьи в голове, им забываются. Судье в таком случае приходится в действительности не закреплять в мотивировочной части судебного решения обстоятельства, доказательства, которые их подтверждают, аргументы, объясняющие, почему суд решил положиться на то или иное доказательство и применить определенную норму права и пр., то есть то, что сложилось объективно и по логике вещей предшествует результату (выводу по существу дела), а буквально «подгонять» мотивировку под имеющуюся резолюцию, в определенном смысле придумывать то, что обоснует содержащийся в решении вывод, так как реальные причины такого вывода он давно мог забыть. Присутствие в деле протокола и доказательств не всегда дают возможность полностью «оживить» всю картину событий, ведь протокол, как правило, ведет и составляет не сам судья. Да и вряд ли по прошествии более или менее длительного времени во всех деталях без погружения в живой процесс можно вспомнить всё то, что в своей совокупности повлияло на принятие того или иного решения. Замечу также: отдаление момента мотивирования решения от его принятия приводит к тому, что возрастает риск возникновения ситуации, когда ко времени появления потребности в мотивировочной части судья, который рассматривал дело, может уже и не быть в числе действующих судей. По логике вещей, мотивировать решение в подобной ситуации невозможно, ибо сделать это в силах и вправе только тот судья, который дело рассматривал, оценивал доказательства, делал выводы о фактах и соответственно принял то или иное решение, а следовательно, дело потребуется рассматривать с самого начала. В то же время автору этих строк довелось слышать от работников судебной системы (достоверность сведений я не проверял), что в подобных ситуациях вместо судьи, рассматривавшего дело и по сути вынесшего решение, мотивировочную часть судебного решения составляют иные судьи. Но понятна сама абсурдность подобного подхода хотя бы даже потому, что новый судья попросту не может «влезть» в голову тому судье, который рассматривал дело, а в действительности вынужден сочинять, придумывать подходящие под содержащиеся в резолютивной части выводы мотивы их принятия, что, безусловно, можно считать фальсификацией правосудия. Абсурдность ситуации усиливается, если новый судья, который должен придумать мотивировочную часть при ознакомлении с материалами дела, посчитает, что выводы суда, рассматривавшего дело, ошибочны, поскольку даже в этом случае он будет вынужден сочинять мотивировочную часть для решения, которое считает неверным.

Не лишним будет напомнить: решение по любому делу необходимо не только тяжущимся, но и обществу. Наличие у решения мотивировочной части дает возможность любому лицу «пройти вместе с судьей» весь путь его принятия и в конечном итоге понять, почему было принято именно такое, а не иное решение. Допущение отсутствия мотивировочной части ставит под удар достижение всех целей судопроизводства. Оно открывает широкие возможности для судейского произвола и принятия заведомо неправильных решений, штамповать которые легче легкого, если не требуется их обосновывать. Отсутствие объяснения решения приводит к его непониманию обществом, разрушает правовую определенность, что, в свою очередь, не способствует ни предупреждению правонарушений, ни формированию уважительного отношения к закону и суду.

К сожалению, существующая и довольно активная доктринальная критика указанных положений, ознакомление с которой могло бы объяснить даже не осведомленному в юриспруденции лицу (при его желании) их ошибочность и даже опасность, не смогла изменить ситуацию. Хуже того, как только от правосудия «откусили» существенный кусок, у некоторых лиц, видимо, распробовавших вкус его крови, разгорелось желание окончательно искромсать и даже прикончить раненную и ослабшую Фемиду.

Речь идет о печально известном подготовленном в 2017 г. законопроекте Верховного Суда РФ, в котором, кроме всего прочего, предлагалось, чтобы иски лиц о взыскании денежных сумм (или истребовании имущества), размер (цена) которых (которого) не превышает 500 тыс. руб., в гражданском процессе рассматривались в порядке упрощенного производства. Если бы эти предложения по изменению ГПК РФ были претворены в жизнь, это привело бы к тому, что практически любое требование на сумму до половины миллиона рублей рассматривалось вне действия принципов правосудия, а значит, и вне правосудия как такового, что создало бы парадоксальную и одновременно катастрофическую ситуацию, поскольку за его рамками оказались бы практически все рассматриваемые в гражданском процессе дела! Однако, как ни поразительно звучит, это было бы лишь 90 % беды, оставшиеся 10 % заключались в том, что тот же законопроект предлагал устранить обязанность всех судов мотивировать свои решения (за редкими исключениями).

Получалось, что даже в тех редких случаях, когда дело могло быть рассмотрено не в упрощенном или приказном производстве, а в развернутом порядке, говорить об осуществлении полноценного правосудия и достижении всех заявленных в ст. 2 ГПК РФ задач вряд ли было возможно. Ведь, как уже было сказано, решение суда без мотивировочной части – это не полноценное решение, не в полной мере акт истинного правосудия. Для большинства населения страны и в первую очередь малообеспеченных граждан, которые редко судятся на суммы, превышающие полмиллиона рублей, полноценное правосудие оказалось бы недоступно, что не соответствует сути социального государства[349].

Указанный законопроект был принят в штыки представителями юридической науки и практики. Ими на основании индивидуальных правовых заключений было подготовлено и обнародовано (возможно, впервые в истории России)[350] коллективное правовое заключение[351], содержавшее резко отрицательную оценку основных положений законопроекта. Это заключение поддержали и подписали многие видные юристы[352]. Документ во многом способствовал тому, что законопроект стал предметом обсуждения в Совете по правам человека при Президенте РФ, Московском клубе юристов и на других площадках. Интерес к нему проявили средства массовой информации[353]. В результате наиболее одиозные положения все-таки были исключены из законопроекта.

Думается, описанная ситуация – явный пример того, что в некоторых случаях активная борьба за право приносит полезные плоды и способствует сохранению правопорядка и недопущению того, чтобы под формой закона в правовую материю встраивались дефектные, опасные и по сути своей противоправные конструкции. Представители науки и практики могли бы более активно (в том числе в упомянутой форме правовых заключений) участвовать в правовой жизни страны, что принесло бы пользу государству, обществу и всем гражданам.

Однако будет лукавством, если мы не признали и не отметили здесь, что некоторые даже абсолютно одиозные положения указанного законопроекта ВС РФ оправдываются отдельными процессуалистами. В частности, И.А. Приходько, А.В. Бондаренко, В.М. Столяренко в своей работе «Процессуальная революция. Решенные и нерешенные задачи» приводят аргументы, призванные убедить читателей в том, что подход ВС РФ об устранении обязанности судов, во всяком случае, выносить мотивированные решения вполне допустим, а проблемы, порождаемые отказом от указанной обязанности и описанные в литературе, назвали умозрительными. Кроме всего прочего, названные ученые писали, что «низкий уровень доверия к суду не является следствием того, что суд принимает немотивированное решение. Никто ведь не утверждает, что до того, как судьям было разрешено не изготавливать мотивировочную часть решения в установленных случаях, то есть до 2013 года, уровень доверия к суду был высоким, а по мере расширения таких случаев пропорционально снижается». Наконец, эти ученые ссылаются на опыт других стран, в чьем законодательстве допускаются отступления от мотивирования судами своих решений, и приводят слова профессора Брайга Бурхарда о том, что с тех пор как судебные решения стали восприниматься не как проявление неограниченной власти государя, а как функция правового государства, в немецком законодательстве появилась обязанность включать официальное обоснование в судебное решение. Но при этом в настоящее время в процессуальном законе ФРГ установлены исключения из обязанности обосновывать решения по гражданским делам[354].

В данном случае, думаю, нет смысла переливать из пустого в порожнее и продолжать спор о необходимости вынесения мотивированного судебного решения. Несовпадения в оценке ситуации, вероятнее всего, связаны с тем, что нами и теми учеными, которые не видят в подходе ВС РФ ничего отрицательного, очень по-разному понимается такое явление, как правосудие, его результат и значение такого результата не только для тяжущихся, но и общества, а также государства. Для меня, как было показано ранее, правосудие немыслимо вне особой системы гарантий, при этом гарантий, дающих возможность достигать результатов высшей пробы и с точки зрения защиты прав и интересов сторон и, конечно же, в плане недопущения произвола при рассмотрении судами дел. Любые мыслимые варианты отказа от необходимости мотивировать судебные решения и допущение дальнейшей «подладки» мотивов под выводы – правосудию противоестественны.

Вероятно, что солидарные в указанном вопросе с ВС РФ авторы не видят множество тех полезных эффектов решения, которое оно в действительности оказывает в различных сферах правовой жизни общества. Ведь в акте правосудия важно и то (кроме всего прочего), что к нему как к окончательному ответу по любому правовому спору может обратиться в том числе для познавательных целей студент юридического вуза, юрист, журналист, да и любой другой гражданин. И даже если в том или ином случае подобного обращения к решению суда никогда в действительности и не произойдет, это не имеет принципиального значения, поскольку в данном случае важна сама доступность такого решения для общества. Обязанность мотивировать свои решения как минимум стимулирует суд относиться к его принятию со всей серьезностью. Ошибки решения могут стать известны общественности, оказаться предметом обсуждения и порицания спустя значительное время. В конце концов, по тому, как суд мотивирует решение, можно делать заключение о реальном уровне правосудия в государстве и об уважении судами как тяжущихся, так и правопорядка, всего общества в целом. То обстоятельство, что, как известно, мотивировочные части судебных решений в настоящее время зачастую составляются спустя рукава, означает не то, что без мотивов решения можно обойтись, а то, что в порядке отправления правосудия и, возможно, в формировании судейского корпуса назрели очевидные проблемы, которые пора решать. И.А. Приходько, А.В. Бондаренко, В.М. Столяренко безусловно правы, отмечая, что уровень доверия к судам был низким и до устранения обязанности мировых судей мотивировать свои решения, однако устранение такой их обязанности повышению такого уровня никак не способствует, и более того, способно обрушить его окончательно, поскольку абсолютно невозможно даже пытаться начать доверять суду, чья деятельность и ее результаты сокрыты от общества.

Наконец, то обстоятельство, что в некоторых странах происходит отказ от обязанности мотивировать судебное решение, вряд ли может служить достаточным основанием для внедрения такого подхода в нашей стране. Сравнивая те или иные явления, а уж тем более пытаясь их заимствовать не в возможном будущем, а буквально здесь и сейчас, нужно всегда учитывать множество особенностей. Мы уже писали, что допускать некоторые отступления от процессуальных гарантий допустимо (хотя лучше этого не делать вообще) только в том случае, когда существует неопровержимая уверенность в реальной, а не декларируемой независимости и компетентности суда.

Хочу обратить внимание и на то, что, на самом деле, действующий в нашей стране ординарный исковой порядок не настолько сложен (во всяком случае в сравнении с порядками, существующими в некоторых других странах), чтобы ему на замену непременно надо подыскивать упрощенную форму. Значительный потенциал оптимизации уже заложен в ординарном исковом процессе, поскольку суд вовсе не обязан применительно к каждому делу использовать весь инструментарий, который содержится в процессуальном законе, а значит, то или иное дело и в таком порядке вполне может быть рассмотрено быстро и легко и при этом без ущемления чьих бы то ни было прав и в строгом соответствии с истинными целями правосудия.

В литературе отмечается, что множество доктринальных и законодательных подходов к оптимизации судопроизводства и уменьшению судебной нагрузки в итоге не дают ощутимого эффекта. Тот же И.А. Приходько, основательно проанализировав многие из них, пишет: «Как показывает практика, ряд законодательных инициатив последнего времени, реализация которых, как декларировалось, поспособствует разгрузке судов и тем самым облегчению доступа к правосудию и получению судебной защиты, будучи принятыми, на деле оказался „холостым выстрелом“, не дав не только ожидаемого, а вообще никакого эффекта. Так произошло, например, с введением в арбитражный процесс обязательного досудебного урегулирования по делам, возникающим из гражданских правоотношений… Другой пример – многочисленные предложения о развитии альтернативных способов разрешения споров, примирительных процедур. Со времени вступления данного закона в силу прошло больше 9 лет, снизилась в результате его принятия нагрузка на суды? 18 января 2018 г. Верховным Судом РФ в Государственную Думу внесен законопроект № 421600-71. Как указано в пояснительной записке к законопроекту № 421600-72, за период с 2011 по 2017 г. примирительные процедуры с участием медиаторов использовались при рассмотрении крайне незначительного количества дел (при рассмотрении всего лишь около 0,008 % дел судами общей юрисдикции и при рассмотрении около 0,002 % дел арбитражными судами). Неужели при такой статистике можно всерьез рассуждать о сколько-нибудь значимой разгрузке суда с помощью медиации?.. В пояснительной записке к законопроекту № 788111-63 указывалось, что повышение авторитета и привлекательности арбитража (третейского разбирательства) в результате принятия законопроекта позволит, в том числе, снизить нагрузку на государственные суды». И далее И.А. Приходько со ссылкой на позиции иных авторов и статистику признает: «…на то, что третейские суды могли бы принять на себя сколь-либо значимую часть нагрузки государственных судов, всерьез рассчитывать, разумеется, не приходится». Этот же автор демонстрирует и иные малоудачные инициативы по разгрузке судов[355].

Безусловно, указанный ученый в данном случае почти во всём прав. В силу непродуманности законодательных инициатив либо отсутствия ощутимого уменьшения судебной нагрузки многие новшества вряд ли можно считать эффективными способами оптимизации судопроизводства. Тем не менее то обстоятельство, что даже при удачной законодательной регламентации отдельные механизмы не оказывают существенного влияния на нагрузку судов, не означает их ненужности, поскольку, с одной стороны, каждый из них дает собственный полезный эффект и обеспечивает плюрализм форм защиты, а с другой стороны, в своей совокупности несудебные формы все-таки способствуют облегчению высокой нагрузки на суды.

Замечу также, что в той или иной мере высокая судебная нагрузка связана с очень многими факторами и в том числе с допускаемыми судами ошибками, а также с особенностями действующего законодательства.

Так, например, при наличии безусловных оснований к отмене постановлений суды вследствие своих же ошибок вынуждены рассматривать дела заново, поэтому зачастую они сами становятся виновниками своей высокой нагрузки. Нередко суды ошибочно рассматривают дела и выносят решения по исковым заявлениям при явно отсутствующем у заявителя праве на предъявление иска. Всем известно, что внешнее тождество исков определяется по таким его элементам, как предмет, основание, а также по сторонам процесса. Соответственно, если предъявлен иск, в котором указанные выше элементы, а также стороны совпадают с тем иском, по которому судом уже было вынесено и вступило в силу решение, то суд должен отказать в принятии искового заявления либо прекратить производство по делу. Однако иногда суды не замечают тождества исков. Это чаще всего происходит в ситуации, когда предъявляемое в суд требование сформулировано несколько иначе, чем иск, по которому ранее было вынесено решение, но в то же время очевидно, что соответствующий правовой вопрос уже был решен судом, а значит, его повторное исследование будет излишним. Так, например, известен случай, когда лицо предъявляло иск о признании права на наследство в связи с фактом его нахождения на иждивении наследодателя. В исковом заявлении указывалось определенное имущество, из которого соответствующее наследство состоит. Суд, рассмотрев дело, отказывал в удовлетворении иска в связи с отсутствием факта нахождения истца на иждивении наследодателя, однако несколько позже проигравший по делу истец вновь обращался в суд с иском о признании права на наследство за тем же наследодателем по тому же самому основанию, но указывал другое входящее в состав наследства имущество. Суды, в свою очередь, такие иски принимали к рассмотрению и вновь выносили по ним решения. Однако очевидно, что потребности в новом процессе в данном случае, конечно же, не было. То обстоятельство, что при новом обращении в суд указывалось иное входящее в наследство имущество, в действительности не означало существование нового иска, поскольку, как и в первом случае, судом в действительности решался вопрос о праве конкретного лица на наследство в связи с фактом нахождения его на иждивении наследодателя, а отсутствие такого права уже было подтверждено судом в первом решении.

В других случаях суды, изначально рассматривая иски мужчин об оспаривании отцовства и удовлетворяя их, в дальнейшем принимали к рассмотрению иски к таким мужчинам о взыскании алиментов в пользу тех детей, в отношении которых отцовство было оспорено и не признано. Разумеется, в удовлетворении таких исков в конечном итоге отказывали, хотя очевидно, что если отцовство было ранее оспорено, то все вытекающие из него права детей и обязанности родители уже по сути были признаны судом отсутствующими, а следовательно, иск о взыскании алиментов вообще не должен был приниматься к рассмотрению.

Существует множество сходных с указанными примеров судебной практики, когда судами принимались к рассмотрению по сути «холостые» т. е. очевидно пустые (бесполезные) дела, что, с одной стороны, отнимает время судов, а с другой стороны, создает угрозу вынесения различных по результату решений при разрешении по сути тождественных дел, создает правовую неопределенность для заинтересованных лиц.

Понятно, что на нагрузку влияет также и организация работы судей в отдельных судах. При этом недопустимо ограничивать время судебного заседания по отдельному делу. Известно, что попытка четкой регламентации времени, отводимого на отдельного пациента в медицинских учреждениях, привела к весьма плачевным результатам и существенно ухудшила качество медицинских услуг. Думается, что в судебной сфере результат был бы точно таким же. Уверен, что пребывающее в здравом уме лицо не нужно долго убеждать в том, что при альтернативе межу скоростью процедуры и качеством результата в таких важных областях, как медицина и правосудие, приоритет должен всегда оставаться за качеством, а увеличение скорости возможно только тогда, когда это не происходит в ущерб результату.

Загруженность судов зачастую связана с тем, что определенные органы власти, а иногда и финансируемые из бюджета юридические лица, вместо того чтобы решить правовой вопрос самим, попросту пытаются «спихнуть» его решение на суд, хотя обладают всеми необходимыми для самостоятельных действий возможностями[356]. Причин много: от простой некомпетентности отдельных должностных лиц, служащих (работников) до опасений таких лиц, что за самостоятельное решение вопроса их обвинят в коррупции. Так, автор этих строк некоторое время назад лично столкнулся со следующей ситуацией. Из-за залива квартиры по причине дефекта кровли дома представители управляющей компании (ГБУ «Жилищник») в установленном порядке составили акт о заливе, которым соответствующий факт был подтвержден. Однако в дальнейшем эта компания отказалась возместить вред в добровольном порядке. На вопрос о причинах отказа был дан ответ: «Жилищник» действительно в этом случае обязан возместить вред, но пострадавшему всё равно надо обратиться в суд, поскольку без решения суда невозможно будет без подозрения в коррупции обосновать расходы на возмещение вреда. Несложно заметить, что в такой ситуации происходит по сути понуждение к искусственному созданию судебного дела. Статус юридических лиц вне зависимости от источников их финансирования подразумевает их самостоятельное участие в гражданских правоотношениях, которое по сути сводится на нет из-за, вероятно небеспочвенного, опасения его работников, что самостоятельность будет трактована как коррупция[357].

Кто же виноват в этом? В значительной мере – само государство и органы государственной (муниципальной) власти, которые, видимо, не принимают эффективных мер, которые способствовали бы самостоятельности в решении тех вопросов, которые подведомственные им субъекты вполне в состоянии решить сами.

Рассматривая вопрос о действительной оптимизации судебной нагрузки при сохранении правосудия, вспомним, что о путях ее осуществления неоднократно размышляли ученые.

Начнем с того, что автору этих строк непонятно, почему для уменьшения нагрузки на судей нельзя, например, нарастить судейский корпус[358]. При этом такое увеличение, очевидно, потребуется не везде, а в первую очередь в Москве и некоторых других субъектах РФ, где нагрузка на судей действительно чрезмерна.

Вместе с тем неоднократно приходилось слышать от многих лиц, и в первую очередь чиновников, в качестве не требующей доказательств неопровержимой аксиомы утверждение, будто бы такое увеличение неспособно решить проблему судебной нагрузки. Тем не менее представляется, что проблема не в том, что подобное решение вопроса не помогло бы уменьшить нагрузку на судей, а в том, что государство в лице тех же чиновников попросту не желает увеличивать финансирование правосудия, которое при возрастании числа рассматриваемых судами дел и одновременном стремлении сохранить правосудие, конечно же, необходимо. В данном случае хотелось бы надеяться и на изменение подхода к формированию судейского корпуса. Анализируя принцип независимости судей, мы уже писали, что согласно существу правосудия юрист должен становиться судьей на вершине своей карьеры, а не в ее начале (как, увы, часто происходит в России), и что в связи с этим необходимо качественное улучшение судейского корпуса. Эту же мысль еще раньше мы отразили в совместной с Е.Г. Стрельцовой публикации[359].

Замечу, что указанный подход стал объектом критики отдельных ученых. Например, И.А. Приходько, А.В. Бондаренко, В.М. Столяренко в данном подходе видят «банальный призыв увеличить численность судей и повысить уровень их содержания, что, как представляется, не слишком согласуется с обосновываемой авторами… идеей изменения отношения государства и личности между собой и отхода от патерналистического государства…»[360] Далее названные авторы ссылаются на С.А. Денисова, писавшего, что высшей конституционной ценностью является социальное государство, но под ним часто понимается старый патернализм[361]. В то время как патерналистское государство имеет авторитарный или тоталитарный политический режим, социальное государство лишь помогает свободному обществу, исправляя недостатки рынка. Люди сами обеспечивают свое существование, занимаясь предпринимательской деятельностью. Помощь оказывается только меньшинству, которое в силу объективных причин не в состоянии само позаботиться о себе. Патерналистское государство подавляет свободу экономической деятельности. Оно берет общество под свою опеку и превращает население страны в «иждивенцев», которые не в состоянии выжить без помощи государства. Это общество не в состоянии решать свои проблемы[362]. Подход С.А. Денисова, на которого ссылаются И.А. Приходько, А.В. Бондаренко, В.М. Столяренко, возможно, правильный, но при этом абсолютно непонятно, почему его подход к социальному государству противопоставляется нашему подходу к вопросу о количестве и качестве судейского корпуса. Возможно, такое противопоставление основано на недоразумении. Поскольку, следуя такой логике, высокие требования к судьям, их независимость, увеличение их корпуса, а не усечение процессуальных гарантий, т. е. то, на чем настаиваем мы, – это атрибут патерналистского государства, которое к тому же нередко является авторитарным или тоталитарным. Соответственно выходит, что не всегда квалифицированные и не во всем независимые судьи, рассматривающие огромный массив дел в режиме усеченных процессуальных гарантий – это, надо понимать, атрибут государства социального. Понятна абсурдность подобного подхода, поскольку, как показывает история, ни одно авторитарное, а уж тем более тоталитарное государство не заинтересованно в существовании сильного, квалифицированного и независимого суда, рассматривающего дела в режиме, способном минимизировать произвол, поскольку, как уже подчеркивалось, такой суд и такой судебной порядок опасны для государств с недемократическим политическим режимом, в которых суды чаще всего играют роль декоративного придатка административной власти.

В одном из самых авторитетных комментариев к Конституции, авторами которого были многие из ее разработчиков, сказано следующее: «… из части первой статьи 7 Конституции Российской Федерации следует, что социальное государство призвано заботиться о создании условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека. Сами термины „достойная жизнь“ и „свободное развитие“ нуждаются в конкретизации. Под достойной жизнью обычно понимают прежде всего материальную обеспеченность на уровне стандартов современного развитого общества, доступ к ценностям культуры, гарантированность прав личной безопасности, а под свободным развитием – физическое, умственное и нравственное совершенствование человека. Для уяснения природы социального государства необходимо иметь в виду следующее. Его обязанность оказывать социальные услуги населению не означает замену государственным попечительством экономической свободы и активности, хозяйской и предпринимательской инициативы членов общества. Не опека над гражданами, а создание благоприятных правовых и организационных возможностей, чтобы граждане собственными усилиями достигали материального достатка для себя и своей семьи. Принцип социального государства тесно связан с другими основами конституционного строя России, в особенности с тем, что она является демократическим правовым государством, а также с равенством прав граждан (статьи 1 и 19 Конституции). В социальном государстве демократические формы власти должны строиться с учетом ее социального предназначения. Высокоразвитая правовая система как важнейший признак правового государства должна непременно включать в себя гарантии социальных прав. Связанность всех государственных органов, общественных организаций и лиц нормами права предполагает закрепление в них социальных гарантий. Часть вторая статьи 19 Конституции Российской Федерации запрещает любые формы ограничения прав граждан по признакам их социальной принадлежности. Часть первая статьи 7 определяет принцип социального государства и как политический, предусматривая, что Российская Федерация – это государство, политика которого направлена на создание определенных условий существования его граждан. В части второй статьи 7 приводится перечень социальных гарантий. Этот перечень является „открытым“ (т. е. может быть дополнен и расширен законом), поскольку сама статья 7 предусматривает, что кроме перечисленных устанавливаются „и иные гарантии социальной защиты“. Более подробно социальные гарантии граждан определены в статьях 37–43 главы 2 Конституции „Права и свободы человека и гражданина“. Эти статьи не только дают развернутую характеристику социальных прав, но и существенно дополняют перечень гарантий, содержащийся в части второй статьи 7, правами на жилище, образование и благоприятную окружающую среду и др.»[363]

Из приведенной выдержки как минимум следует, что социальное государство, не опекая население, тем не менее создает и обеспечивает определенные правовые и организационные возможности для него, а также гарантирует их реализацию. При этом понятно, что вне обеспечения судебной защиты прав говорить о реальной их гарантированности бессмысленно. И здесь, конечно же, имеется в виду суд не по названию, а по сути, который правовое социальное государство, признавая возможность допущения самим собой ошибок, обязано создавать и поддерживать. Суд в таком государстве является органом власти вопреки другим государственным органам[364], иначе такое государство не может считаться правовым и социальным.

Понятно также, что формирование социального государства происходит не путем банального самоустранения государства от управления обществом. Такого рода устранение государства может привести лишь к распространению бандитизма, самоуправства более сильных субъектов по отношению к слабым и пустой декларативности якобы имеющихся у граждан прав и свобод. Зачастую общество, да и отдельный человек не решают самостоятельно свои проблемы не по причине иждивенчества, нежелания самостоятельно их решать, а из-за отсутствия каких как-либо эффективных рычагов воздействия на ситуацию с целью ее разрешения, что усугубляется, если нарушителем оказывается само государство. Самостоятельное гражданское общество, способное договариваться и решать проблемы вне постоянного обращения к государству, формируется постепенно, при создании адекватных для этого условий, но такими условиями, очевидно, не может быть отречение государства от общества, а должно быть его самоограничение и ясное осознание своей служебной роли. Государство и общество должны развиваться совместно, особенно это важно тогда, когда общество в силу исторических причин не привыкло к самостоятельности. В такой ситуации государство должно поощрять цивилизованную самостоятельность общества, но ни в коем случае не удалять суды как высшую форму защиты прав и интересов настолько, чтобы они для общества стали недоступными; недопустимо также устранять их и путем выхолащивания гарантий правосудия, оставляя вместо суда по сути лишь его пустую оболочку. Еще раз напомню, что, говоря об увеличении судейского корпуса, мы имели в виду наше государство в его теперешнем состоянии, с теми насущными проблемами, которые у него имеются в настоящее время. Речь шла не о наращивании административного, бюрократического аппарата вообще, а именно о расширении качественного и независимого судейского корпуса, в котором, как и в содержащем гарантии правосудия порядке рассмотрения дела, у общество в настоящее время испытывает насущную потребность[365].

В свое время приверженец либеральных взглядов, сторонник открытого гражданского общества, противник недемократических политических режимов профессор В.А. Туманов в одном из интервью заметил: «…экономия на суде – это то же самое, что экономия на медицине. Не нужно этого делать. Это дороже обходится», и я в этом полностью с ним солидарен[366].

В обеспечении доступности независимого суда нет ничего патерналистского, есть исключительно социальное. Патерналистский подход можно обнаружить в другом, и в частности в отдельных процессуальных механизмах рассмотрения дела. Например, именно патернализм проявляется при допущении обращения в суд или обжалования судебного акта вне воли лица, имеющего материальной интерес в деле, и при возможности последнего самостоятельно инициировать судебный процесс или движение дела в проверочных инстанциях; в необоснованно широких возможностях суда выходить за пределы заявленных требований и т. д., однако в современном процессе подобного рода недостатков не так уж много.

Почему-то законодатель не хочет слышать и предложений о разгрузке судебной системы, например, путем изъятия из вéдения судов дел о вынесении судебных приказов и включения их в компетенцию иных лиц при надлежащей регламентации их деятельности. Всё это допустимо при условии, что сохранится возможность рассмотрения правового вопроса в рамках развернутой судебной процедуры.

Заслуживает как минимум внимания и обсуждения идея о допущении передачи некоторых дел особого производства (например, об установлении фактов, имеющих юридическое значение) в компетенцию нотариата[367]. Думается, что такое решение вопроса не уменьшает доступность правосудия, поскольку если когда-либо будет обнаружен или возникнет спор о праве, то соответствующий факт, так или иначе, будет устанавливать суд в рамках искового производства. При этом в данном случае, по нашему мнению, поскольку деятельность органов и лиц, осуществляемая в рамках несудебных форм (в том числе и нотариата), не обеспечена теми гарантиями, которые присущи полноценной судебной деятельности, вряд ли можно поддержать идеи ученых и уже имеющиеся в законе положения о допущении освобождения от доказывания в суде тех обстоятельств, которые были установлены вне суда, или о приоритетной по сравнению с другими доказательственной силе отдельных доказательств, например, актов нотариуса, что по сути означает возвращение к однажды отвергнутой правосудием формальной оценке доказательств. В данном случае заметим, что пришедшая на смену формальной оценке доказательств их свободная оценка позволяет в максимально возможной степени осуществить наиболее качественную их оценку в рамках режима, исключающего или по крайней мере минимизирующего возможность искажения получаемой из доказательства информации, и служит в определенном смысле проявлением независимости суда, в том числе от выводов, сделанных любыми другими субъектами, по вопросам наличия тех или иных искомых фактов.

Определенным образом разгрузить суды могла бы и предложенная в свое время Р.М. Масаладжиу модель рассмотрения дела единолично судьей в суде надзорной инстанции, что в настоящее время актуально в отношении судов кассационной инстанции[368].

Может быть, стоит подумать и о возвращении к существовавшему долгое время в советский период подходу к подготовке дела к судебному заседанию как к необязательному этапу судопроизводства в суде первой инстанции, по крайней мере, в отношении отдельных категорий дел, что лучше, нежели тотальное выхолащивание истинного судопроизводства.

В контексте оптимизации судопроизводства безусловный интерес вызывает также вопрос о применении современных технологий как в рамках судебного производства, так и вместо него. Их применение, с одной стороны, конечно же, может способствовать как снижению нагрузки на суды, так и сокращению временны́х и финансовых расходов, которые несут государство и его органы, простые граждане и организации. Однако каждое новое – в том числе высокотехнологичное – явление, которое планируется «вмонтировать» в порядок осуществления правосудия, необходимо проверять на предмет того, насколько его будущее применение обеспечит реализацию гарантий правосудия. Допускаться же такие технологии должны только в том случае, если их применение как минимум не снизит уровень гарантий.

При этом, разумеется, надо учитывать, что уже существующие в настоящее время гарантии состоят в системной связи друг с другом, и нередко нивелирование или модификация одной из них может поставить под удар некоторые или даже все остальные гарантии.

Не будем подробно останавливаться на гипотетической возможности разгрузки суда за счет передачи ряда дел искусственному интеллекту, хотя в последнее время это стало очень модной темой публикаций. В данном случае лишь замечу, что мы абсолютно солидарны с В.М. Жуйковым, который относительно возможности рассмотрения дел компьютерами говорил: «…мне этот вопрос задавали еще в 1990-е годы – даже на том уровне научно-технического развития уже задумывались, можно ли ввести в компьютер, в базе данных которого есть все законы, судебная практика, позиции Конституционного и Верховного Судов, доводы истца, аргументы ответчика, нажать на кнопочку и получить готовый ответ. Теоретически, если бы можно было сохранять формальный подход к правосудию, это было бы вполне возможно. Но практически я считаю, что это совершенно недопустимо, потому что у правосудия должна быть еще душа. Правосудие без души – это просто машина»[369].

Последствия замены человека машиной в ироничной форме описаны А.И. Куприным в рассказе «Механическое правосудие», где машина для наказания – «беспристрастная, непоколебимая, спокойная, справедливая… и никакая сила не может ни остановить действия машины, ни ослабить ударов, ни увеличить или уменьшить скорость вращения вала до тех пор, пока не совершится полное правосудие…» – в конечном итоге сломалась и покарала своего изобретателя[370].

Не будучи специалистом в компьютерных и иных современных технологиях, не берусь судить о возможностях так называемого искусственного интеллекта при осуществлении правосудия, однако есть все основания полагать, что такой нечеловеческий интеллект не в состоянии учесть все оттенки значения юридических фактов, множества нюансов взаимоотношений между людьми, которые нередко приходится учитывать суду в рамках судебного усмотрения, взвешивать интересы, понимать, когда и в чем выражается их баланс. Как уже говорилось, мы подходим к современным технологиям как к тому, что может и даже должно помочь суду[371], тяжущимся при рассмотрении дела, не снижая, а дополняя или заменяя (но не по качеству) имеющиеся гарантии, т. е. быть для правосудия, но не вместо него. Е.Г. Стрельцова при выступлении на круглом столе «Преимущества и риски применения современных технологий в гражданском процессе», рассуждая о решениях, выносимых с помощью информационных технологий, предложила выделять два типа дел: первый – дела, которые полностью адаптируемы к информационным технологиям и информационно-технологическим решениям (а следовательно, если мы правильно поняли выступающего, они могут рассматриваться в том числе искусственным интеллектом); второй – дела, которые к этому адаптированы быть не могут или адаптируются минимально. В первую группу не могут включаться дела, в которых необходима оценка действий, чувств, намерений, привязанности, склонностей людей и пр. С учетом указанных нюансов вопрос о том, в каком порядке подлежит рассмотрению дело, должен решаться на этапе принятия искового заявления. При этом рассмотрение дел в особом режиме, т. е. с помощью информационных технологий и результатом которого является вынесение информационно-технологического решения, по мнению Е.Г. Стрельцовой, следует относить не к правосудию, а к альтернативным способам разрешения споров[372].

Однако подобный подход, как представляется, далеко не бесспорен. Обратим внимание лишь на некоторые возникающие вопросы. Если даже допустить, что часть споров могут рассматриваться с применением информационных технологий (в том смысле, который, как мы поняли подразумевался Е.Г. Стрельцовой), то для начала выясняется, что в сущности определить четкие критерии дел, требующих только математической логики, но не нуждающихся в учете множества тонких нюансов, «взвешивания» интересов, так сказать, с помощью человеческого мышления, вряд ли возможно. Ведь зачастую даже в далеких от семейных и бытовых отношений делах имеется множество факторов, которые вряд ли могут быть оценены и учтены исключительно с помощью математики, а ответы на них не могут быть всегда заранее запрограммированы, поскольку они подчас основываются на таких понятиях, которые возможно объяснить человеку, но не машине. Я уже не говорю об исследовании и оценке такого предмета, как свидетельские показания или неофициальные письменные доказательства, когда нередко нужно учитывать не только то, что буквально говорит или пишет человек, но и то, как он это делает (читать между строк). Потом абсолютно не ясно, как вопрос о том, в каком порядке дело должно быть рассмотрено (с помощью информационных технологий или нет), можно решить на этапе принятия судом искового заявления. Ведь на этом этапе очень многие нюансы дела попросту еще не известны и более чем вероятно в дальнейшем обнаружение тех обстоятельств, которые рассмотрение дела в особом режиме сделают невозможным. Неочевиден ответ на вопрос, кто или что на этапе принятия заявления должен (должно) давать соответствующую оценку заявления с целью определения порядка его рассмотрения. Так, если это будет судья-человек, то не превратится ли принятие заявление в поистине сложный этап, на котором наряду с проверкой наличия у истца права на предъявление иска и соблюдения условий его реализации судья также будет вынужден вдаваться в подробности дела для определения наличия или отсутствия тех обстоятельств, которые исключают рассмотрение заявления в технологическом порядке, что, без сомнений, существенно затянет принятие заявления и возбуждение производства по делу и уж точно не будет способствовать снятию избыточной нагрузки на судей. Если же вопрос о принятии заявления и порядке его рассмотрения будет решать искусственный интеллект, то и здесь непонятно, как такой интеллект сможет дать оценку тем обстоятельствам, которые предопределяют возможность или ее отсутствие рассмотрения им же самим того или иного дела. Наконец, каковы последствия обнаружения обстоятельств, исключающих рассмотрение дела в особом режиме уже после возбуждения дела и начала рассмотрения, и кто и каким образом соответствующие обстоятельства будет обнаруживать? Следует согласиться с Е.Г. Стрельцовой в том, что вряд ли рассмотрению дела в особом технологическом режиме в данном случае следует придавать значение порядка осуществления правосудия, его можно считать лишь альтернативном судебному разрешением спора (АРС). Однако и в таком случае возникает вопрос: получается, что, если заинтересованное лицо предъявило в суд иск, т. е. обратилось именно за судебной защитой, то вместо него «некто» будет решать вопрос не только о том, в каком порядке будет рассматриваться дело – ординарном судебном или высокотехнологичном, но и о том, будет ли дело рассматриваться в рамках правосудия, или же в порядке АРС, что вряд ли правильно, поскольку это как минимум создает множество неудобств и правовую неопределенность для лиц, ищущих судебную защиту. В моем представлении, если и допускать рассмотрение дела в соответствующем информационно-технологическом режиме, то только в виде исключения из общего правила и при явно выраженном согласии на это заинтересованных в деле лиц, с сохранением, как считает и Е.Г. Стрельцова, прáва на обращение к классическому суду за правосудием[373].

Далее коснемся куда более реальной на сегодня ситуации. Например, в связи с эпидемической обстановкой суды в некоторых случаях стали рассматривать дела в онлайн-режиме. Участники процесса «включались» в него с использованием соответствующих сервисов (например, платформы zoom). Многие ученые и практики приветствовали подобный подход, некоторые предлагают допустить в качестве общего правила такого рода судебные заседания и после окончания пандемии. Например, доктор юридических наук, профессор, председатель арбитражного суда Уральского округа И.В. Решетникова, в целом положительно оценивая судебные онлайн-заседания, обращает внимание лишь на две проблемы: 1) регулирование таких заседаний в настоящее время осуществляется на основании локальных актов судов, в то время как необходим регламент, предусмотренный федеральным законом или хотя бы постановлением ВС РФ; 2) утрата торжественности судебного заседания[374].

Однако к решению этого вопроса следует подходить со всей аккуратностью. С одной стороны, участие в процессе на расстоянии поможет сэкономить многим лицам их деньги и время, обеспечит участие в процессе свидетелей, которые, весьма вероятно, отказались бы тратить свое время на реальное, а не виртуальное посещение судебного заседания[375]. Понятно, что такое судебное заседание вполне может быть доступнее для тяжущихся (из-за отсутствия необходимости ехать в суд), а также открыто для общественности, что будет отчасти означать его гласность. Однако, с другой стороны, подобного рода коммуникация исключает те возможности, которые нередко имеются лишь в рамках личного, не виртуального общения суда с участниками процесса, в зале судебного заседания. Живое общение как минимум в большей мере обеспечивает защиту от возможного давления на сторону или свидетеля при их опросе или допросе. Виртуальное общение участников процесса само по себе может искажаться или прерываться по разным как случайным, так и умышленным причинам. В свою очередь, простая возможность нарушить интернет-связь может быть использована как повод для затягивания процесса (при этом такое может произойти в любой момент судебного заседания); для стимулирования свидетеля или любого другого лица к сообщению недостоверной информации или, наоборот, для создания помех в получении от таких лиц достоверной информации[376]. Наконец, зыбкость виртуального контакта минимизирует действие принципа независимости суда, поскольку позволяет еще в большей степени влиять на суд, рассматривающий дело, и соответственно повышает вероятность ангажированности будущего решения.

При живом общении у суда больше возможностей обратить внимание на особенности поведения выступающего, что во многих случаях имеет важное значение для дела. Так что в будущем отказ от реального судебного заседания и перевод его в виртуальный формат следует допускать в виде исключения из правил в случае очевидной невозможности проведения полноценного судебного процесса или при подтвержденной невозможности присутствия на судебном заседании одного из его участников. Кроме того, с учетом существующей в настоящее время территориальной недоступности ряда судов проверочной инстанции и в первую очередь кассационных судов, да и с учетом того, что такие суды главным образом сконцентрированы на решении вопросов права, а не факта, наверное, можно позволить проводить судебные заседания таких судов в режиме виртуального взаимодействия с участниками процесса.

Возвращаясь к реалиям нашей страны замечу, что с учетом не слишком высокого доверия населения к судам и не повсеместного (и при рассмотрении любого дела) действия принципа независимости судей едва ли вообще можно ставить вопрос о допущении в качестве общего правила рассмотрения дел в режиме со сниженным уровнем гарантий. Иначе окажется, что значительная часть дел будет рассматриваться в порядке упрощенного и приказного производства, т. е. практически без или с полным отсутствием процессуальных гарантий, а остальная их часть, которая в настоящее время должна рассматриваться в режиме нормального судебного процесса, в действительности окажется разбираемой вне него. Иными словами, обеспечение доступности судебного заседания за счет использования режима онлайн не должно породить недоступность настоящего правосудия, осуществление которого такой режим не всегда в состоянии обеспечить.

Уверен, что даже в режиме ограничений, например, связанных с пандемией, стоит в первую очередь ставить вопрос о рассмотрении дистанционными способами только тех дел, которые действительно не могут быть отложены, в том числе по той причине, что задержка их рассмотрения может привести к большему вреду, нежели судебное разбирательство в режиме ограниченных процессуальных гарантий.

В данном случае мы считаем, что при решении вопроса, когда следует допускать рассмотрение дела в режиме онлайн, полезно использовать опыт других стран. Вместе с тем известно, что даже в некоторых государствах с достаточно высоким уровнем доверия к судам, последние в период связанных с пандемией ограничений не спешили к повсеместному переходу в интернет-формат, понимая возможные проблемы для правосудия, которые он с собой несет. В тех же случаях, когда соответствующий порядок рассмотрения дела применялся, это связывалось с реальной потребностью разрешения дела в ближайшей перспективе, при этом суды буквально взвешивали все «за» и «против» при решении вопроса о формате процесса, подробно объясняя причины своего выбора тяжущимся и общественности. Подобный подход, который, кстати, убеждает в реальности, а не мнимости высокого качества правосудия в таких странах, также подтверждает и сделанный нами ранее вывод о значимости мотивированных постановлений, без ознакомления с которыми подобный вывод был бы невозможен. С целью подтверждения сказанного считаю нужным привести мотивировку судебного постановления, вынесенного судом Австралии в рамках онлайн-рассмотрения коллективного иска (в той части, в которой обосновывается соответствующий режим судебного разбирательства). Сразу замечу, что, в моем представлении, приводимые в постановлении мотивы и тщательность объяснения причин онлайн-разбирательства наглядно демонстрируют высочайший уровень уважения судом правосудия, участников процесса, общества в целом, а также понимание им сложившейся ситуации.

«Дело было возбуждено в 2016 году, имеет мучительную процессуальную историю и уже дважды передавалось в суд. В свете нынешней чрезвычайной ситуации, связанной с COVID-19, ответчик заявляет, что судебное разбирательство должно произойти не 15 июня 2020 года, а отложено до октября. Это связано с необходимостью обеспечить безопасность работы суда, сторон и свидетелей. Однако инициатор группового иска полагает, что с помощью современных технологий дело в действительности может быть рассмотрено и в настоящее время. Закон предусматривает, что основная цель гражданского судопроизводства и процессуальных правил заключается в том, чтобы способствовать справедливому, быстрому и недорогому разрешению споров в соответствии с законом. Главный вопрос, который я принимаю во внимание в данной ситуации, – это риск для здоровья тяжущихся, свидетелей, сотрудников суда, а также меня самого. У этого риска есть два аспекта: распространение вируса и заражение вирусом. Совершенно необходимо, чтобы рассмотрение дела не приводило к ситуации, когда эти риски увеличиваются. В настоящее время в соответствии с законодательством передвижение ограничено в Новом Южном Уэльсе и Виктории. Это означает, что люди в настоящее время должны работать из дома и могут посещать рабочие места, только если нет возможности осуществлять свою работу на дому. Я не хочу, чтобы тяжущиеся, свидетели или сотрудники суда участвовали в процессе из своих офисов. С другой стороны, очевидно, что суды должны делать всё, что в их силах, для отправления правосудия: сочетание этих двух соображений приводит к мысли о том, что для судебного разбирательства могут быть использованы специальные виртуальные платформы, позволяющие рассматривать дело, не выходя из своих домов. Тогда возникает вопрос, означают ли соображения справедливости по отношению к сторонам, что виртуальное рассмотрение дела, которое является единственным возможным, в настоящее время неосуществимо и что судебное разбирательство должно быть отложено. Понятно, что существует много дел, для которых такой виртуальный способ судебного разбирательства будет невозможен. Например, я сомневаюсь, что такое возможно, если сторона не говорит по-английски и находится в иммиграционном заключении. В качестве возражений для проведения виртуального судебного заседания ответчик указал на проблемы подключения к Интернету и возможные другие технические проблемы. Мой опыт работы с шестидневным пробным запуском на виртуальной платформе в прошлом месяце показывает, что это действительно проблема. В этом случае от получения показаний свидетелей из сельской местности Южной Австралии пришлось отказаться и перенести, и определить место, где можно было найти лучшее интернет-соединение, в центре Аделаиды. Однако в целом опыт показал, что, хотя прерывистые интернет-соединения утомительны, они не являются непреодолимыми. В этом деле до даты судебного разбирательства еще осталось достаточно времени, и есть возможность подготовиться и использовать более совершенные технологические решения. Еще одно решение любых проблем с подключением к Интернету может заключаться в приостановке слушания до улучшения связи. В любом случае, принимая неудобства, которые вызывает эта проблема, я не думаю, что это само по себе является причиной для отказа в судебном разбирательстве. Мой опыт недавнего исследования, проведенного на виртуальной платформе, показал, что эти проблемы определенно присутствовали время от времени и усугублялись, но они были терпимыми. На проводимых мною виртуальных слушаниях я общался со своими коллегами на платформе обмена мгновенными сообщениями, которая хорошо зарекомендовала себя. Однако есть определенные трудности в вопросе обмена документами на такой платформе. Однако, я думаю, что эта ситуация не является непреодолимой и не будет означать несправедливый подход к делу.

Ответчик поднял вопросы о допросе экспертов по этому делу. Адвокаты должны знать результаты их исследований в преддверии судебного разбирательства, и я не сомневаюсь, что, безусловно, лучший способ сделать это – лично с ними поговорить. Иногда этот процесс может занять несколько дней. Я согласен с тем, что делать это на виртуальной платформе будет медленнее, утомительнее для всех заинтересованных сторон и, следовательно, дороже. Я, однако, не считаю, что это приведет к несправедливому процессу. Кроме того, тот факт, что эксперты находятся в разных местах, может затруднить для них общение для подготовки совместного заключения или одновременное пояснение по существу этого заключения. Однако я не считаю эту проблему непреодолимой. Эксперты могут заранее посовещаться на виртуальных площадках. Это будет утомительно, но возможно.

Проблема часового пояса может быть решена судом путем проведения заседаний в разное время. Идея одновременного допроса двух свидетелей на виртуальной платформе, несомненно, является сложной задачей, но опять же я не думаю, что это невозможно или что это будет несправедливо. Есть ряд вопросов, которые имеют отношение к свидетелям. Они проживают в разных местах, при этом будет невозможно узнать, есть ли кто-нибудь в доме у свидетеля, кто будет подсказывать ему ответы. У меня сложилось впечатление, что проблема в данном случае не будет острой. Для начала это коллективный иск о якобы неисправных коробках передач, а не судебное разбирательство по делу о мошенничестве. Вдобавок, хотя у некоторых лиц может быть мотив преувеличивать, насколько неисправны их машины, я сомневаюсь, что в этом процессе им кто-то сможет существенно подсказывать. Есть сомнения в том, что предполагаемый подсказчик будет смело не соблюдать правила здравоохранения и находиться в одной комнате со свидетелем за кадром. Хотя могут быть случаи, когда человек настолько желает помочь другому человеку, дающему показания, что он готов рисковать жизнью и здоровьем, чтобы сделать это, но я сомневаюсь, что это один из таких случаев. Более серьезным является вопрос о том, как быть со свидетелями, которые не имеют компьютера, или теми, кто не умеет им пользоваться. Однако в моем представлении подход к этой проблеме заключался в том, что надо решать проблемы по мере их поступления и более серьезно задуматься о ней, если она действительно возникнет. Думаю, что в это ситуации может быть много решений. Существует еще одна логистическая проблема: в настоящее время лицо, предъявившее иск, предлагает вызвать 50 свидетелей для дачи различных показаний о проблемах с их автомобилями. В настоящее время между инициатором процесса и ответчиком существует разногласие по этому вопросу. Ответчик спрашивает, кого из 50 свидетелей, на самом деле, вызовет инициатор процесса, а последний интересуется, кого из них ответчик считает нужным подвергнуть перекрестному допросу. Я буду исходить из того, что стороны вызовут всех 50 свидетелей. Я не вижу, чтобы это ставило какие-то особые вопросы в контексте виртуального судебного разбирательства, ведь дело будет рассматриваться шесть недель. Ответчик также заявил, что перекрестный допрос свидетелей по видеосвязи неприемлем. Я принимаю довод ответчика о том, что там много нюансов, приводящих к сложностям перекрестного допроса по видеосвязи. Однако в настоящее время у меня сложилось впечатление об используемых виртуальных платформах, будто бы я смотрю на свидетеля с расстояния примерно в один метр, и мое восприятие выражения его лица отчетливее, чем в суде. Ответчик также утверждал, что в этом деле будет задействовано большое количество документов и что управление документами в виртуальном зале суда сделает их исследование сложной задачей. Я не принимаю это возражение. Хотя я не могу говорить от имени других судей, я уже некоторое время работаю с использованием цифровой судебной книги, и использование виртуального зала суда не повлияло на этот аспект слушания. К возможным будущим проблемам относится то, что кто-то из участников процесса, включая свидетелей, может заболеть, или ему, возможно, придется ухаживать за больным человеком. Участники, у которых есть дети, будут испытывать особую нагрузку, если будут наблюдать за детьми во время виртуального заседания. Однако эти проблемы можно решить, если к ним относиться чутко и учитывать их, когда они возникают. Я не думаю, что они непреодолимы, хотя и сложны.

Я согласен с тем, что пандемия в настоящий момент усложняет положение ответчика. Известно, что ответчик в настоящий момент прекратил производство автомобилей. Если бы я мог быть уверен, что существующий кризис завершится к октябрю, то я бы не колеблясь отложил рассмотрения дела. Тем не менее нет никакой гарантии того, что ситуация улучшится через шесть месяцев. Есть вероятность, что такое положение вещей сохранится в течение года, а то и больше. Прекращать работу судов на такой срок нельзя. Это не несет пользы экономике, поскольку прекращение бизнеса на длительный срок чревато существенными рисками. На мой взгляд, те, кто может продолжать работать, должны делать все возможное для этого, несмотря на то, с какими это будет сопряжено неудобствами и насколько это может быть утомительным. Я не игнорирую утверждение о том, что делу не будет нанесен какой-либо ущерб, если судебное разбирательство будет отложено, однако его отложение на этом этапе может означать отсрочку его рассмотрения на неопределенный срок, хотя оно и так не рассмотрено в течение многих лет и должно быть разрешено. При обычных обстоятельствах я бы даже отдаленно не подумал о том, чтобы навязывать такой неудовлетворительный способ судебного разбирательства стороне против ее воли. Но это не обычные обстоятельства, и мы вступили в период, в котором многое из того, что вокруг нас, уже не будет прежним. Я думаю, мы должны сделать всё возможное, чтобы эта пробная версия сработала. Если судебное разбирательство окажется неработоспособным, то его можно будет отложить, но надо хотя бы попробовать его провести»[377].

Вызывает интерес позиция ученых, считающих, что дела о выдаче судебного приказа могут быть переданы некоторым автоматизированным системам. Думается, допускать это можно только в том случае, если соответствующая система будет снабжена достаточно широкими возможностями для выявления подложности представленных заявителем документов, значительно превышающими способность к этому невооруженного глаза (о том, что такое часто встречается в приказном производстве, упоминалось ранее). Помимо того, что «электронный глаз» легче, чем органический, сможет обнаружить следы подчисток, травления или дописок в документе, также должна быть обеспечена возможность автоматического сличения подписи должника на документе, представленном заявителем, с образцами этой подписи, которые могут находиться в различных базах, в частности в базах МВД. При обращении с заявлением о взыскании по сделке, которая была удостоверена нотариусом, должна обеспечиваться возможность автоматического запроса к нотариусу для получения данных о том, что такая сделка в действительности имела место. При этом в любом случае должна сохраняться возможность рассмотрения дел в спорах по соответствующим сделкам в рамках полноценного искового производства.

Самый ошибочный путь в вопросах оптимизации судебной нагрузки – это ограничение доступности судебной защиты, хотя в последнее время можно услышать утверждение, что суд не следует пускать во все правовые сферы, в том числе потому, что часть из них якобы настолько важна для государства и (или) слишком сложна, что исключает возможность судебного рассмотрения. Доступность правосудия в истинном его понимании – это великая ценность, при этом такая, которую российское общество обрело в полной мере сравнительно недавно, ведь весь советский период многие дела, в сущности, были исключены из судебного ведения. Думается, что сама постановка вопроса об ограничении доступа к суду в определенном смысле аморальна по отношению к обществу. Там, где есть право, где возможно правонарушение, должна существовать и судебная защита. Однако с другой стороны, само по себе право, творцом которого является государство и посредством которого оно пытается зачастую вмешиваться во все сферы жизни общества, должно ограничиваться[378]. При этом как раз истинно независимые суды, способные защищать, в том числе и от возможного произвола со стороны государства, в состоянии ограничивать и излишнее разрастание создаваемого им права, корректировать его и в то же время определять, когда не урегулированное правом общественное отношение в действительности нуждается в этом.

Те или иные усложнения в доступности правосудия допустимы в тех государствах, где происходит не так много правонарушений, а несудебные органы в массе своей в состоянии адекватно решать возникающие правовые вопросы. Суд же в таком случае рассматривается в определенном смысле как мера, обращение к которой происходит лишь при крайней необходимости. Во всех же других ситуациях доступность суда должна быть максимально обеспечена.

Данные судебной статистики свидетельствуют о том, что в абсолютном большинстве случаев предъявленные в российские суды иски удовлетворяются[379]. Это, в свою очередь, означает, что в суд обращаются в том случае, когда в этом действительно есть потребность. Однако эти же данные говорят о том, что вне суда соответствующие вопросы надлежащим образом не решаются, защита действительно нарушенных прав и интересов не происходит никак иначе. При этом немало рассматриваемых судами дел касаются тех вопросов, которые либо напрямую связаны с незаконными действиями органов власти, либо тех, которые связаны с частной сферой, но находятся в особой зоне контроля таких органов (жилищная, трудовая и другие сферы). Потребность обращения к судам в таких случаях показывает, что административная система не функционирует надлежащим образом. Следовательно, для снижения судебной нагрузки усилия необходимо направить в первую очередь на улучшение качества работы субъектов публичной (административной) власти, которые не должны исполнять свои функции спустя рукава, а решать даже сложные вопросы. Бесспорно, и то, что следует совершенствовать административные меры воздействия на нарушителей, что стимулировало бы последних к восстановлению прав вне суда.

Безусловно важно развитие и иных, кроме административной, альтернативных суду форм защиты прав и интересов, что также может способствовать уменьшению судебной нагрузки. Однако понятно, что не это должно выступать в качестве основной цели при их совершенствовании и формировании. Такой целью может служить лишь обеспечение заинтересованных лиц доступными вариантами качественной защиты, обращение к которым устранит для них необходимость защиты судебной. Обращение к таким формам должно происходить не вследствие их обязательности, а благодаря уверенности заинтересованных лиц в эффективности этих форм, и в силу этого должно быть добровольным. Любые досудебные порядки не должны восприниматься ищущими защиты лицами как некий лабиринт Минотавра, не пройдя который невозможно добраться до суда, и задуманный и устроенный так, чтобы заставить вообще отказаться от судебной защиты, демотивировать заинтересованное лицо. Понятно, что можно искать и предлагать эффективные формы для разрешения спора и во внеюрисдикционном порядке, и, в частности, за счет наращивания массива случаев, когда необходим претензионный порядок. Тем не менее, думается, что вводить такие порядки нужно более чем аккуратно, ибо зачастую существует насущная необходимость прямого обращения в суд, который за счет имеющихся у него ресурсов способен обеспечить будущую защиту прав и интересов и исполнение решения уже с момента обращения к нему. Однако в истории российского законодательства подобного рода непроходимые лабиринты имели место. Речь идет, в частности, о содержащихся в ГК РФ правилах обращения в суд с иском об оспаривании решений собраний. В п. 6 ст. 181.4 ГК РФ сказано, что лицо, оспаривающее решение собрания, должно заблаговременно уведомить в письменной форме участников соответствующего гражданско-правового сообщества о намерении обратиться с таким иском в суд и предоставить им иную информацию, имеющую отношение к делу. При появлении этих правил было абсолютно непонятно, что в данном случае закон подразумевает под надлежащим уведомлением. С учетом того, что такого рода собрания бывают очень значительны по числу участников, совершить соответствующее действие простому человеку было бы зачастую не просто затруднительно, а практически невозможно.

Закономерно возникал еще один вопрос. Следует ли повторно уведомлять членов сообщества в том случае, если кто-либо из них решит присоединиться к требованию, но при этом предоставит некую информацию, на которую первоначальный инициатор не ссылался. Не было ясности в вопросе, каковы процессуальные последствия неисполнения обязанности по уведомлению. Практика могла пойти по пути приравнивания такого неизвещения к последствиям несоблюдения досудебного порядка, что соответственно должно было вести либо к возвращению искового заявления, либо к оставлению заявления без рассмотрения. Наконец, все перечисленное находится в связи с п. 6 ст. 181.4 ГК РФ, в котором сказано, что участники соответствующего гражданско-правового сообщества, не присоединившиеся в порядке, установленном процессуальным законодательством, к такому иску, в том числе имеющие иные основания для оспаривания данного решения, в последующем не вправе обращаться в суд с требованиями об оспаривании данного решения, если только суд не признает причины этого обращения уважительными.

Однако суды, видимо, практически повсеместно понимая, что в большинстве случаев указанные правила и определяемые ими условия по обращению в суд в действительности невыполнимы и существенно ограничивают право на судебную защиту, не применяют никаких неблагоприятных последствий к не соблюдающим их лицам. Однако указанные положения закона до сих пор не были изменены, а следовательно, неприменение соответствующих отрицательных последствий всецело зависят от доброй воли суда.

В порядке научного обсуждения замечу, что в определенной мере оптимизации судебной нагрузки вполне могут способствовать механизмы, которые, с одной стороны, не вписываются в классическое понимание определенного института, но с другой стороны, не умаляя или несущественно умаляя процессуальные гарантии, обеспечивают оптимизацию судопроизводства. Речь идет о том, что в некоторых случаях оптимизацию могла бы обеспечивать правовая целесообразность. Для наглядности приведем казус, описанный в блоге на ресурсе Закон. ru кандидатом юридических наук Н. Латыевым, а также позицию указанного юриста по этому вопросу. Указанный автор пишет следующее: «Вчера опубликовано определение КЭС ВС РФ № 309-ЭС19-6328, вынесенное судьями А.Н. Маненковым, Р.А. Хатыповой под председательством Е.Е. Борисовой. Истец по этому делу являлся арендатором земельного участка, который на основании ст. 304, 305 ГК РФ предъявил и выиграл негаторный иск в отношении ответчика, обязанного в силу решения суда удалить свое имущество с арендуемого истцом земельного участка, а если ответчик не сделает этого добровольно – с предоставлением истцу права самостоятельно убрать имущество ответчика. Это решение так и не было фактически исполнено, а договор аренды земельного участка был впоследствии расторгнут собственником в связи с тем, что арендатор-истец не вносил арендную плату. После расторжения договора аренды собственник обратился в суд с заявлением о процессуальном правопреемстве, в котором просил заменить истца в исполнительном производстве по выигранному негаторному процессу на себя. Ответчик по делу, равно как и первоначальный истец по нему возражали против процессуального правопреемства. Арбитражный суд Челябинской области, Восемнадцатый арбитражный апелляционный суд и Арбитражный суд Уральского округа… отказали в процессуальном правопреемстве, однако судья ВС передала дело для рассмотрения в порядке второй кассации и… все судебные акты были отменены с направлением вопроса на новое рассмотрение… Поначалу я, читая определение о передаче, был чрезвычайно удивлен этой передаче, ведь акты нижестоящих инстанций были вынесены абсолютно правильно и более того – отлично мотивированы. Оставалось надеяться, что дело передали лишь для того, чтобы закрепить изложенные позиции и продемонстрировать, когда правопреемство есть, а когда нет. Однако, когда я уже практически приступил к написанию комментария… обратил внимание, что дело-то уже рассмотрено, и более того, все определения об отказе в процессуальном правопреемстве отменены с направлением на новое рассмотрение. Что же случилось? К сожалению, случилось как раз то, чего я боялся: ВС в своем определении сослался на известное недавнее постановление КС РФ по делу Болчинских, в котором КС, истолковывая положения ГПК о процессуальном правопреемстве, справедливо отметил, что оно производится не только при перемене лиц в обязательстве, как до того неправильно считали многие суды, но и в других случаях преемства в том материальном праве, на защиту которого направлен иск. В том числе правопреемство возможно и в негаторном процессе при смене собственника вещи: в этом случае статус истца неразрывно связан с правом собственности, а потому переход права собственности должен влечь и замену истца в таком деле (или взыскателя в исполнительном производстве по нему). Таким образом, КС поправил суды, ранее слишком узко толковавшие положения процессуальных кодексов о материально-правовых основаниях процессуального правопреемства. Но отсутствие в нашей стране нормальных традиций… привело к тому, что теперь суды – на уровне ВС РФ – наоборот, начали видеть правопреемство в тех случаях, где его нет. В данном деле проблема была вовсе не в том, что испрашивалось процессуальное правопреемство в исполнительном производстве по негаторному иску (а хотя бы и по рассматривающемуся еще негаторному иску – разница здесь, на мой взгляд, несущественна), а в том, что в данном случае в принципе нет материального правопреемства. Разве по прекращении договора аренды собственник, которому возвращено имущество, сам становится арендатором? Разумеется, нет. Он как был собственником, так им и остается. Вряд ли судьи ВС, когда выносили свое определение, вспоминали давно уже отвергнутые представления Сперанского о праве собственности полном и неполном, от которого „отделены“ отдельные правомочия. При таком понимании можно бы было сказать еще, что собственник, покуда действовал договор аренды, обладал правом неполным и не имел в его содержании права на негаторный иск, а вот когда арендатор возвратил ему имущество – получил его и в этом смысле выступил правопреемником арендатора. Другое дело, что уже 150 лет назад такое описание права собственности не разделялось учеными. Собственник остается собственником, а значит, вправе владеть, пользоваться и распоряжаться своим имуществом вне зависимости от того, что его право может быть обременено правами иных лиц. Эти обременения важны для собственника и обладателя такого – скажу эту фразу – ограниченного права, но не для взаимоотношений между собственником и третьими лицами, в том числе между собственником и ответчиком по негаторному иску. Таким образом, при возврате вещи из аренды не происходит перехода каких бы то ни было прав арендатора к собственнику. У него было самостоятельное право на аналогичный иск и во время действия договора аренды: он мог заявить его отдельно, мог выступить соистцом (коль скоро его иск не исключает иска арендатора, он не мог бы быть третьим лицом, заявляющим самостоятельные требования относительно предмета спора; а вот если бы речь шла не о негаторном иске, а о виндикации, то там наоборот – соистцом он быть не мог бы, а вот заявить самостоятельные требования – вполне, ведь вещь передать можно только одному лицу). Таким образом, в нашем случае отсутствует и еще один из резонов процессуального правопреемства – невозможность защиты преемником своих прав иначе как путем получения того же статуса, который имел его материальный правопредшественник в процессе. Наконец, не могут быть приняты и аргументы, связанные с процессуальной экономией, приглушенно звучащие и в определении ВС – дескать, зачем рассматривать дело второй раз. Соображения процессуальной экономии, как представляется, должны отступать перед более существенным для процесса правом на судебную защиту. Если у собственника – что в то время, пока действовал договор аренды, что сейчас – было свое самостоятельное негаторное притязание к тому же нарушителю, то это значит, что оно – вполне возможно – могло бы быть парализовано возражениями ответчика, значимыми только в споре между ним и собственником, но незначимыми в споре против арендатора. В первую очередь речь идет об относительных возражениях: будь то договор между собственником и таким нарушителем, по той или иной причине непротивопоставимый против арендатора, или же и вовсе эстоппель, по природе своей имеющий лишь относительное значение. Отказался бы собственник от своего самостоятельного негаторного притязания, если бы арендатор проиграл иск? Ведь именно эта связанность правопреемника действиями правопредшественника в процессе и, в конечном счете, исходом этого процесса есть обратная сторона медали. Думаю, вопрос риторический. Но можно ли позволять собственнику выбирать, кем он будет – правопреемником или же самостоятельным истцом, в зависимости от исхода дела? Фактически, позволяя это, ВС открывает ящик Пандоры. Наконец, совершенно обоснованно суды нижестоящих инстанций указывали и на то, что первоначальный истец – арендатор обязан был возвратить имущество арендодателю-собственнику в том же состоянии, в котором получил, т. е. без какого-то постороннего имущества на объекте. Для того чтобы иметь возможность вернуть так, он должен осуществить права взыскателя по негаторному иску. Либо, если он этого не сделал до момента возврата имущества арендодателю, последний вправе, получив имущество обратно в ненадлежащем состоянии, потребовать от арендатора возмещения убытков за такое состояние имущества. Убытков, которые будут покрывать, в том числе, расходы собственника на новый негаторный процесс (а может, и всего лишь на переговоры с собственником этого постороннего имущества об условиях его нахождения на его участке, это тоже не исключено и, опять же, показывает примитивность подхода, предполагающего переход к арендодателю позиции взыскателя по негаторному иску). Вместо того чтобы поддержать нижестоящие суды, весьма грамотно показавшие в отмененных актах, что дело тут не в негаторном характере иска, а в отсутствии материального правопреемства, коллегия ВС, словно тот герой русской пословицы, дующий на воду, обжегшись на молоке, совершенно не обращая внимания на отличие ситуаций, просто ссылается на постановление КС по делу Болчинских, как будто нижестоящие суды о нем не знали. Право слово, тот случай, когда судьям в этом деле следовало бы поменяться местами»[380].

Позволю и я себе комментарий как по вышеописанному делу, так и в отношении отдельных суждений А.Н. Латыева. Согласно закону и устоявшейся доктринальной позиции в основе процессуального правопреемства лежит правопреемство в спорных или установленных судом материальных правоотношениях. Указанный подход в целом следует считать абсолютно правильным. В соответствии с превалирующим взглядом на арендные отношения между собственником вещи и арендатором при заключении договора аренды и передачи вещи материального правопреемства не происходит (собственник сохраняет за собой право собственности, а у арендатора появляется право владения и пользования имуществом), соответственно не возникает оно и при прекращении договора аренды и возвращении вещи собственнику. Исходя из этого получается, что и процессуальное правопреемство в описанной ранее ситуации невозможно. Действительно, если бы дело по иску арендатора рассматривалось в суде первой, апелляционной и других инстанций, или если бы истец отказался от иска, то в случае прекращения арендных отношений о процессуальном правопреемстве говорить бы не приходилось. Кроме отсутствия правопреемства в материальном праве между арендатором и собственником доводом против процессуального правопреемства (без допущения предъявления собственником нового иска) в таком случае служило бы еще и то обстоятельство, что интерес арендатора в известном смысле слабее, чем интерес собственника. Право собственности, в отличие от правомочий, возникающих в связи с арендой, – это право, обеспечивающее наиболее полное господство над вещью, а следовательно, если бы арендатор проиграл процесс, совершил необратимые процессуальные действия, то распространение исключительности судебного акта по проигранному им или оконченному по его инициативе делу (или силы совершенных им процессуальных действий) на собственника имущества привело бы к существенным, или даже можно сказать, радикальным ограничениям права на судебную защиту последнего, а также, следовательно, и его права собственности, которое соответственно уже было бы «усечено» судебным решением вне какой-либо возможности его дальнейшей защиты.

Однако применительно к рассматриваемому случаю, как представляется, процессуальное правопреемство все-таки можно было бы допустить и даже при отсутствии правопреемства в материальном праве. В основе такого подхода лежит правовая целесообразность, о которой говорилось выше. Дело в том, что в описанной ситуации вопрос о правопреемстве в процессе возник исключительно в рамках исполнительного производства, т. е. тогда, когда нарушение права пользования арендатора уже было подтверждено судом. Несмотря на то что у собственника и арендатора права (правомочия) пользования абсолютно самостоятельные, право арендатора не может быть шире того правомочия пользования, которое входит в право собственности; права арендатора производны от права собственности, т. е. можно сказать, что эти права, возникая одно из другого (при наличии юридического факта договора аренды и передачи вещи), юридически сходны, однонаправленны, а следовательно, если было установлено нарушение и необходимость защиты права аренды арендатора, то точно в такой же защите нуждается и само право собственности (при воле собственника на это). Поскольку же вопрос о нарушении права арендатора уже был решен судом (факты, с которыми связано нарушение, судом установлены), то несмотря на то, что право собственности носит самостоятельный характер, ему в таком случае нужна точно такая же защита от тех же самых нарушений (в связи с теми же самыми фактами). В связи с этим допущение правопреемства в таких случаях можно считать целесообразным (если на это есть воля собственника и в силу каких-либо причин он не считает нужным оставить решение без исполнения или предъявлять новый иск), так как если бы в действительности собственником был в конечном итоге предъявлен новый иск и основание этого иска было бы точно таким же, что и у иска арендатора, а кроме того, совпадали бы и предметы доказывания по делу, то по логике вещей исход дела по иску собственника очевидно должен был быть точно таким же, как и в деле по иску арендатора. Следовательно, в повторном процессе в действительности, при желании на то собственника, нет никакой необходимости, а допущение процессуального правопреемства в такой ситуации приводит как к ускорению в защите самостоятельных прав собственника, которая основана на тех же самых фактах, что и защита прав арендатора, так и к ограничению в необходимости рассмотрения дел, чей исход очевидно предрешен. Вряд ли абсолютно основателен довод А.Н. Латыева, что процессуальное правопреемство в данном случае невозможно также потому, что ответчик по изначальному делу может иметь самостоятельные возражения против собственника, которые не имели юридического значения в деле по иску арендатора (сразу заметим, что такая ситуация вряд ли типична). Дело в том, что если собственник изберет путь нового иска, а не процессуального правопреемства, то такие возражения, конечно же, могут быть заявлены ответчиком в этом новом деле, однако если собственник пойдет по пути процессуального правопреемства, то при наличии неких юридических фактов, которые имеют значение исключительно для правовых отношений между собственником и тем лицом, которое по иску арендатора было признано нарушителем, такое лицо вполне может предъявить свой самостоятельный иск к собственнику, в котором на соответствующие факты оно и будет ссылаться в качестве его основания и тем самым подтверждать свои права в отношении соответствующего имущества.

Один из примеров целесообразности, ведущей к оптимизации, уже нашел закрепление в законодательстве, но тем не менее всё еще остается предметом научной дискуссии. Речь идет вот о чем. Классический подход, который очень долгое время находил отражение в законодательстве и поддерживался абсолютным большинством ученых, заключался в том, что право на заключение мирового соглашения имеют исключительно стороны, а также третьи лица, заявляющие самостоятельные требования, которые по сути своей являются самостоятельными истцами. В качестве научного андеграунда, не получившего в советской литературе широкой поддержки, выступала позиция, согласно которой в заключении мирового соглашения также могут принимать участие и третьи лица, не заявляющие самостоятельные требования. Такую позицию достаточно аккуратно высказывал А.Ф. Клейнман. М.С. Шакарян, не поддерживая указанную позицию, писала, что такого рода соглашения выходят за пределы данного процесса и не могут влечь прекращения дела без согласия сторон[381]. Однако видно, что М.С. Шакарян писала не о том, что такие соглашения в принципе невозможны, а лишь о том, что они недопустимы без согласия на них тяжущихся. Наиболее развернутое обоснование допущения мировых соглашений с участием третьих лиц было дано в работах Р.Е. Гукасяна. Однако указанный ученый пошел еще дальше, чем А.Ф. Клейнман, и предположил, что такие соглашения допустимы также и с участием лиц, которые не участвуют в процессе, но заинтересованы в заключении мировых соглашений[382].

Федеральным законом от 26 июля 2019 г. № 197-ФЗ в ГПК РФ была добавлена ст. 153.8 «Заключение мирового соглашения», в соответствии с которой мировое соглашение может быть заключено сторонами на любой стадии гражданского процесса и при исполнении судебного акта. Третьи лица, заявляющие самостоятельные требования относительно предмета спора, вправе участвовать в заключении мирового соглашения в качестве стороны. Третьи лица, не заявляющие самостоятельных требований относительно предмета спора, вправе выступать участниками мирового соглашения в случаях, если они приобретают права, либо на них возлагаются обязанности по условиям данного соглашения. Получается, что в настоящее время третьи лица, не заявляющие самостоятельные требования, могут быть участниками такого соглашения, но, по логике законодателя, такое соглашение без сторон невозможно, и оно в любом случае должно вести к окончанию спора между ними. Подобный подход хоть и не бесспорен, но дает эффект оптимизации, поскольку в рамках одного дела позволяет решить и даже устранить вопрос о будущем возможном споре между стороной процесса и третьим лицом, не заявляющим самостоятельные требования.

Мешает оптимизации и сложившееся и противоречащая доктрине судебная практика, согласно которой при предъявлении встречного иска необходимо соблюдение досудебного порядка[383]. Дело в том, что встречный иск – это самостоятельный способ защиты интересов ответчика от иска соответственно при наличии установленных в законе условий его рассмотрение совместно с первоначальным иском бывает либо необходимо, либо целесообразно. Обязывание соблюдения досудебного порядка в таких случаях не способствует предотвращению судебного спора, поскольку таковой уже рассматривается судом, но в нередких случаях затягивает рассмотрение изначального иска (если суд откладывает рассмотрение дела до соблюдения досудебного порядка по встречному иску) либо может приводить к формированию двух дел вместо одного (в той ситуации, если суд начинает рассмотрение изначального иска, а встречный иск по причине несоблюдения досудебного порядка им не принимается к рассмотрению). Также замечу, что если в качестве встречного предъявляется иск, который до этого уже был предъявлен в другой суд, но еще не был им рассмотрен, то несмотря на закрепленное в процессуальных кодексах правило, согласно которому суд возвращает исковое заявление или оставляет исковое заявление без рассмотрения, если в производстве этого или другого суда имеется возбужденное ранее дело по спору между теми же сторонами, о том же предмете и по тем же основаниям, – считаю, что такой встречный иск (при наличии тесной связи с изначальным иском) надо принимать и рассматривать, поскольку их совместное рассмотрение позволяет разрешить два спора в одном деле и зачастую способствует более правильному решению правового вопроса. Оставлять без рассмотрения в таких случаях следует то исковое заявление, которое было подано в другой суд, даже несмотря на то, что это произошло по времени раньше, нежели предъявление встречного иска[384]. Однако еще в большей мере способствовало бы как оптимизации, так и совместному рассмотрению связанных друг с другом правовых вопросов правило, позволявшее бы решать вопрос об объединении в одно производство дел, рассматриваемых разными судами. Напомню, что в настоящее время такое возможно, только если дела рассматриваются в одном суде (ч. 4. ст. 151 ГПК РФ).

В литературе предлагалось множество мер, с одной стороны, направленных на уменьшение судебной нагрузки, а с другой – обеспечивающих восстановление нарушенных прав и интересов или даже способствующих минимизации правонарушений. Так, заслуживает внимания предложение о наделении свойством исполнимости соглашений, достигнутых в рамках переговоров. Думается, что это возможно в случае их нотариального удостоверения[385]. В литературе также отмечалось, что определенным образом стимулировать снижение судебной нагрузки могло бы расширение случаев, когда нарушитель, отказавшийся от восстановления права во внесудебном порядке, испытывал бы дополнительные неблагоприятные последствия. В частности, за основу в таких случаях предлагается брать положения ст. 13 Закона РФ «О защите прав потребителей» 1992 г., в соответствии с которыми за отказ от удовлетворения требований потребителя в добровольном порядке суд взыскивает с изготовителя (исполнителя, продавца, уполномоченной организации или уполномоченного индивидуального предпринимателя, импортера) штраф в размере 50 % от суммы, присужденной судом в пользу потребителя[386].

Вероятно, введение дополнительных неблагоприятных последствий могло бы стимулировать лиц к восстановлению нарушенных ими прав и интересов во внесудебном порядке, однако при расширении подобных мер надо действовать предельно аккуратно, ведь применение их к лицам, добросовестно заблуждающимся в вопросе о наличии или отсутствии нарушения, было бы вряд ли оправдано и справедливо, при этом определить, действительно ли лицо заблуждалось в этом отношении, или нет, не всегда просто. В других же случаях у обязанных лиц отсутствуют реальные возможности по немедленному исполнению этой обязанности, что может стать основанием для отсрочки или рассрочки исполнения решения. В связи с этим допущение подобных мер (дополнительных штрафов) возможно не в качестве общего правила и применительно не к любому лицу, а в виде исключения по усмотрению суда в том случае, если из установленных по делу обстоятельств со всей очевидностью следует, что то или иное лицо не могло не знать и не понимать, что является нарушителем, и очевидно могло исполнить свою обязанность. В то же время вполне допустимо в случае нарушения прав и интересов слабой стороны в рамках публичных правоотношений и (или) отказа от восстановления прав таких лиц во внесудебном порядке в ситуации, когда основания для восстановления были, взыскание в пользу потерпевшего заранее установленных законом или определяемых судом денежных сумм из бюджета[387]. Думается, что аналогичное решение вопроса могло бы подойти и к тем отношениям, которые не являются административными, но тем не менее одна из сторон которых очевидно слабее другой, а нарушителем является тот, кто сильнее (речь, например, о трудовых отношениях), однако в таком случае взыскание денежных сумм должно будет производиться за счет нарушителя.

Из всего сказанного видно, что тот путь оптимизации правосудия, которого в настоящее время придерживается законодатель, а также ВС РФ, в действительности ведет к выхолащиванию процессуальных гарантий (процессуальной формы), без которых правосудие невозможно[388].

Оптимизация судебной нагрузки вполне возможна и без дальнейшего упрощения судебного порядка, если следовать теми путями, которые были предложены в правовой доктрине, а в некоторых случаях и в судебной практике.

Такой орган, как суд, а также осуществляемая им деятельность очень важны для общества, поскольку способны вызывать полезные для него эффекты, тогда как отсутствие суда неминуемо наносит обществу ощутимый вред. Об отсутствии или дефиците суда можно говорить тогда, когда порядок рассмотрения дел не обеспечивает достижение целей судопроизводства, существуют весомые препятствия в доступе к суду. В свою очередь, дефицит защиты права, прежде всего судебной, может привести ко многим неблагоприятным последствиям, например, к оживлению такого явления, как саморасправа.

В заключение напомним: американский юрист, член Верховного суда США Оливер Холмс в последней четверти XIX в. обращал внимание на то, что зачастую привычная и естественная идея предполагается существующей вечно. Тем не менее «многое, что мы считаем общепризнанным, должно было с большим трудом быть придумываемо и с большим трудом осуществляемо ранее»[389].

Эта мысль актуальна и сегодня. Многие правовые явления возникли в результате сложнейших социальных процессов, правовых открытий и даже завоеваний, путем которых устранялись существующие в обществе проблемы, обеспечивалась реализация различного рода интересов. Большинство из таких явлений в настоящее время представляют собой великую ценность.

Отсутствие понимания этого приводит к тому, что зачастую с неимоверной легкостью правотворцы и даже представители доктрины допускают отказ от правовых ценностей, что весьма опасно для общества, не соответствует общественным интересам и делает более чем вероятным возвращение тех проблем, которые когда-то уже были решены человечеством.

Глава 3. Понятие общественного интереса как объекта защиты. Возможности суда по его защите

3.1. Общественный интерес как объект судебной защиты

3.1.1. В предшествующих разделах этой работы нами ставился (и еще будет затронут) вопрос о понимании общественного интереса, можно сказать, в социолого-правовом контексте. Поднималась также проблематика общественного интереса в правосудии, целей судебного процесса, судебного решения и его значения для общества в целом, а не только для отдельного лица. В этом разделе сконцентрируемся на общественном интересе как объекте судебной защиты, хотя нужно учитывать, что все поднятые ранее и, вероятно, уже решенные (в большей или меньшей степени) вопросы важны для правильного понимания такого объекта.

Следует учитывать, что проблематика интереса в том числе как объекта правовой охраны и судебной защиты становилась предметом изучения действительно значительного числа ученых – представителей теории права, а также практически всех отраслевых наук. В связи с этим приходится остановиться лишь на тех их воззрениях, которые мы считаем существенными применительно к магистральной теме этого исследования.

Начнем с некоторых положений – вводных для данной главы, которые тем не менее основываются на выводах, в том или ином контексте сделанных в предыдущих главах.

Известно, что интересы были объектом судебной защиты с самого начала формирования судебных органов (и их прообразов). Однако пристальное внимание к ним возникло приблизительно в XIX в.

Один из классиков права Р.Ф. Иеринг полагал, что субъективное право и есть законный интерес[390].

Позиция ученого вызвала критику со стороны коллег, и именно это можно считать отправной точкой многолетней дискуссии о соотношении таких явлений, как субъективное право и правовой интерес.

Следует заметить, что более поздние исследователи не отождествляли такие явления, как право, свобода и правовые интересы (в контексте их правовой охраны и защиты), однако признавали, что любое субъективное право, а также свобода обусловлены интересами.

Предметом обсуждения стал, в частности, вопрос о том, входит ли интерес в содержание субъективного права, или является лишь его предпосылкой, или, наоборот, целью[391]. В частности, Д.М. Чечот писал, что интерес служит целью существования субъективного права, так же как для целей передвижения служат транспортные средства[392]. Н.С. Малеин указывал, что осознанным интересом определяются цель и мотив поведения. Заключение сделки есть правомерное средство удовлетворения интересов, которые имеют материальный или духовный характер. Правовой результат сделки – передача имущества в собственность или временное пользование – служит удовлетворению этих интересов[393].

Получила распространение позиция, согласно которой отдельное субъективное право может служить удовлетворению сразу нескольких интересов[394]. При этом не исключалось, что интересы могут охраняться и защищаться и не посредством субъективного права. Например, В.П. Грибанов обращал внимание на социальное значение каждого субъективного права как средства, через которое обеспечивается соблюдение коренных интересов общества в целом, а также индивидуальных и коллективных интересов участников регулируемых правом отношений. Кроме того, он указывал также, что право, каким бы совершенным оно ни было, не может обеспечить удовлетворения всех без исключения индивидуальных интересов ввиду их значительного разнообразия, а также постоянного возникновения в жизни новых потребностей и соответствующих им интересов. Поэтому законодательство всегда предусматривает лишь такие субъективные права, которые направлены на удовлетворение основных, общих для всех членов общества, типичных интересов. «На случай же появления таких интересов, но не обеспеченных субъективным правом, закон предусматривает возможность их непосредственной правовой защиты…»[395]

Думаем, что приведенная позиция в целом верна. В свою очередь, заметим следующее. Ранее мы уже обращали внимание на то, что регулирование правом общественных отношений в основном направлено на обеспечение общественных интересов. Субъективное право, появляющееся в результате воздействия права в объективном смысле на общественные отношения, является мерой возможного поведения его обладателя, и в первую очередь через такое право реализуются его интересы. Оно же выступает и ограничителем (пределом) реализации интересов, как минимум затрудняющим такое поведение его обладателя в «своих» интересах, которое могло бы в ином случае стать произволом, попирающим интересы любых других их носителей. В связи с этим, конечно же, любое субъективное право призвано служить как интересам его обладателя, так и общественной пользе. Хотя вместе с тем понятно, что указанная общественная польза права в объективном и субъективном смысле существует, только когда с помощью (или через) него в действительности, а не мнимо, обеспечивается баланс различного рода интересов при достаточном многообразии их носителей, на что, впрочем, мы также уже указывали в других разделах этой работы.

В данном случае обратим внимание вот еще на какое, на наш взгляд, важное обстоятельство. Объективное право, основано на, так сказать, презумпции определенного рода интересов, иначе говоря, на нашедших в таком праве, а следовательно, и в субъективных правах, предположениях – в чем заключается тот или иной интерес различных лиц[396]. Например, считается, что такой интерес состоит в большей мере в принадлежности имущества определенному лицу, чем в отсутствии имущества; в возмездности сделки он очевиднее, чем в ее безвозмездности; в сохранении правового положения он проявляется отчетливее, нежели в его изменении или признании отсутствующим. По общему правилу, полностью правосубъектное лицо своей волей, конечно же, может преодолеть подобную модель иерархии интересов.

Очень хорошо презумпцию интересов можно видеть в отношении недееспособных и малолетних лиц, поскольку их воле либо вообще не придается юридического значения, либо придается, но в ограниченном объеме. Соответственно, следует полагаться на то, как интересы указанных лиц определены в нормах права.

Так, интерес несовершеннолетних (вне зависимости от их позиции, если она есть) заключается в том, что их родители обязаны их содержать; несовершеннолетних и недееспособных – в приумножении, а не в сокращении их имущества и т. д. Подобное положение вещей, очевидно, имеет древние корни и выражает сложившееся представление о том, что человеку полезно.

В целом все сказанное применимо и в отношении общественных интересов. Однако в их случае надо учитывать следующее: общество, как мы отмечали, не является абсолютно безмолвным носителем интересов. В тех случаях, когда речь идет о правовом регулировании, совершенно недопустимо, чтобы творцы позитивного права через него заключали всех и каждого «в клетку» исключительно собственного понимания пользы, не учитывая, что те все, из кого состоит общество, – разнообразны, при этом либо не замечая интересов подчас значительных частей общества, а то и напрямую запрещая их реализацию.

В связи с этим не будет лишним напомнить, что в науке дискутируется вопрос: носит интерес субъективный или объективный характер. Мы согласны со сторонниками подхода, предусматривающего сочетание субъективного и объективного в интересе. Имеется в виду, что на то, как появляются определенного рода интересы, влияет множество факторов. В первую очередь характер этого процесса предопределяет сама природа человека как вида существ, населяющих планету, а также множество иных факторов, влияющих на отдельную социальную группу и индивида: от биологических до социальных. Соответственно, интересы у людей существуют объективно, но сами они и их характер зависят от субъекта, на формирование которого повлияли всевозможные факторы.

Далее заметим, что, вопреки позиции В.П. Грибанова, существование интересов, охраняемых и защищаемых вне субъективных прав и свобод, вызвано далеко не только тем, что объективное право не успевает учитывать вновь возникающие интересы в обществе, но и многими другими причинами.

Остановимся на этом вопросе более подробно. В ГПК РФ, кроме субъективных прав и свобод, в числе объектов защиты перечислены также и законные интересы[397].

Нам хорошо известно о существующей дискуссии о соотношении таких понятий, как «законные», «охраняемые законом», «юридические», «правовые интересы»[398].

Тем не менее принимавшие участие в дискуссии ученые свои позиции по указанному вопросу выстраивали, в первую очередь руководствуясь позитивистским подходом к праву. Не отрицая того, что и в рамках даже такого узкого подхода интерес может пониматься по-разному, в рамках нашего исследования под правовым интересом будет пониматься такой интерес, который может быть и не учтен позитивным правом или даже запрещен им, но соответствует праву в широком его смысле. Однако и ему суд (исходя из его роли в обществе, о которой мы писали ранее) должен давать защиту путем его выявления, признания его значения и правовой силы и обеспечения реализации[399].

В отношении «охраняемых законом интересов» нужно понимать следующее. Определенные интересы, которым придается правовое значение, не нуждаются или даже не могут олицетворяться через субъективные права. В чем конкретно заключается законный интерес, зачастую несложно понять из положений закона, регулирующих общественные отношения определенным образом и делающих возможным инициирование судебного процесса лицами, не являющимися субъектами какого-то правоотношения, в защиту своих, а не чьих-то чужих интересов. Именно такой интерес становится объектом защиты в случае судебного признания недействительности сделок, которое в ряде ситуаций возможно и не по иску их сторон[400], незаключенности договора и во многих других.

Далее заметим, что в ходе развития права возникновение таких явлений, как правоспособность и субъективные права, имело очевидный практический смысл. Потребность в них есть тогда, когда наиболее полноценная реализация интереса происходит посредством конструкции правоотношения, субъекты которого, как правило, определены, и более того, понятно, кто и в какой мере может (субъективное право) и (или) должен (субъективная обязанность) действовать. Исключение составляют абсолютные правоотношения, в которых конкретно определяемой является лишь одна из сторон[401].

Однако в ряде случаев учитываемые правом интересы могут реализоваться и вне участия их носителей в конкретных правоотношениях. А иной раз вообще нет никакой практической целесообразности в признании за носителями интересов правоспособности. Ведь даже если ее за ними признать, а следовательно, допустить их участие в правоотношении, то в реальности они будут абсолютно неспособны ни осуществлять права, ни исполнять обязанности. Реализация их интереса в таких случаях происходит не через вступление в правоотношение и, соответственно, конструкцию субъективного права, а при условии невоспрепятствования ей. В свою очередь, объективное право может дозволять такую реализацию и воспрещать любым субъектам ей препятствовать[402].

Носителем подобного рода интересов может быть, в частности, общество. Понятно, что в признании за ним самостоятельной правоспособности в нашем понимании нет никакой необходимости. Удовлетворение же его интересов по большей мере происходит и вне конструкции правоотношения. Однако по той причине, что в ряде случаев для реализации его интересов без конструкции конкретных правоотношений все же не обойтись, а оно само весьма аморфно (во всяком случае, для его конкретизации в качестве наделенного правом или обязанного лица), создаются самостоятельные юридические личности, которые и вступают в конкретные правоотношения с целью обеспечения общественных интересов, например, заключают договоры для удовлетворения государственных и муниципальных нужд. В некоторых случаях при защите интереса исполнение решения происходит не буквально в пользу носителя интереса, а в пользу другого – конкретного правоспособного лица, которое тем не менее в дальнейшем обязано потратить полученное на обеспечение (восстановление) изначально попранного интереса. Так, например, при удовлетворении иска о взыскании компенсации за причинение вреда окружающей среде платежи зачисляются в бюджет соответствующего публичного образования, однако последнее обязано совершать действия по восстановлению среды.

Безусловно, разнообразные интересы реализуются и через правовые свободы. Однако происходит это вне достаточно жестких рамок субъективных прав. Субъективное право – это всегда мера возможного поведения, т. е. заранее определенный объективным правом объем допустимой реализации и удовлетворения интересов, в то время как свобода – это зона действия, в которой практически нет никаких ограничений. Это пространство «без» государства и его права, и именно в его рамках реализуются соответствующие интересы отдельных лиц и общества. Границы же свободы (которые так или иначе существуют) определяются лишь основополагающими общественными интересами и свободами других лиц.

Из всего сказанного можно сделать простой вывод: такие правовые явления, как субъективные права и свободы, служат реализации интересов, следовательно, при их защите ее получают и соответствующие интересы[403]. Однако сказанное не исключает, что правовые и законные (охраняемые законом интересы) могут выступать в качестве самостоятельных объектов защиты.

3.1.2. Интерес – сложное явление. Даже в правовой сфере существует множество подходов к его сущности[404].

Разные ученые под интересами понимали потребности[405], выгоды[406], блага[407], стремление ими пользоваться[408], возможности[409], дозволенности[410]. Сразу заметим, что известная сложность в выборе наиболее точного подхода к интересу заключается в том, что многие из перечисленных понятий сами по себе неоднозначны. Кроме того, собственно интерес нередко проявляется очень по-разному, что предопределяет те или иные трудности в изучении его сущности. Полагаем, что наиболее близок к реальности подход к интересу как к определенного рода потребности. Отсюда правовыми и законными можно считать интересы, которым нужна правовая охрана, поскольку без нее их реализация может быть затруднена или даже невозможна. Этот подход можно считать универсальным для всевозможных случаев взаимодействия интересов и права, поскольку он вполне адекватен как проблематике насущного и должного правового регулирования (мере учета интересов позитивным правом, его соответствия существующим интересам), так и рассмотрению интереса как объекта правовой охраны и защиты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В широком его понимании, включающем гражданский и арбитражный процессы, а также административное судопроизводство. Подобный подход к гражданскому судопроизводству поддерживают многие авторитетные специалисты. Авторское обоснование этому см.: Гражданское процессуальное право России: Учебник для вузов / Под ред. С.Ф. Афанасьева. М., 2013 (авт. гл. 1 «Отрасль гражданского процессуального права» – Д.А. Туманов).

Вернуться

2

При работе над монографией были использованы СПС «КонсультантПлюс» и «Гарант».

Вернуться

3

Аристотель. Никомахова этика [Библиотека Максима Мошкова]. URL: http://www.lib.ru/POEEAST/ARISTOTEL/nikomah.txt.

Вернуться

4

Человек // Большой энциклопедический словарь / Гл. ред. А.М. Прохоров. 1-е изд. М., 1991.

Вернуться

5

Речь тут идет о многом: о том, что конкретная общественная среда влияет на формирование личности; о том, что человек, как правило, не может существовать вне общества; о том, что оторванные от общества в самом раннем возрасте и проведшие среди животных несколько лет свой жизни «одичавшие дети», или «дети-Маугли», практически не могут освоить человеческую речь, общаться с другими людьми, т. е. не совсем люди в социальном смысле слова, не совсем часть человеческого общества. Однако в данном случае речь идет и о том, что даже сформировавшийся «социальный» человек неодинаков, когда он в обществе и вне него.

Вернуться

6

См., напр.: Бергер п. Приглашение в социологию: гуманистическая перспектива / Пер. с англ. О.А. Оберемко. М., 1996; Кравченко А.И. Социология: Учебник. М., 2012; и другие работы социологов.

Вернуться

7

См.: Шершеневич Г.Ф. Общая теория права. Вып. 1. М., 1910; Он же. Социология: лекции. 2-е изд. М., 2011. Ф.Г. Гиддингс считал, что общество – это сознание рода и вызванное им чувство симпатии. См.: Гиддингс Ф.Г. Основание социологии. Киев; Харьков, 1898.

Вернуться

8

Бергер п. Указ. соч.

Вернуться

9

См.: Смелзер Н. Социология / Пер. с англ.; науч. ред. изд. на рус. яз. и авт. предисл. В.А. Ядов. М., 1994; Израитель В.Я. Проблемы формационного анализа общественного развития. Горький, 1975. Подробно теории общества описаны и проанализированы, например Дж. Тернером. Тернер Дж. Структура социологической теории / Пер. с англ.; общ. ред. и вст. ст. д-ра филол. наук Г.В. Осипова. М., 1985.

Вернуться

10

Спенсер Г. Основания социологии / Пер. с англ. Т. 2. СПб., 1877. С. 498; см. также: Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение / Пер. с фр., сост., послесл. и прим. А.Б. Гофмана. М., 1995.

Вернуться

11

См.: Шершеневич Г.Ф. Общая теория права. Вып. 1. С. 135–152.

Вернуться

12

Примеры этого см.: Гидденс Э. Устроение общества: очерк теории структурации. М., 2015.

Вернуться

13

До открытия Америки индейцы не знали о существовании европейцев, равно как и последние ничего не знали об индейцах.

Вернуться

14

Глобальное общество // Википедия. URL: https://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/1465498.

Вернуться

15

Термин был введен французским философом Анри Бергсоном. См.: Бергсон А. Два источника морали и религии. М., 1994. URL: https://royallib.com/book/bergson_anri/dva_istochnika_morali_i_religii.html. Затем получил развитие и наполнение в известной работе Карла Поппера. См.: Поппер К. Открытое общество и его враги: В 2 т. / Пер. с англ.; под ред. В.Н. Садовского. М., 1992.

Вернуться

16

Терминам «социальные общности» и «группы» даже в специальных социологических исследованиях придается неодинаковое значение. Нередко общность и группу отождествляют, в других случаях социальные группы рассматривают как один из видов социальных общностей. Например, известный польский социолог Ян Щепанский считал, что «социальная общность» – термин с широким объемом, охватывающим все объединения людей, в которых создана и сохраняется, хотя бы в течение очень короткого периода, определенная социальная связь. Под группой же он понимает один из видов социальных общностей, связанных системой отношений, регулируемых институтами, имеющих внутреннюю организацию, обладающих общими ценностями и отделенных от иных социальных общностей определенными принципами обособления. Им подробно описываются и иные виды социальных общностей. См.: Щепанский Я. Элементарные понятия социологии / Общ. ред. и послесл. акад. А.М. Румянцева. М., 1969.

В современной учебной литературе по социологии утверждается, что под социальными общностями понимают «структуры, объединяющие ее членов по признаку их соответствия конкретному критерию, которым может выступать род занятий, профессия, религия, политические взгляды, совместное проживание и др.» Принадлежность к тому или иному типу сообщества влияет на членов сообщества. Например, «состояние территориальной общности, ее стабильность влияет на характер поведения членов данной общности в сфере формальных и неформальных контактов, совместного проведения досуга, иных формах совместной социальной активности». Профессиональные объединения в случае успешного функционирования, кроме решения чисто профессиональных задач их членов, формируют чувство трудовой солидарности, защищают их личные и групповые интересы, обеспечивают им соответствующий социальный статус, поддерживают профессиональный престиж и авторитет, контролируют поведение членов таких групп с позиции профессиональной морали и этики. См. об этом: Социология. Основы общей теории / Под ред. Г.В. Осипова, Л.Н. Москвичева. М., 2014. Автору показались интересными также некоторые специальные исследования из области социальной психологии. См., напр.: Почебут Л.Г. Психология социальных общностей (толпа, социум, этнос): Автореф. дисc… докт. психол. наук. СПб., 2003.

Вернуться

17

Эрлих О. Основоположение социологии права / Пер. с нем. М.В. Антонова; под ред. В.Г. Графского, И.Ю. Гревцова. СПб., 2011. С. 116. Из специальных исследований по социальной психологии см.: Иванова Н.Л. Психологическая структура социальной идентичности: Автореф. дисс… докт. психол. наук. Ярославль, 2003.

Вернуться

18

Эрлих О. Указ. соч. 2011. С. 119.

Вернуться

19

В отношении поведения отдельных общностей и их членов имеются многочисленные исследования в области различных наук. См., напр.: Олсон М. Логика коллективных действий. Общественные блага и теория групп / Пер. с англ. М., 1995. Дэвид Майерс отмечает: «„Предрассудки“, „стереотипное мышление“, „расизм“, „сексизм“ – эти термины нередко используются для обозначения одних и те же явлений. Обладающий предрассудком человек может не любить тех, кто отличается от него, и дискриминировать их своими поступками, веря в то, что они опасны и невежественны… Негативные оценки, как показатель предрассудка, могут быть связаны с эмоциональными ассоциациями, потребностью оправдать собственное поведение или негативные убеждения, которые называются стереотипами». Майерс Д. Социальная психология. URL: http://www.nnre.ru/psihologija/socialnaja_psihologija/index.php.

Вернуться

20

Хотя, конечно же, понятно, что эгоизм – это лишь одна из причин. Очень любопытны наблюдения и выводы Зигмунда Фрейда относительно области межгрупповых отношений. Во-первых, он постулировал факт неизбежности, универсальности аутгрупповой враждебности в любом межгрупповом взаимодействии. Во-вторых, он определил функцию этой враждебности, интерпретировав ее как главное средство подержания сплоченности и стабильности группы. Ученый самым тесным и взаимозависимым образом связал аутгрупповую враждебность и внутригрупповую сплоченность. Freud S. Civilization and Its Discontents [First published in 1930] / Translated from the German by James Strachey. Об указанном явлении подробно см.: Агеев В.С. Межгрупповое взаимодействие: социально-психологические проблемы. М., 1990.

Вернуться

21

Например, по преданиям африканского народа йоруба, происхождение мира связано с божественным предком первой династии этого народа. См.: Панов Е.Н. Бегство от одиночества. Индивидуальное и коллективное в природе и человеческом обществе. М., 2001. С. 502–503.

Вернуться

22

См., напр.: Зомбарт В. Собр. соч.: В 3 т. Т. 2: Торгаши и герои. СПб., 2008.

Вернуться

23

См.: Шершеневич Г.Ф. Общая теория права. С. 93–95.

Вернуться

24

Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона. СПб., 1890–1907: статья «Убийство детей и стариков». URL: http://enc-dic.com/brokgause/Ubistvo-dete-i-starikov-28788.html.

Вернуться

25

Или известно, что в Древнем Риме первоначально чужеземец «рассматривался, в принципе, как враг, hostis, имущество которого могло быть в любой момент захвачено римским гражданином, а сам он обращен в рабство. Со временем такое положение вещей изменилось, при этом во многом из-за того, что полное бесправие чужеземцев рано пришло в противоречие с интересами римского общества, так как препятствовало развитию торговых отношений». Римское частное право / Под ред. И.Б. Новицкого, И.С. Перетерского. М., 1999. С. 92.

Вернуться

26

Эгоизм и альтруизм, по мысли выдающегося ученого Эриха Фромма, две основные ориентации характера. См.: Фромм Э. Иметь или быть? / Пер. с англ. Киев, 1998.

Вернуться

27

Хвостов В.М. Общая теория права. Элементарный очерк. По изд. 1911 г. Э. Фромм считал, что «изменение социального климата, переориентация самой системы ценностей – как хороших, так и плохих – сделает переход от эгоизма к альтруизму не таким уж трудным». Фромм Э. Иметь или быть?

Вернуться

28

Марков А.В. Эволюция кооперации и альтруизма: от бактерии до человека: расширенная версия доклада на IV Международной конференции «Биология: от молекулы до биосферы» (дата обращения: 15.12.2009). URL: http://www.evolbiol.ru/altruism.htm.

Вернуться

29

Довольно интересна посвященная указанным явлениям монография о толерантности и праве Н.А. Медушевского. См.: Медушевский Н.А. Основы толерантности и правовой культуры. М., 2015.

Вернуться

30

Мы отнюдь не утверждаем, что наличие эгоизма непременно вредно, поскольку очевидно, что во многих случаях эгоизм в значительной степени является двигателем прогресса: искусства, экономики, естественных наук, более того, он просто присущ человеческой природе. Мы возражаем лишь против гипертрофированного эгоизма, который, по сути, лежит в основе любых форм ограничения (уничтожения) одними социальными группами других социальных групп.

Вернуться

31

Нерсесянц В.С. Философия права. М., 1997. С. 68.

Вернуться

32

См.: Платон. Государство. М., 2016.

Вернуться

33

В частности, в том или ином виде всеобщее счастье в разных моделях предлагали Томас Мор, Томмазо Кампанелла и другие см.: Мор Т. Утопия / Пер. и коммент. А.И. Малеина; предисл. В.П. Волгина, А.И. Малеина. М.; Л., 1935; Кампанелла Т. Город Солнца / Пер. и коммент. Ф. Петровского; с предисл. В. Волгина. М.; Л., 1934.

Вернуться

34

См.: Тайлор Эд. Б. Антропология (введение к изучению человека и цивилизации). СПб., 1898. URL: https://znanium.com/read?id=126949. От себя заметим, что в первобытном обществе понимание интереса отдельной личности практически не было развито. Таким интересам либо не придавалось самостоятельного значения, либо их нарушение считалось нарушением интересов всего сообщества.

Вернуться

35

См.: Килдей А.-М. Травма, вред и унижение: реакция общины на девиантное поведение в Шотландии раннего Нового времени // Вина и позор в контексте становления современных европейских государств (XVI–XX вв.): Сборник статей / Под ред. М.Г. Муравьева. СПб., 2011. С. 137–138.

Вернуться

36

Кант И. К вечному миру. М., 2019. URL: https://iknigi.net/avtor-immanuil-kant/175827-k-vechnomu-miru-immanuil-kant/read/page-11.html.

Вернуться

37

URL: http://lenta.ru/news/2015/08/31/palmyra/.

Вернуться

38

О соотношении права и морали и о том, какой подход точнее соответствует общественным интересам в том их понимании, который предложен нами, см. далее.

Вернуться

39

Гредескул Н. Лекции по общей теории права. СПб., 1909. С. 50.

Вернуться

40

См.: Санфилиппо ч. Курс Римского частного права: Учебник / Пер. с ит. И.И. Миханькова; под общ. ред. Д.В. Дождева. М., 2008. С. 33. Однако, как известно, в истории общественной мысли, в сменявших друг друга влиятельных идеологиях можно, если упростить схему, выделить два основных контрастирующих подхода к праву. «Один из них – признание права важнейшей социальной ценностью, одним из основных (если не главным) фактором организации и развития общества. Для другого подхода, наоборот, характерно открыто отрицательное, скептическое или безразличное отношение к праву, неверие в его социальный потенциал, т. е. то, что обобщенно называют юридическим нигилизмом». См.: Туманов В.А. Учение о праве // Теория государства и права: Учебник / Под ред. В.К. Бабаева. М., 1999. С. 177. Право наряду с государством критиковали, отрицали и презирали анархисты. См., напр.: Прудон П. Политические противоречия. М., 2011; Бакунин М.А. Государственность и анархия // Философия. Социология. Политика. М., 1989, а также известные писатели, философы, например Л.Н. Толстой, Н.А. Бердяев и А.И. Солженицын.

Вернуться

41

Об этом подробно и обоснованно писал известный исследователь нигилизма В.А. Туманов. См.: Туманов В.А. Правовой нигилизм в историко-идеологическом ракурсе // Государство и право. 1993. № 8. С. 52–58; Он же. О правовом нигилизме // Советское государство и право. 1989. № 10. С. 20–27; Он же. Еще раз о правопонимании (статья не была опубликована) // Туманов В.А. Избранное. М., 2010.

Вернуться

42

Кант И. Метафизика нравов: В 2 ч. 1797 // Сочинения: В 6 т. Т. 4: Анализ правовых воззрений И. Канта был предпринят С.С. Алексеевым. М., 1965 (Философ. наследие). См.: Алексеев С.С. Самое святое, что есть у Бога на земле. Иммануил Кант и проблемы права в современную эпоху. М., 2015.

Вернуться

43

См.: Гегель Г.В.Ф. Философия права. М., 1990.

Вернуться

44

Отношение к праву разных мыслителей, как правило, подробно рассматривается в учебной литературе, посвященной истории политических и правовых учений. См., напр.: История политических и правовых учений: Учебник для вузов / Под общ. ред. проф. О.В. Мартышина. М., 2006; История политических и правовых учений: Учебник / Под ред. О.Э. Лейста. М., 1997; Гольденвейзер А.Д. В защиту права: статьи и речи. Нью-Йорк, 1952; Рейснер М. Право. Наше право. Чужое право. Общее право. Л.; М., 1925.

Вернуться

45

См.: Туманов В.А. Учение о праве. С. 177.

Вернуться

46

См.: Рейснер М. Указ. соч.

Вернуться

47

Леви-Стросс К. Структурная антропология. М., 2001.

Вернуться

48

Тайлор Эд. Б. Антропология (Введение к изучению человека и цивилизации). СПб., 1898. URL: https://znanium.com/read?id=126949.

Вернуться

49

Там же.

Вернуться

50

См. об этом: Тайлор Эд. Б. Антропология; примеры обычаев см.: Захарова М.В. Правовой обычай (общетеоретические основы) / Под ред. Т.Н. Радько. М., 2006. С. 96–119.

Вернуться

51

Cм.: Тайлор Эд. Б. Антропология; Ольдерогге Д.А. Эпигамия: Избр. ст. М., 1983.

Вернуться

52

См.: Морган Л.Г. Древнее общество или исследование линий человеческого прогресса от дикости через варварство к цивилизации / Пер. с англ.; под ред. М.О. Косвена; предисл. Я.П. Алькора. Л., 1934. URL: https://arheologija.ru/morgan-drevnee-obshhestvo/.

Вернуться

53

См.: Тайлор Эд. Б. Антропология.

Вернуться

54

Cм.: Морган Л.Г. Древнее общество.

Вернуться

55

См., об этом, напр.: Черных Е. П., Венгеров А.Б. Структура нормативной системы в древних обществах // От доклассовых обществ к раннеклассовым. М., 1987.

Вернуться

56

Ничто лучше, чем уголовное право, не отражает господствовавшие в обществе в разные эпохи представления о том, что такое общественный интерес. Это связанно с тем, что уголовно наказуемыми деяниями исконно признаются те, которые напрямую на такой интерес посягают.

Генрих Оппенгеймер писал, что к преступлениям, в первую очередь караемым в примитивных обществах, относились измена, чародейство, святотатство и пр. Наказание за измену допускает несколько объяснений – это одно из тех преступлений, гибельность которого для общины сразу чувствуется. Тот, кто примыкает к врагам, сам становится врагом, и именно так с ним обращаются. Святотатство состояло в учинении таких действий, которые могли затронуть материальное благосостояние сверхъестественных существ, перед которыми испытывало страх всё племя.

Первобытное наказание назначается или для того, чтобы устранить пятно нечестия с общества или чтобы предотвратить месть со стороны сверхъестественных существ.

Лишь постепенно в результате длительных эволюционных процессов в обществе «воздающее правосудие нисходит с воздушных высот и начинает принимать во внимание обиды, наносимые отдельным гражданам… Медленно и болезненно уголовное право начинает устанавливать кары за посягательство на жизнь». Однако сначала лишь за жизни лиц, особенно священных, и существенно позже – обыкновенных людей, но при наличии особых условий. И только с достижением высокого культурного уровня кара устанавливается за посягательство на жизнь любого человека. См.: Оппенгеймер Г. Историческое исследование о происхождении наказания / Пер. с англ.; [Репр.] М., 2011.

Вернуться

57

В значительной мере потребностью в таком разумном праве объяснялись возрождение и адаптация к окружающей действительности в XI–XII вв. римского права через деятельность глоссаторов и постглоссаторов. По словам Р. Иеринга, римляне завоевали мир трижды: физической силой, духовной, а затем и правом. Приводится по: Гредескул Н. Лекции по общей теории права. СПб., 1909.

Вернуться

58

Философская и юридическая мысль отличалась плодовитостью, однако противопоставление некоторых позиций заключалось не в сущности, а в деталях. В.А. Туманов отмечал, что некоторые учения о праве в ряде случаев могут вообще иметь только гносеологический характер, а другие довольно далеко отходить от непосредственных социальных интересов, оставаясь вместе с тем в рамках господствующего мировоззрения. См.: Туманов В.А. Буржуазная правовая идеология. К критике учений о праве // Туманов В.А. Избранное. С. 76.

Вернуться

59

Остин Дж. Лекции по юриспруденции или философия позитивного права. Т. 2. Л., 1911. Наукой были предложены и иные подходы к позитивизму. Речь, в частности, идет о подходах Г.Л.А. Харта и Г. Кельзена. См.: Чистое учение о праве Ганса Кельзена. К XIII конгрессу Международной ассоциации правовой и социальной философии (Токио, 1987): Сб. переводов. Вып. 1 / Отв. ред.: В.Н. Кудрявцев, Н.Н. Разумович; пер.: С.В. Лезов, Ю.С. Пивоваров. М., 1987; Чистое учение о праве Ганса Кельзена: Cб. переводов. Вып. 2 / Отв. ред.: В.Н. Кудрявцев, Н.Н. Разумович; пер. С.В. Лезов. М., 1988; Харт Г.Л.А. Понятие права / Пер. с англ.; под общ. ред. Е.В. Афонасина и С.В. Моисеева. СПб., 2007.

Вернуться

60

См.: Еллинек Г. Право современного государства. Т. 1: Общее учение о государстве. СПб., 1908; Он же. Социально-этическое значение права, неправды и наказания / Предисл. проф. П.И. Новгородцева. М., 1910.

Вернуться

61

См.: Еллинек Г. Декларация прав человека и гражданина / Пер. с нем.; под ред. А.Э. Вормса. М., 1905.

Вернуться

62

См.: Еллинек Г. Права меньшинства / Под ред. М.О. Гершензона. М., 1906.

Вернуться

63

См.: Туманов В.А. Буржуазная правовая идеология: к критике учений о праве.

Вернуться

64

Там же.

Вернуться

65

В отношении существовавшего в Риме рабства Ульпиниан говорил: «С точки зрения цивильного права рабы считаются никем. Это не так, однако, по естественному праву, ибо с точки зрения естественного права все люди равны». Римское частное право: Учебник / Под ред. И.Б. Новицкого и И.С. Перетерского. М., 1997. С. 91 (автор раздела III «Физические и юридические лица» – Е.А. Флейшиц). По замечанию И.А. Покровского, идея естественного права, получив первую формулировку уже в учении римских юристов, обрела серьезное практическое значение, часто рассматривалась ими как источник гражданско-правовых норм и оказывала влияние на их толкование. Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права. М., 2013. С. 65.

Вернуться

66

В данном случае характерна позиция Карла Бергбома, который писал, что естественное, разумное и любое другое внепозитивное право также само по себе совершенно, но поскольку оно представляет собой не более чем предположение, то и является источником заблуждения умов и влечет за собой – если его применяют всерьез, как явление правового порядка – разрушение правопорядка и анархию. Любое дуалистическое учение о праве является с точки зрения практической юридической жизни невозможным. Bergbom K. Jurisprudenz und Rechtspphilosophie. Leipzig, 1892. S. 407. Цит. по: Туманов В.А. Буржуазная правовая идеология. С. 125.

Вернуться

67

По словам П.С. Новгородцева, «положительные законы не могут поспевать за движением истории. Напротив, они всегда отстают от ее требований. И вот постоянно и необходимо возникают в жизни конфликты между старым положительным порядком и новыми прогрессивными стремлениями. Из этих конфликтов и зарождается обыкновенно естественное право как требование реформ и изменений в существующем строе». Новгородцев П.С. Лекции по истории философии права. Учения нового времени. XVI–XIX вв. М., 1914; Штраус Л. Естественное право и история. М., 2007. С. 7–39.

Вернуться

68

Дюги Л. Конституционное право. Общая теория государства. М., 1908. С. 33.

Вернуться

69

Там же.

Вернуться

70

См.: Савиньи Ф.К. О признании нашего времени к законодательству и юриспруденции // Савиньи Ф.К. Система современного римского права Т. 1. М., 2011.

Вернуться

71

См. об этом: Иеринг Р.Ф. Цель в праве. Т. 1 и 2. СПб., 1881.

Вернуться

72

См.: Иеринг Р.Ф. Борьба за право / Пер. С.И. Ершова. 2-е изд. М., 1907.

Вернуться

73

В дореволюционной российской доктрине к последователям Р.Ф. Иеринга в первую очередь относился, конечно же, Ю.С. Гамбаров. См., в частности: Гамбаров Ю.С. Добровольная и безвозмездная деятельность в чужом интересе вне договорного отношения и не по предписанию закона. Вып. 1: Общественный интерес в гражданском праве, 1879; Вып. 2: Социологическое основание института neg. gestio, 1880. Вып. 1–2; Он же. Право в его основных моментах: Сб. по общественно-юридическим наукам / Под ред. проф. Ю.С. Гамбарова. Вып. 1. СПб., 1889.

Вернуться

74

Позицию многих представителей указанного направления см.: The Jurisprudence of Interests: selected writings of M. Rumelin, P. Heck, P. Oertmann, H. Stall, J. Binder, H. Isay. 1948.

Вернуться

75

См.: Таран П.Е., Струнский А.Д. Идея права и ее роль в развитии учения о правотолковании: историко-теоретический анализ немецкой правовой доктрины в XIX – первой половине XX в. // Актуальные проблемы российского права. 2019. № 5 (102).

Вернуться

76

В данном случае пусть и не в основном тексте, а в подстрочнике, необходимо осветить актуальный и для настоящего времени подход к праву российского правоведа Н.А. Гредескула, зачастую относимого к представителям социологической школы права. Право, по мнению ученого, – это вмешательство всех в дело каждого путем мер, которые ведут к тому, что поведение каждого было бы согласовано с общим интересом. Право сводится им к идее общего блага и справедливости, обеспеченных принуждением. Общее благо, в силу того что его понимание различно, отражает конкретная общественная среда. Идея справедливости меняется от эпохи к эпохе. Если прежде сословный строй казался справедливым, теперь он таким не кажется. Идея справедливости занимает подвижное положение и является причиной реформ. Материал справедливости непрерывно накапливается и стремится быть воплощенным в жизнь. Справедливость включает идею равенства между тем, что я отдаю обществу, и тем, что я от него получаю. Однако какого-то общего масштаба не существует. В области справедливости условия оценки сложнее, чем в области экономики. Оценка во многом носит субъективный характер и зависит от удовлетворенности самого субъекта. В то же время, когда ставится вопрос о справедливости применительно к конкретной ситуации, оценка вполне реальна. Н.А. Гредескул считал, что при сопротивлении праву отдельных лиц к ним абсолютно законно может быть применено насилие. Но если в качестве нарушителей выступает квартал, город или часть страны, если движение против права носит массовый характер, то возникает мысль, что ослушниками выступают не злые, а социально обиженные. Другими словами, действующая система сильно отклонилась от идеи общего блага. См.: Гредескул Н.А. Лекции по общей теории права; Он же. К учению об осуществлении права. Интеллектуальный процесс, требующийся для осуществления права. 1-е изд. Харьков, 1900.

Вернуться

77

Основные положения концепции Евгения (Ойгена) Эрлиха см.: Эрлих О. Основоположение социологии права.

Вернуться

78

Нельзя не упомянуть и так называемый правовой реализм, который получил развитие в американской юриспруденции. Его основой служат, в частности, воззрения Вудро Вильсона. См.: Вильсон В. Государство. М., 1887. «Что такое медицина? – спрашивают реалисты и отвечают, что медицина – это прежде всего деятельность врача, лечащего больного, в этом ее смысл и назначение. Аналогичным образом и право, если оно претендует на социальный эффект, должно рассматриваться как деятельность лиц, направленная на разрешение конфликтов и иных дел, т. е. как акции судьи и чиновника-администратора. Отсюда основной тезис реализма: право – это то, что судьи создают своими делами. Аналогичным образом и право, если оно претендует на социальный эффект, должно рассматриваться как деятельность лиц, направленная на разрешение конфликтов и иных дел, т. е. как акции судьи и чиновника-администратора. Отсюда основной тезис реализма: право – это то, что судьи создают своими делами». Туманов В.А. Буржуазная правовая идеология. О подходах к поиску права во французской юриспруденции и так называемом свободном праве см.: Луковская Д.И. Об эволюции взглядов на судейское право во французской юриспруденции (конец XVIII – первая четверть XX в.) // Известия высших учебных заведений. Правоведение. 2014. № 4.

Вернуться

79

Алексеев С.С. Общая теория права. М., 1981. Т. 1. С. 48.

Вернуться

80

Хвостов В.М. Общая теория права. Элементарный очерк. М., 1905. С. 71.

Вернуться

81

Теория государства и права: Учебник / Под ред. В.К. Бабаева. С. 186.

Вернуться

82

Там же.

Вернуться

83

Об эволюции идеи человеческого достоинства см., напр.: Дробышевский С.А., Протопопова Т.В. Идея человеческого достоинства в политико-юридических доктринах и праве: Монография. Красноярск, 2009.

Вернуться

84

Особое значение в вопросах прав человека, безусловно, имеет Декларация прав человека и гражданина 1789 г. Профессор В.А. Туманов писал, в частности, что «в истории человечества очень мало правовых актов, которые по своему значению могут быть сравнимы с Декларацией прав человека и гражданина… Не будет преувеличением сказать, что именно с этого документа начинается история института прав и свобод человека и гражданина в его современном звучании… О потенциале Декларации говорит и то, что ее нормы, характеризующие права и свободы человека и гражданина, в том виде как они сформулированы в ней, и сегодня остаются действующим правом… Непосредственное действие норм, содержащихся в Декларации, существенным образом отличает ее от многих других известных истории деклараций, которые носили сугубо декларативный характер». См.: Туманов В.А. Несколько мыслей о Декларации прав человека и гражданина 1789 г. // Туманов В.А. Избранное. С. 452–454. В связи с этим также следует отметить и огромное для России значение Конституции 1993 г. Как писал В.А. Туманов, «если основываться на чисто формальных признаках, то Конституция РФ 1993 г. не первая, а шестая по счету российская конституция. Однако по существу это первая настоящая конституция, реально действующая, а не номинальный основной закон страны… В действующей Конституции РФ четко отражены общепризнанные международно-правовые стандарты, использован европейский конституционный опыт… Конституция РФ, подчеркнув принцип непосредственного действия норм, определяющих каталог прав и свобод человека и гражданина, содержит также и более широкий принцип прямого действия конституции как таковой (ст. 15)… Практически эта новелла открывает для судов возможность основывать непосредственно на конституционной норме свои решения не только в случае нарушения конституционных прав и свобод, но и в других достаточно разнообразных случаях». См.: Туманов В.А. О характеристике Российской Конституции // Избранное. С. 505–506. Безусловно, большое значение в числе многих международных правовых актов имеет и Конвенция о защите прав человека и основных свобод 1950 г. с учетом практики ЕСПЧ, расширяющей каталог прав человека.

Вернуться

85

См.: Туманов В.А. Еще раз о правопонимании // Избранное. С. 416.

Вернуться

86

О недопущении использования закона в таких целях см.: Леони Б. Свобода и закон. М., 2008. С. 29.

Вернуться

87

Игнатьев М. Права человека как политика и как идолопоклонства / Пер. с англ. М., 2019. С. 91–95.

Вернуться

88

Истории известно множество примеров таких ограничений. Например, «так называемый Центральный комитет фетв ИГ издал указ, запрещающий содержать кошек в домах Мосула. Жителей города призвали подчиняться положениям фетвы и не нарушать их… По данным издания, террористы ИГ ввели в городе и на подконтрольной им территории на Ближнем Востоке уже немало подобных запретов». URL: http://www.dsnews.ua/world/islamskoe-gosudarstvozapretilo-domashnih-koshek-v-mosule-06102016092000.

Вернуться

89

В литературе поднимается закономерный вопрос, может ли в действительности предлагаемый европейской цивилизацией подход к человеку, его правам и свободам стать универсальным для обществ, имеющих отличный от европейского подход к человеку и его месту в обществе. Одной из интереснейших работ по этому вопросу является монография Е.А. Лукашевой (Лукашева Е.А. Человек, право, цивилизация: нормативно-ценностное измерение. М., 2014). По этому поводу надо заметить следующее. Несмотря на отчетливое звучание западной традиции во Всеобщей декларации прав человека 1948 г. (которая, как известно, считается первым универсальным международным актом, гарантирующим такие права), к ее разработке «были причастны и многие другие традиции: китайская, ближневосточная христианская, а также марксистская, индуистская, латиноамериканская, исламская. Люди, входившие в команду разработчиков, явно видели свою задачу не просто в ратификации западных убеждений, но в попытке заметить ограниченный перечень моральных универсалий, проистекающих из очень разных религиозных, политических, этнических и философских оснований». «„В данном смысле идея прав человека воплотила в себе не столько принцип верховенства европейской цивилизации, сколько адресованное европейцами всему остальному миру предупреждение о том, что не следует повторять ошибки Европы. Главным в их ряду стало низкопоклонство перед лицом национального государства, заставляющего индивидов, забыв о высшей правде, подчиняться несправедливым приказам“. Всё это продуманная попытка переосмыслить европейскую концепцию естественного права для того, чтобы защитить индивидуальную субъективность от тоталитарного государства». Игнатьев М. Указ. соч. С. 100–101.

Вернуться

90

«Каждая культура имеет право на автономию, однако ни одна культура не может существовать изолированно, вне взаимодействия с другими культурами. Важное значение имеет характер такого взаимодействия – равноправие или навязывание силой культуры, опирающейся на свое превосходство. В процессе равноправного взаимодействия будет осуществляться осознание значимости универсальных эталонов прав человека, которые позволят соединить их универсальность с самобытным цивилизационным жизнеустройством». Права человека: Учебник / Отв. ред. Е.А. Лукашева. 2-е изд. М., 2014. С. 48 (автор гл. 1 – Е.А. Лукашева); см. также: Саидов А.Х. Международное право прав человека: Учебное пособие. М., 2002; Mbaye K. Humans Right and Right of People // International Law: Achievement and prospects / Ed. by M. Bedjaoui. UNESCO, 1992.

Вернуться

91

Игнатьев М. Указ. соч. С. 106.

Вернуться

92

Под принуждением тут понимается и угроза будущей возможной расправы с лицами, которые оставят группу.

Вернуться

93

Интересная позиция о соотношении публичного интереса и прав человека была занята Н.В. Варламовой. См.: Варламова Н.В. Публичный интерес как основание ограничений прав человека // Интересы в праве. Жидковские чтения: Материалы Всероссийской научной конференции. Москва, 25–26 марта 2016 г. М., 2016. С. 210.

Вернуться

94

О значении принципов процессуального права для осуществления правосудия, а также об общественных интересах как объектах правового обеспечения и судебной защиты см. в следующих разделах настоящей монографии.

Вернуться

95

Предложенное нами понимание общественных интересов, а также указание на то, что задача права заключается в обеспечении сосуществования различных социальных общностей и реализации ими своих интересов, не просто не противоречит, а вполне созвучно тем принципам, которые, как сообщают СМИ, по мнению В.В. Путина, должны быть в основе миропорядка: «Первый – стремление к безбарьерной среде и открытому миру, в котором никто не будет возводить искусственные барьеры общению людей, их творческой реализации и процветанию. Второй – сохранение многообразия, признание недопустимости навязывания любой стране или народу того, как им жить. Третий – максимальная представительность, коллективный подход к принятию решений. Четвертый – построение прочного мира, основанного на уважении интересов всех – от больших государств до малых стран. Пятый – всеобщая справедливость, обеспечение равного для всех доступа к благам современного развития. Шестой – равноправие». Смирнов В. Путин на «Валдае» назвал шесть принципов, которые Россия продвигает в международных делах // ТАСС. 2023. 5 окт. URL: https://tass.ru/politika/18921797; Егорова В. Путин рассказал о принципах будущего мироустройства // Российская газета. 2023. 5 окт. URL: https://rg.ru/2023/10/05/putin-rasskazal-o-principah-budushchego-miroustrojstva.html.

Вернуться

96

Например, агрессивные секты. Поскольку «с юридической точки зрения такие сообщества „заговорщиков“ (секты) могут быть определены только как преступные: ведь они отделяются от общества, чтобы низвергнуть его, а суровая нравственность секты действует только в ее пределах. В отношении всех других они не знают ни меры, ни закона, не считают себя обязанными кого-либо щадить, поистине, они ведут себя как преступники». Исаев И.А. Солидарность как воображаемое политико-правовое состояние. М., 2015. С. 20.

Вернуться

97

«В концепции общего блага представлена правовая модель выявления, согласования, признания и защиты различных, во многом противоречащих друг другу интересов, притязаний, воль членов данного сообщества в качестве их блага, возможного и допустимого с точки зрения единой и равной для всех правовой нормы… Исторический опыт и теория свидетельствуют, что только такой тип организации сообщества людей и согласования интересов сообщества и его членов, целого и части, частного и публичного, индивидов и власти совместим со свободами и правами людей, с признанием достоинства и ценности человеческой личности». Нерсесянц В.С. Философия права. М., 1997. С. 68–70.

Вернуться

98

Безусловно, нельзя не учитывать исторические особенности того или иного государства при формировании каких-либо новых для него правовых явлений. Но невозможно со ссылкой на некий особый, традиционный путь общества отвергать действие названных ранее правовых универсалий. Любое объединение на основании традиционности должно происходить лишь по доброй воле объединяемых. Иногда то, что в силу определенных причин удачно функционирует в одном государстве, может не сработать или даже принести вред в другом. Например, в обществах с высоким уровнем правосознания определенные виды деятельности (даже существенно значимые для общества) могут не иметь детального регулирования, или же порядок их осуществления может допускать отступления от определенных гарантий достижения стоящих перед деятельностью целей. Однако это связано с тем, что законодатель в таких случаях, опираясь на знание об обществе государства, исходит из того, что и в режиме упрощений и отступлений соответствующие цели деятельности всё равно будут достигнуты, поскольку, как показывает история, их недостижение практически невозможно. В свою очередь, такие упрощения и отступления вряд ли допустимы там, где на право в массе своей смотрят не как на то, что нужно соблюдать в личных и общих интересах, а как на то, что желательно обходить. При этом желание обойти его вызвано не тем, что действующее в государстве право неадекватно существующим общественным отношениям, а из-за укоренившегося в сознании правового нигилизма, соседствующего порой с абсолютно наплевательским отношением индивидов и их общностей к чьим-либо, кроме своих собственных, интересам.

Вернуться

99

Речь идет в первую очередь о странах, признающих действие на своей территории Всеобщей декларации прав человека, а также ратифицировавших Международный пакт о гражданских и политических правах.

Вернуться

100

«Следует согласиться с авторами, считающими, что он „занимает центральное положение в праве государств… представляет собой главный общий принцип права демократических государств и обладает абсолютной императивной силой. Ни один закон не может ему противоречить… Все это вносит изменения в концепцию международного права. В прошлом оно было полностью изолировано от того, что происходило внутри государств, где власти зачастую совершали массовые преступления против своего народа“». Лукашук И.И. Международное право. Общая часть: Учебник для студентов юрид. фак. и вузов / 3-е изд., перераб. и доп. М., 2005; см. также: Международное право: Учебник для вузов / Отв. ред.: проф. Г.В. Игнатенко и проф. О.И. Тиунов. М., 1999. Заметим, что абсолютное большинство принципов международного права призвано регулировать отношения государств между собой, исключением является лишь обсуждаемый принцип, а также принцип равноправия и самоопределения народов, адресатами которых являются как государства, так и конкретные лица, а также их группы и народы.

Вернуться

101

В частности, в ст. 5 Международного пакта о гражданских и политических правах (принят 16 декабря 1966 г. Резолюцией 2200 (XXI) на 1496-м пленарном заседании Генеральной Ассамблеи ООН) сказано, что «ничто в настоящем Пакте не может толковаться как означающее, что какое-либо государство, какая-либо группа или какое-либо лицо имеет право заниматься какой бы то ни было деятельностью или совершать какие бы то ни было действия, направленные на уничтожение любых прав или свобод, признанных в настоящем Пакте, или на ограничение их в большей мере, чем предусматривается в настоящем Пакте. Никакое ограничение или умаление каких бы то ни было основных прав человека, признаваемых или существующих в каком-либо участвующем в настоящем Пакте государстве в силу закона, конвенций, правил или обычаев, не допускается под тем предлогом, что в настоящем Пакте не признаются такие права или что в нем они признаются в меньшем объеме».

Вернуться

102

См.: Лукашук И.И. Международное право. Общая часть.

Вернуться

103

См.: Ромашев Ю. С. Общие принципы права в системе международного права // Право. Журнал Высшей школы экономики. 2021. № 3. С. 148–174; Теория государства и права: Учебник / Под ред. В.К. Бабаева. М., 2003; Теория государства и права: Учебник для юрид. вузов и факультетов / Под ред. С.С. Алексеева. 3-е изд. М., 2005.

Вернуться

104

Некоторые принципообразующие решения ЕСПЧ см.: Европейский суд по правам человека: Избранные решения: В 2 т. / [редкол.: В.А. Туманов и др.]. М., 2000.

Вернуться

105

См.: Баглай М. В., Туманов В.А. Малая энциклопедия конституционного права. М., 1998. С. 414–415.

Вернуться

106

См. об этом, в частности: Конституция Российской Федерации: проблемный комментарий / Под ред. В.А. Четвернина. М., 1997; Конституция Российской Федерации: комментарий / Под общ. ред. Б.Н. Топорнина, Ю.М. Батурина, Р.Г. Орехова. М., 1994; Баглай М.В., Туманов В.А. Указ. соч. С. 407–408; см. также: Арутюнян Г.Г., Баглай М.В. Конституционное право: энциклопедический словарь. М., 2006; Понкин И.В. Современное светское государство: конституционно-правовое исследование: Автореф. дисс… д-ра юрид. наук. М., 2004.

Вернуться

107

Понуждение же к исполнению таких предписаний и ответственность за неподчинение им происходит не с помощью силы, а иными методами, и основано в первую очередь на том значении, которое для индивида играет его принадлежность к соответствующей религиозной общине. Например, подчинение религиозным предписаниям может быть вызвано угрозой исключения из церковного союза и т. д.

О том, что в рамках церковного союза нельзя говорить о том принуждении, которое присуще государству, писали очень многие ученые. См., напр.: Цыпин В.А. Церковное право. М., 1996; Из лекций по церковному праву ординарного профессора Московского университета Н.К. Соколова. Вып. I: Введение в церковное право. М., 1874; и др. Понятно также, что те способы, которыми лицо понуждается к исполнению религиозных норм, не могут противоречить нормам светского права. Более подробно см.: Tumanov D. On Secularism in Russia and Public Interests // Quaderni di diritto e politica ecclesiastica (ISSN 1122–0392). Fascicolo, 2018. № 1.

Вернуться

108

Важно понимать, что светскость государства ни в коем случае не подразумевает вседозволенности отдельных лиц и их групп. Например, в рамках светского типа государства может запрещаться деятельность отдельных религиозных групп. Однако если в государстве клерикального типа запрещение непривилегированных религиозных групп зачастую основывается не на реальной опасности последних для людей, а лишь на том, что учения таких групп могут показаться более привлекательными для населения и тем самым составить конкуренцию традиционным религиозным группам, то в светском государстве запрещаться может лишь то, что не в состоянии сосуществовать с другими группами, т. е. такие группы, которые рассматривают другие группы не как соседей, а как врагов, и готовы навязывать свое учение силой, уничтожая всё на своем пути.

Вернуться

109

Заметим, что в ст. 21 указанного Закона определено, что за нарушение его требований владельцы животных и иные лица несут административную, уголовную и иную ответственность в порядке, установленном законодательством Российской Федерации. При этом в действующем КоАП РФ административной ответственности за несоблюдение требований в области обращения с животными, в том числе по организации деятельности приютов для животных, не установлено. В УК РФ установлена ответственность за жестокое обращение с животными (ст. 245), но преступлением будет считаться только такое жестокое обращение, которое повлекло гибель или увечье животного, при условии, что такое деяние было совершено из хулиганских или из корыстных побуждений, или с применением садистских методов, или в присутствии малолетних. Несложно заметить, что указанный состав охватывает лишь незначительную часть возможных случаев очевидно жестокого обращения. Не в достаточной мере многие связанные с животными вопросы урегулированы в ГК РФ и СК РФ и т. д.

Соответственно, вряд ли можно утверждать, что в действующих нормативных правовых актах указанные общественные интересы оптимально учтены и обеспечены. См. подробно: Туманов Д.А. Общественный интерес в качественном изменении законодательства в области обращения с животными // Законы России: опыт, анализ, практика. 2021. № 12. C. 85–90.

Вернуться

110

Справедливость в праве, как известно, искали издавна.

Вернуться

111

Алексеев С.С. Собр. соч.: В 10 т. [+ справоч. том]. Т. 3: Проблемы теории права: курс лекций. М., 2010. С. 106. Другой классик – В.С. Нерсесянц считал, что «понимание права как равенства (как общего масштаба и равной меры свободы людей) включает в себя с необходимостью и справедливость. В контексте различения права и закона это означает, что справедливость входит в понятие права, что право по определению справедливо, а справедливость – внутреннее свойство и качество права, категория и характеристика правовая, а не внеправовая (не моральная, нравственная, религиозная и т. д.). Поэтому всегда уместный вопрос о справедливости или несправедливости закона – это по существу вопрос о правовом или неправовом характере закона, его соответствии или несоответствии праву». Нерсесянц В.С. Философия права: Учебник для вузов. М., 2005. В литературе иногда указывают, что «справедлив тот закон, который соответствует запросам общества и способен защищать интересы большинства, не ущемляя при этом основных прав меньшинства». Дронова Ю.А., Туманова Л.В. Реплика о справедливости как правовой категории // Вестник ТвГУ. Серия «Право». 2020. № 1 (61). C. 119. С указанным подходом согласиться полностью сложно. Думается, что справедлив тот закон, посредством которого могут реализовываться и защищаться как интересы большинства, так и меньшинства.

Вернуться

112

Аарон Барак писал, что суды должны быть «осторожными и разумными… понимающими свою творческую функцию; объективно уравновешивающими различные интересы; беспристрастно применяющими фундаментальные принципы, стремящимися достичь точного равновесия между господством большинства и основными правами личности…» Барак А. Судейское усмотрение / Пер. с англ.; вступ. ст. М.В. Баглая. М., 1999. С. 35.

Вернуться

113

Некоторые известные юристы и философы полагали, что право – это низшая ступень (предел, минимум) нравственности. Еллинек Г. Социально-этическое значение права, неправды и наказания. М., 1910; Соловьев В.С. Право и нравственность. Очерки из прикладной этики // Собр. соч. Владимира Сергеевича Соловьева / Под ред. С.М. Соловьева и Э.Л. Радлова. 2-е изд. СПб., 1911–1914. Дореволюционный теоретик права В. Хвостов писал, что разделение права и морали – это важное культурное приобретение, которое не всегда существовало в истории человечества, что право и мораль влияют на поведение людей разными средствами. Хвостов В.М. Общая теория права: элементарный очерк / По изданию 1911 г.; см. также: Радбрух Г. Философия права / Пер. с нем. д. ю. н., проф. Ю.М. Юмашева. М., 2004. В работе приводятся различные критерии разграничения обсуждаемых явлений. Проблематика морали и права затрагивалась и в трудах других юристов и философов. См., напр.: Егоров А.А. Соотношение нравственности и права в трудах И.А. Ильина и Г.Ф. Шершеневича: сравнение естественно-правового и нормативистского подходов // Вестник Ун-та имени О.Е. Кутафина (МГЮА). 2023; (4). С. 70–78. В середине XX в. вопрос о соотношении права и морали в связи с происходившим в то время возрождением юридического морализма был поднят известным юристом Гербертом Л.А. Хартом, который привел убедительные аргументы, что подобный подход не полезен обществу. См.: Харт Г. Право свобода и мораль. М., 2020. О соотношении права и морали в советской юридической литературе писали довольно много, но общий подход вполне четко отражен в изданных в то время учебниках по теории государства и права. См., напр.: Голунский С.А., Строгович М.С. Теория государства и права. М., 1949; Теория государства и права / Отв. ред. д. ю. н., проф. Н.Г. Александров. М., 1968. Обоснование различия морали и права см.: Лейст О.Э. Сущность права. Проблемы теории и философии права / Под ред. В.А. Томсинова. М., 2008.

Вернуться

114

Алексеев С.С. Теория права. 2-е изд., перераб. и доп. М., 1995.

Вернуться

115

Алексеев С.С. Восхождение к праву. Поиски и решения. М., 2001. Именно в указанном контексте учета правом морали В.А. Туманов пишет, что «право во всех его проявлениях – как нормативная система, движение общественных отношений, правосудие – должно быть пронизано нравственностью. Внутренняя моральность права – одно из важнейших условий его эффективности». Туманов В.А. Правовой нигилизм в историко-идеологическом ракурсе // Туманов В.А. Избранное.

Вернуться

116

Книга для чтения по истории Средних веков. Часть третья / Под ред. проф. С.Д. Сказкина. М., 1953 (автор главы о Жане Кальвине – А.Д. Эпштейн).

Вернуться

117

См. подробнее: Туманов Д.А. Реализация интересов через частное и публичное право // Вестник Университета имени О.Е. Кутафина (МГЮА). 2023; (5):112–121.

Вернуться

118

Большой юридический словарь / Сост.: А.Я. Сухарев, В.Е. Крутских, А.Я. Сухарева, 2003.

Вернуться

119

Дигесты Юстиниана. 2-е изд., испр. Т. 1. Кн. I–IV. М., 2008. Разделение права на частное и публичное существовало не везде, в связи с этим можно вспомнить даже о странах романо-германской правовой семьи. Например, Густав Радбрух писал, что «Германии Средневековья деление права на частное и публичное известно не было». Радбрух Г. Введение в науку права / Разреш. авт. пер. со 2-го перераб. изд. М.М. Островской и И.З. Штейнберга; со вступ. ст. [Методологическая природа науки о праве] Б. Кистяковского. М., 1915. С. 36. В.И. Ленин в 1922 г. при составлении первого гражданского кодекса писал «Мы ничего „частного“ не признаем, для нас всё в области хозяйства есть публично-правовое, а не частное. Мы допускаем капитализм только государственный, а государство, это – мы…» См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. 5-е изд. М., 1967. Т. 44; см. об этом также: Теория государства и права: Учебник / Отв. ред. Н.Г. Александров. М., 1968. С. 592–593; Курс советского гражданского права. М., 1963. Однако и в советской литературе некоторые авторы открыто заявляли о необходимости разграничения права на частное и публичное даже в условиях социалистического общества. См.: Агарков М.М. Ценность частного права // Избранные труды по гражданскому праву: В 2 т. Т. 1. М., 2002.

Вернуться

120

Были предложены разнообразные подходы к разграничению соответствующих правовых блоков. См.: напр.: Радбрух Г. Введение в науку права. С. 36; Гамбаров Ю.С. Добровольная и безвозмездная деятельность в чужом интересе вне договорного отношения и не по предписанию закона. Вып. 1. Общественный интерес в гражданском праве. М., 1879; Покровский И.А. История римского права. М., 2004; Теория государства и права: Учебник для вузов / Под ред. М.Н. Марченко. М., 2004; Лазарев В.В., Липень С.В. Теория государства и права: Учебник для вузов. М., 1998. Подробный анализ всевозможных подходов был в свое время сделан профессором Б.Б. Черепахиным, который отметил, что в каждом из них есть доля истины. Черепахин Б.Б. К вопросу о частном и публичном праве // Труды по гражданскому праву. М., 2001. С. 93. С чем солидарны и мы.

Вернуться

121

Обширные сведения о значении гражданского права для общества и обеспечения публичных и, в частности, общественных интересов см.: Яценко Т.С. Гражданско-правовая охрана публичных интересов: Дисс… д-ра юрид. наук. М., 2016.

Вернуться

122

Автор принадлежит к числу тех исследователей, которые административное и арбитражное процессуальное право в качестве самостоятельных отраслей права не выделяют, а считают, что существует единое гражданское процессуальное право.

Вернуться

123

Из указанного правила, разумеется, есть исключения, которые касаются интересов недееспособных (ограниченно дееспособных) и несовершеннолетних (в первую очередь малолетних), поскольку юридическое значение их воле либо совсем не придается, либо придается в ограниченном объеме. Однако это не означает отсутствие у них интересов, а подразумевают лишь, что реализация этих интересов происходит по воле других лиц, которые должны осознавать, что действительно важно для индивида, и совершать за него юридические действия, направленные на удовлетворение его интересов.

Вернуться

124

Конечно же, мы не можем охватить всю и даже значительную часть истории становления правосудия и всё множество тех эффектов, которые последнее оказывало на общество, однако на ряде примеров попытаемся показать, как менялись суд и его роль в обществе, формировались правила рассмотрения дел, включая те элементы таких правил, которые в настоящее время принято считать основой правосудия.

Вернуться

125

Шершеневич Г.Ф. Социология: лекции. 2-е изд. М., 2011. С. 107–108.

Вернуться

126

Васьковский Е. Система гражданского процесса. 1: Теоретическое выступление. Принципы рационального судоустройства и гражданского процесса. Wilno, 1932 // Васьковский Е.В. Избранные работы польского периода. М., 2016. С. 27.

Вернуться

127

Революции и войны далеко не всегда давали тот эффект, на который рассчитывали инициаторы.

Вернуться

128

Черри Р. Развитие карательной власти в древних общинах права / Пер. с англ., предисл. и прим. П.И. Люблинского. М., 2021. С. 17.

Вернуться

129

См., напр.: Лейст О.Э. Сущность права: Проблемы теории и философии права. М., 2002. С. 182.

Вернуться

130

Алимжан К.А. Обычное право как форма права: Автореф. дисс… канд. юрид. наук. Алматы, 1999. С. 8–9. См.: Замбуладзе Р.-М.З. Обычное право как источник гражданского права // Обычай в праве. СПб., 2004. С. 48–49.

Вернуться

131

См.: Лейст О.Э. Указ. соч. С. 182.

Вернуться

132

См.: Эрилих О. Основоположение социологии права / Пер. с нем. М.В. Антонова; под ред. В.Г. Графского, Ю.И. Гревцова. СПб., 2011. С. 166.

Вернуться

133

См.: Липшиц Е.Э. Право и суд в Византии в IV–VIII вв. Л., 1976. С. 172.

Вернуться

134

Мэйн Г.С. Древний закон и обычай: исследования по истории древнего права / Пер. с англ.; под ред. М.М. Ковалевского. М., 2020. С. 290–300.

Вернуться

135

Там же.

Вернуться

136

См.: Мэйн Г.С. Древний закон и обычай: исследования по истории древнего права / Пер. с англ.; под ред. М.М. Ковалевского. М., 2020. С. 290–300; Он же. Древнейшая история учреждений: Лекции / Пер. с англ. А.П. Нахимова. М., 2019. С. 203; Васьковский Е.В. Курс гражданского процесса. Т. 1. М., 1913. С. 2–3. То ключевое значение, которое имел суд в древнем обществе, отмечается и современными авторами. См., напр.: Малешин Д.Я. Гражданская процессуальная система России. М., 2011; Он же. Гражданская процессуальная система России: Дисс… д-ра юрид. наук. М., 2011.

Вернуться

137

См.: Дарест Р. Исследования по истории права / Пер. с фр. М., 2016. С. 1–16.

Вернуться

138

См.: Пост А.Г. Зачатки государственных и правовых отношений. М., 1901. Право частной мести описывается историками и в отношении Кавказа, а также порядков, существовавших в Польше и на Руси; Ковалевский М. Родовой быт в настоящем, недавнем и отдаленном прошлом. Опыт в области сравнительной этнографии и истории права. Вып. 1: Библиотека самообразования Брокгауз – Ефрон. СПб., 1911; Дарест Р. Указ. соч. С. 1–16.

Вернуться

139

См.: Тайлор Эд. Б. Антропология (Введение к изучению человека и цивилизации). СПб., 1898. C. 413. URL: https://znanium.com/read?id=126949; также cм.: Фриман Э. Сравнительная политика и Единство истории / Пер. с англ. Н. Коркунова. СПб., 1880.

Вернуться

140

См.: Мэйн Г.С. Древнейшая история учреждений. С. 205.

Вернуться

141

При этом речь идет как о гражданском, так и об уголовном судопроизводствах. См.: Черри Р. Указ. соч. С. 95.

Вернуться

142

См. об этом, в частности: Черри Р. Указ. соч. С. 12.

Вернуться

143

См.: Дарест Р. Указ. соч. С. 47–61.

Вернуться

144

Густав Радбрух писал: «Лишь правовая стабильность может оправдать также и юридическую силу даже неправильного решения… Мы видели, что действие неправомерных правовых актов может опираться лишь на правовую стабильность». Радбрух Г. Указ. соч.

Вернуться

145

См.: Варьяш И.И. Мудехары в Арагоне XIV–XV вв. Некоторые аспекты судебной практики // Право в средневековом мире: Сб. статей. СПб., 2017. C. 77–90. Нередко отсутствие единства в применяемом праве и судопроизводстве было связанно с тем, что определенные территории отдельного государства были удалены от центра сосредоточения государственной власти, что позволяло таким территориям сохранить значительную автономию. Речь, например, идет об острове Готланд (XIII–XIV вв.). Готландцы рано подчинились верховной власти шведского короля, которая со временем усиливалась. Так, они должны были платить небольшой ежегодный налог и участвовать в военно-морском ополчении, однако остров долгое время сохранял за существующими на нем органами местного самоуправления (приходами, тингами и т. д.). судебную и прочие иные функции. См.: Александренков Г.Э. Самоуправление на Готланде в XIII–XIV вв. (по данным Гуталага) // Средние века. Вып. 61. М., 2000. C. 64–79.

Вернуться

146

Многие причины формирования монополии государства на правосудие были описаны в монографии, см.: Стрельцова Е.Г. Приватизация правосудия. М., 2019. Мы обратим внимание лишь на некоторые из причин, которые важны в рамках нашего исследования.

Вернуться

147

См.: Мэйн Г. Король в его отношении к древнейшему гражданскому правосудию // Древний закон и обычай. Исследования по истории древнего права. М., 2020. C. 122–147.

Вернуться

148

Более подробно о причинах упадка народного – общинного суда см.: Мэйн Г. Указ. соч. C. 122–147. Про правосудие в Бухарском эмирате и соотношении там обычного и монаршего суда см.: Почекаев Р.Ю. Государство и право в Центральной Азии глазами российских и западных путешественников XVIII – начала XX. М., 2019.

Вернуться

149

Мэйн Г. Король в его отношении к древнейшему гражданскому правосудию. C. 122–147. Сказанное, конечно же, не исключает и того, что определенные сферы жизни общества в разных странах в большей или меньшей мере могли регулироваться особого типа нормами, например, религиозными и др. При этом в ряде случаев такими нормами регламентировались внутрицерковные отношения, а в других и отношения и между мирянами. При этом нередко такие правила поведения подкреплялись силой государственного принуждения. Соответственно, в компетенцию (религиозных) церковных судов могли входить также и некоторые споры между мирянами. Не была исключением и Россия, поскольку в ней в дореволюционный период существенное значение имели духовные суды, рассматривавшие определенные категории дел с участием как духовенства, так и мирян, компетенция которых с течением времени менялась. Кратко об истории вопроса см., напр.: Харланов В.Л. Компетенция церковных судов Российской империи в конце XIX – начале XX века // Вестник Челябинского государственного университета. 2003. № 1; Энгельман И.Е. Учебник русского гражданского судопроизводства. Юрьев, 1904; Васьковский Е.В. Курс гражданского процесса. Т. 1. М., 1913. С. 499–50; Суворов Н.С. Учебник церковного права. М., 1908; Цыпин В.А. Церковное право. Киев, 2012. Однако важно в данном случае отметить, что вопрос о компетенции таких судов всецело зависел от воли государства, которое могло в любой момент изменить ее объем. Понятно также, что и в наше время существуют страны, в которых многие отношения между гражданами регулируются не только светскими, но и религиозными нормами, сила которых обеспечивается государственным принуждением.

Вернуться

150

См.: Мэйн Г. Указ. соч. C. 146.

Вернуться

151

Почекаев Р.Ю. Государство и право в Центральной Азии глазами российских и западных путешественников.

Вернуться

152

См.: Примаков Д.Я. История еврейского и израильского права. М., 2015.

Вернуться

153

См.: Примаков Д.Я. Указ. соч. С. 87. Дж. Шахт пишет, что судебные функции арабского хакяма (третейского судьи) расширились за счет законодательных, поскольку его решения рассматривались как источник обычного права: Schacht J. Introduction to Islamic Law. Oxford, 1964 (цит. по: Примаков Д.Я. Указ. соч. С. 90).

Вернуться

154

См.: Дювернуа Н. Источники права и суд в Древней России. М., 1869. С. 166.

Вернуться

155

Радбрух Г. Введение в науку права. С. 66–70.

Вернуться

156

Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права. Пг., 1917.

Вернуться

157

См.: Шершеневич Г.Ф. Общая теория права. М., 1912. С. 745.

Вернуться

158

См.: Покровский И.А. Указ. соч.

Вернуться

159

Там же.

Вернуться

160

Там же.

Вернуться

161

См., в частности: Васьковский Е.В. Цивилистическая методология. Учение о толковании и применении гражданских законов. Одесса, 1901.

Вернуться

162

Васьковский Е.В. Правотворческая деятельность новых судов в сфере процесса и права гражданского // Судебные уставы за 50 лет. СПб., 1914. С. 379–380.

Вернуться

163

Особенности судопроизводства в Древнем Риме, наверное, освещены более других в специальной литературе, а поэтому мы не видим смысла рассматривать их в рамках настоящего исследования (из специальных исследований на русском языке особого внимания заслуживает посвященная указанному судопроизводству монография Е.В. Салогубовой. См.: Салогубова Е.В. Римский гражданский процесс. М., 1997). Однако сказанное не исключает, что в работе мы будем иногда обращаться к отдельным положениям гражданского процесса Рима.

Вернуться

164

См.: Дарест Р. Указ. соч. С. 1–16.

Вернуться

165

См.: Дарест Р. Указ. соч. С. 62–91.

Вернуться

166

См.: Липшиц Е.Э. Право и суд в Византии в IV–VIII вв. Л., 1976. С. 172.

Вернуться

167

См.: Дарест Р. Указ. соч. С. 47–61.

Вернуться

168

Подробно об этом см.: Михайлов М.М. Избранные произведения. М., 2014. С. 67, 86.

Вернуться

169

См.: Глебов А.Г., Золотарев А.Ю. Ордалии в Англии и Западной Европе раннего Средневековья: проблемы источниковедения и историографии // Право в средневековом мире. 2008: Сборник статей / Под ред. И.И. Варьяш, Г.А. Поповой. М., 2008. С. 155–169.

Вернуться

170

См. подробнее: Золотарев А.Ю. Судебная коррупция в раннесредневековой Англии // Право в средневековом мире. 2008: Сб. статей / Под ред. И.И. Варьяш, Г.А. Поповой. М., 2008. C. 17–32.

Вернуться

171

См.: Цатурова C.K. Отрада сутяг и погибель Франции: адвокат как зеркало французского правосудия в ХІѴ-ХѴ вв. // Право в средневековом мире. 2008: Сб. статей / Под ред. И.И. Варьяш, Г.А. Поповой. М., 2008. C. 68–88.

Вернуться

172

Тушина Г.М. Человек перед судом в средневековом Провансе XIII–XIV вв.: источники и современные исследования // Право в средневековом мире. СПб., 2017. C. 17–37.

Вернуться

173

В частности, И. Бентам писал, что гласность в судах равносильна всем иным мерам предосторожности, вместе взятым, и предлагал меры по ее обеспечению. Он же обосновывал необходимость предъявления особых требований к судьям, их независимость и др., обращал внимание на значение протокола судебного заседания и многие другие элементы процесса. См.: Бентам И. О судоустройстве. СПб., 1860; Он же. О судебных доказательствах. Киев, 1876.

Вернуться

174

См. об этом, напр.: Борисова Е.А. Апелляция в гражданском и арбитражном процессе. М., 1997.

Вернуться

175

На вопрос, по каким делам должна допускаться апелляция, И. Бентам отвечал – по всем. См.: Бентам И. О судоустройстве. C. 148.

Вернуться

176

Боботов С.В. Правосудие во Франции. М., 1994. C. 5.

Вернуться

177

Там же. С. 5.

Вернуться

178

См.: Боботов С.В. Указ. соч. С. 5.

Вернуться

179

Там же. С. 14.

Вернуться

180

Там же.

Вернуться

181

См.: Радбрух Г. Введение в науку права. С. 64.

Вернуться

182

Этот анекдот послужил темой для французского рассказа «Мельник из Сан-Суси» (1797), вошедшего во все хрестоматии французской литературы. Автор его – Франсуа Андрие (1759–1833), бывший сам одно время судьей, вложил в уста мельника, выигравшего процесс, возглас: «Да не будь в Берлине судей…» Ашукин Н.С., Ашукина М.Г. Крылатые слова. М., 1960. См. также вариант истории предложенной в книге Федора Кони: Кони Ф. История Фридриха Великого. М., 1997.

Вернуться

183

Подробнее см.: Давтян А.Г. Гражданское процессуальное право Германии. М., 2000. С. 12–17.

Вернуться

184

Михайлов М.М. Избранные произведения. М., 2014. С. 67, 86.

Вернуться

185

Там же. С. 33–34.

Вернуться

186

Дювернуа Н. Источники права и суд в древней России. С. 168–169.

Вернуться

187

См.: Михайлов М.М. Избранные произведения. М., 2014. С. 40.

Вернуться

188

Михайлов М.М. Избранные произведения. С. 50.

Вернуться

189

Дореформенное «темное» судопроизводство в том или ином виде находило отражение в произведениях многих классиков российской литературы, среди которых Крылов, Пушкин, Гоголь, Островский, Салтыков-Щедрин и др. Подробный анализ того, как в произведениях известных авторов отражались суд и правосудие, см.: Голяков И.Т. Суд и законность в русской художественной литературе XIX в. М., 1956.

Вернуться

190

Гессен И.В. Судебная реформа. Судебная реформа в прошлом и настоящем. М., 2007.

Вернуться

191

Там же.

Вернуться

192

Там же.

Вернуться

193

Приводится по: Виленский Б.В. Судебная реформа и контрреформа в России. Саратов, 1969. С. 74.

Вернуться

194

Дело о преобразовании судебной части в России. Т. 2: Записка (общая объяснительная) к проекту нового устава судопроизводства гражданского. С. 4–5. Цит. по: Виленский Б.В. Судебная реформа и контрреформа в России. С. 113.

Вернуться

195

Важно учитывать, что некоторые дела между крестьянами после Великих реформ рассматривались в волостных судах, которые не входили в систему судов общей юрисдикции, применяли преимущественно обычаи для разрешения дел, их решения изначально вообще не могли быть обжалованы, а в дальнейшем пересматривались судебно-административными установлениями. См.: Волостнóй суд / Большая российская энциклопедия. URL: https://bigenc.ru/domestic_history/text/1927383; Сушкова Ю.Н. Практика применения волостными судами народных обычаев // Социально-политические науки. 2017. № 2; Безгин В.Б. Волостной суд сельской России (вторая половина XIX – начало XX века) // Современные исследования социальных проблем (электронный научный журнал), № 12(20), 2012. URL: www.sisp.nkras.ru.

В крестьянской жизни существовал также самосуд. Исследователи отмечали, что трудно «перечислить все виды самосуда, встречающегося в русском крестьянском быту. Случаи самосуда весьма разнообразны и по последствиям своим далеко не одинаковы. Есть случаи самосуда, вытекающие из чисто психологических причин, и представляющие довольно распространенное явление, как, например, расправы с конокрадами, но никто, полагаю, не решится признавать здесь существование какого-либо юридического обычая. Большая часть крестьянских самосудов имеет, конечно, уголовный характер, т. е. сводящийся к насильственному наказанию виновных в чем-либо крестьян. Но возможно указать и самосуды с характером гражданско-правовым, и самосуды дисциплинарные». См.: Тенишев В.В. Правосудие в русском крестьянском быту. Брянск, 1907. С. 33.

Вернуться

196

Виленский Б.В. Судебная реформа и контрреформа в России. Саратов, 1969. С. 163–198; Великая реформа: устав гражданского судопроизводства; 2-е доп. изд. / Под ред. Е.А. Борисовой. М., 2019.

Следует заметить, что оценки великой судебной реформы, на самом деле, были и остаются неоднозначными. Одни ученые ее восхваляли, другие же, наоборот, порицали. Среди современных авторов, пытающихся дать ей отрицательную оценку, можно назвать Т.В. Докучаеву. Судя по всему, неудача судебной реформы и ее причины, которые выделяются указанным автором, по ее мнению, должны стать уроком и для современных нам реформ. При ознакомлении с позицией Т.В. Докучаевой возникает ощущение, что она не просто не симпатизирует тому, как судебная реформа была реализована, а очевидно возражает против существования заложенных в ней и новых для России того времени идей. К западничеству, в том числе к западным подходам к праву Т.В. Докучаева, очевидно, относится отрицательно. Она пишет: «Главное – ничего не надо придумывать, не надо предлагать свои пути разрешения проблем», всё уже было предложено «старыми мастерами». «… Главный фактор, обусловливающий ценность трудов „старых мастеров“, – мировоззрение авторов… Это мировоззрение, четко обозначенное, находящееся в согласии с традиционным для нашего народа духовным началом, стало тем компасом, по которому выверялся исследовательский путь, оценивалось каждое явление действительности. Сущность этого мировоззрения определил И.А. Ильин – это „Русская идея“. Ее возраст есть возраст самой России, а если мы обратимся к ее религиозному источнику, то мы увидим, что эта есть идея православного христианства. На этой основе формировались национальные идеи, рожденные исторической жизнью нашего Отечества, обосновывался отказ от следования чуждым шаблонам, от стремления перестроить всё и вся по заранее заготовленным схемам западных законодательств. Критерием оценки принимаемых решений является православная система понятий».

Относительно судебной реформы Т.В. Докучаева задается вопросом: что послужило препятствием для реализации тех задач, которые были определены реформаторами, – и дает на указанный вопрос следующий ответ: чтобы преобразования суда достигали практически своей цели, необходимо, чтобы они были выражением не отвлеченных только доктрин, и еще менее односторонних политических теорий, но соответствовали, с одной стороны, законам историко-органического развития России, а с другой – современным ее нравственным и экономическим условиям. Т.В. Докучаева приводит мысли известных консерваторов, писавших, что «всякий закон должен соответствовать насущной потребности данного общества; если духовною стороной своею закон основывается на началах, общих всему человечеству (под этими началами понимаются Десять заповедей, данных Иисусом Христом в Нагорной проповеди), то в материальной, практической части своей он необходимо вытекает из особенных условий того общества, для которого назначен. Законодатель не должен забывать ни об исторических явлениях народной жизни, ни об условиях времени и места, ни об обычае, который развивается в народе самостоятельно и которым закон пренебрегать не может» (К.П. Победоносцев); «Русская держава есть создание тысячелетней истории. Россия не вопрос, Россия не мнение, не идея, не отвлеченная формула; это самая реальная реальность, многосложная и громадная. Россия есть до бесконечности организованная индивидуальность, своеобразная и сама себе равная. Если она существует, то, стало быть, есть основы и законы ее существования». В связи с этим Т.В. Докучаева пишет: «Основу русской государственности составляет Верховная Самодержавная власть Всероссийских Императоров». Только такая власть, как отмечал В.Д. Катков, «и может быть проводником истинной воли Божией на земле». Близки Т.В. Докучаевой и воззрения консерваторов, считавших, что «всем судебным установлениям, от высших до низших, дается полная самостоятельность» однако «такая постановка суда совершенно не соответствует самодержавному государству, ибо выделение суда из государственного организма нарушает самый авторитет государственной власти, непоколебимость коей была искони в России основой общего порядка и благоустройства» (В.Я. Фукс). Заметим также, что именно консерваторов и только их Т.В. Докучаева причисляет к стражам государственных интересов. Инакомыслящих (западников, либералов) она, по-видимому, относит к их врагам. Вряд ли чем-то иным можно объяснить цитирование ею Г.Г. Замысловского, который писал, что «когда элита общества, значительная часть управленцев, профессорско-преподавательский состав университетов страны симпатизируют антигосударственным идеям, становится ясно, что рано или поздно наступит полный крах такого государства». Сама же Татьяна Васильевна после указанной цитаты делает вывод: «Так и случилось с Российской Империей в феврале 1917 года, которая рухнула в одночасье». Цивилистический процесс современной России: проблемы и перспективы: Монография / Под ред. Н.А. Громошиной. М., 2017 (автор параграфа 5 главы 2 – Т.В. Докучаева).

Позволим себе не согласиться с Т.В. Докучаевой. Ее позицию, по нашему мнению, нельзя считать научно аргументированной. Обратим внимание лишь на некоторое недостатки. Указанный автор вслед за И.А. Ильиным утверждает, что у общества России есть общее мировоззрение, находящееся в согласии с традиционным для народа духовным началом. Сущность же такого мировоззренияn – некая «русская идея» она же «идея православного христианства». Критерий оценки любых решений – православная система понятий.

Однако очевидно, что соответствующее мировоззрение, да и православная система понятий в качестве критерия оценки принимаемых решений в действительности не могут быть едиными для общества России, которое далеко не однородно в вопросе вероисповедания, и более того, значительная часть которого атеисты или агностики. Иное означало бы ни что иное, как угнетение одной социальной группой других групп путем навязывания им своего мировоззрения и системы оценок.

Из предлагаемого и якобы общего для всего народа мировоззрения будто бы вытекает, что единственной приемлемой для народа России формой правления является самодержавие. Кроме того, не полезен этому народу независимый и самостоятельный (в определенном смысле отделенный от государства) суд, который по логике вещей может защищать любое лицо от высшей власти, поскольку такой суд способен поколебать авторитет государства.

Однако единственное, чем обосновывается польза для общества такого подхода, – это указание на особый путь России и неприемлемость для нее западных шаблонов, о чем писали «старые мастера», и уже упомянутое и якобы общее для народа России мировоззрение, согласуемое с традиционным духовным началом. Тем не менее очевидно, что за патетичностью подобного рода утверждений в действительности скрывается псевдозначительность как минимум даже потому, что ни одного логического и правового аргумента в их обоснование автором не предлагается. В то, что именно предлагаемый подход полезен нашему обществу, по-видимому, опираясь на громкие имена «старых мастеров» надо просто поверить.

Не отрицая того, что в определенном смысле у России свой путь, при этом, очевидно, не стоит забывать, что даже православное христианство (пусть в дальнейшем оно и было определенным образом модифицировано) является заимствованной религией. Многие (если не все) правовые явления, которые существовали в России до реформы, представляли собой некий гибрид отдельных берущих начало в Древней Руси оригинальных конструкций с тем, что было в то или иное время привнесено из других, в первую очередь западных, стран. Однако даже если закрыть на это глаза и сконцентрироваться лишь на особом пути России, то из этого абсолютно не следует, что соответствующий путь, по крайней мере, в вопросах права, полезен нашему обществу, а иной – западный путь – ему вреден. Напомним, что ссылка в качестве аргумента на любую традицию представляет собой логическую ошибку (argumentum ad antiquitatem). Ведь сам факт традиционности, «исключительности» некоего пути государства не является синонимом пользы этого для целого общества.

При подобной, по сути, ненаучной попытке обоснования ненужности «западного» в российском праве Т.В. Докучаева абсолютно игнорирует недостатки дореформенного суда в России и имевшее место недовольство им многими представителями народа, проблемы абсолютизма (и причины полного отказа от монархии или ее реформирования на Западе, что отнюдь не поколебало авторитет власти, а укрепило его) и соответственно преимущества демократической формы правления и независимого и самостоятельного суда, которые в серьезной науке обосновывались с помощью правовых и логических аргументов.

Не можем обойти стороной и то обстоятельство, что Т.В. Докучаева вообще не аргументировала вывод, в соответствии с которым на страже государственных интересов стояли исключительно консерваторы. По-видимому, в качестве государственного интереса опять же без какого-либо обоснования предлагается считать интерес в старом (дореформенном порядке), а также самодержавии. Однако едва ли это верно, поскольку в данном случае таким интересом без каких-либо оговорок называется лишь один из подходов к тому, что, по утверждению ряда авторов, полезно государству. Хотя очевидно, что либералы, конечно же, не были противниками государства, а лишь имели иной подход к тому, что для него полезно. Они полагали, что существующие порядки вредны для государства и общества, и предлагали такую его организацию, которая позволяла бы в большей мере учитывать и защищать интересы различных лиц и их групп, а не только тех, кто признавался властью.

Заметим также, что, разумеется, не либерализм общества (или, по крайней мере, университетской профессуры) стал причиной трагических событий 1917 г. и последующих лет, а нежелание государства и власти меняться вместе с обществом, учитывать его интересы. Не понимающие этого допускают распространенную логическую ошибку, которая называется «мнимая логическая связь» (post hoc ergo propter hoc). Либерализм сам по себе возник в связи с нежеланием государства меняться, но если бы оно вовремя, а не запоздало и неумело, восприняло и реализовало идеи либерализма, то многих трагических событий, вероятнее всего, удалось бы избежать.

Вернуться

197

См.: Виленский Б.В. Судебная реформа и контрреформа в России. Саратов, 1969.

Вернуться

198

Hans Gaul. Zur Frage nach dem Zweck des Zivilprozesses // Archiv für die Zivilistische Praxis, 1968. P. 36. Цит. по: Гражданский процесс в межкультурном диалоге: евразийский контекст: Всемирная конференция Международной ассоциации процессуального права, 18–21 сентября 2012 г., Москва, Россия: Сборник докладов / Под ред. д. ю. н. Д.Я. Малешина; Международная ассоциация процессуального права. М., 2012. С. 221.

Вернуться

199

Узелач Алан (Uzelac Alan). Цели гражданского процесса: основной доклад // Гражданский процесс в межкультурном диалоге: евразийский контекст: Всемирная конференция Международной ассоциации процессуального права… С. 145.

Вернуться

200

Коллер К. (Koller C.). Австрийский национальный доклад, включающий дополнительную информацию о Германии // Гражданский процесс в межкультурном диалоге: евразийский контекст: Всемирная конференция Международной ассоциации процессуального права… С. 171.

Вернуться

201

См., в частности: Klein F. Vorlesungen über die Praxis des Civilprozesses Manz, 1900; Das Zivilprozessrecht der Kulturstaaten / Bd. 3. Der Zivilprozess Österreichs 1970; Neudr. d. Ausg. Mannheim [usw.]. Bensheimer, 1927.

Вернуться

202

См. об этом, напр.: Афанасьев С.Ф. Право на справедливое судебное разбирательство: теоретико-практическое исследование влияния европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод на российское гражданское судопроизводство: Дисс… д-ра юрид. наук. Саратов, 2010.

Вернуться

203

См.: Брэбан Г. Французское административное право / Пер. с франц.; под ред. и вступ. статьей д. ю. н. С.В. Боботова. М., 1988. С. 475.

Вернуться

204

Cappelletti Mauro & Garth Bryant. Access to Justice: The Newest Wave in the Worldwide Movement to Make Rights Effective, 27 Buff. L. Rev. 181 (1978); Access to Justice Vol. I: A world survey (Book I & II) gen. ed / M. Cappelletti 1978–1979. Указанные работы оказали значительное влияние на доктрину и судопроизводство многих стран мира.

Вернуться

205

Mauro Cappelletti & Bryant Garth, Access to Justice: The Newest Wave in the Worldwide Movement to Make Rights Effective, 27 Buff. L. Rev. 181 (1978); Access to Justice Vol. I: A world survey (Book I & II) gen. ed / M. Cappelletti 1978–1979.

Вернуться

206

В данном случае имеется в виду простота пользования им заинтересованными лицами.

Вернуться

207

Mauro Cappelletti & Bryant Garth, Access to Justice: The Newest Wave in the Worldwide Movement to Make Rights Effective, 27 Buff. L. Rev. 181 (1978), Access to Justice Vol. I: A world survey (Book I & II) gen. ed / M. Cappelletti 1978–1979.

Вернуться

208

Проблемы развития процессуального права России: Монография / Белякова А.В., Воскобитова Л.А., Габов А.В. и др. М., 2018 (автор п. 7 главы 2 «Общественный интерес в гражданском судопроизводстве» – Д.А. Туманов).

Вернуться

209

Варламова Н.В. Третье поколение прав человека? // Российский юридический журнал. 2011. № 2. URL: http://geum.ru/lav/index-65210.php.

Вернуться

210

Там же.

Вернуться

211

Сахнова Т.В. О современной парадигме цивилистического процесса // Осуществление гражданского судопроизводства судами общей юрисдикции и арбитражными (хозяйственными) судами в России и других странах СНГ: сборник докладов и выступлений по материалам Международной научно-практической конференции. Москва, 22–23 ноября 2012 г. / Под ред. д. ю. н. Т.Е. Абовой. М., 2014. С. 29–38.

Вернуться

212

Известность получил судебный процесс, который нередко именуют «последним процессом над ведьмой». Речь идет об осуждении Хелен Дункан, которая была арестована в 1944 г. на проводимом ею спиритическом сеансе. В конце концов ее судили присяжные в Олд-Бейли за нарушение ст. 4 Закона о колдовстве 1735 г., предусматривавшей наказание в виде тюремного заключения. Стоит заметить, что несмотря на то что в прессе писали о процессе над ведьмой, в действительности Хелен обвинялась в том, что она притворяется, будто бы использует человеческие заклинания, чтобы появились духи умерших людей. Дункан также было предъявлено обвинение в правонарушениях в соответствии с Законом о воровстве за отнятие денег «путем ложного притворства, будто она могла вызвать появление духов умерших людей». Scotland's Last Witch. URL: https://www.bbc.co.uk/history/scottishhistory/modern/oddities_modern.shtml.

Вернуться

213

Esser J. Grundsatz und Norm in der richterlichen Fortabildung des Privatrechts. Tubingen, 1956. Цит. по: Зивс С.Л. Источники права. М., 1981. С. 188.

Вернуться

214

Riper G., Boulanger J. Traite de droit civil d'apres le traite de Planiol. P., 1956. Цит. по: Зивс С.Л. Источники права. М., 1981. С. 189.

Вернуться

215

Waline M. Le pouvoir normatif de la jurisprudence. La technique et le principes du droit public. Etudes en l'honneur de Georges Scalle. P., 1950. Цит. по: Зивс С.Л. Источники права. М., 1981. С. 190.

Вернуться

216

Леони Б. Свобода и закон. М., 2008.

Вернуться

217

И.А. Покровский в 1918 г. писал: «Утверждается, что пролетариат или крестьянство вправе добиваться осуществления своих классовых интересов только потому, что это суть его интересы… Интерес капиталистов и помещиков этически так же законен, как интерес рабочего – там класс и здесь класс, и если тот класс вправе бороться за свои интересы, то не менее вправе делать то же самое и этот… Классовый эгоизм совершенно вытравил представление о государстве и народе как целом. „Пролетариат“ как особый класс, границы которого, впрочем, так и остались неясными, выделил себя из общего тела народа и занял по отношению ко всему остальному нетерпимое, воинствующее положение. Классовая борьба вылилась в самую озлобленную ненависть ко всему, что „не с нами“. Нет народа, а есть только мы, „пролетарии“; все другие либо вовсе не должны существовать, либо должны нам беспрекословно служить. Так обрисовалась знаменитая отныне в истории „диктатура пролетариата“; озлобление и ненависть составляют ее душу, разрушение – ее стихию, всеобщее рабство – ее результат. В озлоблении своем она не разбирается в средствах. Все самые элементарные принципы всякого сколько-нибудь культурного общежития, раз они становятся на пути вожделениям, объявляются буржуазной выдумкой и с поразительной смелостью отметаются. В их числе всякие человеческие, просто человеческие права. Ибо просто человека у „нас в настоящее время нет: есть либо „пролетарий“ (и притом „стоящий на советской платформе“), член безгранично господствующего сословия, либо „буржуй“, существо совершенно бесправное. Нет никаких „прав“, но нет и никакого „права“: вместо последнего только „революционное правосознание“ победителей, т. е. их самый неприкрытый произвол“». Покровский И.А. Перуново заклятье // Из глубины: Cборник статей о русской революции / С.А. Аскольдов, Н.А. Бердяев, С.А. Булгаков и др. М., 1990. URL: https://azbyka.ru/otechnik/6/iz-glubiny/9. Как свидетельствует история, полностью без права и правосудия, а путем абсолютного террора обходились при борьбе с контрреволюционерами. А.И. Хмельницкий – юрист и после Революции первый нарком юстиции Украины говорил, что понятие «ценности» достаточно известно каждому юристу и частным лицам, воспитанным в буржуазной школе права. Теперь возникает следующий вопрос: существует ли в красном праве какой-нибудь аналогичный принцип? «Я скажу определенно: нет, не существует, в этом смысле красное право беспринципно. Но существует ли какой-либо принцип, направляющий красное право?.. Такой принцип существует: этот принцип чисто утилитарной природы, это принцип классовых интересов пролетариата». Хмельницкий А.И. Красное право и красный суд. Одесса, 1921. С. 5–7. Цит. по: Буков В.А. Суд и общество в советской истории: у истоков истории. М., 1992. Так называемые вечные истины, включая права человека на жизнь, были выкинуты как «дохлая собака», как «прогорклая жвачка достойная ученых коров либерализма». Бухарин Н.И. Путь к социализму. Новосибирск, 1990. Цит. по: Буков В.А. Суд и общество в советской истории: у истоков истории. М., 1992. В основе этого зачастую лежало воззрение, что нравственным и допустимым считалось всё, что шло на пользу революции и было выгодно партии. Буков В.А. Там же.

«Начиная с первых лет советской власти суд рассматривался в качестве орудия охраны интересов господствующего класса». Ершов В.В. Статус суда в правовом государстве. М., 1992. С. 53. Н.В. Крыленко писал: «В нашей практике необходимо избегать таких форм суда, которые могли бы в критический для пролетариата момент дать перебой и изменить его классовым интересам… Нам нужна наша, „классовая справедливость“ рабочих и крестьян, а потому нам нужен такой суд, в котором бы нам всегда был бы гарантирован голос рабочей и крестьянской совести, а не какой-либо другой». Крыленко Н.В. Судоустройство РСФСР. М., 1924. С. 13–14. Цит. по: Ершов В.В. Статус суда в правовом государстве. М., 1992. С. 53. Вышинский утверждал, что роль суда – это «подавление и принуждение – выражение единой политики советского государства». Вышинский А.Я., Ундревич В.С. Курс уголовного процесса: судоустройство: Учебник для правовых вузов. Т. 1. М., 1934. И именно такой подход находил отражение во множестве дел, рассматриваемых судами того времени. См.: Чистяков О.И. История отечественного государства и права. Ч. 2. М., 2013.

Вернуться

218

Можно вспомнить, например, о принудительной госпитализации граждан в психиатрические лечебные заведения, происходившей в то время в административном порядке.

Вернуться

219

См.: Голунский С.А., Строгович М.С. Теория государства и права. М., 1940. О дискуссии и позициях по указанному вопросу см., в частности: Зивс С.Л. Источники права. М., 1981; Правотворчество в СССР / Под ред. А.Ф. Мицкевича. М., 1974; Шебанов А.Ф. Форма советского права. М., 1968. Однако в советском государстве были ученые, которые утверждали, что и в нем судебная практика может выступать источником права. См., напр.: Исаев М.М. Судебная практика Пленума Верховного Суда СССР как источник советского уголовного права // Ученые записки ВИЮН. Вып. 5. М., 1947; Иоффе О.С. Советское гражданское право. Л., 1958; Вильнянский С.И. Значение руководящих разъяснений пленума Верховного Суда СССР // Ученые записки Харьковского юридического института. Вып. 13. Харьков, 1959. Более подробно см.: Туманов Д.А. Судебная практика // Общенациональный интерактивный энциклопедический портал «Знания». 2022. № 12.

Вернуться

220

См. труды, например, И.Л. Петрухина: Петрухин И.Л. Правосудие в правовом государстве // Социалистическое правовое государство: проблемы и суждения / Академия наук СССР. Институт государства и права. М., 1989. С. 178–193; Он же. Правосудие: время реформ. М., 1991; Он же. Правовое государство и правосудие // Советское государство и право. 1991. № 1. С. 19–29; Он же. Судебная власть, раздавленная полицейским сапогом // Российская юстиция. 2000. № 2. С. 4–5.

Вернуться

221

См.: Жуйков В.М. Судебная реформа: проблема доступа к правосудию // Судебная реформа в прошлом и настоящем. М., 2007.

Вернуться

222

Там же.

Вернуться

223

О правосудии в социальном государстве подробно см.: Стрельцова Е.Г. Приватизация правосудия: Монография. М., 2019.

Вернуться

224

См.: Ратников А. Тюльпан завял. Король Нидерландов объявил о завершении эпохи «всеобщего благосостояния» // Lenta.ru. 2013. 20 сент. URL: https://lenta.ru/articles/2013/09/19/netherlands.

Вернуться

225

Стрельцова Е.Г. Приватизация правосудия.

Вернуться

226

Там же.

Вернуться

227

См., напр.: Кудрявцева Е.В. Взгляд из прошлого и настоящего в будущее гражданского процессуального законодательства // Законы России: опыт, анализ, практика. 2021. № 9. С. 10–13.

Вернуться

228

См.: Ярков В.В. Пределы судебной защиты: доклад на конференции «Тенденции развития гражданского процессуального права и гражданского процессуального законодательства». СПб., 2005. Цит. по: Аболонин В.О. Судебная медиация: теория – практика – перспективы. Кн. 6. М., 2014. URL: https://lawbook.online/rossii-protsess-grajdanskiy/sudebnaya-mediatsiya-teoriya-praktika.html.

Вернуться

229

Абова Т., Ярков В. и др. Оптимизация гражданского судопроизводства: новый виток? // Закон. 2017. № 10. Октябрь. С. 20–35.

Вернуться

230

Аболонин В.О. О развитии гражданского процесса через смену основной парадигмы // Арбитражный и гражданский процесс. 2012. № 11. С. 43–48.

Вернуться

231

Аболонин В.О. Судебная медиация: теория – практика – перспективы. Кн. 6.

Вернуться

232

Проект ФЗ «Об урегулировании споров с участием посредника (медиации) в Российской Федерации». URL: https://www.advgazeta.ru/upload/medialibrary/3a9/Zakon_o_mediatsii_ot_MinYUsta.pdf.

Вернуться

233

В данном контексте любопытна позиция М.В. Самсоновой, которая писала, что «усиление принципа состязательности представляет интерес для сильной стороны, обладающей знаниями и ресурсами для ведения дела в суде и не нуждается в дополнительной помощи суда ни при рассмотрении дела, ни при его пересмотре. Между тем усиление состязательности и диспозитивности ставит в более затруднительное положение то лицо, которое не имеет возможности получить квалифицированную юридическую помощь и для которой помощь суда является необходимой для отстаивания своих законных прав и интересов». По мнению данного автора, в процессуальном законе необходимо предусмотреть порядки рассмотрения и разрешения гражданских дел, учитывающие различные возможности субъектов по отстаиванию своих интересов в суде, и, соответственно, закрепить право заинтересованных лиц выбирать процессуальный порядок защиты нарушенного права, исходя из собственных возможностей.

Альтернативному порядку, как считает М.В. Самсонова, в частности, будут характерны следующие черты: определение предмета доказывания сторонами; обязанность сторон раскрыть доказательства на этапе подготовки дела к судебному разбирательству и запрет их представления после этого этапа; установление санкций за нарушение сроков совершения процессуальных действий; ограничения в праве обжалования судебных актов; и т. д. См.: Самсонова М.В. О возможности выбора порядка рассмотрения правового спора в гражданском судопроизводстве // Защита прав в России и других странах Совета Европы: современное состояние и проблемы гармонизации: Сб. научных статей. Краснодар; СПб., 2011. С. 288–296.

Вернуться

234

Стрельцова Е.Г. Приватизация правосудия.

Вернуться

235

Гражданское право: Учебник: В 4 т. Т. 2: Вещное право. Наследственное право. Исключительные права. Личные неимущественные права. 3-е изд., перераб. и доп. / Под ред. Е.А. Суханова. М., 2008.

Вернуться

236

О таких гарантиях и последствиях их минимизирования или полного выхолащивания из судебной деятельности см. следующие разделы настоящей монографии.

Вернуться

237

Т.В. Сахнова, как и многие другие ученые, считает, что для развития цивилистического процесса более плодотворным является взаимодействие различных, в том числе судебных и несудебных, процедур. Сахнова Т.В. О современной парадигме цивилистического процесса // Осуществление гражданского судопроизводства судами общей юрисдикции и арбитражными (хозяйственными) судами в России и других странах СНГ: Сб. докладов и выступлений. М., 2014. С. 29–38. Некоторые авторы к интенсивному развитию АРС и вытеснению ими государственных судов относятся с опасением. Например, Уго Маттеи утверждал, что «рождение индустрии АРС изменило вопрос об обращении в суд, ограничив, насколько это возможно, доступ в суды общей юрисдикции… Профессор Линдблом считает, что захлестнувшая многих волна АРС может превратиться в цунами; АРС может оказаться троянским конем в поле доступа к правосудию, кукушкой в гнезде разрешения споров. Надежды на то, что АРС всего лишь дополнит, а не заменит собой обычное гражданское судопроизводство, могут выйти боком». Позиции приводятся по: Варано Винченцо (Varano Vincenzo), Симони Алессандро (Simoni Alessandro). Многообразие форм разрешения споров: формальные и неформальные процедуры: национальные доклады, Италия // Гражданский процесс в межкультурном диалоге: евразийский контекст: Всемирная конференция Международной ассоциации процессуального права. См.: Сильвестри Э. Альтернативные способы разрешения споров и гражданское судопроизводство: дополняют друг друга или противоречат друг другу? // Вестник Университета имени О.Е. Кутафина. 2022. № 1. C. 67–72.

Вернуться

238

См.: Туманов Д.А., Стрельцова Е.Г. О некоторых концептуальных вопросах правосудия по гражданским делам // Закон. 2018. № 1. С. 29–34 (автор ч. I и III статьи – Д.А. Туманов).

Вернуться

239

В.А. Туманов в одном из интервью заметил, что «экономия на суде – это то же самое, что экономия на медицине. Не нужно этого делать. Это дороже обходится».

Вернуться

240

Познер Р. Экономический анализ права. В 2 т. / Пер. с англ.; под ред. В.Л. Тамбовцева; «Экономическая школа» ВШЭ. СПб., 2004. URL: https://seinst.ru/page1126/.

Вернуться

241

Не секрет, что в некоторых странах, например, в Израиле, религиозные нормы официально применяются наряду с исходящими от государства. В сфере семейного права и ряде других областей, в том числе при регулировании имущественных отношений, применяется иудейское религиозное право (Галаха), отдельные нормы которого находятся в противоречии с основополагающими демократическими ценностями (см.: Воробьев В.П. Конституционно-правовая система государства Израиль: Автореф… докт. юрид. наук. М., 2002). В Израиле наравне с государственными действуют специализированные религиозные суды.

В настоящее время в тех странах, где существует религиозное право, оно, как правило, не является единственным. Например, в отношении мусульманского права Р. Давид указывал, что ни в одном из государств не руководствуются исключительно мусульманским правом. Повсюду обычай или законодательство вносят либо дополнения, либо исправления в это право, хотя, в принципе, его авторитет и является бесспорным. Давид Р., Жоффре-Спинози К. Основные правовые системы современности / Пер. с фр. и вступ. ст. В.А. Туманова. М., 1996. С. 322.

Вернуться

242

Элликсон Р.Ч. Порядок без права: как соседи улаживают споры / Пер. с англ. М. Марков (предисловие, введение, ч. I и III, приложение) и А. Лащев (ч. II); науч. ред. перевода Д. Кадочников. М., 2017.

Вернуться

243

В исследованиях иностранных авторов обращается внимание на разные варианты разрешения споров в социальных группах, проживающих на территории тех или иных государств, – так называемые традиционные процессы. Итальянский исследователь Пигляру подчеркивает, что система мести продолжает существовать как продукт самовыражения итальянского государства в Барбаджии, которая считалась местом беззакония (banditismo) и долгое время требовала присутствия значительных ресурсов полиции. Имеются основания полагать, что массовая миграция населения может привести к «импорту» определенных социальных практик, при этом такие практики в определенной степени закрепляются в новой стране, по крайней мере, если сообщества иммигрантов сохраняют внутреннюю однородность и стремятся, хотя бы на первых этапах, сохранить определенную изолированность от окружающего их общества. Итальянские авторы полагают, что существуют представления о том, что проживающие в Италии сообщества албанцев и цыган в отношениях внутри сообществ также опираются на свое право при разрешении споров, которое также включает кровную месть. Американские ученые отмечали своеобразные, но четко структурированные формы разрешения споров у мафии. См. доклады Винченцо Варано и Алессандро Симони, посвященный порядкам разрешения споров в Италии, и Кэрри Менкель-Мидоу о таких порядках в США в: Гражданский процесс в межкультурном диалоге: евразийский контекст: Всемирная конференция Международной ассоциации процессуального права.

Вернуться

244

См.: Сюкияйнен Л.Р. Шариатские суды в современной России: «за» и «против» // Осуществление гражданского судопроизводства судами общей юрисдикции и арбитражными (хозяйственными) судами в России и других странах СНГ: Сборник докладов и выступлений. С. 495–500.

Вернуться

245

Клейменов А.Я. Религиозный суд (арбитраж) в системе альтернативного урегулирования спора // Закон. 2013. № 2. С. 58–66.

Вернуться

246

Там же.

Вернуться

247

Стрельцова Е.Г. Приватизация правосудия.

Вернуться

248

См.: Гарапон А. Хранитель обещаний: суд и демократия (Le gardien des promesses justice еt democratie); пер. с фр.; науч. ред. А.И. Ковлер; пер. Г.В. Чуршукова; предисл. П. Рикёра. М., 2004. 328 c. URL: https://www.studmed.ru/view/garapon-a-hranitel-obeschaniy-sud-i-demokratiya_4fcb0193d8c.html?page=28.

Вернуться

249

Как известно, критику судебного правотворчества нередко обосновывают теорией разделения властей. Однако почему-то при этом упускают из вида, что разделение властей практически никогда не существовало в абсолютно чистом виде, поскольку в ряде случаев просто очевидна потребность определенного перераспределения функций между властями. Например, ни у кого уже давно не вызывает удивления, что весьма активным нормотворчеством занимается исполнительная власть. Потребность в этом понятна: так происходит наиболее оперативное регулирование определенного рода общественных отношений. Иной подход привел бы к тому, что в рамках тех отношений, которые нуждаются в быстрой реакции в регулировании, пришлось бы дожидаться медлительного законодательного процесса, что, очевидно, не принесло бы никакой пользы обществу. Аналогично вполне может быть обосновано и судебное нормотворчество, основой которого является изначальная защитная функция судов. Другими словами, судебное нормотворчество в целом носит корректирующий характер, исправляя или дополняя законодательство, тем самым определенным образом защищая интересы многих лиц и даже общества в целом.

Вернуться

250

К правам человека четвертого поколения А.Б. Венгеров относил право на мир, информационные права, права на ядерную безопасность, космос и др. По его словам, «четвертое поколение – это правовой ответ вызову XXI века, когда речь пойдет уже о выживании человечества как биологического вида, о сохранении цивилизации, о дальнейшей, космической социализации человечества. Рождается новое, четвертое поколение прав, и, соответственно, возникают международно-правовые процессуальные институты, обеспечивающие эти права. Формируется международное гуманитарное право, светский гуманизм становится одной из вех в нравственном развитии общества». Венгеров А.Б. Теория государства и права: Учебник для юридических вузов. 3-е изд. М., 2000. Другие авторы относят к четвертому поколению соматические права, касающиеся возможности человека распоряжаться своим телом. См.: Лаврик М.А. К теории соматических прав человека // Сибирский юридический вестник. 2005. № 3; Он же. Гарантии конституционных прав человека: соматический аспект: Автореф. дисс… канд. юрид. наук. Омск, 2006. Существуют и иные подходы.

Вернуться

251

Более подробно об этом см. в следующих разделах настоящей монографии.

Вернуться

252

Далее по тексту термины «цели» и «задачи» используются как равнозначные. Автор вслед за многими другими учеными (например, А.Т. Боннером) отождествляет цели и задачи судопроизводства и понимает под ними тот конечный полезный результат (эффект), который должен быть достигнут (ожидается) при осуществлении судопроизводства. Это уточнение необходимо, поскольку некоторые ученые различают такие понятия, как задачи судопроизводства и его цели. Анализ соотношения указанных понятий не входит в предмет данного исследования.

Вернуться

253

Брем В. Понятие и цели гражданского процесса // Вестник Арбитражного суда Московского округа. 2016. № 3. С. 86–97. В таких странах, как, например, Нидерланды и Норвегия, в качестве цели судопроизводства хоть и указывается разрешение спора, но при этом уточняется, что такой спор может считаться разрешенным только при условии действительной защиты прав. См.: Бакер Инге Лоранж и Ре Pемко ван. Цели гражданского процесса: национальные доклады // Гражданский процесс в межкультурном диалоге: Евразийский контекст: Всемирная конференция Международной ассоциации процессуального права, 18–21 сентября 2012 г., Москва, Россия: Сборник докладов / Под ред. д. ю. н. Д.Я. Малешина; Международная ассоциация процессуального права. М., 2012.

Вернуться

254

См.: Вамбьер Тереза. Цели гражданского процесса: национальный доклад // Гражданский процесс в межкультурном диалоге.

Вернуться

255

См.: Юлин Фу. Цели гражданского процесса: национальный доклад // Гражданский процесс в межкультурном диалоге.

Вернуться

256

В основе послереформенного процессуального законодательства лежат сформулированные идеологом реформы Г. Вульфом принципы, которым должно соответствовать правосудие. Правосудие должно быть справедливым в получаемых результатах, а также справедливым в отношении тяжущихся. Процедуры осуществления правосудия должны быть разумными по цене, а дела должны рассматривать дела с разумной скоростью. Судопроизводство должно быть понятным для тех, кто его использует. Правосудие должно реагировать на потребности тех, кто его использует, а также обеспечивать максимальную определенность, насколько позволяет характер конкретных дел, а также быть эффективно организованным. URL: https://webarchive.nationalarchives.gov.uk/20060214041452/http://www.dca.gov.uk/civil/final/overview.htm.

Вернуться

257

См.: Кулакова В.Ю. Цели гражданского судопроизводства в зарубежных странах: сравнительно-правовой аспект (на примере Англии, США, Франции и Германии) // Вестник Университета имени О.Е. Кутафина. 2015. № 9.

Вернуться

258

Кулакова В.Ю. Цели гражданского судопроизводства в зарубежных странах: сравнительно-правовой аспект (на примере Англии, США, Франции и Германии). Обзор позиций американских ученых и судей о целях гражданского судопроизводства см.: Маркус Р. Цели гражданского процесса: национальный доклад // Гражданский процесс в межкультурном диалоге. О сравнении гражданского судопроизводства в США и России, в том числе в контексте их целей, см., напр.: Аболонин Г.О. Теоретическое понимание гражданского процесса, его участников и судебной юрисдикции в США и в России // Вестник гражданского процесса. М., 2014. № 2. С. 199–272.

Вернуться

259

См.: Малешин Д.Я. Гражданская процессуальная система: Дисс… докт. юрид. наук. М., 2011.

Вернуться

260

См.: Кавелин К.Д. Основные начала русского судоустройства и гражданского судопроизводства, в период времени от Уложения до Учреждения о губерниях / Рассуждение, писанное для получения степ. магистра гражд. законодательства канд. прав Константином Кавелиным. М., 1844. URL: https://www.prlib.ru/item/434990/.

Вернуться

261

Малинин М.И. Убеждение судьи в гражданском процессе в производстве до судебного заседания // Труды по гражданскому процессу / Под ред. Д.Х. Валеева. М., 2014.

Вернуться

262

См.: Энгельман И.Е. Учебник русского гражданского судопроизводства. 2-е изд., испр. и доп. Юрьев, 1904. С. 24.

Вернуться

263

См.: Жилин Г.А. Цели гражданского судопроизводства и их реализация в суде первой инстанции: Автореф. дисс… докт. юрид. наук. М., 2000.

Вернуться

264

См.: Жилин Г.А. К вопросу о целях административного судопроизводства в свете законодательных новаций // Закон. 2013. № 6. С. 104–111.

Вернуться

265

См.: Дегтярев С.Л. Реализация судебной власти в гражданском судопроизводстве: теоретико-прикладные проблемы. М., 2007.

Вернуться

266

См.: Нехороших А.М. К вопросу о конечной цели цивилистического процесса // Тенденции развития цивилистического процессуального законодательства и судопроизводства в современной России: Мат-лы Междунар. науч. – практ. конф., посвященной памяти д-ра юрид. наук, проф. И.М. Зайцева (29 октября 2009 г.) / Отв. ред. А.И. Зайцев. Саратов, 2009. С. 341. Цит. по: Курочкин С.А. К вопросу о цели гражданского процесса // Арбитражный и гражданский процесс. 2011. № 6. С. 6–12.

Вернуться

267

URL: http://forum.yurclub.ru/index.php?showtopic=193888.

Вернуться

268

Необходимо учитывать, что нередко в разных странах в один и тот же термин или сходные термины вкладывается различный смысл, который иногда не так уж легко понять, не будучи частью общества или даже правового сообщества того или иного государства или правовой семьи.

Вернуться

269

Мизамир Ахмедбекович Алиэскеров пишет, что «нельзя не учитывать существование гражданских дел с квазисостязательным процессом, в которых отсутствуют спор о праве или факте, посягательство на права либо оспаривание прав, и, соответственно, нет оснований говорить о защите нарушенного либо оспариваемого права, устранении правовых конфликтов в обществе и т. п. К таким делам относятся, например, дела о расторжении брака по взаимному согласию супругов при наличии у них несовершеннолетних детей; ряд дел особого производства, в которых объективно может отсутствовать не только спор о праве, но и спор о факте, и при этом невозможно осуществление гражданских прав без прохождения судебной процедуры. В связи с этим представляется возможным наряду с защитой прав и интересов говорить об относящейся ко всем категориям дел универсальной целевой установке гражданского процесса – устранении препятствий в осуществлении прав, свобод и законных интересов. Алиэскеров М.А. Реализация целевых установок состязательного гражданского процесса в правовом социальном государстве» // LEX RUSSICA. 2017. № 12 (133). C. 56.

Думается, что такой подход не оправдан, поскольку защита прав и интересов может выражаться в разном – в том числе в обеспечении их реализации, когда иной, кроме судебного порядка, путь для этого закрыт.

Вернуться

270

Справедливо указывает М.А. Алиэскеров, что производные целевые установки, к которым можно, в частности, отнести способствование укреплению законности и правопорядка, предупреждению правонарушений, формированию уважительного отношения к закону и суду, реализуются в результате возникновения самого гражданского дела и не могут служить самостоятельным основанием для возбуждения гражданского дела. Алиэскеров М.А. Реализация целевых установок.

Вернуться

271

Об общественных интересах как самостоятельных объектах судебной защиты см. гл. 3 настоящей монографии.

Вернуться

272

См.: Носырева Е.И. Примирение сторон и примирительные процедуры в цивилистическом процессе // Реформа гражданского процесса 2018–2020 гг.: содержание и последствия: Монография / Под ред. д. ю. н., проф. М.А. Фокиной. М., 2021.

Вернуться

273

Там же.

Вернуться

274

См. об этом параграф 4 главы 5 настоящей монографии.

Вернуться

275

В понятие «процессуальная форма» зачастую вкладывается неодинаковый, порой существенно различающийся смысл, что привело некоторых исследователей к выводу о необходимости отказа от его использования в юридической науке. Однако, думается, что абсолютно права Н.А. Громошина, которая писала, что если рассматривать гражданскую процессуальную форму как выражение сущности судебного цивилистического процесса, то научная конструкция приобретает и смысл, и значение. Громошина Н.А. Дифференциация и унификация в гражданском судопроизводстве: Дисс… д-ра юрид. наук. М., 2010.

Вернуться

276

См.: Чечина Н.А. Норма права и судебное решение. Л., 1961. С. 24.

Вернуться

277

См.: Клейнман А.Ф. Новейшие течения в советской науке гражданского процессуального права (очерки по истории) // Избранные труды. Т. I. Краснодар, 2008. С. 284–285.

Вернуться

278

См.: Уксусова Е.Е. Процессуальная форма и отраслевая наука процессуального права // Проблемы развития процессуального права России: Монография / А.В. Белякова, Л.А. Воскобитова, А.В. Габов [и др.] / Под ред. В.М. Жуйкова. М., 2016. С. 58–91. В данной работе Е.Е. Уксусова в самом начале своей главы указывает, что «применительно к гражданскому судопроизводству по тексту используется как синоним термин „гражданская процессуальная форма“».

Вернуться

279

См.: Уксусова Е.Е. Гражданское и административное судопроизводство: системные аспекты взаимосвязи // Законы России: опыт, анализ, практика. 2016. № 5. С. 69–82.

Вернуться

280

См.: Решетникова И.В. Унификация процессуального права. Отказ от подведомственности // Новый этап судебной реформы: конституционные возможности и вызовы: Коллективная монография / Под ред. Т.Е. Абовой, Т.К. Андреевой, В.В. Зайцева, О.В. Зайцева, Г.Д. Улётовой. М., 2020.

Вернуться

281

Речь идет как об уголовном, так и о гражданском судопроизводстве в широком его понимании.

Вернуться

282

Громошина Н.А. Указ. соч.

Вернуться

283

См.: Папулова З.А. Ускоренные формы рассмотрения дел в гражданском судопроизводстве. М., 2014; Комиссаров К.И. Последовательно-прогрессивное развитие советского гражданского процессуального права // Проблемы действия и совершенствования советского гражданского процессуального законодательства: Межвуз. сб. науч. тр. Свердловск, 1982. С. 50.

Вернуться

284

Гражданское процессуальное право России: Учебник / Под ред. С.Ф. Афанасьева. М., 2013. С. 26 (автор главы 1 – Д.А. Туманов); Туманов Д.А. Еще раз о том, является ли судебный приказ актом правосудия, или Размышления о сущности правосудия // Законы России: опыт, анализ, практика. 2016. № 9. О том, что такая форма представляет собой именно систему гарантий см., напр.: Чечот Д.М. Субъективное право и формы его защиты. Л., 1968. С. 68; Сергун А.К. Принудительное исполнение судебных решений в общем процессе реализации норм права // Труды ВЮЗИ. Теоретические вопросы реализации норм права. М., 1978. Т. 61. С. 70–148; Советский гражданский процесс: Учебник для вузов по спец. «Правоведение» / Авдюков М.Т., Иванова С.А., Аверин Д.Д. и др.; под ред. А.А. Добровольского. М., 1979. С. 8–9 (авт. гл. I – А.А. Добровольский). О том, что без процессуальной формы именно как системы гарантий правосудие немыслимо, из современных авторов наиболее подробно писала Н.А. Громошина. См.: Громошина Н.А. Дифференциация, унификация и упрощение в гражданском судопроизводстве: Монография. М., 2010; Она же. Дифференциация и унификация в гражданском судопроизводстве: Дисс… д-ра юрид. наук. М., 2010.

Вернуться

285

Следует заметить, что предложенный нами подход, согласно которому только в таком понимании процессуальная форма представляет собой общественную правовую ценность, был поддержан процессуалистами. См., напр.: Казиханова С.С. Оптимизация гражданского судопроизводства и предмет гражданского процессуального права // Законы России: опыт, анализ, практика. 2020. № 9; Улётова Г.Д. Новый этап судебной реформы: объявленная цель и возможности ее достижения (сквозь призму научных исследований М. С. Шакарян) // Новый этап судебной реформы. М., 2020.

Вернуться

286

См.: Чечот Д.М. Субъективное право и формы его защиты. С. 66–68.

Вернуться

287

См.: Чечина Н.А. Судебная защита и конституционные принципы гражданского процессуального права // Избранные труды по гражданскому процессу. СПб., 2004. С. 289.

Вернуться

288

См.: Гамбаров Ю. С. Гражданский процесс: лекции, чит. в 1885/6 г. э. – орд. проф. Ю. С. Гамбаровым. М., 1885; Васьковский Е.В. Курс гражданского процесса. Т. I. Субъекты и объекты процесса, процессуальные отношения и действия. М., 1913; Энгельман И.Е. Курс русского гражданского судопроизводства: Учебник русского гражданского судопроизводства. 3-е изд., испр. и доп. Юрьев, 1912; Нефедьев Е.А. Курс гражданского судопроизводства. Вып. 1. М., 1902.

Вернуться

289

См.: Краснокутский В.А. Очерки гражданского процессуального права: опыт систематизации законодательства Р.С.Ф.С.Р и С.С.С.Р. по судоустройству и гражданскому судопроизводству. Кинешма, 1924.

Вернуться

290

Цит. по: Права человека: Учебник для вузов / Васильева Т.А., Карташкин В.А., Колесова Н.С. и др.; отв. ред. Е.А. Лукашева. М., 2001.

Вернуться

291

Подробнее об этом см.: Голунский С.А. Основные понятия учения о суде и о правосудии // Труды Военно-юридической академии Красной армии. Вып. III. Ашхабад, 1943.

Вернуться

292

Гражданское процессуальное право: Учебник / Под ред. М.С. Шакарян. М., 2004; Гражданский процесс: Учебник / Под ред. М.К. Треушникова. М., 2007 и др.

Вернуться

293

О том, какие именно принципы составляют такую систему, см. далее.

Вернуться

294

На конституционное закрепление принципов правосудия обращал внимание В.М. Семёнов. См.: Семёнов В.М. К вопросу о ценности гражданского процессуального права и гражданской процессуальной формы // Проблемы совершенствования гражданского процессуального кодекса РСФСР / Ред. коллегия: В.П. Воложанин [и др.]. Свердловск, 1975. С. 87; Семёнов В.М. Конституционные принципы гражданского судопроизводства. М., 1982.

Вернуться

295

Как известно, в свое время было предложено широкое понимание процессуальной формы путем ее распространения на деятельность различных правоохранительных и правоприменительных органов. При этом, по мнению авторов такого подхода, вполне допустима выработка единого понятия процессуальной формы и общих образующих ее правил. Юридическая процессуальная форма: теория и практика: Монография / Под ред. чл. – кор. АН УССР П.Е. Недбайло и проф. В.М. Горшенева. М., 1976. Однако это предложение было отвергнуто абсолютным большинством ученых-процессуалистов. В частности, М.С. Шакарян и А.К. Сергун в свое время совершенно правильно обратили внимание, что выработка единого понятия процессуальной формы была бы возможна лишь при условии подчинения деятельности всех органов и должностных лиц одним и тем же правилам, что практически невозможно и не нужно. Существует давно сформировавшееся и детально разработанное понятие процесса и процессуальной формы как системы определенных, прежде всего конституционных, гарантий. В систему гарантий судебной процессуальной формы входит право участия в процессе всех юридически заинтересованных лиц с предоставлением им строго определенного комплекса процессуальных прав, необходимых для осуществления защиты прав и интересов, право обжалования судебных постановлений, определенный порядок установления фактических обстоятельств дела. Шакарян М.С., Сергун А.К. К вопросу о теории так называемой юридической процессуальной формы // Труды ВЮЗИ. Проблемы соотношения материального и процессуального права. М., 1980. С. 61–86.

Вернуться

296

См.: Александров Н.Г. Социалистические принципы советского права // Советское государство и право. 1948. № 11.

Вернуться

297

Алексеев С. С. Общая теория права: В 2 т. Т. I. М., 1981. С. 261–263.

Вернуться

298

См.: Хутыз М.Х. Общие положения гражданского процесса (историко-правовые исследования): Дисс… д-ра юрид. наук // Хутыз М.Х. Избранные труды. Т. 1. Майкоп, 2006.

Вернуться

299

Мы использовали такое метафорическое обозначение принципов и раньше на различных конференциях, а также в научных статьях. См., например: Туманов Д.А. Некоторые размышления о правосудии и оптимизации судопроизводства // Законы России: опыт, анализ, практика. № 8. 2020. С. 4. Указанная метафора была воспринята известными учеными. См., напр.: Воронов А.Ф. Не могу поступаться принципами // Вестник Университета им. О.Е. Кутафина (МГЮА). 2021(12). С. 90–97; Исаенкова О.В. Возможные ограничения использования legaltech-решений в правосудии по гражданским делам // Сб. докл. IX Московского юридического форума: В 4 ч. Ч. 4. М., 2022.

Вернуться

300

О значении принципов судопроизводства см.: Ференс-Сороцкий А.А. Аксиомы и принципы гражданско-процессуального права: Дисс… канд. юрид. наук. Л., 1989.

Вернуться

301

См, Васьковский Е.В. Курс гражданского процесса; Гамбаров Ю.С. Гражданский процесс; Энгельман И.Е. Курс русского гражданского судопроизводства.; Блюменфельд Г. Принцип официальности в гражданском процессе и свободное правотворение. СПб., 1912; Исаченко В.Л. К учению о принципе диспозитивности в гражданском процессе. Казань, 1916; и др.

Вернуться

302

См.: Иванов О.В. Принцип объективной истины в советском гражданском процессе: (лекция для студентов вечернего отд-ния). М., 1964; Гурвич М.А. Вопросы гражданского процессуального, гражданского и трудового права: Сб. ст. М., 1965. С. 3–61; Он же. Избранные труды. Т. 2. Краснодар, 2006. С. 125–231; Авдюков М.Г. Принцип законности в гражданском судопроизводстве. М., 1970; Семёнов В.М. Конституционные принципы гражданского судопроизводства. М., 1982; Боннер А.Т. Принцип законности в советском гражданском процессе: Учеб. пособие. М., 1989; Тараненко В.Ф. Принципы диспозитивности и состязательности в советском гражданском процессе: Учеб. пособие. М., 1990; и др.

Вернуться

303

См.: Афанасьев С.Ф. Проблема истины в гражданском судопроизводстве: Дисс… канд. юрид. наук. Саратов, 1998; Боннер А.Т. Проблемы установления истины в гражданском процессе. СПб., 2009; Воронов А.Ф. Принципы гражданского процесса: прошлое, настоящее, будущее. М., 2009; Мурадьян Э.М. Истина как проблема судебного права. М., 2002; Моисеев С.В. Принцип диспозитивности арбитражного процесса (понятие и отдельные распорядительные действия в суде первой инстанции). М., 2008; Плешанов А.Г. Диспозитивное начало в сфере гражданской юрисдикции: проблемы теории и практики. М., 2002; Федина А.С. Принцип законности в гражданском процессе. Тверь, 2002; и др.

Вернуться

304

Из личной беседы автора с профессором Т.Г. Морщаковой.

Вернуться

305

Речь идет в первую очередь об основаниях для рассмотрения дела в закрытом судебном заседании. Однако даже при проведении такого заседания вряд ли уместна полная отмена тех гарантий, которые вытекают из принципа гласности. В связи с этим нельзя подержать сложившийся подход, по которому при проведении закрытого судебного заседания лицам, участвующим в деле, безусловно запрещается фиксировать его ход, поскольку в определенных случаях только за счет такой фиксации в проверочных инстанциях можно будет подтвердить нарушения, которые были допущены при рассмотрении дела.

Вернуться

306

Несложно заметить, что принципы первой группы за некоторыми исключениями составляют те, которые нашли закрепление в Конституции РФ и в первую очередь в главе 7 «Судебная власть и прокуратура». О специфике действия положений Конституции РФ см.: Туманов Д.А. К вопросу о применении Конституции РФ в случае пробелов в праве, а также о роли Конституционного Суда РФ в выявлении таких пробелов // Арбитражный и гражданский процесс. 2009. № 6. С. 6–10; Арбитражный и гражданский процесс. 2009. № 7. С. 5–9; Туманов Д.А. Некоторые размышления о значении Конституции Российской Федерации для осуществления правосудия по гражданским делам // Право и политика. № 11. 2009. C. 2289–2292.

Вернуться

307

Туманов Д.А. Заметка о предмете гражданского процессуального права (местами весьма злая) // Законы России: опыт, анализ, практика. 2022. № 8. С. 21–29.

Вернуться

308

В.М. Шерстюк пишет, что принципы процессуального права, как и принципы других отраслей права, не есть какие-то постоянные застывшие положения, не подверженные трансформации. По мере развития общественных отношений и отраслей права могут в какой-то мере изменяться их состав, сфера применения, гарантии реализации. См.: Шерстюк В.М. Теоретические проблемы развития гражданского процессуального, арбитражного процессуального права и исполнительного производства в Российской Федерации. М., 2021. С. 93.

Вернуться

309

Гражданское процессуальное право России: Учебник для вузов, обучающихся по юридическим направлениям и специальностям / Под ред. С.Ф. Афанасьева. М., 2013 (авт. гл. о принципах – А.Г. Плешанов).

Вернуться

310

См., например: Исаенкова О. В., Демичев А.А. Гражданское процессуальное право России: Учебник / Под ред. О.В. Исаенковой. М., 2009; Лебедев М.Ю. Диффузия цивилистических принципов в гражданское процессуальное право (на примере принципа добросовестности) // Вестник гражданского процесса. Т. 10. 2020. № 3. С. 244–260; Соловьева Т.В. Модернизация принципов гражданского судопроизводства в свете реформы судебной системы // Арбитражный и гражданский процесс. 2019. № 6. С. 8–13; и др.

Вернуться

311

О таком принципе см.: Богданова Е.Е. Принцип добросовестности и эволюция защиты гражданских прав в договорных отношениях: Монография. М., 2014.

Вернуться

312

Важно подчеркнуть, что к некоторым, якобы новым, принципам гражданского процессуального и судопроизводства отрицательно относятся и некоторые другие ученые. Например, М.А. Фокина пишет: «„Добросовестность“, а тем более „недопустимость злоупотребления процессуальными правами“ нельзя рассматривать в качестве принципов гражданского и арбитражного процессов, административного судопроизводства. Указанные понятия не соответствуют пониманию процессуального принципа…» См.: Фокина М.А. Категория «добросовестность» в цивилистическом процессе // Развитие юридической науки в новых условиях: единство теории и практики – 2020: Сб. докладов. Ростов-н/Д.; Таганрог, 2020.

Вернуться

313

Гражданский процесс: Учебник для студентов высших юридических учебных заведений (автор главы И.В. Решетникова); Решетникова И.В. Эволюция гражданского судопроизводства в России // Российская юстиция. 2013. № 1. С. 36–39; Она же. Состязательность в российском арбитражном процессе 10 лет спустя // Осуществление гражданского судопроизводства судами общей юрисдикции и арбитражными (хозяйственными) судами в России и других странах СНГ. С. 62.

Принцип истины (объективной истины) без каких-либо оговорок выделяется в следующих учебных изданиях: Сахнова Т.В. Курс гражданского процесса: Учебник для высш. школы; 2-е изд., перераб. и доп. М., 2014; Гражданский процесс: Учебник для бакалавров, для студентов вузов, обучающихся по специальности и направлению подготовки «Юриспруденция» / Отв. ред.: В.В. Блажеев, Е.Е. Уксусова. М., 2015; Гражданское процессуальное право: Учебник. Т. 1: Общая часть / Под ред. П.В. Крашенинникова. М., 2020; Гражданский процесс: Учебник / Под ред. А.Г. Коваленко, А.А. Мохова, П.М. Филиппова. 2-е изд., доп. и перераб. М., 2010.

Принцип объективной истины не выделяется в учебных изданиях: Гражданский процесс: Учебник для студентов высших юридических учебных заведений / Отв. ред. д. ю. н., проф. В.В. Ярков; 10-е изд., перераб. и доп. М., 2017; Исаенкова О.В., Демичев А.А. Гражданское процессуальное право России. В учебнике по гражданскому процессу под редакцией М.К. Треушникова указанный принцип напрямую не отрицается, но и не признается со следующей оговоркой: «В настоящем учебнике в состав функциональных принципов не включен принцип объективной истины, поскольку вопрос о существовании данного принципа в современном гражданском судопроизводстве является дискуссионным». Гражданский процесс: Учебник / Под ред. М.К. Треушникова. М., 2003.

Вернуться

314

См.: Михайлова Е.В. О критериях отнесения гражданских дел к тому или иному виду гражданского судопроизводства // Осуществление гражданского судопроизводства судами общей юрисдикции и арбитражными (хозяйственными) судами в России и других странах СНГ: Сб. докл. и выст. по м-лам Междунар. научно-практической конф. Москва, 22–23 ноября 2012 г. / Под ред. Т.Е. Абовой. М., 2014. С. 282. См. также: Плюхина М.А. Истина в гражданском судопроизводстве // Российский ежегодник гражданского и арбитражного процесса. М., 2002. № 1. С. 334–335.

Вернуться

315

См.: Шишкин С.А. Состязательность в судебном механизме защиты гражданских прав: Дисс… канд. юрид. наук. М., 1996. Вопрос о соотношении состязательности и истины был подвергнут тщательному анализу представителями науки гражданского процесса. См., в частности: Треушников М.К. Гражданский процесс: теория и практика М., 2008.

Вернуться

316

Э.М. Мурадьян последовательно отстаивала иную позицию, утверждая, что при отказе от принципа объективной истины происходит отказ от идеи правосудия. См., напр.: Мурадьян Э.М. Истина как проблема судебного права. М., 2002. С. 91; Она же. Гражданское правосудие и его итог. М., 2013.

Вернуться

317

См.: Васьковский Е.В. Курс гражданского процесса. Современный классик А.Т. Боннер считал, что ранее в гражданском процессе, порой в грубейшем противоречии с принципом состязательности, доминировало следственное начало. Теперь же единственным путем к установлению действительных обстоятельств дела должна стать подлинная состязательность сторон в представлении и исследовании доказательств под руководством хотя и беспристрастного, но всемерно заинтересованного в установлении истины суда. Боннер А.Т. Проблемы установления истины в гражданском процессе: моногр. СПб., 2009; Афанасьев С.Ф. Проблема истины в гражданском судопроизводстве. С. 87–90; Олегов М.Д. Истина в гражданском процессе: Дисс… канд. юрид. наук. М., 1999. С. 119–129.

Вернуться

318

Чистякова О.П. Проблема активности суда в гражданском процессе: Дисс… канд. юрид. наук. М., 1997.

Вернуться

319

Вопрос о поиске истины при осуществлении правосудия служит предметом обсуждения процессуалистов многих стран. И следует заметить, что, судя по национальным докладам на Всемирной конференции процессуального права, значимость установления истины по делу мало кем отрицается. Дискуссия касается лишь вопроса о том, какими способами такую истину следует отыскивать и может ли она обнаруживаться во всех случаях рассмотрения дел. См. об этом, напр.: Национальные доклады по целям гражданского процесса от Норвегии (Инге Лоранж Бакер), Венгрии (Миклош Кендьель), Австрии (Кристиан Коллер), Бразилии (Тереза Вамбьер) и др. // Гражданский процесс в межкультурном диалоге. С. 140–268.

Необходимо учитывать, что в ряде европейских стран значительное влияние получили идеи выдающегося австрийского ученого Франца Кляйна, который считал достижение истины по делу важнейшей целью процесса, а судебный процесс без истины сравнивал со стуком мельницы, работающей без нагрузки. Кендьель Миклош. Гражданский процесс в межкультурном диалоге: Национальный доклад по целям гражданского процесса от Венгрии // Гражданский процесс в межкультурном диалоге. С. 224. Из раздела, посвященного целям судопроизводства, читатель мог понять, что мы не считаем установление истины целью судопроизводства, но полагаем, что без стремления к ее установлению невозможно достижение защиты прав и интересов различных субъектов права. Однако в данном случае вопрос о том, чем считать истину – целью судопроизводства или его принципом – не столь принципиален, в действительности намного важнее решение вопроса о том, можно или нет считать порядком осуществления правосудия правила рассмотрения дела, не содержащие в себе гарантии обеспечивающей высокую степень возможности обнаружения истины, а следовательно, не дающие уверенности в том, что установленные судом факты в действительности имели место.

Вернуться

320

Олегов М.Д. Истина в гражданском процессе. С. 119–129.

Вернуться

321

Автор обращается к этому вопросу в силу того, что общая направленность в поисках истины одинакова во всех формах осуществления правосудия, а следовательно, многие выводы, которые мы делаем, одинаково применимы и к гражданскому, и к уголовному судопроизводству, хотя есть и определенные отличия, вызванные характером интересов и их значением в сравнении с другими интересами, что влияет на алгоритмы установления истины.

Вернуться

322

Судебная власть / Под ред. И.Л. Петрухина. М., 2003. С. 276–278.

Вернуться

323

Там же. С. 276–278.

Вернуться

324

URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Морщакова,_Тамара_Георгиевна (дата посещения: 08.08.2020).

Вернуться

325

Подробнее об этом см.: Туманов Д.А. Нужен ли современному судопроизводству принцип объективной истины? // Вестник ун-та им. О.Е. Кутафина (МГЮА). 2021. № 12. С. 28–40.

Вернуться

326

Туманов В.А. О правовом нигилизме // Советское государство и право. 1989. № 10.

Вернуться

327

См.: Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь. 1949-1992. URL: http://lib.ru/DIC/OZHEGOW/ozhegow_s_q.txt; Большой современный толковый словарь русского языка, 2012. URL: https://slovar.cc/rus/tolk.html; [Толковый словарь Ефремовой] Ефремова Т.Ф. Новый словарь русского языка. Толково-словообразовательный. М., 2000. URL: https://www.efremova.info/; URL: https://ru.wikipedia.org/wiki/Оптимизация.

Вернуться

328

См.: Царегородцева Е.А. Способы оптимизации гражданского судопроизводства: Автореф. дисс… канд. юрид. наук. Екатеринбург, 2006. URL: http://law.edu.ru/book/book.asp?bookID=1225621.

Вернуться

329

Концепция единого Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации (одобрена решением Комитета по гражданскому, уголовному, арбитражному и процессуальному законодательству ГД ФС РФ от 08.12.2014 № 124(1)). См.: Абова Т.Е., Жилин Г.А., Корнеев В.А., Крашенинников П.В., Кудрявцева Е.В., Муршудова В.М.К., Мусин В.А., Нечаев В.И., Петрова Т.А., Решетникова И.В., Рузакова О.А., Серков П.П., Туманова Л.В., Фабричный С.Ю., Ярков В.В. Концепция единого Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации // Вестник гражданского процесса. 2015. № 1. С. 217–309.

Вернуться

330

По замечанию А.Т. Боннера, «соблюдение принципа непрерывности судебного разбирательства – одно из непременных условий установления судом действительных обстоятельств дела и вынесения законного и обоснованного судебного постановления». Гражданский процесс: Учебник для бакалавров / Отв. ред. В.В. Блажеев, Е.Е. Уксусова. М., 2015. С. 92 (авт. гл. 2 – А.Т. Боннер). По словам Д.А. Фурсова и И.В. Харламовой, «очевидно, что отказаться от этого принципа нельзя. Подобный отказ может привести к девальвации правосудия». Фурсов Д.А., Харламова И.В. Теория правосудия. М., 2009. С. 129. А.Г. Плешанов пишет, что «непрерывность судебного разбирательства является одной из гарантий правильного разбирательства и разрешения гражданских дел и поэтому требует безусловного выполнения». Гражданское процессуальное право России. С. 134 (авт. гл. 2 – А.Г. Плешанов).

Хочу напомнить, что, согласно протоколам заседания группы по разработке действующего ГПК РФ, некоторые члены группы предлагали отказаться от этого принципа и в гражданском процессе, однако идея не была поддержана. См.: Треушников М.К., Жуйков В.М., Пучинский В.К. Путь к закону (исходные документы, пояснительные записки, материалы конференций, варианты проекта ГПК, новый ГПК РФ) / Под ред. М.К. Треушникова. М., 2004. С. 127. В учебной литературе по гражданскому процессу как советского, так и настоящего времени значение принципа непрерывности практически ни одним из авторов не ставится под сомнение. Советский гражданский процесс: Учебник для юрид. вузов / Под ред. М.А. Гурвича. М., 1967. С. 42 (авт. гл. 2 – М.А. Гурвич); Советский гражданский процесс / Под ред. М.С. Шакарян. М., 1985. С. 50 (авт. гл. 2 – А.Т. Боннер); Исаенкова О. В., Демичев А.А. Гражданское процессуальное право России. С. 55; Гражданский процесс: Учебник для вузов. 5-е изд., перераб. и доп. / Под ред. М.К. Треушникова. М., 2014 (авт. гл. 3 – В.В. Молчанов); Осокина Г.Л. Гражданский процесс. Общая часть: Учебник. М., 2004. С. 137.

Вернуться

331

Об истории этого принципа см., напр.: Воронов А.Ф. Принципы гражданского процесса. С. 149–176.

Вернуться

332

См. о нем: Васьковский Е.В. Учебник гражданского процесса. М., 2003. С. 113.

Вернуться

333

Боднар А.М. Общая психология (память): Учебно-методич. пособие. Екатеринбург, 2006. С. 52.

Вернуться

334

Там же. С. 73.

Вернуться

335

См.: Головин С. Ю. Словарь практического психолога. Минск; М., 1998. URL: http://modernlib.ru/books/golovin_s_yu/slovar_prakticheskogo_psihologa/read.

Вернуться

336

Например, такую позицию занимала А.К. Сергун. Точно так же считает и В.М. Шерстюк. См.: Шерстюк В.М. Производство в арбитражном суде первой инстанции. М., 2011.

Вернуться

337

Приказному и упрощенному производству посвящено довольно много работ. Об истории указанных производств в современном цивилистическом процессе см., напр.: Кудрявцева Е.В. Приказное и упрощенное производства: 2002–2022 годы (очерк 18) // Российские процессуалисты о праве, законе и судебной практике: к 20-летию Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации: Монография / Отв. ред. В.В. Молчанов. М., 2023. C. 268–277.

Вернуться

338

См., напр.: Загайнова С.К. Судебные акты в механизме реализации судебной власти в гражданском и арбитражном процессе. М., 2007; Жилин Г.А. Правосудие по гражданским делам: актуальные вопросы: моногр. М., 2010. С. 29. По сути, к такому же выводу пришел и Д.И. Крымский. См.: Крымский Д.И. Упрощенные производства в гражданском процессе зарубежных стран: Дисс… канд. юрид. наук. М., 2011; Правосудие в современном мире: монография / Под ред. В.М. Лебедева, Т.Я. Хабриевой. М., 2012; Шадловская О.Д. Приказное производство как упрощенная форма гражданского судопроизводства: Дисс… канд. юрид. наук. М., 2015; Гражданское процессуальное право России: Учебник. Т. 2 (2-е изд.) / Под ред. С.Ф. Афанасьева. М., 2016. С. 125 (авт. гл. 7 – С.Ф. Афанасьев); Папулова З.А. Ускоренные формы рассмотрения дел в гражданском судопроизводстве. М., 2014.

Вернуться

339

См., напр.: Судебная власть. С. 648–682 (авт. парагр. 3 (1) гл. 6 – М.Э. Мурадьян); Воронов А.Ф. Гражданский процесс: эволюция диспозитивности. М., 2007; Сахнова Т.В. Курс гражданского процесса: теоретические начала и основные институты. М., 2008; Громошина Н.А. Дифференциация и унификация в гражданском судопроизводстве. С. 13; Казиханова С.С. Новые положения приказного производства по ГПК России, или К вопросу об очередных законодательных барьерах на пути к правосудию // Законы России: опыт, анализ, практика. 2016. № 9. С. 46–53; Сорокопуд А.В. О правовой природе приказного и упрощенного производства в цивилистическом процессе в свете поиска способов оптимизации судебной нагрузки // Вестник гражданского процесса. 2019. № 5. С. 186–204; Туманов Д.А. Приказное производство в настоящее время: процесс или фикция процесса? // Журнал российского права. 2008. № 7. С. 66–76.

Вернуться

340

Как пишет Н.А. Громошина, «приказное производство является „несудебным“ не в том смысле, что его осуществляет не судья, а кто-то другой, а в том, что производство за рамками правосудия, за рамками гражданского процесса». См.: Громошина Н.А. Дифференциация, унификация и упрощение в гражданском судопроизводстве… 2010. С. 330; Воронов А.Ф. О формах защиты права // Актуальные проблемы гражданского процессуального права: сборник материалов Международной научно-практической конференции, посвященной 80-летию со дня рождения доктора юридических наук, профессора, заслуженного деятеля науки Российской Федерации Александра Тимофеевича Боннера (Москва, 09.06.2017). М., 2017. С. 58–63.

Вернуться

341

Курьезная ситуация, показывающая пренебрежительное отношение к судебному приказу некоторых судей, а также его очевидно неправосудную природу, описана С.С. Казихановой: «…автору… из личной беседы с помощником мирового судьи одного из судебных участков в Московской области стало известно об одном весьма любопытном факте. Мировой судья этого судебного участка в силу загруженности не успевала выносить судебные приказы. И когда собиралось большое количество заявлений на их вынесение, она поручала помощнику обращаться в организации, оказывающие возмездные юридические услуги, которые за определенную плату составляли судебные приказы». См.: Казиханова С.С. Оптимизация гражданского судопроизводства.

Вернуться

342

См.: Ярков В.В. Проект процессуальной реформы: quo vadis? // Арбитражный и гражданский процесс. 2017. № 12; Малешин Д.Я. Содействие нотариата судебной реформе // Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 14. Право. Т. 11. 2020. № 1. С. 67–86; Раздьяконов Е.С. К вопросу о приказном производстве в арбитражном процессе // Арбитражный и гражданский процесс. 2016. № 11. С. 31–36; Халатов С.А. Сокращение компетенции судов по разрешению бесспорных дел как фактор снижения нагрузки // Арбитражный и гражданский процесс. 2017. № 12. С. 40–42; Громошина Н.А. Приказное производство как инструмент оптимизации цивилистического процесса // Законы России: опыт, анализ, практика. 2017 № 5. С. 93–95; Шерстюк В.М. Переход количества в качество в гражданском процессуальном праве // Вестник гражданского процесса. 2016. № 1. С. 10–30; Галас Е.М. Правовая природа третейского соглашения // Современное право. 2018. № 9. С. 75.

Вернуться

343

Автор этих строк был свидетелем того, как один из судей во время режима самоизоляции в связи с пандемией коронавируса, когда суды были закрыты, а судебные заседания не проводились, сообщил, что, несмотря на объявленный режим и соответствующие меры, суды рассматривают дела в порядке приказного и упрощенного производства. Что, надо думать, происходило на дому. В комментарии я в шутку предположил, что, видимо, суды, а вернее судьи, в таких случаях на дому осуществляют «диванное правосудие». Увы, ответа я так и не был удостоен. Остается надеяться, что большинство представителей судейского корпуса, конечно же, осознает, что настоящее правосудие ни по форме, ни по месту своего осуществления даже в шутку диванным быть не может!

Вернуться

344

Отсутствие возможности выбирать между ординарным и упрощенными процедурами критиковал также С.В. Моисеев. См.: Моисеев С.В. Ограничение свободы выбора процедуры и порядка рассмотрения требования как тренд развития процессуального законодательства // Законы России: опыт, анализ, практика. 2016. № 9. С. 20–28.

Вернуться

345

См.: Масаладжиу Р.М. Упрощенное производство в гражданском и арбитражном процессах: всё ли сделано правильно? // Законы России: опыт, анализ, практика. 2017. № 9. С. 36–41.

Вернуться

346

Терехова Л.А. Бесконтактное правосудие // Актуальные проблемы гражданского процессуального права: сборник материалов Международной научно-практической конференции, посвященной 80-летию со дня рождения А.Т. Боннера.

Вернуться

347

Живой контакт заинтересованных лиц в рамках устного процесса обеспечивает возможность наиболее полного, объемного разбора дела. Очень давно автор этих строк был свидетелем следующей ситуации. В рамках судебного заседания по иску медицинской организации об оплате оказанных медицинских услуг ставился вопрос о причинах отсутствия в деле информированного добровольного согласия на медицинское вмешательство пациента в отношении проведенной ему полостной операции, которое в соответствии со ст. 20 ФЗ от 21 ноября 2011 г. № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации» (далее – Закон) по общему правилу должно быть получено до ее проведения. Представитель истца пытался убедить суд в том, что отсутствие соответствующего согласия объясняется тем, что медицинское вмешательство было необходимо пациенту для устранения угрозы его жизни. В соответствии с ч. 9 ст. 20 указанного закона медицинское вмешательство без согласия гражданина допускается, если оно необходимо по экстренным показаниям для устранения угрозы жизни человека и если его состояние не позволяет выразить свою волю. По мнению представителя истца, в ст. 20 указанного Закона перечисляются самостоятельные основания, при которых соответствующее согласие не требуется. Замечу, изначально казалось, что судья склонен согласиться с подобным толкованием закона. Выступая в судебном заседании, ответчик обратил внимание суда на то, что истец пытается исказить смысл нормы, содержащейся в ч. 9 ст. 20 Закона, он практически упросил суд в судебном заседании ознакомиться с обсуждаемыми положениями закона, обратил внимание суда на роль союза «и» в предложении в данном конкретном случае, что в конечно итоге убедило суд в том, что проведение операции без согласия пациента возможно лишь при одновременном наличии двух указанных в статье обстоятельств. При этом указанная позиция ответчика сообщалась суду в письменных объяснениях на исковое заявление. Вероятно, эти объяснения были прочитаны судом недостаточно внимательно, хотя можно предположить, что в данном случае, как и во многих сходных случаях, обычному человеку проще понятно выразить свою мысль, а уж тем более донести ее до слушателя – при личном контакте и в устной, а не письменной форме. Указанный случай раз и навсегда убедил меня в том, что истинное правосудие существовать не может вне обеспечения возможности непосредственного устного общения заинтересованных лиц – которыми могут быть простые граждане – с судом.

Вернуться

348

Абушенко Д.Б. Об общих подходах к реформированию процессуального законодательства сквозь призму системного влияния материального права на цивилистический процесс и «частных вкраплений» материального права в процессуальную ткань // Вестник гражданского процесса. 2013. № 5. С. 21–33; Сахнова Т.В. ГПК РФ: долгий путь реформ // Вестник гражданского процесса. 2013. № 4. С. 27–39; Фокина М.А. Реформирование и развитие институтов доказательственного права России: итоги десятилетия // Вестник гражданского процесса. 2013. № 4. С. 40–50; Султанов А.Р. Борьба за право на обжалование судебного решения. М., 2014; Алехина С.А. О немотивированном решении в гражданском судопроизводстве // Законы России: опыт, анализ, практика. 2016. № 4. С. 86–90.

Вернуться

349

В индивидуальном правовом заключении на Законопроект ВС под авторством Е.Г. Стрельцовой, Д.А. Туманова, С.С. Казихановой (Экспертное заключение на проект закона о внесении изменений в ГПК, АПК, КАС РФ, подготовленный Верховным Судом РФ) говорилось: «…положения ст. 7 Конституции РФ устанавливают, что Россия – это социальное государство. Поэтому денежные требования социальной направленности (споры о начислении пенсий, заработной платы, споры о взыскании алиментов и т. д.) находятся под особым протекторатом государства. Всё это требования невысокой стоимости. Однако механизмы приказного производства и упрощенного производства не дают возможности, в отличие от ординарного искового порядка, реализовать дополнительные гарантии по контролю за защитой социальных прав».

Вернуться

350

Автору иные примеры не известны.

Вернуться

351

См.: Туманов Д.А., Стрельцова Е.Г., Моисеев С.В., Алехина С.А., Бардин Л.Н., Казиханова С.С., Нахова Е.А., Невский И.А., Ненашев М.М., Прокудина Л.А., Смагина Е.С., Султанов А.Р., Чистякова О.П. Коллективное правовое заключение на законопроект Верховного Суда Российской Федерации о внесении изменений в Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации, Арбитражный процессуальный кодекс Российской Федерации и Кодекс административного судопроизводства Российской Федерации и индивидуальные заключения ученых и практиков // Вестник гражданского процесса. Т. 8. 2022. № 1. С. 256–345.

Вернуться

352

В.М. Жуйков в своем интервью, которое посвящено в первую очередь упомянутому Законопроекту ВС РФ, красноречиво заметил, что так называемая оптимизация – это путь в никуда, и привел весомые аргументы в подтверждение своего вывода. Он же обратил внимание на то, что «проект Верховного Суда 2017 г., о котором мы говорим, – очень серьезный, но он почти не обсуждался среди ученых. Такова тенденция последних лет…» См.: Румак В. «Так называемая оптимизация – это путь в никуда» [Интервью с В.М. Жуйковым] // Закон. 2018. № 1. С. 6–17.

Вернуться

353

См., напр.: Смирнов Л. Без меня меня судили // Росбалт. 2018. 24 февр. URL: https://www.rosbalt.ru/moscow/2018/02/24/1684591.html.

Вернуться

354

См.: Приходько И.А., Бондаренко А.В., Столяренко В.М. Процессуальная революция: решенные и нерешенные задачи. М., 2019.

Вернуться

355

См.: Приходько И.А. О направлениях оптимизации цивилистического процесса в контексте законодательных инициатив последнего времени // Новый этап судебной реформы: конституционные возможности и вызовы: коллективная монография / Под ред. Т.Е. Абовой, Т.К. Андреевой, В.В. Зайцева, О.В. Зайцева, Г.Д. Улётовой. М., 2020.

Вернуться

356

Л.А. Терехова пишет: «Возникло целое направление судебной практики, когда чиновники намеренно провоцируют ситуацию обращения заинтересованных лиц в суд с жалобой на себя, поскольку исполнить судебное решение – не одно и то же, что принять решение самому. Такая „самозащита“ чиновников – яркий пример возникновения судебных дел там, где их быть не должно». Терехова Л.А. Бесконтактное правосудие.

Вернуться

357

Автору известно, что такое происходит практически повсеместно.

Вернуться

358

Заканчивая этот раздел, заметим, что автору этих строк непонятно, почему для уменьшения нагрузки на судей нельзя, например, нарастить судейский корпус. На X Всероссийском съезде судей отмечалось, что дальнейшее успешное реформирование судебной системы невозможно без увеличения количества судей и работников аппарата судов. Необходимо расширение штатов с одновременным перераспределением нагрузки, введением новых должностей и разделением функций. См.: Буклет X Всероссийского съезда судей. М., 2022. С. 38.

Вернуться

359

См.: Туманов Д.А., Стрельцова Е.Г. О некоторых концептуальных вопросах правосудия по гражданским делам // Закон. 2018. № 1. С. 28–45.

Вернуться

360

Приходько И.А., Бондаренко А.В., Столяренко В.М. Процессуальная революция: решенные и нерешенные задачи.

Вернуться

361

См.: Денисов С.А. Мнимые конституционные ценности // Конституционное и муниципальное право. 2018. № 10. С. 9–15. Цит. по: Приходько И.А., Бондаренко А.В., Столяренко В.М. Процессуальная революция: решенные и нерешенные задачи.

Вернуться

362

См.: Денисов С.А. Социальное или патерналистическое государство // Конституционное и муниципальное право. 2017. № 7. С. 3–9. Цит. по: Приходько И.А., Бондарено А.В., Столяренко В.М. Процессуальная революция: решенные и нерешенные задачи.

Вернуться

363

Конституция Российской Федерации: комментарий / Абова Т.Е., Абросимова Е.Б., Андреев В.К., Богуславский М.М. и др.; общ. ред.: Ю.М. Батурин, Р.Г. Орехов, Б.Н. Топорнин. М., 1994.

Вернуться

364

См.: Жувенель Б. де. Власть: естественная история ее возрастания. М., 2011. С. 413–419.

Вернуться

365

В этом контексте весьма любопытны мысли Е.Г. Стрельцовой о значении социальном государстве и правосудии. См.: Стрельцова Е.Г. Влияние Конституции России на гражданское процессуальное право (памяти проф. В.А. Туманова) // Служение праву: Сборник статей / Под ред. Д.А. Туманова, М.В. Захаровой. М., 2017.

Вернуться

366

Замечу также, что о возможности увеличения числа судей писала и Л.А. Терехова, см.: Терехова Л.А. Бесконтактное правосудие; а также неоднократно говорила и один из разработчиков ГПК и АПК А.К. Сергун, которая, как точно известно автору этих строк, также является противником авторитарного и тоталитарного режима.

Вернуться

367

См.: Малешин Д.Я. Содействие нотариата судебной реформе.

Вернуться

368

См.: Масаладжиу Р.М. Проблемы обеспечения доступности правосудия на стадии надзорного производства в гражданском и арбитражном процессах: Дисс… канд. юрид. наук. М., 2009.

Вернуться

369

Румак В. Так называемая оптимизация – это путь в никуда. С. 6–17. Следует заметить, что задолго до В.М. Жуйкова сомнения в допущении замены человека машиной высказывал и другой очень известный процессуалист – С.В. Курылев. Ученый, писал, что «при измерении метром не требуется понимания ни сущности измеряемого объекта, ни сущности применяемого масштаба. В силу этого самого измерителя нетрудно заменить машиной. Деятельность же по применению закона, носящая творческий характер, не может быть, на наш взгляд, поручена машине. Невозможно создать программу, рассчитанную на правильное решение всех ситуаций многообразной и вечно развивающейся жизни. Поэтому машина всегда может столкнуться со случаем, не предусмотренным данной ей программой, с необходимостью уяснения смысла закона, его общественно-политической сущности. Творческое применение закона относится к тем свойствам живой материи, которые не поддаются моделированию. Применение закона немыслимо без правосознания, без субъективного отношения судей как к закону (масштабу), так и к обстоятельствам дела (предмету измерения)». См.: Курылев С.В. О применении советского закона (Советское государство и право. М., 1966. № 11) // Курылев С.В. Избранные труды. Минск, 2012. C. 559–560.

Думается, что мысли указанного ученого в отношении применения советского права, при котором согласно главенствующему в то время подходу ученые и практики нередко не видели или старались не замечать праворазвивающую роль суда (во всех проявлениях этого явления) особенно актуальны в близком нам подходе к суду, как важному актору развития права, использующего поистине творческий подход к выявлению различных интересов, нуждающихся в правовом учете и защите и определению их баланса.

Вернуться

370

См.: Куприн А.И. Собр. соч.: В 9 т. М., 1971. Т. 4. С. 393–397.

Вернуться

371

В этом плане любопытны мысли Е.Г. Стрельцовой согласно которым «должны формироваться базы, которые могут осуществлять интеллектуальный поиск и сравнение по фамилиям всех субъектов процесса, ключевым словам, голосам, внешности, месту, виду дел, датах рассмотрения и т. п. Специфика заключается в том, что накапливаемая информация не должна быть замкнутой только на тех ключевых параметрах, которые важны в текущий момент, поскольку обработка той же информации в будущем, вполне возможно, потребует обращения к иным ключевым параметрам. Например, выясняя достоверность свидетельских показаний, суд, рассматривающий дело, может задать поисковый запрос в отношении этого свидетеля по имеющейся базе данных и выяснить, что в указанное время он был в другом месте либо регулярно появляется свидетелем в каких-то определенных делах, либо этот свидетель неоднократно участвовал с одной из сторон спора, представителем, прокурором, другим участником процесса в предыдущих процессах в качестве свидетеля. Результат анализа уже накопленной информации в сопоставлении с доказательствами, предоставляемыми сторонами в процессе, сам по себе может быть использован в ходе оценки доказательств, представленных сторонами в текущем процессе и процессуального поведения сторон». См.: Стрельцова Е.Г. Информационные технологии, применимые судами и в ходе альтернативного рассмотрения споров // Законы России: опыт, анализ, практика. 2020. № 8.

Вернуться

372

Запись указанной конференции можно найти: www.youtube.com, а также посмотреть: URL: https://www.msal.ru/news/preimushchestva-i-riski-primeneniya-sovremennykh-tekhnologiy-v-grazhdanskom-protsesse/.

Вернуться

373

Следует заметить, что простые граждане иногда весьма оптимистично относятся к идее искусственного интеллекта в роли суда. Подобный оптимизм обычно связан с уверенностью в том, что такой интеллект будет неизменно объективен и беспристрастен, например, при оспаривании постановлений о привлечении к административной ответственности за нарушения ПДД. Такое оптимистичное воззрение связано с укоренившимся в сознании обывателей представлении о коррумпированности органов власти, включая суды, а также о том, что последние, даже если речь идет не о коррупции, всегда или почти всегда поступают в угоду государству. В то же время искусственный интеллект в таких случаях отнюдь не панацея, способная заменить живой суд и иные органы власти, поскольку, как было сказано выше, существуют сомнения в том, что в определенных вопросах может разобраться кто-то иной, кроме человека. Такие органы нужно «лечить», а не замещать, да и что говорить, если уж дефектна система, ничто не сможет спасти от допущения в том числе умышленных сбоев в работе ИИ, ведь его, конечно же, кто-то изначально программирует и поддерживает его работу, а значит, имеет возможность вносить коррективы в его работу и ангажировать решения.

В упомянутом выступлении Е.Г. Стрельцовой было дано очень дельное замечание. Существует укоренившееся представление, что информация, закрепленная (содержащаяся) в некоторых высокотехнологичных ресурсах, не подвержена искажению, однако в этом вопросе надо быть аккуратными и не идти по пути исключения проверки достоверности соответствующих доказательств, поскольку в действительности искажения, на самом деле, возможны. Не так давно точно так же (как абсолютно достоверные доказательства) расценивали и заключения экспертов, но время и практика показали, что и такие заключения порой далеко не безупречны.

Вернуться

374

См.: Решетникова И.В. Арбитражный процесс в период пандемии // Законы России: опыт, анализ, практика. 2020. № 7.

Вернуться

375

Не секрет, что, несмотря на то что явка в судебное заседание и дача показаний по делу являются не правом, а публичной обязанностью свидетелей, в жизни «бремя доставки» свидетеля в суд ложится на заинтересованную сторону. Суды же удовлетворяют ходатайства о вызове свидетелей и выдают повестки об этом, либо если заинтересованное лицо убеждает суд, что свидетель непременно явится, либо «постфактум», т. е. уже после его допроса. От ряда судей и работников аппарата суда автор знает, что, к сожалению, в области гражданского судопроизводства сложилась устойчивая противоправная практика, в соответствии с которой в отношении свидетелей, а также других содействующих гражданскому судопроизводству лиц не применяются положения ст. 168 ГПК РФ о штрафе за неявку без уважительной причины на судебное заседание, а также о принудительном приводе свидетелей.

При этом автор слышал, что в некоторых случаях подобное положение вещей объясняется тем, что, поскольку речь идет о гражданском процессе, в котором рассматриваются «частные» дела, то на свидетеле будто бы не может лежать никакой обязанности относительно явки в суд по чужому делу. Мол, в силу принципа состязательности усилия к этому должно прилагать заинтересованное в допросе лицо. Несложно заметить, что подобный подход не просто не основан на принципе состязательности, согласно которому, в частности, суд «оказывает лицам, участвующим в деле, содействие в реализации их прав, создает условия для всестороннего и полного исследования доказательств, установления фактических обстоятельств (ст. 12 ГПК РФ)» (без обеспечения явки и допроса свидетелей такое содействие вряд ли можно считать осуществленным), но и противоречит природе правосудия, которое вне зависимости от характера дела (гражданского, уголовного, административного) в любом случае является публичным, а соответственно, обязанность свидетеля явиться и сообщить суду сведения об известных ему по делу обстоятельствах всегда одинаковая.

Вернуться

376

На проблемы, связанные с исследованием доказательств онлайн, не так давно обращала внимание И.Н. Лукьянова. См.: Лукьянова И.Н. Достоверность электронных доказательств в судебном разбирательстве онлайн (некоторые рассуждения о проблемах электронного правосудия в эпоху «COVID-19» и после) // Законы России: опыт, анализ, практика. 2020. № 7. С. 44–51.

Вернуться

377

Federal Court of Australia Capic v Ford Motor Company of Australia Limited (Adjournment) [2020] FCA 486. URL: https://www.judgments.fedcourt.gov.au/judgments/Judgments/fca/single/2020/2020fca0486.

Автор благодарит доцента М.В. Самсонову за предоставленную информацию об этом деле.

Вернуться

378

К сходному по смыслу выводу приходили и другие авторы, например, Е.Г. Стрельцова. См.: Стрельцова Е.Г. Альтернативное урегулирование споров: границы действия // Теоретико-прикладные проблемы реализации и защиты субъективных прав в контексте инновационного социально-экономического развития общества: тез. докл. Междунар. науч. – практ. конф., посвящ. памяти Н.Г. Юркевича, Минск, 20–21 апр. 2018 г. / Белорус. гос. ун-т; редкол.: О.Н. Здрок (отв. ред.) [и др.]. Минск, 2018. С. 553–557.

Вернуться

379

URL: http://www.cdep.ru/index.php?id=79.

Вернуться

380

URL: https://zakon.ru/blog/2019/8/23/vs_ispugalsya_ks_i_teper_vidit_pravopreemstvo_dazhe_tam_gde_ego_net.

Вернуться

381

См.: Шакарян М.С. Субъекты советского гражданского процессуального права. М., 1970; Она же. Избранные труды. СПб., 2014. С. 409.

Вернуться

382

См.: Гукасян Р.Е. Проблема интереса в советском гражданском процессуальном праве: Автореф. дисс… докт. юрид. наук. 1972. URL: http://www.law.edu.ru/book/book.asp?bookID=69903.

Вернуться

383

См., напр.: Постановление Тринадцатого апелляционного арбитражного суда по делу № А56-48867/2017 6 декабря 2017 г. и многие другие судебные акты.

От этой практики сделано определенное отступление в Обзоре практики применения арбитражными судами положений процессуального законодательства об обязательном досудебном порядке урегулирования спора Президиумом Верховного Суда Российской Федерации 22 июля 2020 г.

Вернуться

384

Однако судебная практика исходит из буквального толкования правил процессуальных кодексов и идет по пути отмены судебных актов лишь по той причине, что суд рассмотрел изначальный и встречный иск, в то время как тождественный встречному иск до его предъявления уже был принят к рассмотрению другим судом. См., напр., определение СК по экономическим спорам Верховного Суда РФ от 29 января 2019 г. № 305-ЭС18-18384.

Вернуться

385

Такое правило о медиативных соглашениях появилось в ФЗ от 27 марта 2010 г. № 193-ФЗ «Об альтернативной процедуре урегулирования споров с участием посредника (медиации)» в 2019 г. О необходимости наделения свойством исполнимости указанных соглашений неоднократно писала Е.Г. Стрельцова. См., напр.: Стрельцова Е.Г. Право на судебную защиту. Под условием // Законы России: опыт, анализ, практика. 2019. № 10. С. 21–26.

Вернуться

386

Е.Г. Стрельцова указывает, что, если лицо избирает прямой судебный порядок, противоположная сторона, исполнившая до рассмотрения дела требование истца, должна иметь возможность требовать возложения на последнего государственной пошлины и всех понесенных судебных издержек. Одновременно у суда должно быть право наложить весомый штраф (предположим, 1/2 от суммы иска или прямо установленную законом сумму) на каждого ответчика, отказавшегося урегулировать спор в досудебном порядке, в случае удовлетворения иска. Стрельцова Е.Г. Право на судебную защиту. С. 21–26.

Вернуться

387

Такое решение вопроса в целом соответствует социальной справедливости, поскольку если с лица, например, нарушившего налоговое законодательство, кроме недоимки может быть взыскан также и штраф, постольку также справедливо, что в случае нарушений прав и интересов частного лица публичным субъектом в пользу потерпевшего будут взыскиваться некие дополнительные денежные суммы.

Вернуться

388

По указанному вопросу интересна позиция В.М. Жуйкова. См.: Румак В. «Так называемая оптимизация – это путь в никуда» [Интервью с В.М. Жуйковым] // Закон. 2018. № 1. С. 6–17.

Вернуться

389

Holmes O.W. The common law 1881. London: Macmillan. P. 2. URL: https://archive.org/details/commonlaw00holmuoft/page/2/mode/2up.

Вернуться

390

См.: Иеринг Р. фон. Цель в праве / [Соч.] Рудольфа фон-Иеринга, орд. проф. прав Геттинг. ун-та, чл. – кор. академий: Вен., Рим. и Амстердам., почет. чл. ун-тов: Петерб., Моск. и Казан. Т. 1. СПб., 1881.

Вернуться

391

См. об этом, в частности: Иоффе О. С. Правоотношение по советскому гражданскому праву. Л., 1949 (тип. им. Евг. Соколовой); Братусь С.Н. Субъекты гражданского права. М., 1950; Грибанов В.П. Интерес в гражданском праве // Советское государство и право. М., 1967, № 1. С. 49–56; Толстой Ю.К. К теории правоотношения. Л., 1959; Гукасян Р.Е. Проблема интереса в советском гражданском процессуальном праве / Отв. ред. М.А. Викут. Саратов, 1970.

Вернуться

392

См.: Чечот Д.М. Субъективное право и формы его защиты // Избранные труды по гражданскому процессу / Сост. Е.Ю. Новиков; сост., авт. предисл. и коммент. А.А. Ференс-Сороцкий. СПб., 2005. С. 37–56. Указанный автор обоснованно вслед за другими учеными также отмечал, что интересы влияют на объективное право, на его развитие и изменение.

Вернуться

393

См.: Малеин Н.С. Гражданский закон и права личности в СССР. М., 1981.

Вернуться

394

См.: Иоффе О.С. Правоотношение по советскому гражданскому праву; Братусь С.Н. Указ. соч.; Грибанов В.П. Интерес в гражданском праве; Толстой Ю.К. К теории правоотношения; Гукасян Р.Е. Проблема интереса в советском гражданском процессуальном праве.

Вернуться

395

Грибанов В.П. Указ. соч.

Вернуться

396

Презумпции могут быть не только доказательственными. Они заложены во всем правовом регулировании. Сказанное можно выразить очень просто: «принято считать, что лучше так, а не иначе» или «лучше такое регулирование, а не иное».

Вернуться

397

Положения ГПК РФ (ст. 2) о «законных интересах» как объектах защиты порой становятся объектом нападок со стороны отдельных ученых. Например, Е.А. Крашенинников писал, что в «статьях ГПК РФ, разработчики которых оказались не способны уяснить себе суть дела, речь должна идти о защите не законных, а охраняемых законом интересов». «Некоторые интересы, как, например, интерес собственника во владении, пользовании и распоряжении своей вещью, интерес покупателя в передаче ему купленной вещи и т. д., признаются законом посредством наделения заинтересованного лица соответствующим субъективным гражданским правом. Интерес, получивший признание со стороны закона путем предоставления его носителю субъективного гражданского права как средства удовлетворения этого интереса, я называю законным интересом. Вместе с тем существуют и такие интересы, признание которых не сопровождается наделением заинтересованных лиц как носителей этих интересов субъективными гражданскими правами. К ним, в частности, относятся интересы, упомянутые в п. 2 ст. 39 Семейного кодекса Российской Федерации… но эти интересы также не являются и интересами, лишенными юридического значения, поскольку они могут повлиять на содержание выносимого судом решения. Предоставляя в случае спора каждому из супругов в целях удовлетворения интереса в преобразовании его имущественно-правового положения право требовать раздела общесупружеского имущества, закон управомочивает суд, осуществляющий раздел имущества, отступить от начала равенства долей супругов в их общем имуществе исходя из интересов несовершеннолетних детей и (или) заслуживающего внимания интереса одного из супругов. В отличие от интереса супруга в преобразовании его имущественно-правового положения интересы, о которых говорится в п. 2 ст. 39 СК РФ, не связаны с какими-либо субъективными гражданскими правами как средством их удовлетворения и, следовательно, не являются законными интересами (в ранее разъясненном смысле); но эти интересы также не являются и интересами, лишенными юридического значения, поскольку они могут повлиять на содержание выносимого судом решения. Интерес, признанный законом в качестве обстоятельства, которое может или должно учитываться правоприменительным органом при разрешении соответствующего дела, я называю юридически значимым интересом. Охраняемый законом интерес есть законный интерес. Однако не всякий законный интерес является охраняемым законом интересом. Для того чтобы интерес в результате его признания со стороны закона мог приобрести статус охраняемого законом интереса, должны быть выполнены условия двоякого рода. Гражданско-правовое признание интереса, выражающееся в предоставлении субъективного права, происходит посредством наделения заинтересованного лица либо регулятивным, либо охранительным субъективным гражданским правом. Регулятивное субъективное гражданское право призвано опосредствовать нормальное развертывание упорядочиваемого им общественного отношения, при котором соответствующий интерес осуществляется беспрепятственно. В связи с этим он не нуждается в правовой защите и не может выступать ее предметом. Отсюда с полной ясностью видно, что ни один из интересов, удовлетворяемых при посредстве регулятивных субъективных гражданских прав, не способен конституироваться в качестве охраняемого законом интереса. Такой способностью могут обладать только интересы, обеспеченные охранительными субъективными гражданскими правами. Итак, первым условием превращения интереса в охраняемый законом интерес является предоставление его носителю охранительного субъективного гражданского права. Второе существенное условие, необходимое для того, чтобы интерес мог приобрести статус охраняемого законом интереса, состоит в том, что обеспечивающее его удовлетворение охранительное субъективное гражданское право должно быть направлено на защиту этого интереса. В противном случае удовлетворяемый при посредстве охранительного субъективного гражданского права интерес не будет противостоять этому праву в качестве охраняемого законом интереса. Например, интерес собственника в выдаче ему вещи незаконным владельцем, или, что одно и то же, интерес собственника в защите права собственности от посягательства, связанного с лишением владения, хотя он и смыкается с охранительным субъективным гражданским правом (правом на виндикацию вещи), не приобретает качества охраняемого законом интереса, так как право на виндикацию вещи есть средство защиты права собственности, а не интереса в его защите. Напротив, это качество присуще интересу соответствующей стороны оспоримой обязательственной сделки в восстановлении своего правового положения путем прекращения порожденных сделкой субъективных гражданских прав и обязанностей именно благодаря тому, что обеспечивающее удовлетворение этого интереса право на оспаривание сделки вместе с тем является и средством его защиты. Таким образом, для приобретения интересом статуса охраняемого законом интереса необходимо, во-первых, чтобы он получил признание со стороны закона путем наделения заинтересованного лица охранительным субъективным гражданским правом и, во-вторых, чтобы это право было направлено на защиту данного интереса. Сообразно с этим охраняемый законом интерес определяется как интерес, получивший признание со стороны закона путем предоставления его носителю охранительного субъективного гражданского права как средства защиты этого интереса. Выявление правовой природы охраняемого законом интереса свидетельствует о научной необоснованности ст. 2, ч. 1 ст. 3, ч. 1 и 2 ст. 4 и некоторых других статей Гражданского процессуального кодекса Российской Федерации (далее – ГПК РФ) в той их части, где говорится о защите „законных интересов“. Как явствует из предыдущего изложения, понятием „законные интересы“ охватываются три группы интересов: 1) интересы, признанные законом путем предоставления заинтересованным лицам регулятивных субъективных гражданских прав; 2) интересы, получившие признание со стороны закона посредством наделения их носителей охранительными субъективными гражданскими правами, которые не направлены на защиту этих интересов; 3) охраняемые законом интересы. При этом интересы, входящие в первую группу (например, интерес собственника во владении, пользовании и распоряжении своей вещью), и интересы, составляющие вторую группу (например, интерес собственника в защите права собственности от посягательства, связанного с лишением владения), не могут подлежать правовой, в том числе судебной, защите. Из всех законных интересов предметом такой защиты могут выступать только охраняемые законом интересы». Крашенинников Е.А. Правовая природа охраняемого законом интереса // Вестник ВАС РФ. 2010. № 5. С. 72–80.

К сожалению, мы не можем позволить себе подробный разбор обозначенной выше позиции ученого, однако не хотим и вовсе ее игнорировать. Упрекая разработчиков ГПК РФ в «неспособности уяснить суть дела» Е.А. Крашенинников сам, по-видимому, не до конца разобрался в его сути. Им, в частности, искусственно разделяются интерес в рамках «нормального развертывания» правоотношения и тот, который имеется в случае правонарушения. В действительности тот самый интерес, который беспрепятственно реализовывался до нарушения, остается самим собой и вследствие нарушения и, конечно же, защищается за счет «расчистки» судом пути его реализации.

Указанный ученый безмерно обедняет понятие защиты интересов в частности тем, что без каких-либо научных оснований иссекает из нее тот эффект, который возникает в результате применения судом п. 2 ст. 39 СК. Хотя, думается, даже из самой формулировки п. 2 ст. 39 СК РФ следует, что закон охраняет, а суд защищает – путем отступления от начала равенства долей супругов в общем имуществе – интересы абсолютно конкретных лиц.

Наконец, Е.А. Крашенинников безапелляционно утверждает, что в случае любого правонарушения возникает «охранительное гражданское право». С его помощью охраняются регулятивные субъективные права, а в случае их отсутствия – охраняемые законом интересы. Такие субъективные охранительные гражданские права возникают, по его мысли, даже при недействительных сделках – ими являются «права на оспаривание сделки».

Однако в действительности искусственность такого охранительного права и, соответственно, ненужность его выделения очевидны. Если следовать предложенной Е.А. Крашенинниковым логике, то получается, что охранительное правоотношение между сторонами сделки имеется, не только когда речь идет об оспоримой, но также и о ничтожной сделке. Соответственно получается, что в силу отсутствия возникающего из ничтожной сделки правоотношения автоматически возникает охранительное правоотношение по признанию такой сделки недействительной. Видимо, точно такой же алгоритм подразумевается и в случае незаключенного договора, при котором по такой логике должно возникать охранительное правоотношение по признанию его незаключенным. Однако каким практическим целям служит подобная конструкция правоотношений, из рассуждений Е.А. Крашенинникова так и не становится ясно.

Тем не менее никаких охранительных правоотношений не существует. В случае ничтожности сделки или незаключенности договора у несостоявшейся стороны правоотношения может иметься правовой интерес в том, чтобы считаться им не связанной, который вследствие этого и защищается судом при удовлетворении соответствующего иска.

Заметим также, что конструкция «охранительного правоотношения», содержанием которого является право «стороны» несостоявшейся сделки признать ее недействительной и, по-видимому, обязанность другой ее «стороны» такую сделку оспорить, ущербна еще и потому, что сделку недействительной признают не ее стороны, а суд. Понуждать к этому сторону сделки очевидно бессмысленно. Однако, конечно же, суд нельзя признать стороной охранительного (напомним, материального) правоотношения как минимум потому, что в таком случае он не сможет рассматривать спор из правоотношения, стороной которого он сам является.

Подробную критику «охранительных правоотношений» см.: Сергун А.К. Некоторые итоги развития теории охранительных правоотношений // Проблемы защиты субъективных прав граждан и организаций в свете решений XXVII Съезда КПСС: Сб. научных трудов / ВЮЗИ. М., 1988. С. 58–67; Она же. Некоторые итоги развития теории охранительных правоотношений // Вестник Университета имени О.Е. Кутафина (МГЮА). 2021. № 12. С. 231–240.

Наконец, замечу, что разработчики ГПК РФ, разумеется, не играли в термины и под «законным интересом», по сути, подразумевали любой интерес как опосредованный субъективным правом, так и не опосредованный им, однако способный быть предметом судебной защиты.

Недостаток формулировки «законные интересы» заключается лишь в том, что под такими интересами, скорее всего, подразумевают лишь такие, которые соответствуют закону, хотя, по нашему мнению, объектами судебной защиты также должны выступать и правовые интересы, не соответствующие и даже порой нарушаемые позитивным правом (законом).

Вернуться

398

Р.Е. Гукасян считал, что в широком смысле понятие «охраняемый законом интерес» охватывает как интересы, опосредованные субъективным правом, так и не опосредованные. В узком же смысле под такими интересами понимаются «социальные потребности, взятые законом под свою охрану не путем наделения носителя интереса материальным субъективным правом, а путем предоставления ему (или же другим лицам) права прибегнуть к судебной или иным правовым формам защиты». При этом профессор Гукасян обращал внимание на то, что в научной литературе и практике охраняемые законом и правовые интересы зачастую отождествляют, тогда как, по его мнению, такие интересы нетождественны. Охраняемые законом интересы могут быть и не правовыми, а духовными, экономическими, политическими, а правовые могут и не охраняться законом, если они являются результатом противоправных действий. «Так, интерес лица в нотариальном удостоверении договора купли-продажи жилого дома, приобретенного в обход закона, является правовым, но не охраняемым законом…» Соответственно, согласно такому подходу правовой интерес – это интерес в совершении юридически значимых действий, в возникновении правовых последствий. Гукасян Р.Е. Охраняемый законом интерес как предмет судебной защиты // Ученые труды Саратовского юридического института. Саратов, 1969, Вып. 3. С. 166–179; Он же. Проблема интереса в советском гражданском процессуальном праве: Автореф. дисс… д-ра юрид. наук. М., 1971. URL: https://www.prlib.ru/item/360946.

Вернуться

399

Следует обратить внимание, что наличие и допущение защиты интересов, не опосредованных субъективными правами, в современной доктрине практически общеризнано. Тем не менее отдельные авторы полагают, что использование в отечественном законодательстве категории «законный интерес» противоречит принципам «реального права». Е.А. Михайлова пишет, что наличие такого интерса у субъектов российского права носит исключительно декларативный характер, поскольку нигде не определено его понятие, не выделены конкретные интересы организаций и граждан, не определены процессуальные средства их защиты. Положение ГПК РФ, относящееся к объектам защиты «законных интересов», противоречит ч. 1 ст. 46 Конституции, в которой говорится лишь о гарантированности судебной защиты прав и свобод. См.: Михайлова Е.А. Процессуальные формы защиты субъективных гражданских прав, свобод и законных интересов в Российской Федерации: судебные и несудебные: Дисс… д-ра юрид. наук. М., 2013.

Конечно, с указанным автором согласиться невозможно. Обратим внимание лишь на отдельные положения. В законе отсутствует не только определение понятия «законный интерес», но также и таких понятий, как «субъективное право» и «свобода», существование которых никем не ставится под сомнение, в том числе и самой Е.А. Михайловой. В действительности бывает немало случаев, когда речь идет не о правах, а об интересах. И, конечно, исключать такие интересы из числа объектов судебной защиты недопустимо.

Вызывает недоумение утверждение Е.А. Михайловой, что положение ГПК РФ, перечислившее среди объектов защиты также и законные интересы, противоречит Конституции РФ.

Во-первых, если вести речь о букве Основного закона, то положение, содержащееся в его ст. 46 (о котором пишет указанный автор), отнюдь не запрещает защиту законных интересов наряду с субъективными правами и свободами, а лишь определяет, что судебная защита прав и свобод – гарантируется. Соответственно, положения отраслевого законодательства, включающие в число объектов защиты также и законные интересы, попросту дополняют конституционные положения, а не нарушают их. Думается, то обстоятельство, что в тексте Конституции говорится о правах и свободах, связано в первую очередь с попыткой ее разработчиков акцентировать внимание на необходимости их реальной, а не мнимой защиты. Предпосылкой этого являлось то обстоятельство, что, как известно, в советский период многие права, а также свободы человека декларировались, но в реальности никак не обеспечивались и, соответственно, при их нарушении не защищались.

Во-вторых, даже если бы положения отраслевого законодательства не перечисляли бы «законные интересы» среди объектов судебной защиты, то основываясь на том, что государство обязано ее обеспечивать, такие интересы, конечно же, все равно должны были быть включены в число ее объектов.

Более того, считаем, что, поскольку права человека являются обязательным компонентом права и на этом согласно гл. 2 основывается также и действующая Конституция РФ, а как уже неоднакратно обращалось внимание в настоящей работе – через такие права обеспечивается реализации многих интересов, включая общественные, которые могут и не быть учтены конкретными положениями позитивного права или даже нарушаться ими, то, соответственно, и защита таких неучтенных интересов, по сути, гарантируется Конституцией РФ.

Вернуться

400

Отчетливо это видно при удовлетворении исков кредиторов должника о признании недействительными совершенных им в преддверии банкротства сделок. Защищаемым в таких случаях является интерес кредиторов в возвращении имущества должника с целью включения его в конкурсную массу последнего, за счет которой кредиторы смогут удовлетворить свои права требования к нему.

Аналогичным образом защищаются и интересы участников юридического лица в сохранении их имущества в случае удовлетворения их исков об оспаривании сделок организации и возмещении ей убытков, поскольку несмотря на то, что имущество юридического лица и его участников обособленно, стоимость активов юридического лица напрямую влияет на стоимость имущества (имущественного права) участника – акций, долей в уставном капитале. Верно рассуждает Д.Ю. Ионова, которая пишет, что «предъявляя иск о возмещении убытков, причиненных корпорации в результате действий органа управления, участник преследует интерес возместить причиненный ему ущерб за счет снижения величины чистых активов и размера прибыли, которую он может получить от участия в корпорации». См.: Ионова Д.Ю. К вопросу о необходимости косвенных исков как способа защиты прав участников российских корпораций // Актуальные проблемы современных форм защиты прав и свобод человека и гражданина: Сб. научн. ст. и тезисов по мат-лам Международн. научно-практ. конф., Великий Новгород, 23–24 марта 2017 г. В. Новгород, 2017. С. 205–206. Подробное обоснование этой позиции см.: Казиханова С.С. Проблема верного определения процессуального положения корпорации и ее участников, их процессуальных прав и обязанностей по косвенным искам // Законы России: опыт, анализ, практика. 2021. № 9. С. 42–57. Сверх того заметим, что в связи со сказанным вряд ли уместно называть подобного рода охраняемые и защищаемые судом интересы и предъявляемые с этой целью иски косвенными, поскольку очевидно, что, обращаясь в суд, истец пытается напрямую, а не как-либо опосредованно защитить свой интерес, хотя одновременно с этим чаще всего непосредственным объектом защиты оказывается также и интерес самого юридического лица.

Вернуться

401

В определенной мере можно сказать, что именно потребность в конкретике послужила причиной появления искусственных юридических личностей (создаваемых людьми или другими искусственными личностями), так как аккумулирование определенного рода интересов множества лиц, считая каждого из их носителей правообладателем (или обязанным лицом) в отношениях с контрагентами, было очевидно практически неудобно как для самих таких лиц, так и любых других акторов общественных отношений. Соответственно, для реализации (как правило) множества совокупных интересов (например, в получении дохода), в частности, стали создаваться организации, которые должны были служить интересам (удовлетворять интересы) их создателей, признаваемые при этом самостоятельными юридическими личностями, также способными иметь свои юридические интересы и вступать в правоотношения. При этом такие интересы организаций, конечно же, не заменяли собой интересы их создателей, поскольку реализация интересов искусственной личности в разных конкретных правоотношениях в конечном итоге вела и к удовлетворению интересов учредителей.

Вернуться

402

Вряд ли стоит считать продуктивной идею Е.С. Смагиной о необходимости выделения наряду с «правоспособностью» так называемой интересоспособности. Смагина Е.С. Участие государства в современном цивилистическом процессе: моногр. М., 2021. С. 268; Она же. Теоретико-практические проблемы участия государства в современном цивилистическом процессе: Дисс… д-ра юрид. наук. Саратов, 2022.

Интерес у различных акторов либо имеется, либо отсутствует, способность к обладанию им предопределена природой носителя, а также его положением в системе общества. Право может лишь признавать значение интересов или же считать их юридически незначимыми или даже противоправными, но определить способность к обладанию ими оно не в состоянии.

Вернуться

403

О том, что при защите любого субъективного права также защищается и интерес, писали многие авторы. См., напр.: Кожукарь А.Н. Право на судебную защиту в исковом производстве. Кишинев, 1989. С. 24.

Вернуться

404

Сложившиеся в юридической доктрине подходы основаны на положениях психологии, социологии экономической теории и даже биологии. Соответственно, оперируя категорией «интерес», я так или иначе буду касаться и подходов к нему, предложенных не только правовой, но и другими науками.

Вернуться

405

См.: Гукасян Р.Е. Проблемы интереса в советском гражданском процессуальном праве.

Вернуться

406

См.: Гурвич М.А. Гражданские процессуальные правоотношения и процессуальные действия // Избранные труды. Т. 1.

Вернуться

407

См.: Брауде И.Л. К вопросу об объекте правоотношения по советскому гражданскому праву // Советское государство и право. 1951. № 3; Морозова Л.А. Теория государства и права: Учеб. 6-е изд., перераб. и доп. М., 2019.

Вернуться

408

См., напр.: Субочев В.В. Теория законных интересов: Автореф. дисс… докт. юрид. наук. Тамбов, 2009. С. 12.

Вернуться

409

См.: Витрук Н.В. Общая теория правового положения личности. М., 2008; Субочев В.В. Законные интересы // Проблемы теории государства и права: Учебник / Под ред. А.В. Малько. М., 2012. С. 362–380.

Вернуться

410

См., напр.: Малько А.В. Субъективное право и законный интерес // Правоведение. 1998. № 4. С. 58–70. Обзор позиций по вопросу о понимании интереса см., напр.: Малько А.В., Субочев В.В. Законные интересы как правовая категория. СПб., 2004; Субочев В.В. Законные интересы. М., 2008. Довольно подробное освещение подходов к пониманию интересов в праве, их анализ проделала Т.В. Сойфер. См., в частности: Сойфер Т.В. Гражданско-правовые основы формирования и развития некоммерческих организаций: Моногр. М., 2012; Долинская В.В. Интересы в гражданском обороте, их оформление и обеспечение их баланса // Законы России: опыт, анализ, практика. 2021. № 2; Смагина Е.С. Интерес как предмет судебной защиты в гражданском судопроизводстве // Вестник гражданского процесса. 2019. № 6. С. 45–75.

Вернуться