Александр Петрович Харников
По следам Александра Великого

Автор благодарит за помощь и поддержку Макса Д (он же Road Warrior)

© Александр Харников, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

7 октября 1801 года. Форт Сант-Эльмо. Остров Мальта

Ночь была темная, в чернильном мраке не видно даже звезд. Не случайно для штурма Мальты контр-адмирал Сорокин специально выбрал новолуние, когда все вдруг словно проваливается в полную темноту, и ничего не видно уже на расстоянии нескольких метров.

Стараясь не шуметь, пловцы-разведчики, подготовленные Сапожниковым, незаметно для британских часовых подплыли к стенам форта и, выбравшись из воды, словно ящерицы, поползли вверх по отвесным скалам туда, где мерцали едва видные во мгле фонари охранявших Сант-Эльмо англичан.

Задача, поставленная пловцам, была проста и одновременно сложна – нейтрализовать часовых, сбросить со стен форта веревочные лестницы, по которым наверх вскарабкаются бойцы штурмовых отрядов. Батареи Сант-Эльмо, державшие под прицелом вход в гавань, должны быть захвачены. Иначе корабли с основными силами десанта не смогут войти в Гранд-Харбор – главный порт Валлетты, который исторически именовался по-итальянски Порто-Гранде, а на мальтийском наречии Иль-Порт иль-Кбир – и начать высадку русско-французских войск, перед которыми была поставлена задача – во что бы то ни стало захватить Валлетту и саму Мальту.

Правда, одновременно с десантом в городе начнут действовать те, кого привел туда перевербованный русскими виконт Кэри. Накануне штурма он прибыл в Валлетту на бриге с отрядом, состоящим из двух десятков головорезов. Письмо, которое виконт вручил коменданту города, было подписано самим лордом Хоксбери. В нем говорилось об особо важном задании, которое поручено виконту Кэри и его людям. Коменданту же было предписано оказывать всяческое содействие виконту и по возможности выполнять все его просьбы.

Впрочем, Кэри ничего такого особенно и не требовал. Ему и его людям нужны была лишь крыша над головой, еда и полная секретность.

– Моим парням придется действовать на… – виконт замолчал и многозначительно приложил палец к губам. – Впрочем, я не буду уточнять, где именно. Не удивлюсь, если немногие из них вернутся домой. Лица их посторонним видеть не стоит, равно как и запоминать их имена.

Комендант понимающе кивнул и отдал своим помощникам соответствующие указания. Виконта и его команду разместили в пустующей казарме, у входа в которую выставили караул. Еду и воду им привозили солдаты полка, которым когда-то командовал комендант. Он знал их всех поименно и полностью им доверял.

По распоряжению виконта Кэри в казарму без его разрешения никого не допускали. Его люди тоже не рвались ознакомиться с достопримечательностями Мальты. Со слов виконта, через несколько дней он со своей командой должен покинуть остров и отправиться по назначению.

На самом же деле вместе с виконтом на Мальту прибыли специально обученные штурмовики, в основном французы, которые ранее обороняли Мальту от британцев и знали остров как свои пять пальцев. Группа должна была начать действовать одновременно с захватом форта Сант-Эльмо.

В установленное время штурмовики, сняв часовых, должны были выйти из своей казармы и захватить штаб обороны Мальты, расположенный во Дворце Великих Магистров со всем британским командованием. Штурм должен быть «звездным», то есть русско-французские десантные части атаковали бы не только саму Мальту, но и острова Комино и Гозо. Расчет был на внезапность нападения и отличную подготовку войск, предназначенных для захвата законных владений Ордена иоаннитов…

И вот пловцы добрались наконец до стен форта. Вниз, к штурмовикам, с круч отвесных скал скатились веревочные лестницы, по которым сразу же начали карабкаться бойцы, готовые с ходу вступить в бой. Несколько шлюпок рванули в сторону моря, чтобы сообщить командующему десантом контр-адмиралу Сорокину, что с минуты на минуту ожидается захват батареи форта Сант-Эльмо. Сигнал к началу высадки десанта дадут прожектора системы Кулибина, установленные у входа в гавань Гранд-Харбор. Они же послужат своего рода маяками, указывающими кораблям с десантниками дорогу к победе…

Вот на стенах форта замелькали факелы – это штурмовики сообщали, что британские батареи приведены к молчанию. У самого уреза воды вспыхнули прожектора. Одновременно в городе громыхнуло несколько взрывов – это бойцы, проникшие туда вместе с виконтом Кэри, подорвали казарму с солдатами, охранявшими Дворец Великих Магистров, и подожгли пороховой склад. Операция по захвату Мальты началась…

Глава 1. Подведение итогов

14 (26) июля 1801 года. Санкт-Петербург, Михайловский дворец. Василий Васильевич Патрикеев, канцлер Мальтийского ордена

Итак, началась большая игра. Сформирован штаб, который занялся подготовкой будущей совместной с французами экспедиции на юг. И хотя мы продолжаем по старинке называть ее Индийским походом, цель этого предприятия стала несколько иная.

Как таковая Индия нам не нужна. Пусть Наполеон отвоевывает у англичан то, что Франция потеряла во время Семилетней войны. Нас интересует совсем другое. Россия должна обезопасить свои южные рубежи, которые постоянно находятся под ударами кочевых племен, жаждущих легкой добычи – прежде всего рабов.

Трудно даже подсчитать, сколько подданных Российской империи было захвачено и оказалось на невольничьих рынках Азии из-за грабительских набегов охотников за ясырем[1]. В погоне за живым товаром кочевники порой доходили до стен Оренбурга. На Каспии племена йомудов и текинцев нападали на наших рыбаков, грабили прибрежные поселения. Словом, рано или поздно России пришлось бы идти в глубь степей и пустынь, чтобы приструнить ханов и эмиров, ставших своего рода «крышами» для людоловов.

Под постоянными ударами кочевников находились караванные тропы. От этого страдали не только русские купцы, но и азиатские торговцы, которые пытались наладить взаимовыгодную торговлю с Россией.

Но надо было наказывать не только злую собаку, но и ее хозяина. Ведь именно англичане натравливали на наши рубежи алчных соседей, снабжая их оружием, военным снаряжением, деньгами, которые шли на поддержку отрядов степных грабителей. Именно тогда началась та самая «Большая игра», которая не прекратилась и в XXI веке.

Россия должна была обеспечить себе безопасные южные границы. А сделать это можно было лишь с помощью военной силы. Один из персонажей популярного в Советском Союзе фильма говорил: «Восток – дело тонкое». Там ценили прежде всего силу. И ее нам следовало продемонстрировать.

Тщательно продумав маршрут предстоящей экспедиции, мы пришли к выводу, что нам следует разделить наши силы на несколько отрядов. Дело в том, что, двигаясь совместно, нам бы просто не удалось обеспечить всех участников похода достаточным количеством продовольствия. Большая часть нашего пути пролегала через дикие места, где местные жители, даже если бы они и пожелали, не смогли бы снабдить нас провизией и водой. Тащить же все с собой тоже было невозможно. Узкие горные тропы оказались бы забиты войсками и обозами. К тому же вьючные животные – а телеги и фуры вряд ли смогли пройти по караванным путям – тоже нуждались в запасе фуража и воды.

По возможности следовало использовать реки, которые текли с севера на юг и впадали в Персидский залив. Это, прежде всего, Тигр и Евфрат. Они судоходны, начиная с Армянского нагорья, и по ним можно сплавить вниз по течению значительную часть войска. К тому же реки эти проходят через густонаселенные земли оседлых народов, где можно за деньги купить достаточное количество продовольствия. Да и с питьевой водой проблем не будет – ее в реках предостаточно.

Наша часть войска могла бы двигаться через Каспийское море, а далее по персидским караванным тропам. Через Мешхед можно добраться до Герата, а это уже ворота в Индию. Словом, наша экспедиция будет двигаться по тем же тропам, по которым когда-то прошли стальные фаланги армии Искандера Зулькарнайна[2].

План совместной экспедиции был принят за основу, а более подробно его следовало доработать уже, так сказать, в рабочем порядке. Пока же мы решили навести порядок в Европе. А именно – отобрать у англичан остров Мальту. Помимо того, что остров сей занимал весьма выгодное стратегическое положение – опираясь на него можно было контролировать всю восточную и центральную часть Средиземноморья, Мальта считалась законным владением Российской империи. Ведь Павел I был избран Великим магистром Мальтийского ордена. Император издал указ о принятии острова под протекторат России. В календаре Академии наук, по указанию императора, остров Мальта должны были обозначать как «губерния Российской империи». Павел I хотел сделать звание главы ордена наследственным, а Мальту присоединить к России. На острове император планировал создать военно-морскую базу для обеспечения интересов России в Средиземном море и на юге Европы.

Наполеон не был против захвата нами Мальты. Хотя остров сей и отошел бы его союзнику, но таким образом наглые англичане были бы наказаны, а гаванью Мальты могли бы пользоваться и французские боевые корабли. Да и совместная операция по захвату Мальты стала бы своего рода проверкой боевых возможностей и боевой слаженности русско-французского войска и флота.

«Британцы должны быть вышвырнуты из Средиземного моря! – писал Наполеон русскому императору. – Придет время, и я спущу их вниз с Горы обезьян»[3].

Павел был не против захвата Гибралтара, рассчитывая на то, что Испания, болезненно переживавшая столетнее господство британцев на захваченной у нее территории, могла стать надежной союзницей России и Франции, предоставив им свои военные базы в Америке и Азии взамен этого клочка земли.

Работа над подготовкой экспедиции велась огромная. Император по своей привычке старался вникнуть во все, и потому к вечеру выматывался так, что буквально засыпал за своим письменным столом. Мария Федоровна часто с укором смотрела на меня, словно я один был виноват во всем. Мне оставалось лишь разводить руками.

Так, в трудах и заботах, лето перевалило на вторую половину. Времени у нас становилось все меньше и меньше. Уже зимой-весной следующего года должно было начаться предприятие, которое изменит судьбу всей Европы и мира.

29 июля 1801 года. Французская республика. Париж, дворец Мальмезон. Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

– Андре, тот, кто придумал этот план, – просто гений! – воскликнул Наполеон, закончив читать документы, которые я ему вручил при встрече. – Если нам удастся его осуществить…

Первый консул мечтательно закатил глаза и довольно замурлыкал под нос какую-то фривольную песенку. В этот момент он стал похож на кота, которому удалось стащить с хозяйского стола сочный кусок мяса.

– Это наш Дед постарался, – пояснил я. – Недаром император Павел часто называет его хитроумным Одиссеем.

– Андре, если нам удастся осуществить этот план и англичане согласятся обменять моих славных солдат Египетской армии на британских моряков и «вареных раков», которых вы сумели взять в плен под Ревелем… Тогда сердце мое перестанет болеть при воспоминании о храбрецах, после моего вынужденного отъезда из Египта еще почти два года сражавшихся с превосходящим противником.

Тут Наполеон замолчал и покосился на меня. Должно быть, его интересовала моя реакция на сказанные им слова. Ведь то, что он называл вынужденным отъездом, больше было похоже на бегство с поля боя.

Я дипломатично промолчал и стал ожидать уточняющие вопросы по поводу возможного обмена военнопленными.

Идея обменять тех солдат, кто сложил оружие в Каире, Александрии и на Мальте – а это без малого примерно двадцать тысяч человек, – появилась у Василия Васильевича Патрикеева пару недель назад. В свою очередь, мы, как союзники Первого консула, вернули бы всех англичан, захваченных нами в сражении у Ревеля. К ним можно было бы в довесок добавить и подданных короля Георга, интернированных в России по указу императора Павла I. Толку от них все равно не было никакого, а хлопот полон рот.

Государь, после недолгих раздумий, согласился с планом Василия Васильевича. Вместо дармоедов, на прокорм которых приходилось тратить немалые деньги, наш союзник получал опытных солдат, которые после короткого отдыха и переформирования могли принять участие в готовящемся походе в Индию. А почти четыре тысячи человек – те, кто вынужден был сложить оружие в 1800 году на Мальте – могли пригодиться нам во время высадки объединенных сил русских и французов на острове. Они послужили бы нам проводниками, так как за время осады Мальты хорошо изучили укрепления твердыни иоаннитов. Ведь высадиться на острове мы планировали ночью, чтобы захватить врасплох британский гарнизон.

Наполеон же увидел в предложенном Патрикеевым плане и чисто политическую составляющую. Он сыграл бы роль заботливого отца-командира перед вернувшимися на родину солдатами, который приложил все силы для того, чтобы освободить из неволи своих подчиненных. Бонапарт обладал несомненным артистическим даром и при случае мог разыграть настоящий спектакль, чтобы завоевать сердца зрителей.

– Андре, а кто с вашей стороны будет участвовать в переговорах с англичанами? – спросил Бонапарт. – Надеюсь, что из числа тех, кто вместе с вами пришел в наш мир из будущего, вы к ним никого не пошлете?

– Естественно. Это было бы большой неосторожностью с нашей стороны. Британцы просто мечтают о том, чтобы захватить кого-нибудь из нас. К тому же необходимо, чтобы делегацию возглавил кто-нибудь из титулованных и известных британцам лиц. Император подыскивает подходящую кандидатуру. А с помощью радиосвязи можно будет обмениваться информацией с Петербургом и консультироваться по возникшим вопросам с Василием Васильевичем Патрикеевым, графом Ростопчиным или государем.

– А где вы планируете провести переговоры? Наверное, следует найти такое место, где британцы не чувствовали бы себя хозяевами.

– Вопрос с местом тоже пока не решен. Наш хитроумный Одиссей – мсье Патрикеев – предложил провести их где-нибудь в турецких владениях, расположенных в Европе. Например, в Греции. Турки, по нашим сведениям, сейчас совершают сложный политический маневр. Они хотели бы сохранить хорошие отношения с Россией, одновременно не рассорившись окончательно с Англией. Да и с Францией, как вы мне рассказывали, после капитуляции остатков Египетской армии, вражда потихоньку утихает, и, вполне вероятно, вы восстановите с Оттоманской империей вполне нормальные дипломатические отношения.

Наполеон, выпятив нижнюю губу, задумчиво посмотрел в окно своего кабинета.

– Андре, вы, пожалуй, правы. Мы сделали намеки Высокой Порте о необходимости прекращения между нами военных действий. И, как мне кажется, намеки эти были восприняты положительно. К тому же, хоть основные переговоры будут вестись между вами и англичанами, мы, как заинтересованная в них сторона, тоже направим своих делегатов. Вы, кажется, говорили, что мой земляк, полковник Орас Себастиани де ла Порта, в вашей истории смог добиться немалых успехов в Турции на дипломатическом поприще. Я завтра же дам ему чин бригадного генерала и отправлю на переговоры о размене пленными. Кандидатура этого человека у вас не вызывает возражений?

– Отнюдь. Мы и сами хотели ее предложить. Несмотря на свою молодость – Себастиани нет еще и тридцати, – он уже достаточно опытен и умен для того, чтобы достойно представлять Францию на этих переговорах. К тому же, как я полагаю, он найдет способ установить контакт с турецкими вельможами, которые на правах хозяев будут курировать ход переговоров, и сумеет сделать так, чтобы Франция и Турция перестали быть врагами.

– Вот и отлично! – Первый консул одарил меня лучезарной улыбкой и встал из-за стола. – Андре, оставьте мне эти бумаги, я еще раз их перечитаю. Может быть, в мою голову придут мысли, которые помогут нам совершить благое дело. Тысячи француженок будут возносить благодарность русским, которые сделали все возможное для того, чтобы их мужья, отцы, братья вернулись под родной кров.

– Только им придется недолго наслаждаться домашним отдыхом, – заметил я. – Ведь скоро начнется великий поход на Восток, в который они, как опытные солдаты Республики, отправятся вместе со своим любимым полководцем…

Наполеон вздохнул и развел руками, дескать, на войне как на войне.

31 июля 1801 года. Британия. Лондон. Чарльз Джон Кэри, 9-й виконт Фольклендский, бывший шпион, а ныне просто клерк

Со времени того самого памятного разговора с Дженкинсоном, секретарем по иностранным делам и моим начальником, мне, как он и обещал, поручили скучнейшую канцелярскую работу. Моей задачей было проверять отчеты о потраченных средствах и сверять их с полученными заданиями. Я не раз и не два находил явные растраты, когда указывались завышенные суммы за жилье и питание. Бывало и так, что поручения не было либо оно не было подписано; один раз некий умник даже подделал подпись самого Дженкинсона – мне она слишком была знакома, чтобы повестись на столь неуклюжую уловку; впрочем, если бы это же сделал я, то мою подделку сам Дженкинсон не отличил бы от оригинала. Конечно, в результате мне стали известны практически все операции, кроме тех, что были строго засекречены, а имена задействованных в них и даже бюджеты скрывались за набором цифр. Полагаю, что любая служба-конкурент из других стран была бы очень довольна, получив эту информацию, но я, знаете ли, не предатель.

И все это время я пытался понять, почему меня преследовал злой рок. А все началось с того самого момента, как проклятого русского императора все-таки не убили его генералы. В рок я не очень-то и верю. Помнится, один мой знакомый из нашей же службы когда-то сказал мне, что у любой неудачи всегда есть фамилия, имя, а иногда и титул. Вот я и пытался понять, кто именно стоял за всеми нашими провалами.

Что это не О‘Нил, я был более чем уверен. Он каждый раз меня спасал – и я чуть было не ответил ему черной неблагодарностью, когда решил его прикончить. А он не только сумел доставить меня в целости и сохранности в Лондон, но и вступился за меня перед Дженкинсоном. Это я знал не только от самого Дженкинсона, но и из случайно подслушанного разговора двух его людей, которые недоумевали, почему он все время заступается за «это ничтожество Кэри». Так и сказали – и это несмотря на все мои предыдущие заслуги. Просиживают тут штаны в Лондоне и ни хрена не делают…

Но если это не О‘Нил, то кто? Лондонских сидельцев можно было сразу отмести – ничего они не знают про работу в поле, да и информация доходит до них довольно-таки медленно – ведь дорога из того же Мемеля до Лондона в данный момент занимает как минимум две-три недели. Так что я никак не мог понять, кто же виноват в моих злоключениях.

Сегодня с утра я отправился на работу, как обычно, в похоронном настроении. Мне предстояло трудиться несколько часов в душном кабинете – в Лондоне установилась нехарактерная для него жара, прямо как в каком-нибудь там Марселе или Бордо. Надо было вчитываться в каракули агентов, сравнивать то, что они понаписали, с инструкциями, да и суммы были часто подсчитаны неправильно, причем нередко они были занижены. Плохо учили мои коллеги арифметику в школе, ой плохо. Хотя, конечно, одно дело – считать русские рубли с копейками, другое – фунты, шиллинги и пенсы. Ведь в фунте – двадцать шиллингов, в шиллинге – двенадцать пенсов, а еще есть и гинея, в ней вообще двадцать один шиллинг. А многие почему-то решили, что в шиллинге всего десять пенсов…

У меня с этим проблем не было, но знал бы кто, как мне осточертела вся эта канитель! Я не жаловался – еще чего, не хватало еще обрадовать эту скотину Дженкинсона. Но сам себе клятвенно пообещал, что все они мне еще заплатят по счетам. И позвал своего лакея:

– Джим, скажи, чтобы приготовили мне экипаж. Впрочем… погода хорошая, я лучше прогуляюсь. Один.

– Вы уверены, сэр?

– Уверен. Что-что, а постоять за себя я умею.

Джим помог мне одеться, я взял трость с утяжеленным набалдашником и стилетом внутри и направился в сторону Уайтхолла, через Грин-Парк и парк святого Иакова. Нравится мне там гулять, а еще туда не пускают людей более низкого социального статуса, тогда как мне у входа в первый парк почтительно поклонились и открыли ворота. То же было и во втором парке.

Парк святого Иакова окружает одноименное озеро с двумя островами. Быстрее было бы пройти по северному его берегу, но мне так не хотелось на службу, что я решил обойти водоем, чтобы заодно полюбоваться на розовых пеликанов, потомков птиц, некогда подаренных, по иронии судьбы, русским посланником. Но не успел я завернуть, как увидел Дженкинсона и пару его прихлебателей, прогуливавшихся вдоль южного берега. Мне очень не хотелось их лицезреть, и я пошел на юг, выйдя из парка, в район к северу от Вестминстерского аббатства, где находились заведения для «чистой» публики.

И у первой же пивной заметил человека, которого я меньше всего ожидал здесь увидеть. Узнал я его по рыжим кудрям и по походке – одет он был прилично, но шагал вразвалочку, так, как это делают люди, которые провели много времени на воде. Что было неудивительно – это был тот самый Джон МакКриди, который якобы единственный из всех сумел бежать из узилища в Ревеле и который оставался в наших комнатах в Мемеле, когда туда наведались прусские стражи порядка. Я-то всегда думал, что он был всего лишь моряком с одного из наших кораблей, а тут у меня в голове сложилась картинка.

Ведь все неудачи начались именно тогда, когда у нас появился МакКриди. Сначала якобы неудавшийся побег – а что, если русские попросту запустили этого чертова ирландца вместо беглецов, чтобы внедрить его в мою группу? Потом фиаско в Ревеле и в Мемеле. Да и в Кёнигсберге, если он не был узником, а был в сговоре с пруссаками, все понятно, почему наше дело провалилось, а нам еле-еле удалось бежать… Да, все встает на свои места. Ведь после того, как мы бежали из Кёнигсберга, возвращение в Англию прошло гладко – не было этого проклятого рыжего пьяницы, чтобы вставлять нам палки в колеса.

Значит, МакКриди… Конечно, логично было бы сдать его Дженкинсону – они бы его выпотрошили, и он через неделю оказался бы на тайбернской виселице. Но намного лучше для меня лично было бы попробовать провернуть дело самому. Ну что ж…

Я подошел к той самой двери, через которую только что вошел МакКриди – над ней еще висела надпись, «Герб Букингемов», с аляповатым изображением желтого щита с красным львом и синей лентой с тремя желтыми кружочками. МакКриди сидел у барной стойки, и бармен как раз наливал ему пиво. Я уселся на табурет рядом с ним и сказал бармену:

– Мне такой же и один для тебя.

Понятно, что пить он не будет, но деньги себе возьмет. МакКриди с удивлением повернулся ко мне, и удивление перешло в ужас.

– Ну что ж, Джон, давно не виделись, – ухмыльнулся я.

31 июля 1801 года. Североамериканские Соединенные Штаты. Нью-Йорк. Джон Мартинс, он же Иван Мартынов, изобретатель и предприниматель

«Не тот это город, и полночь не та», – процитировал я про себя. Конечно, до полуночи еще далеко, но темно было, как у… ну, вы меня поняли, в… Ну, вы меня, я надеюсь, опять поняли. Ну не освещают здешние улицы по ночам, да и гулять по ним, разве что по Бродвею, не самая лучшая идея – лихих людишек здесь, может, и поменьше будет, чем в Южном Бронксе в далеком будущем, но встреча с ними для обычного человека, как правило, чревата разными неприятностями, вплоть до летального исхода.

Конечно, в этом городе имеются констебли, а также ночной дозор, состоящий из местных жителей, но их слишком мало. Вот только со мной мало кто хочет связываться – я и в наше время считался амбалом, с ростом в метр девяносто два и весом в сто пятнадцать кило, причем жира у меня почти и не было, а силы вполне хватало для того, чтобы завязывать узлом металлические прутья. А здесь я и вовсе гигант, а если кому и этого покажется мало, то я могу вспомнить, что в детстве ходил в секцию самбо, и кое-что помню из того, чему меня учили в спортзале «Динамо».

Так что ничего и никого я не боюсь. А еще я вижу в темноте пусть не как кошка, но все равно довольно-таки неплохо. Может, поэтому я люблю гулять по ночам – какое-никакое, а все же развлечение. Несколько раз меня пытались взять на гоп-стоп местные налетчики, либо нью-йоркская шантрапа показывала ловкость своих рук, стараясь обшарить мои карманы, но ни разу у них ничего из этого не получалось. А иногда я заваливался в одну из матросских пивных рядом с портом на Саут-стрит, чтобы пропустить глоток-другой рома.

Вот только не дома я, не дома. Хотя, конечно, что такое для меня дом? Маленький городок на Волге, в котором я родился в далеком тысяча девятьсот пятьдесят третьем году, практически сразу после смерти Сталина? Питер, где я жил с четырнадцатилетнего возраста, а затем учился в мореходке? Или траулер «Метрострой», на котором я служил вторым механиком, и надеялся перебраться на другой корабль и стать первым? А в феврале семьдесят девятого траулер попал в шторм у берегов Норвегии, и последнее, что мне запомнилось – это как я работал в машинном отделении, когда тревожно взвыла сирена, и корабль заходил ходуном. А затем я грохнулся головой о то, что стало палубой, хотя еще недавно было подволоком[4].

Очухался я на деревянной палубе небольшого кораблика. Увидев мачту с парусом, я подумал, что у меня галлюцинации, но оказалось, что это – новая суровая реальность. Меня спасли рыбаки из небольшого городка под названием Совассет[5] на северном побережье Лонг-Айленда. Впрочем, мне дали понять, что за свое спасение я им должен десять долларов – не слишком большая сумма в тысяча девятьсот семьдесят девятом, но огромные деньги в тысяча семьсот восемьдесят пятом. Да, именно так – я очутился в Америке за сто девяносто четыре года до гибели «Метростроя».

Я мог, конечно, плюнуть на якобы долг и смыться, тем более что сам я никогда бы не потребовал денег за подобные действия. Но я решил, что ладно уж – моя жизнь стоит дороже десяти долларов. Английский я в свое время усиленно зубрил – все-таки за границей на берегу мало кто где знает русский, а мы ходили именно в международных водах[6]. Здесь я устроился подмастерьем к местному кузнецу Джону Стёрлингу – и довольно-таки быстро «изобрел» рессоры. Нельзя сказать, что я сильно опередил свое время – все-таки, если мне не изменяла память, их вот-вот должны были придумать[7]. И сами рессоры, и наши брички на основе этих рессор приносили мне и моему компаньону весьма солидный доход. Но сначала я запатентовал это изобретение, не пожалев денег на хорошего адвоката, причем сделал это на свое имя.

Именно тогда Джон предложил мне стать его деловым партнером, но с одним условием. У него была дочь на выданье – шестнадцатилетняя Катриона, полноватая, на мой вкус, но весьма милая, во всяком случае, так мне тогда казалось. А что прыщавая, подумал я, так это по молодости. Конечно, по нашим меркам она была слишком молода, но здесь выходили замуж и в четырнадцать, а восемнадцатилетняя фемина считалась уже старой девой.

Какая-никакая деловая хватка у меня была – все-таки плох тот советский моряк, который не смыслит в коммерции. И вскоре «рессора Мартинса» и «бричка Мартинса» стали весьма востребованными, и ряд мастерских купили у нас лицензии на их производство. А потом я построил завод по производству усовершенствованных рессор в крохотном городке Бруклине, находившемся через Восточную реку от Манхеттена, и жизнь, казалось бы, наладилась. Все шло хорошо, если бы не теща.

Джоанн Стёрн Стёрлинг была из пенсильванских немцев, из семьи, занимавшейся изготовлением пива и виски. Джон же жил в Филадельфии, где и встретил свою суженую в магазине ее отца. Позже, по совету тестя, они уехали на Лонг-Айленд, чтобы избежать конкуренции в родных краях. Джоанн еще терпела людей английского и шотландского происхождения, вроде собственного мужа, но ко мне она всегда относилась с ярко выраженным презрением. Ей было все равно, что именно я принес в семью достаток – я был «грязным русским», пусть я, в отличие от них, регулярно ходил в построенную моими собственными руками баню.

Потом у нас родился мальчик, а за ним девочка. Я стал рассказывать им о России, а также учить их русскому языку. Узнав об этом, теща взъярилась, а вскоре и отношения с женой у нас разладились. Летом девяносто третьего года они отправились в Филадельфию в гости к сестре Джоанн – меня, понятно, они не пригласили, да и не очень-то я и рвался. Разве что было жаль, что я долго не увижу детей. Знал бы тогда, как долго…

А в августе пришла страшная весть – и мои дети, и супруга, и тесть с тещей все умерли от желтой лихорадки, которая неизвестно откуда появилась в городе. От нее тогда скончалось множество людей[8]. После этого я решил, что надо бы, наконец, перебраться в Россию. Но все же я побаивался – ведь, как нам рассказывали на уроках истории, в России должен был вот-вот прийти к власти сумасшедший царь Павел, жизнь при котором там станет совсем невыносимой. Я решил подождать до 1801 года, решив, что намного лучше будет жить при новом императоре Александре.

Но, увы, в мае я узнал, что Павел жив и здоров, а Александра вроде как даже лишили права наследования престола. А еще ходили слухи, что в России появились какие-то «пятнистые» люди, которые и предотвратили покушение на императора. Впрочем, они же помогли победить англичан, которые напали на Ревель – так тогда назывался наш советский Таллин. Я долго ломал голову, что это за «пятнистые», но ничего толкового придумать не мог…

Сегодня я, как обычно, совершал свой «вечерний променад» по Нью-Йорку. Неожиданно я услышал, как кто-то насвистывал мелодию песни, которую мне в детстве часто пела мама:

Темная ночь, только пули свистят по степи,
Только ветер гудит в проводах,
                             тускло звезды мерцают…

Я остолбенел. Неужто здесь я не один такой? Неужто есть еще кто-то из нашего времени? И я направился к тому, кто насвистывал эту мелодию, подумав мельком, что он либо не знает Нью-Йорка, либо слишком уж беспечен – «не тот это город, и полночь не та». А чтобы он понял, что я свой, запел:

В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь,
И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь.

– Простите, – спросил меня этот человек по-английски, причем с акцентом одного из южных штатов. – Откуда вы знаете эту песню?..

31 июля 1801 года. Соединенное королевство Англии, Шотландии и Уэльса. Лондон. Джон МакКриди, у цели

Вообще-то русские не очень приветствовали мою «гениальную идею» – отправиться в Лондон, найти Кэри и поставить его в такое положение, что ему ничего не останется, как сотрудничать с нами. И заодно навести контакты с ирландским подпольем. Точнее, попытаться.

Насчет второго было, наверное, проще. Конечно, дома в Ирландии я в последний раз был в далеком уже девяносто седьмом году. За год до этого Англии несказанно повезло, когда буря не позволила французскому экспедиционному корпусу высадиться в заливе Бантри недалеко от Корка. Некоторые сравнивают это «чудесное избавление» со штормом, который разметал испанскую Армаду более двух столетий назад. По крайней мере, если бы французам удалось-таки высадиться, то мечта нескольких поколений ирландцев-католиков могла наконец-то воплотиться в жизнь.

Несмотря на неудачу, многие ирландцы решили, что это знак Божий – не уповать на французов, как ранее на испанцев, а взять свою судьбу в свои собственные руки и выгнать англичан со своей земли. И в девяносто восьмом то тут, то там начались беспорядки, с которыми англичане каждый раз жестоко расправлялись, что приводило к росту количества тех, кто был готов выступить против Лондона.

И двадцать третьего мая началось восстание. Его подавили довольно-таки быстро, в битве у Винегар-Хилл двадцать первого июня, но французы все-таки пришли на помощь – сначала в августе в графстве Мейо, а потом была попытка высадить еще один десант в октябре. И то, и другое было безуспешным, и если французов вернули во Францию в обмен на британских пленных, то несколько сотен мятежных ирландцев казнили. К смерти был приговорен и один из лидеров республиканцев Вольф Тон, прибывший с французами; впрочем, перед казнью он сумел перерезать себе горло. Кстати, Тон был протестантом – как и многие другие повстанцы, – хотя большинство протестантов, включая и моих родственников, и были против этого мятежа.

Да, по происхождению я протестант – мои предки когда-то прибыли сюда из Шотландии и получили отобранную у клана МакКвиллан землю у Баллимина. Мой дед, в честь которого назвали и меня, был младшим сыном в семье и ушел в море, а когда вернулся, построил себе дом в самом городе. Он же женился на Молли МакКвиллан, потомку того самого рода, которому ранее принадлежали все эти земли; впрочем, моей бабушке пришлось перейти для этого в Ирландскую церковь[9].

Как бы то ни было, в прошлом году Парламент в Лондоне принял Акт об унии Великобритании и Ирландии, который вступил в силу первого января. Согласно ему, Ирландия становилась частью Великобритании, сто ее парламентариев попадали в британский Парламент, а ирландским католикам было обещано полное уравнение в правах с протестантами.

Насчет же Кэри… Мои русские друзья опасались, что меня схватят либо как дезертира, либо просто определят на первый попавшийся корабль. Чтобы этого не случилось, я оделся поприличнее и избегал матросских кабаков. Более того, Кэри сказал мне незадолго до того, как он бросил меня на растерзание прусской полиции:

– Джон, если мы по той или иной причине расстанемся, приезжай в Лондон и сходи в Форин-Офис по адресу дом 15, Даунинг-стрит – вход по номеру 6, Фладьер-стрит – и запишись на прием к Чарльзу Бэнксу Дженкинсону, лорду Хоксбери, или хотя бы одному из его секретарей. Скажешь, что работаешь на меня, а я дам знать по моей линии, что ты – мой человек.

Сделал он это или нет, я не знал, но я знал доподлинно, что Кэри в Лондоне и что он более не в фаворе, в отличие от О‘Нила – чью настоящую фамилию я до сих пор не знаю, но, тем не менее, считаю его моим близким другом. Поэтому я надеялся, что то, что я придумал, у меня получится.

Но сначала я навестил своего двоюродного дядю, Патрика МакКвиллана. Его отец – брат моей бабушки Молли – так и остался католиком, и, как я слышал, никогда не простил бабушку за измену вере. А его сын Патрик уехал в Лондон на заработки и так там и остался; в Лондоне вообще немало ирландцев-рабочих, ведь им можно платить намного меньше, чем англичанам.

И когда я приехал в Лондон, я пошел в паб, куда ходили в основном ирландцы, и осторожно поспрашивал о Патрике. Мне повезло – человек, которого я спросил, и оказался моим дядей. Я не знал, чего ожидать, но он заключил меня в свои медвежьи объятия, а потом мы с ним долго выпивали, перемещаясь из паба в паб.

Я не решался его спрашивать про настроения в среде католиков-ирландцев, но он сам об этом заговорил, когда мы пришли к нему домой после третьего паба, в небольшом, что называется, подпитии.

– Ну что ты скажешь про этот проклятый Акт об Унии? Да, я забыл, ты же протестант…

– А что про него можно сказать… Там, конечно, прописана эми… эмо… это… Эмансипация католиков?

– Она самая, племяш. Только ихний король, этот проклятый Георг, заявил, что не будет этого дозволять. Видите ли, он поклялся, когда вступал на престол, что будет всячески поддерживать англиканскую церковь, и считает, что это не дозволяет никакой эмо… ну, этого самого, в общем. Молодцы колониалы в Америке, что восстали против него. И теперь многие здесь говорят, что надо вновь сделать что-нибудь этакое. Только как? Одних нас англичане уже сколько раз били. И когда нам помогали испанцы, и когда нам помогали французы – все то же самое. Ведь эти страны – эвона где, а Англия – вот она, под боком. Да и в Ольстере, и в Дублине сплошные протестанты, и они за Англию.

– Не все, дядя, – сказал я строго. – Не все.

– А сколько осталось таких, как ты? – горько усмехнулся он. – Был мистер Вольф Тон, да сдали его французы, и его хотели казнить, только он не дал им такого удовольствия и сам себя порешил, – и дядя Патрик перекрестился. – Говорят, что в подобных случаях это не самоубийство, и Господь принимает таких в свое лоно. Хоть он, конечно, и еретик был, да простит его Господь и да возьмет его к себе в рай.

И дядя снова истово перекрестился.

– Есть и другие страны. Ты слышал, может быть, что произошло на Балтийском море?

Дядя Патрик посмотрел на меня практически трезвым взглядом.

– Ты про русских? А зачем мы им? Они там, а мы здесь. Сколько между нами тысяч миль?

– Между Дублином и самой западной точкой России – чуть больше одной тысячи. Но знаешь, дядя… Я же был на той эскадре, что русские побили. И после множества приключений…

– Значит, ты с ними? Не бойся, я ничего никому не скажу – у меня язык не развязывается даже у пьяного.

– Мне поручили передать нашим, что Россия готова помочь, если понадобится. Но для этого нужно, чтобы ирландцы сами этого захотели. И – на этом настаивали русские – чтобы после нашей победы никто не был обижен, ни католики, ни протестанты.

– А зачем это русским?

– Конечно, Англия им сделала столько зла, что ослабить ее в их интересах. Но это далеко не единственная причина. Ты знаешь, русские часто вступаются за слабых. Ведь для них главное – справедливость.

– Хорошо, если это так. Ладно, я расскажу об этом… некоторым людям. Приходи завтра с утра в «Герб Букингемов» на улице Петти-Франс – знаешь, где это?

– Не знаю, но найду.

– Это в районе Уайтхолл. Пусть ты будешь одет так, как сегодня. А ему я велю надеть берет и клетчатый пиджак. Имей в виду, он не выглядит как ирландец, скорее шотландец с острова Харрис.

– Мне в тот район нужно будет по… другому делу. Если твой человек увидит, что я не один, пусть не подходит. В таком случае я буду по тому же адресу в то же время послезавтра.

– Хорошо.

В моих планах было зайти в этот паб, а потом попробовать разузнать, где находится особняк этого проклятого Кэри. Я услышал, как кто-то входит в паб, и приготовился. Но вместо лжешотландца я увидел опротивевшую физиономию моего проклятого начальника по Ревелю и Мемелю.

31 июля 1801 года. Лондон. Улица Петти-Франс, паб «Герб Букингемов». Чарльз Джон Кэри, 9-й виконт Фольклендский, в расстройстве чувств

Да, ужас на лице МакКриди – или это была просто растерянность? – дорогого стоил. Но уже через секунду он мне кивнул:

– Ну что ж, рад вас видеть, виконт.

– Не находишь ли ты, что нам стоит поговорить?

– О чем, если не секрет?

– Не здесь.

Я подозвал к себе бармена и спросил:

– Уважаемый, у вас есть отдельные кабинеты?

– Найдется. Шиллинг с половиной в час, включая хлеб, сыр и полугаллоновый кувшин пива.

Это, конечно, было дорого, но я решил, что игра стоит свеч – ведь не искать же что-нибудь поблизости, тем более что МакКриди мог и сбежать. И я кивнул:

– Ведите нас с… приятелем.

И я протянул ему три шиллинга за два часа.

По дороге к лестнице мы практически столкнулись нос к носу с каким-то человеком в шотландском твидовом пиджаке и такой же кепке. Да, мой предок когда-то получил от короля Джеймса титул виконта Фольклендского и стал пэром Шотландии, но шотландской крови у него не было, а сам он был из вполне английского Хертфордшира. И если к равнинным шотландцам я отношусь нормально, то горцев, особенно шотландцев с Гебридских островов, я недолюбливаю. А твид делают именно на этих островах, и, скорее всего, этот тип тоже был оттуда.

Кабинет был выдержан в классическом английском стиле – темные деревянные панели по стенам, высокие напольные часы, огромный дубовый стол с полудюжиной таких же стульев вокруг него. Не самых удобных, конечно, все-таки и русские, и немцы, и французы делают мебель получше, но что есть в старой доброй Англии, то есть.

Через минуту бармен принес кувшин пива – оно оказалось неплохим – и тарелку с хлебом и сыром, после чего сказал:

– Я наведаюсь через час и принесу еще пива и закуски. Или вы хотите уже сейчас?

– Давай сейчас.

Еще через минуту у нас на столе стоял еще один кувшин пива и еще одна тарелка с хлебом и на сей раз ростбифом, после чего бармен вышел, прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Я запер ее на засов, после чего посмотрел на МакКриди и спросил его:

– Я правильно понял, что именно ты являешься причиной того, что все мои планы пошли прахом?

– А с чего вы это взяли? – спросил тот наглым тоном. – Я служил вам верой и правдой, а вы меня бросили на растерзание прусским жандармам.

– Тогда объясни мне, каким образом ты сумел так быстро выйти из их тюрьмы. И, кстати, что ты делаешь здесь?

– Насчет последнего все очень просто – вы же сами мне сказали, что, если мы разлучимся по той или иной причине, мне нужно приехать по адресу на Фладьер-стрит и попросить кого-нибудь из людей Дженкинсона, упомянув, что я работаю на вас.

Все это вполне могло быть, и я бы, может, и поверил бы этому пройдохе, если бы не вспомнил выражение его лица, когда он увидел меня. И потому я лишь усмехнулся:

– Понятно. Значит, ты приехал, чтобы втереться в доверие, пользуясь моим именем.

– С чего вы это взяли?

– А вот с чего. Ко мне ты попал, когда ты якобы бежал из башни-тюрьмы в Ревеле. Заметь, ты один, больше никому не удалось бежать.

– Положим, – нагло усмехнулся проклятый ирландец.

– Потом кто-то, судя по всему, доложил русским о наших планах – и о наших людях на мызе в Ревеле. И нам еле-еле удалось бежать.

– Это тоже лишь ваши умозаключения.

– В Мемеле нас неожиданно стала искать полиция. Кто-то сообщил им о нас.

– Скорее всего, это произошло из-за того, что какой-то лейтенант с английского корабля обозвал О‘Нила «Керриман». И после этого люди с корабля устроили такое, что пруссаки не могли не вмешаться.

– Допустим. Но вот потом в Кёнигсберге кое-кому стало известно про наши планы, пусть и не обо всех.

– Меня там уже не было.

– Но ты мог услышать и дать знать пруссакам. Ну или русским. А вот после этого все, что мы делали, увенчивалось успехом. Да и… – я вдруг остановился, настолько меня потрясла новая мысль. – Не ты ли был там, в Петербурге, когда я… встречался с Беннигсеном?

– Дорогой мой виконт, – вдруг тон моего визави стал намного более развязным. – Может, и нет, а может, и да. Ну и что из этого?

– То есть как это «ну и что»? – Я даже поперхнулся от такой наглости.

– Положим, вы сдадите меня вашему Дженкинсону и обвините меня в пособничестве русским. Но в таком случае многим сразу станет ясно, что вы пригрели на груди змею, и ваша карьера в Форин-офис на этом и закончится. Кроме того, моя якобы измена так до конца и не доказана, так что и вас самого начнут подозревать. И вам прямая дорога на плаху, а то и в петлю, если король Георг сочтет ваше предательство достаточно мерзким. А он может так решить, вы это прекрасно знаете.

Я внимательно обдумал сказанное и понял, что проклятый ирландец во многом прав – в том числе и то, что Дженкинсон, после того разговора, вполне может поверить МакКриди, или как там его на самом деле, а не мне. Более того, если он пойдет на прием к его величеству, то вполне возможно, что и в этом случае мне придется очень скверно. И я лишь уныло кивнул.

– И что же ты от меня хочешь?

– Послезавтра я возвращаюсь во Францию. Если вы отправитесь со мной, я познакомлю вас с одним человеком. Мне поручено передать, что в случае, если вы с ним договоритесь, вам помогут добраться до Североамериканских Соединенных Штатов. И если они бы вас, возможно, выдали, когда Адамс был президентом, то теперь, при Джефферсоне, такого не случится.

– И ваш человек может это сделать.

– Эти люди слов на ветер не бросают.

– Один только вопрос. Этот человек – из тех «пятнистых»?

– Без комментариев, мой дорогой виконт.

31 июля 1801 года. Североамериканские Соединенные Штаты. Нью-Йорк. Джулиан Керриган, нашедший то, чего не искал

– Простите, – сказал я с непомерным удивлением, когда внезапно вынырнувший из темноты великан подпел мне. – Откуда вы знаете эту песню?

Ее нередко напевала моя любимая Ольга, когда дежурила в помещении, служившем ей лазаретом. Я ее еще спросил, что это за песня, и она мне разъяснила, что она написана во время Великой войны, и поет ее солдат, находящийся вдали от любимой семьи и тоскующий по жене и детям. Она перевела мне ее слова, как могла, конечно – я, однако, так и не понял, что такое провода, зачем и для чего они нужны, но расспрашивать Ольгу не стал. Но песня запала мне в душу, и, хоть слов я и не знаю, пою, как могу, мелодию – Господь наделил меня неплохим музыкальным слухом и довольно-таки приличным голосом.

– У нас все ее знали, – ответил мне гигант по-русски и криво усмехнулся. – Меня, кстати, зовут Иван, а по-английски Джон.

Я давно уже не имел возможности говорить по-русски, но сумел-таки произнести:

– А меня Джулиан. Только я говорю по-русски плохо. Можно, мы продолжим разговор по-английски?

– Конечно, – ответил тот с акцентом коренного обитателя Лонг-Айленда. Примерно так же разговаривали некоторые мои товарищи по несчастью, которых, как и меня, силой заставили служить во флоте проклятого британского величества. Один был из графства Нассау на Лонг-Айленде, другой из более восточного Саффолка.

– Вы… тоже из будущего?

– Из него самого, – тяжело вздохнул Иван. – А вы?

– Да нет, я здешний, из Южной Каролины. Но мне знаком кое-кто из ваших.

– Понятно, – снова вздохнул Иван. – Вы давно в Нью-Йорке?

– Только что прибыл. Ищу ночлег – одно место, где я надеялся переночевать, оказалось забито под завязку, а другое и вовсе закрылось.

– Пойдем ко мне. Заодно я вас накормлю, – усмехнулся тот.

Утром двадцать девятого июля я покинул Бостон и поспешил в Нью-Йорк на почтовом клипере. Обычно эти корабли добирались до порта на Южной улице за двое суток, но мне не повезло с ветром, и пришвартовались мы только тогда, когда уже начало темнеть. А попробуй, найди ночлег в такое позднее время, особенно если знаешь только ту часть города, где резвятся матросы – остальным там лучше вообще не появляться, особенно вечером. Так что рассказанное мною Ивану – чистая правда.

Ему принадлежал неплохой особняк на севере города, на углу Джудит-стрит и Стайвесант-стрит[10]. Слуга забрал мою верхнюю одежду и принес мне тапочки, и мы зашли внутрь, в столовую, где на стенах висели портреты мужчины средних лет, полной женщины, чем-то похожей на ухоженную свинку, и двух красивых детей.

– Моя семья, – заметив, куда я смотрю, с грустью в голосе сказал Иван. – Тесть, супруга, детки.

– А где они?

– Желтая лихорадка.

Все тот же слуга принес весьма неплохого пива, и Иван ничего больше не сказал, а я не настаивал. Вскоре последовал очень хороший ужин. И только когда тарелки были убраны, а на столе появились кофейник и графин с бренди, Иван спросил меня:

– Так, расскажите, кто вы и откуда знаете эту песню?

Сам не знаю, почему, но я не стал почти ничего от него утаивать. Выслушав меня, Иван усмехнулся и покачал головой:

– Вот, значит, как. Интересно, из какого года прибыли ваши знакомые из будущего в Петербурге.

– Мисс Ольга что-то говорила про третье тысячелетие, но я точно сказать не могу.

– Нет, я пораньше, из семидесятых годов двадцатого века. Ладно, рассказывай, зачем ты прибыл в Нью-Йорк из Петербурга. Ведь не для того, чтобы полюбоваться этой дырой.

Узнав о моих планах, Иван сказал:

– А деньги-то у тебя есть на все на это?

– Маловато. Даже на клипера в Бостоне не хватило, а мне еще в Балтимор, да и людей искать. И мастеровых.

– Ну что ж… Чего-чего, а денег у меня немало. Не солить же мне их… Я тебе их ссужу, а потом, я надеюсь, твои люди из третьего тысячелетия мне это возместят. Вот только… Как тебе нравится жить в России при императоре Павле? О нем у нас много чего рассказывали. Что он, дескать, тиран, злодей, злобен и коварен…

– Сам я лично с ним незнаком, но мисс Ольга – и другие – говорят о нем только хорошее. Причем искренне. Я не могу им не доверять.

– Поня-я-ятно. – Иван налил себе и мне бренди, мы выпили, после чего он покачал головой и задумчиво произнес: – Да, конечно, историю пишут победители. И пишут то, что они считают чистой правдой. Своей правдой.

Что Иван при этом имел в виду, он не пояснил, а вместо этого продолжил:

– Мои дела в данный момент идут неплохо, мое участие в ближайшее время вряд ли понадобится, так что поеду-ка я с тобой в Балтимор. Только ты будешь делать вид, что со мной не знаком, чтобы твое английское начальство ничего не пронюхало. Мы договоримся с тобой – я оплачу постройку кораблей, а также найму команду. Я же потом приеду принимать готовые клипера. И, если хочешь, то потом я съезжу для приемки и в Бостон.

– А что вы за это хотите? Ведь вы деловой человек и в каждом деле ищете выгоду.

– Я ж говорил – буду рад, если мне когда-нибудь возместят мои затраты, только и всего. Без процентов, – усмехнулся Иван. – Уж очень мне хочется вернуться на Родину. После смерти жены и детей здесь меня ничего уже не держит. А в России я могу пригодиться – кое-что знаю, кое-что умею. Я вообще-то был хорошим механиком и собирался рано или поздно учиться на инженера. Так что кое-какие задумки имеются. А здешнее дело я продам.

– А почему вы раньше не вернулись?

– Хочешь, верь, хочешь, нет, но у нас многое рассказывали про императора Павла, и в основном плохое. Да и в наших учебниках о нем писали всякое разное. Дескать, он хороших людей мучил и по своей прихоти отправлял их в Сибирь. Причем целыми полками[11]. Но если ты считаешь, что он хороший император… то я, пожалуй, поверю тебе. А теперь иди спать. Завтра тебе лучше будет перебраться в гостиницу – это для того, чтобы твои английские шефы ничего не заподозрили. А потом, через пару дней, мы отправимся в Балтимор. Сначала я, потом ты.

1 августа 1801 года. Французская республика. Париж. Дворец Мальмезон. Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Подготовка к широкомасштабной операции, которая нарушила бы морскую торговлю англичан сразу во всех морях Мирового океана, тем временем шла своим чередом. Подтверждением тому была весьма интересная сегодняшняя встреча с одним из французских моряков, которого я встретил во дворце Мальмезон.

Наполеон обожал сюрпризы. В этом я успел убедиться во время практически ежедневных встреч с ним. Вот и сегодня он прислал мне записку, из которой я смог понять лишь то, что мсье Первый консул желает познакомить меня с человеком весьма интересным и полезным. Что это за человек и чем конкретно он может быть полезен, из этой записки понять было невозможно.

Я был в приемной Наполеона в указанное время. Секретарь, любезно со мной поздоровавшись, попросил меня немного обождать. Кроме него и меня в приемной находился лишь один человек. Внешность его была весьма примечательная. Представьте себе – детина лет тридцати, ростом под метр восемьдесят, плотного телосложения, с круглым лицом, усыпанным веснушками, отчего он напоминал пацана-переростка. Маленькие хитрые глазки, узкие губы и чуть приплюснутый нос ничуть не портили его внешность. В то же время по выражению его лица я сделал вывод, что человек этот хитер и опасен. Мне даже показалось, что его физиономию я уже где-то видел. Но где именно, я никак не мог вспомнить.

Мои размышления прервал секретарь, предложивший пройти к Первому консулу мсье майору и мсье Сюркуфу…

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – подумал я. – Так это тот самый Робер Сюркуф, прославленный корсар Бонапарта!»

Я и сам хотел попросить Наполеона организовать мне встречу с этим человеком. Весной этого года Сюркуф вернулся из дальнего плавания в Ла-Рошель. В Индийском океане он захватил немало призов. Самым известным из них стал 38-пушечный трехмачтовый корабль британской Ост-Индской компании «Кент». Сюркуф атаковал противника на своем 18-пушечном корабле «Конфьянс». Силы были явно не равны, но французы напали на «Кент», рассчитывая взять его на абордаж. Они не знали, что, кроме штатной команды и морских пехотинцев, на борту английского корабля находятся еще двести пятьдесят британских моряков с другого корабля Ост-Индской компании, потерпевшего накануне кораблекрушение.

В жестокой рукопашной схватке Сюркуф одолел врага. А когда «Конфьянс» с захваченным призом пришел в Порт-Луи – главный порт на Маврикии, – то губернатор острова попытался прикарманить добычу корсаров. И тогда Сюркуф велел своим матросам выбросить за борт все захваченные на «Кенте» сокровища – слитки золота и бочки с золотым песком.

Прибыв во Францию, Сюркуф женился и, как показалось окружающим, остепенился. Он поселился в Сен-Мало и стал вкладывать добытые морским разбоем деньги в покупку недвижимости и торговых кораблей. Но, похоже, тихая семейная жизнь была не для него.

Бонапарт умел, если хотел, обаять человека. Вот и сейчас он с ходу предложил Сюркуфу капитанский чин и обещал передать под его командование все французские корабли, базирующиеся в водах Индийского океана. Сюркуф заколебался, и тут в качестве вишенки на торте Наполеон пообещал, что тот станет одним из первых кавалеров ордена Почетного легиона[12]. Если учесть, что при французских королях орденами могли быть награждены только дворяне, Сюркуф становился вровень с маркизами, шевалье и баронами, которых столь много развелось во Франции при Бурбонах.

Под таким натиском даже храбрейший из корсаров Франции не мог устоять. А Наполеон, хитро подмигнув мне, стал советоваться с Сюркуфом о методах ведения боевых действий на море против англичан.

И тут Сюркуф показал, что он не только храбрец и отчаянный рубака, но и тонкий политик.

– Мсье Первый консул, на ваш вопрос я отвечу следующим образом. Англия с 1795 по 1797 год потеряла на море на сто восемьдесят судов больше, чем мы. Я считаю, что, после неудач наших военных эскадр, только корсары сумели склонить чашу весов в нашу пользу. За последние шесть лет добыча англичан росла в прежней пропорции, а мы стали добывать втрое больше. Достаточно посчитать, во что обошлось Англии наше корсарство, и вы поймете, что корсары Республики отомстили за наше поражение при Абукире.

Услышав из уст Сюркуфа напоминание о неудачной для него Египетской экспедиции, Наполеон слегка поморщился. Я, чтобы немного разрядить обстановку, напомнил, что и русский флот тоже отомстил британцам за поражение французского флота при Абукире. При этом главный обидчик французов, адмирал Нельсон, был убит во время сражения на рейде Ревеля.

Сюркуф улыбнулся мне, показав при этом прекрасные молочно-белые зубы, и продолжил:

– Благодарю вас, мсье майор. Только сражения линейных флотов, похоже, отходят в прошлое. Если бы я командовал французскими эскадрами, то я бы оставил наши многопушечные корабли в портах, избегая сражений с английским флотом. А в море отправил бы множество фрегатов и легких кораблей, которые быстро бы покончили с английской морской торговлей. Англия живет торговлей, и это ее самое уязвимое место.

– Мсье Сюркуф, – сказал я, – а что будет, если к атаке на морскую торговлю британцев подключатся и русские корсары?

– Мне о таковых ничего не известно, – ответил Сюркуф. – Впрочем, если русские моряки успешно сражались со шведами, турками и британцами…

Тут корсар развел руками, показывая, что чем больше врагов будет блокировать побережье Британии, тем лучше.

– Мсье Сюркуф, могу вас заверить, что русские корсары в ближайшее время начнут истреблять торговые суда англичан, – произнес Наполеон. – Об этом мне написал недавно император Павел I. Поверьте мне, что так оно и будет. А пока я попросил бы вас поговорить о планах наших совместных действий с майором Никитиным.

– Я готов, – кивнул Сюркуф. – Мсье майор, где бы мы могли продолжить нашу беседу?..

2 августа 1801 года. Французская республика. Париж. Майор ФСБ Андрей Кириллович Никитин, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области «Град»

Мой вчерашний разговор с Сюркуфом закончился тем, что мы расстались друзьями и договорились встретиться еще раз. И не в Мальмезоне, а где-нибудь в другом местечке. Там, не привлекая внимания посторонних лиц, мы могли бы более конкретно обсудить вопрос, касаемый войны с британской морской торговлей.

Тогда же я отправил в Петербург депешу, в которой просил откомандировать в Париж Ивана Крузенштерна. Я вспомнил, что он в свое время подготовил докладную записку о необходимости каперской войны с Англией. Другими словами, он предлагал именно то, что озвучил вчера во время аудиенции у Наполеона Робер Сюркуф. Пусть Крузенштерн обсудит с французом чисто профессиональные вопросы, в которых я не совсем хорошо разбираюсь. Вполне возможно, что наши «флибустьеры и авантюристы» придумают нечто такое, от чего Британии резко поплохеет.

Сегодня же я встретился с Сюркуфом в неприметном домике одного из его приятелей неподалеку от Люксембургского сада. Дружески поздоровавшись со знаменитым корсаром, я с ходу изложил ему свои мысли о том, где и как лучше перехватывать корабли англичан.

По моему мнению, следовало особое внимание обратить на Индийский океан и Средиземное море. В океане, омывающем побережье Индостана, находилось немало кораблей, на которых, как мне доложили наши агенты, британцы перебрасывали на территории, подконтрольные Ост-Индской компании, все новые и новые контингенты пехоты и артиллерии. Вполне вероятно, что слухи о нашей предстоящей с французами экспедиции дошли до правителей Британии. И они лихорадочно прилагали все силы, чтобы остановить наши войска и не допустить их в Индию. Возвращаясь назад в метрополию, англичане вывозили из индийских княжеств награбленные ими богатства. Посему лучше всего было бы перехватывать корабли, набитые золотом и драгоценностями. Во-первых, на них находилась лишь команда и незначительное количество морских пехотинцев, оборонявших суда от нападения корсаров. А, во-вторых, захваченное судно, если оно было в хорошем состоянии, мы могли включить в состав наших эскадр. Если же оно оказывалось сильно поврежденным и имело мало шансов добраться до берегов Франции, то его не жалко было и утопить, предварительно перегрузив с него все ценное.

Что же касается Средиземного моря, то его следовало полностью очистить от британских военных кораблей. Для этого необходимо было захватить Мальту и Гибралтар. От того, кто будет хозяином Средиземноморья, зависело многое, в том числе и влияние на такие государства, как Испания и Неаполитанское королевство. Да и берберийские пираты, бравшие ежегодную дань со многих европейских стран, отправлявших свои торговые суда в Средиземное море, должны были понять, что их беспредел закончился. Нападения на российский или французский корабль под коммерческим флагом, а равно на суда союзных России и Франции государств, не останутся безнаказанными.

Сюркуф в общем согласился с изложенными мною предложениями, но постарался приземлить меня, напомнив о том, сколько крови ему попортили французские чиновники на местах.

– Андре, это просто какие-то ненасытные пиявки. Они пытались отобрать у меня честно добытую в бою добычу. Нет, я понимаю, что надо делиться с этими сухопутными крысами за то, что они снабжают мои корабли продовольствием, боеприпасами, лечат моих матросов, раненных в сражениях. Но они просто ненасытны. Они готовы отобрать у меня все, оставив лишь жалкие крохи. Как я могу после этого всего смотреть в глаза своим людям?

Я попытался было напомнить Сюркуфу о том, что на этот раз мы будем иметь бумаги, подписанные самим Первым консулом. Но мой собеседник сардонически усмехнулся и ответил, что, дескать, это здесь в Париже распоряжения Бонапарта для кого-то закон. А в колониальных владениях прав больше у того, у кого сила.

– Андре, пойми, – с горечью убеждал меня Сюркуф, – я же не могу взять штурмом резиденцию губернатора Маврикия. Нет, сил у меня для этого вполне достаточно, но примерно наказав этого мерзавца, я для французского правительства стану мятежником, со всеми вытекающими из этого последствиями. А мне не хочется закончить свои дни на гильотине.

– Ну, а если на ваших кораблях будут находиться русские морские офицеры? – спросил я. – Поверь, Робер, они не будут для вас обузой.

– Думаешь, это остановит этих живодеров? – с сомнением произнес Сюркуф. – Хотя… Ведь если в ходе последующих недоразумений среди пострадавших окажутся подданные императора Павла… В общем, над этим стоит хорошенько подумать.

– А в Атлантике мы готовим нападение на британскую торговлю силами нашей корсарской флотилии, которую возглавит один наш опытный морской офицер, отличившийся во время сражения с британским флотом у Ревеля. Он побывал в свое время в Китае и Индии, в Североамериканских Соединенных Штатах встречался с первым их президентом Джорджем Вашингтоном. Фамилия вам вряд ли знакома, но, на всякий случай, я скажу, что зовут его Иван Федорович Крузенштерн.

Сюркуф покачал головой.

– Я не имел чести познакомиться с этим человеком. Но, если встречусь с ним, то буду очень рад знакомству.

– Думаю, что ваша встреча вскоре произойдет. Я отправил депешу в Санкт-Петербург с предложением откомандировать этого достойного офицера в Париж. Полагаю, что на днях он отправится в путь, имея на руках документы, подписанные русским императором…

3 августа 1801 года. Французская республика. Порт Кале. Джон МакКриди, после лондонской командировки

Позавчера, после наших посиделок в пабе, я подождал, пока Кэри уйдет – он сказал, что напишет Дженкинсону письмо о том, что у него заболел дядя где-то в Пемброкшире, и что ему нужно срочно его проведать. Конечно, он мог смалодушничать, и я бы получил возможность насладиться «комфортом» лондонской тюрьмы, но, хоть я и блефовал в адрес виконта, мой арест, так или иначе, испортил бы жизнь и ему.

Когда спустился, я увидел, что тот самый «клетчатый», на которого я обратил внимание, все еще был там. Я подошел к бармену, чтобы сказать ему, что мы закончили, на что тот сварливо заявил мне, что мы уложились в час, но денег за второй час он не вернет. И, посмотрев на «шотландца», я чуть заметно качнул головой и вышел.

Как я и предполагал, через три минуты вышел и он, направившись в другую сторону. Я пошел за ним на расстоянии тридцати ярдов, старательно делая вид, что гуляю по летнему Лондону. И, действительно, погода была на редкость теплой и солнечной – такое здесь бывает редко.

Через десять-пятнадцать минут он вошел в паб, над которым висела почерневшая от копоти вывеска «Kerry Lass»[13]. Вошел он, впрочем, не там, где был главный вход, а с торца здания. Подождав минуту, я последовал за ним через темный и грязный коридор. Когда я повернул за угол, увидел в полутьме две фигуры, одну побольше, другую поменьше.

Я мог, конечно, оказать сопротивление, но почувствовал, что время для этого еще не пришло. Меня грубо втолкнули в небольшое помещение, в котором было темно, как у негра в ухе. Я ударился спиной о бочку – вероятно, с пивом, – но устоял. За мной в помещение вошел один, наверное, тот, что побольше – мои глаза уже привыкли к полумраку, и я мог различить его фигуру, но не его рожу.

Он схватил меня за грудки, наклонился, источая обильный аромат пива и жареного лука прямо мне в лицо, и просипел мне в ухо с акцентом обитателя юго-запада Ирландии:

– Говори, сволочь, ты кто такой?

Я ответил, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно:

– Джон МакКриди, племянник Патрика МакКвиллана.

– Проверим, какой ты МакКриди. Зачем ты якшался с каким-то типом, на котором огромными буквами написано «Уайтхолл»?

– Были у меня с ним дела.

– Вот, значит, как. Дела, говоришь. Сейчас ты нам все про них расскажешь.

Неожиданно для говоруна я сделал шаг и оказался за его спиной, одновременно приставив нож к его горлу:

– Но сначала ты мне расскажешь, какого хрена тебе от меня надо. На все про все у тебя минута. Время пошло.

И я слегка надавил ему лезвием ножа на горло. Мой новый знакомый оказался трусом – неожиданно я услышал неприятный звук, и в воздухе запахло дерьмом. Дрожащим голосом он промямлил:

– Нам было поручено тебя проверить. Не более того.

– Мне такие проверки не нужны. Ну что, пойдем отсюда? Помни, одно неловкое движение – и у тебя появится второй рот на глотке.

И мы вышли из кладовки. Пятясь, я не отпускал своего пленника, продолжая держать нож у его горла. Неожиданно я услышал знакомый голос:

– Это Джон МакКриди. Он наш. Эй, Джон, привет!

Навстречу нам шли двое, и теперь я смог их хорошенько рассмотреть. Это были тот самый «клетчатый» и мой друг детства, Киран Монахан.

– Привет, Киран, – сказал я. – Рад тебя видеть, дружище!

– Отпусти-ка Пэдди, мы и правда попросили его тебя задержать. Эх, как от него воняет… Просто нечем дышать! Пошел отсюда!

Тот уныло поплелся враскорячку по коридору, продолжая «благоухать». А Киран подошел ко мне и обнял меня за плечи.

– Фергус подумал, что ты, может, продался врагу. А когда я ему сказал, что я тебя знаю и за тебя ручаюсь, решил, что, может, ты и не МакКриди вовсе. Ну, здравствуй еще раз, брат!

– И тебе не хворать, приятель!

– Ну что, пойдем, потолкуем.

Паб был небольшим, но темное пиво – вполне себе ирландский стаут – оказалось отменным, а вареное мясо достаточно вкусным и не столь жестким, как это часто бывает в английских заведениях подобного рода. Фергус оказался, как ни странно, по отцу настоящим шотландцем с острова Льюис, а мать его была ирландкой-католичкой из графства Керри. Фергус с детства мечтал и о свободной Шотландии, и о свободной Ирландии. И решил, что нужно начинать с Ирландии. Когда же большинство местных ирландцев поверили Акту о Союзе, именно он встал во главе одной из групп «непримиримых» в Лондоне.

Я рассказал им вкратце примерно то же, что и своему дяде. Тот закрыл глаза и довольно долго сидел, задумчиво цедя пиво из кружки. Потом он встрепенулся, поставил кружку на стол и сказал:

– Ну что ж, полагаю, нужно рискнуть. Хуже все равно не будет. А то, как русские разбили Нельсона и его флот на Балтике, показало всем, что они настоящие враги англичан и смогут нам помочь. Вот только им какой с этого интерес?

Я и ему рассказал, что для русских есть две веские причины помогать Ирландии. Во-первых, чтобы ослабить Англию, но это не самая главная причина. А вторая, основная – потому что русские не любят несправедливость, а Англия уничтожает ирландский народ, отнимает у них землю, лишает их почти всех прав… При этом я добавил, что для русских важно, чтобы и протестанты могли и дальше жить на земле, которая и для них родная, и чтобы против них не было никаких репрессий.

Фергус, подумав, согласился, а Кирана мне пришлось переубеждать. Еще бы, в отличие от меня, он – католик, и знает о бедственном положении католиков не понаслышке. Но я ему сказал:

– Хорошо, пусть вышлют всех протестантов и отберут их имущество. Вышлют и меня, и мою маму – она же перешла в протестантизм, когда выходила замуж за моего отца. Тебе будет лучше?

Подумав, Киран также согласился со мной, и мы договорились, что он проследует во Францию для переговоров с русскими. Местом встречи мы назначили Руан в Нормандии – туда я собирался перебраться из Англии вместе с виконтом. И именно там я должен был встретиться с кем-то из русских.

И я, не задерживаясь, сел на дилижанс, идущий в Солсбери. Там мы должны были встретиться с виконтом и отправиться дальше в Нью-Хейвен, небольшой порт на Ла-Манше.

Почему такие сложности? А все очень просто. Англия и Франция находятся в состоянии войны, и возможности перебраться через Ла-Манш две – нанять рыбаков или воспользоваться услугами контрабандистов. А у Ганса в Нью-Хейвене есть знакомые, которые регулярно ходят в нормандский городок Этрета; во Франции спросом пользуются английские шерстяные ткани, в Англии – французское шампанское, которое делают в Шампани, находящейся не так уж и далеко от Нормандии. А до Руана оттуда всего пятьдесят миль…

Глава 2. На румбах истории

24 Раби аль-авваль 1216 года Хиджры (4 августа 1801 года). Османская империя, Синоп. Генерал от инфантерии Михаил Илларионович Кутузов. В настоящий момент тайный посланник императора Павла I

Много где я побывал, находясь на службе государей российских. При матушке Екатерине Алексеевне довелось мне даже побыть послом при дворе султана Селима III. Вроде не оплошал я тогда, достойно исполнил свой долг, не посрамил честь России.

С султаном и его матерью – валиде Михришах – мы расстались друзьями. Во всяком случае, мне так показалось. Потом меня захлестнули дела европейские – по приказу императора Павла I я должен был принять под свое командование остатки наших войск в Северной Голландии после того, как объединенное англо-русское войско было разбито французами при Бергене. Но государь опомнился и отменил свой приказ.

С англичанами у нас отношения совсем испортились, а вот с французами, к моему удивлению, стали улучшаться с каждым днем. Это случилось во многом из-за появления в окружении императора людей из будущего. Чудны дела твои, Господи! Никогда в жизни я не подумал бы, что такое возможно! Но именно с помощью этих людей мы побили англичан, которые после того, как государь запретил с ними торговлю и арестовал их корабли и товары в портах России, решили напасть на Ревель.

Только ничего у них из этого не вышло. Флот британский, которым так гордились жители Туманного Альбиона, был наголову разбит, а десант взят в плен. Такой оплеухи гордые англичане давно не получали. Государь же принял решение заключить союз с Первым консулом Франции Наполеоном Бонапартом и отправиться в поход на юг, дабы добраться до Индии и лишить британцев ее самой богатой колонии.

Только, чтобы беспрепятственно двигаться к Индии, следовало уладить дела с нашей соседкой Турцией. Дело в том, что отношения между нашими империями были весьма сложными.

В настоящее время мы находились в союзе с Константинополем. Наш флот вместе с османским взял штурмом неприступную венецианскую крепость Корфу и высаживал десанты в Италии. Но воевать с французами мы не собирались. Наоборот, встретившись с Наполеоном в Кёнигсберге, граф Ростопчин подписал договор о военном союзе с Французской республикой.

Туркам же воевать было уже вроде и незачем. Египетская армия Бонапарта доживала последние дни. Остатки французов готовились сложить оружие в Александрии. Учитывая, что у турок и французов сотни лет были дружеские отношения, можно сказать, почти союзнические, обе стороны готовы были признать, что война между ними – всего лишь досадное недоразумение. Мы же в их переговорах могли стать посредниками.

На посланные мною письма султану Селиму и валиде я получил ответ. Они писали мне, что были бы рады снова встретиться с Кутуз-пашой и вспомнить те благословенные времена, когда я был желанным гостем в их столице. Понятно, что при встрече речь бы шла, скорее, не о прошлом, а о будущем.

Я написал, что готов инкогнито (не обязательно всем знать об этом) встретиться с повелителем и его матушкой в одном из городов Османской империи. Например, в Синопе. Мне давно уже хотелось побывать на родине философа Диогена и царя Митридата, долго воевавшего с римлянами. К тому же сей порт находился не так далеко от Константинополя, и султан мог ненадолго отлучиться из своей столицы под предлогом посещения санджака.

В Синоп меня доставило греческое торговое судно. Как мы и договаривались, я путешествовал инкогнито, под видом богатого немецкого купца. В цивильной одежде я чувствовал себя не совсем уютно, но понемногу я привык к ней и вскоре выглядел вполне натурально. Во всяком случае, так мне сказал сопровождавший меня капитан-лейтенант Российского флота Егор Метакса. Это был верный человек, прекрасно знавший турецкий язык. К тому же у него было немало знакомых среди турок и греков, и в случае чего можно было воспользоваться его знакомствами.

Люди султана Селима встретили нас в порту Синопа и в карете с завешенными окнами привезли в дом санджак-бея, где меня уже поджидал Селим. Меня и Метаксу проводили в просторное помещение, где на шелковых подушках восседал владыка Османской империи. Он приветствовал меня по-французски и очень был удивлен, когда я ответил на его приветствие по-турецки.

– Уважаемый паша, – сказал Селим, – я очень рад снова видеть вас. У нас говорят: гость в доме – Бог в доме. Когда же гость приезжает с желанием помирить народы, то его точно присылает Аллах, – сказав это, султан поднял глаза к небу и стал перебирать нефритовые четки, которые он держал в руках.

– Ваше величество, – ответил я. – Российская и Османская империи, хвала Создателю, в данный момент не воюют друг с другом. Скорее, наоборот – не так давно русские и османские эскадры вместе сражались против общего врага.

– Я помню об этом, – кивнул Селим. – Адмирал Кадыр-бей недавно побывал на острове Корфу, где поблагодарил славных российских моряков за то, что они во время сражения с французами не забывали о своих союзниках, порой защищая наши корабли от обстрела береговых батарей Корфу. Он вручил мои подарки русским командирам. Среди них, к сожалению, не было одного храброго лейтенанта, который сейчас вместе с вами стоит передо мной.

Селим улыбнулся и взглянул на Метаксу, старательно переводившего слова султана.

– Впрочем, наградить его никогда не поздно. Пусть Метакса-эфенди в этом не сомневается.

– Если вы позволите, ваше величество, – ответил покрасневший от смущения мой спутник, – то хочу сказать вам, что я уже получил награду от моего повелителя. Император Павел Петрович присвоил мне чин капитан-лейтенанта русского флота.

Селим покачал головой.

– Уважаемый, если бы вы перешли на мою службу, то в ближайшем времени вы стали бы пашой. Только я знаю, что вы верны своему повелителю, и потому я не предлагаю вам сменить подданство. Хотя ваши соотечественники-греки исправно служат в моем флоте и становятся адмиралами.

Мы немного помолчали. Султан понял, что обмен любезностями закончился, и пора было приступать к тому, ради чего мы, собственно, и прибыли в Синоп.

– Уважаемые гости, – наконец, произнес Селим. – Я бы хотел, чтобы при нашей беседе присутствовала моя матушка, валиде-султан. Ее мудрые советы не раз помогали мне принять правильное решение.

– Буду только рад снова увидеть Михришах-ханум, – ответил я.

Занавеска в конце комнаты всколыхнулась, и из-за нее вышла невысокая пожилая женщина, сохранившая остатки былой красоты.

– Кутуз-паша, – произнесла она мелодичным голосом, – вы, как всегда, галантны и мудры. Мне приятно общаться с вами. Думаю, что все вместе мы найдем приемлемое решение тех вопросов, которые возникли в отношении между нашими державами…

24 Раби аль-авваль 1216 года Хиджры (4 августа 1801 года). Османская империя. Синоп. Генерал от инфантерии Михаил Илларионович Кутузов. В настоящий момент тайный посланник императора Павла I

Я почтительно склонился перед матерью султана. В бытность мою российским посланником в Константинополе мне не раз доводилось встречаться с этой умной и властной женщиной, имевшей немалое влияние на своего венценосного сына. Она была дочерью грузинского священника, волею судеб попавшая в гарем повелителя османов. Здесь ее сделали наложницей, а потом и женой султана Мустафы III. После его смерти Михришах-султан стала валиде – матерью султана Селима.

Сейчас эта женщина, которой уже исполнилось пятьдесят шесть лет и которая все еще сохраняла остаток прежней красоты, помогала своему любимому сыну править огромной державой. Поговаривали, что он не принимал ни одного важного решения, не посоветовавшись с ней.

– Как вы поживаете, почтенный Кутуз-паша? – произнесла валиде. – Я слышала, что ваш повелитель, император Павел, очень доволен вами и поручает столь достойному и храброму мужу, как вы, самые важные поручения.

– О прекрасная валиде, – я еще раз почтительно склонил голову перед матерью султана. – Мы все верные слуги своих повелителей, и для нас их внимание к нам – самая большая награда.

– С чем же вы приехали к нам? – поинтересовалась валиде. – Я надеюсь, что вы привезли хорошие вести.

– Все обстоит именно так, – ответил я. – Мой повелитель желал бы, чтобы мир между нашими державами не омрачали черные тучи вражды, и те дружеские отношения, которые в последнее время установились между нами, сохранялись еще долгие годы.

– Да, мы довольны, что османы и русские не воюют друг с другом, – кивнул султан. – Только далеко не всем нашим соседям это доставляет большую радость. К тому же по воле Аллаха вышло так, что мы сейчас сражаемся с французами, которые когда-то были нашими друзьями. А император Павел совсем недавно заключил союз с нынешним повелителем французов Бонапартом.

– Все так, ваше величество, – согласился я. – Только, как написано в Библии – священной книге, которую чтут и мусульмане, и христиане: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру»[14].

– Именно так, – кивнул Селим. – Я считаю, что время войны закончилось, и наступило время миру. Надо мириться с французами, тем более что войска их вскоре покинут Египет. А русский император, который прославился на весь мир своей честностью и благородством, мог бы помочь нам потушить пламя войны.

– Ваше величество, – я внимательно посмотрел на Селима, – к сожалению, есть в Европе и те, которые хотели бы раздуть это пламя еще больше. Не так давно флот короля Георга Английского попытался напасть на владения моего повелителя. Мы были вынуждены обороняться. Британцы потерпели полное поражение – их флот был уничтожен, а высаженный у Ревеля десант пленен.

– Я слышал об этом, – задумчиво произнес султан. – Не могли бы вы, почтенный Кутуз-паша, более подробно рассказать мне о том, что произошло неподалеку от вашей столицы?

– Нет ничего проще, – ответил я. – Ведь русскими войсками, которые отразили британский десант, командовал ваш покорный слуга, а кораблями, стоявшими в гавани Ревеля, – адмирал Федор Федорович Ушаков.

– Тот самый Ушак-паша! – воскликнул Селим. – Да, британскому адмиралу Нельсону не повезло. Впрочем, давайте рассказ о вашей блистательной победе мы отложим на вечер, а сейчас мне хотелось бы услышать от вас, против кого направлен союзный договор, заключенный между императором Павлом и предводителем французов Бонапартом? Надеюсь, что у вас нет никаких враждебных намерений против Высокой Порты?

– Что вы, ваше величество! – я изобразил на лице удивление и возмущение. – Мой повелитель с уважением относится к своему царственному брату, – я поклонился султану и продолжил: – А вот совсем иные чувства он питает к державе, которая без объявления войны напала на его владения. И он готов наказать ее, отправив войско в Индию. Ведь именно оттуда в Британию идут богатства, позволяющие Английскому королевству содержать мощный флот и армию.

– Но не коснется ли ваш совместный с французами поход земель, принадлежащих Османской империи? – султан подозрительно посмотрел на меня. – Ведь большая часть сухопутных путей пройдет через ее рубежи. А по морю добраться до Индии вашему войску будет затруднительно – хотя Англия и потеряла часть кораблей у Ревеля, но флот короля Георга огромен, а английские моряки славятся своей храбростью и умением сражаться на море.

– Ваше величество, вы правы – так или иначе, но объединенному русско-французскому войску придется пройти через ваши владения. Но мы можем заключить с вами договор, в котором будет оговорено возмещение возможного ущерба от такого передвижения. Кроме того, мы могли бы договориться с вами о вознаграждении за вашу помощь территориями Персии, которая далеко не так дружественно расположена к нам, как вы.

– Гм, – покачал головой султан, – об этом стоит подумать. Во всяком случае, Высокая Порта желала бы в военном споре между Францией и Россией – с одной стороны, и между Англией – с другой, остаться нейтральной. Тем более что нейтралитет может быть и дружественным.

– Что ж, господа, – Селим поднялся с шелковых подушек, – я надеюсь еще не раз побеседовать с вами. Вопросы, которые мы сейчас обсуждаем, весьма деликатны. А пока вы мои желанные гости, и надеюсь, что вы хорошо проведете время в моем прекрасном городе… Сегодня вечером я приглашаю вас на ужин – в узком кругу, ведь ваш визит не стоит афишировать – и там я надеюсь услышать ваш рассказ о событиях, которые произошли совсем недавно на Балтийском море.

29 июля (10 августа) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский дворец. Василий Васильевич Патрикеев, канцлер Мальтийского ордена

– «Мы строили, строили и наконец построили! Да здравствуем мы, ура!» – воскликнул я подобно мультяшному Чебурашке.

Аракчеев, который принес мне для ознакомления уже законченное дело о попытке покушения на жизнь императора Российского Павла I и захвата власти в империи, удивленно посмотрел на меня.

– Не обращайте на меня внимания, Алексей Андреевич, – успокоил я графа, который курировал следствие по этому делу. – Это у нас в будущем есть такая присказка. Работу наши и ваши люди проделали огромную, и, надеюсь, суд в самое ближайшее время воздаст всем по заслугам.

– Только вы, Василий Васильевич, – осторожно сказал мне Аракчеев, – должны понять, что некоторые моменты мы сознательно пропустили. Те, что связаны с великим князем Александром Павловичем. Таково было желание государя…

Я развел руками. Действительно, в самый последний момент Павел решил не вытаскивать на свет божий грязное белье царского семейства. Этого не следовало делать по многим причинам, и я его прекрасно понимал.

Впрочем, сие отнюдь не означало, что участие в покушении на свержение отца Александру сойдет с рук. Просто он может навсегда расстаться с надеждой когда-либо взойти на российский трон. У Павла состоялся тяжелый разговор с сыном, после которого тот подписал отречение от прав на престол. Учитывая, что Константин Павлович тоже особо не рвался стать самодержцем, следующим императором должен стать тот, кто и стал им в нашей истории – Николай Павлович. Правда, в данный момент он еще молод, но через какое-то время великий князь повзрослеет, наберется опыта и ума, после чего будет вполне годен стать новым российским императором. Ну а мы уж постараемся вложить в голову этого шустрого мальчугана мысли о предназначении монарха и о том, какой должна быть будущая Россия. Дочурка Алексея Алексеевича Иванова исподволь воспитывает младших Павловичей, причем не без успеха.

Аракчеев вопросительно посмотрел на меня. Я вздохнул и начал читать протоколы допросов злоумышленников и показания свидетелей. Да-с, картина неприглядная. Высшие сановники империи на деньги иностранных агентов намеревались совершить государственный переворот, убить правящего монарха и втянуть Россию в длительную и разорительную для нее военную кампанию. Да за такие вещи в любой стране виновных казнили бы безо всякой пощады. Причем если бы в республиканской Франции им бы просто снесли головы на гильотине, то в Английском королевстве палачи от души позабавились бы над приговоренными. Несчастных жертв британского королевского правосудия привязывали к деревянным салазкам, напоминавшим кусок плетеной изгороди, и протаскивали лошадьми к месту казни, где последовательно вешали (не давая задохнуться до смерти), кастрировали, потрошили, четвертовали и обезглавливали. Останки казненных выставлялись напоказ в наиболее известных публичных местах королевства и столицы, в том числе на Лондонском мосту.

Россия до подобного варварства опуститься не могла, поэтому тех, кто своими действиями реально заслужил виселицу, следовало повесить без затей, остальных же отправить на каторгу или вечное поселение. В первую очередь это касалось иностранцев, которые взяли моду совать свой длинный нос в дела российские.

Своих же преступников следовало тщательно рассортировать. Достойных снисхождения и раскаявшихся простить, отправив туда, где они трудом на благо государства могли бы принести пользу. Кто-то загремел бы в тюрьму на длительный срок, с правом подачи через какое-то время прошения о помиловании.

У всех виновных необходимо было конфисковать имущество, которое они часто приобретали нечестным путем. В первую очередь это касалось братьев Зубовых. Впрочем, насчет Валериана была оговорка – с учетом его воинских заслуг и тяжелых ранений, стоило ограничиться лишь ссылкой в одну из его деревень, без права посещения губернских городов и обеих столиц.

Я закончил листать принесенные мне материалы, вздохнул и отдал увесистую папку Аракчееву.

– Алексей Андреевич, что я могу вам сказать? Конечно, тяжело решать чужие судьбы, вынося приговоры, пусть даже виновным людям. Но без этого невозможно править государством. Люди часто принимают доброту за слабость. Вот, например, император один раз уже простил братьев Зубовых… И чем они отплатили ему за доброту?

Аракчеев лишь развел руками. Возразить ему мне было нечем.

– Василий Васильевич, государь попросил вас написать заключение по этому делу, – сказал он. – Возможно, те, кто им занимался, что-либо упустили.

– Хорошо, напишу, – ответил я. – Только тянуть с судом не следует. Он должен стать предупреждением для тех, кому когда-нибудь придет в голову крамольная мысль о том, что можно играть коронами, словно мячами. Времена, когда сотня пьяных гвардейцев могла свергать и возводить на трон царей, уже прошли. И возврата им не должно быть.

Граф кивнул мне и вышел из моего рабочего кабинета. А я вздохнул, посмотрел на дело несостоявшихся цареубийц и положил на письменный стол ручку и стопку чистой бумаги. Мне опять предстояла бессонная ночь, головная боль и копание в грязных и кровавых делах тех, кто решил изменить ход истории…

10 августа 1801 года. Французская республика. Париж. Капитан Казбек Бутаев, РССН УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Вот так, живешь и не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Это я о том, что случилось со мной неделю назад. А произошло вот что…

Сидел я у себя в кабинете в Мальмезоне, занимался текущими делами, связанными с подготовкой нашего совместного похода против коварных англичан. И тут ко мне прибегает посыльный с запиской от Мюрата. С шурином Наполеона я давно уже сдружился и был с ним, что называется, на дружеской ноге. Единственно, что я не позволял себе – это таскаться с любвеобильным гасконцем по злачным местам в поисках красоток с «пониженной социальной ответственностью». Ну не по мне все это. К тому же такие похождения были чреваты разными заболеваниями, которые здесь почти не лечатся.

Впрочем, Мюрат на меня не обижался, хотя и не понимал, как такое возможно – нормальный мужик, здоровый, красивый, и не млеет при виде смазливой женской мордашки. В остальном же мы с ним всегда находили общий язык.

А тут – записка! Кроме того, что Мюрат просил меня как можно быстрее посетить его дом, больше ничего в ней написано не было. На словах же посыльный передал, что один из адъютантов генерала и его дальний родственник нуждается в срочной медицинской помощи.

Ну вот, теперь ситуация немного прояснилось. Дело в том, что я изредка, в порядке исключения, врачевал особ, приближенных к здешним высокопоставленным персонам. Небольшая частная практика, не более того. Правда, специализация у меня была своеобразная – в основном из области военно-полевой хирургии. Здешние военные обожали дуэлировать, и потому мне порой приходилось штопать раны, нанесенные холодным оружием, и выковыривать пули из тел своих пациентов. Интересно, кого на сей раз мне предложит подремонтировать Мюрат?

Оказалось, что сегодня моя помощь была нужна по случаю болезни, которую в наше время лечат на раз-два, а здесь она пока считается неизлечимой. Правда, в 1735 году была проведена первая успешная операция по удалению аппендикса, но все же подобное хирургическое вмешательство считалось очень опасным, и врачи предпочитали не рисковать и не лезть лишний раз со своими скальпелями в брюхо больного.

Осмотрев пациента, я понял, что у адъютанта Мюрата имелись стопроцентные симптомы этого заболевания – боль внизу живота справа, отсутствие аппетита, рвота, озноб и повышенная температура. Конечно, в подобном случае не помешало бы сделать все надлежащие анализы, только где же их тут сделаешь?

Похоже, что у пациента был не простой аппендицит, а острый, и операцию следовало сделать как можно быстрее. Мне за время моей работы приходилось пару раз заниматься подобными вещами, но не в полевых условиях, а в более-менее приспособленной для хирургических операций палатке при наличии соответствующего оборудования и медикаментов. А в доме Мюрата ни того, ни другого не было.

Вздохнув, я постарался успокоить пациента и генерала.

– Мой друг, я сделаю все, что смогу. Только мне понадобится помощник и еще кое-что. Что именно, я сейчас скажу.

Шурин Наполеона развел руками и заявил, что кишки из людей ему выпускать приходилось во время сражений. А вот лечить доводилось нечасто, можно сказать, никогда.

– Я думаю, что вам может помочь сестра бедняги Виктора, – сказал Мюрат. – Не правда ли, Беатрис?

И тут я заметил прелестную девушку, которая стояла в углу комнаты и орошала слезами белоснежный платок. При виде ее сердце у меня забилось часто-часто. Я знал, что в Гаскони издавна причудливо смешались люди разных народов и рас. В результате в этой исторической области Франции жили самые красивые девушки, так похожие на моих соотечественниц. Черноволосые, черноглазые, со смуглой кожей – настоящие пери. Именно такой была и Беатрис.

Но разглядывать красавицу было некогда. Надо было припахать ее, чтобы она перестала плакать и помогла мне прооперировать ее брата. Я велел девушке освободить мне стол в самом светлом помещении дома, приготовить простыни, тряпки, принести горячей воды и подсвечники со свечами. В моем походном сундучке среди хирургических инструментов и лекарств хранился налобный электрический фонарик. Но я забыл, когда я его в последний раз заряжал. А подобные устройства имеют нехорошую привычку вырубаться в самый неподходящий момент.

Здешние химики уже научились синтезировать эфир, именуемый ими «купоросным маслом». А медики недавно испробовали его для обезболивания. Так что оперируемый был благополучно погружен в глубокий сон, а я, продезинфицировав кожу на животе больного, вздохнул и сделал первый надрез. Брызнула кровь, увидев которую, прекрасная Беатрис побледнела и едва не упала в обморок.

Сама операция не заняла много времени. Я управился минут за сорок. Удалив воспаленный отросток слепой кишки и обработав рану, я зашил разрез стерильной шелковой ниткой. Конечно, шов получился не совсем аккуратным, но я подумал, что для мужика это не столь важно. Главное, что он останется жив.

– Все, мадемуазель, – сказал я бледной Беатрис. – Скоро ваш брат встанет на ноги, а через месяц он и помнить забудет, что побывал в руках такого живодера, как я.

Девушка снова залилась слезами, только на этот раз она плакала от радости.

– Мсье, я не знаю, как мне вас благодарить! – воскликнула она. – Ведь брат – это единственный родной человек, который остался у меня.

– Если вы хотите мне помочь, – ответил я, – то велите приготовить тазик с водой и чистую рубашку. Моя, как видите, вся в крови. Да и пот надо смыть с тела, а то его запах вряд ли понравится вашему прелестному носику.

Беатрис закивала и, словно спринтер на стометровке, рванула из комнаты. Минут через десять меня пригласили помыться.

С удовольствием намыливая руки мылом, я мурлыкал под нос какую-то легкомысленную песенку, услышанную мною от Мюрата. Неожиданно чьи-то нежные пальцы коснулись моего левого плеча.

– Мсье, что это?! – испуганно спросила меня Беатрис, показывая на следы пулевых ранений, полученных мной в Цхинвале. Тогда, во время «войны трех восьмерок», какой-то ошалевший гвардеец Мишико Галстукоеда пальнул в меня из автомата, едва не отправив в Дзанат[15]. Я выжил, а он – нет.

– Это мадемуазель, следы пуль, которыми меня хотел убить один нехороший человек, – ответил я. – Только это было давно.

«Всего двести с лишним лет тому вперед, – подумал я. – Боже мой, кто бы мог подумать, что судьба занесет меня в далекое прошлое».

Беатрис участливо покачала головой.

– Мсье, это было, наверное, больно.

– Мадемуазель, я мужчина и воин. Потому мне негоже жаловаться на боль.

Обтерев торс полотенцем, я накинул чистую рубаху и отправился посмотреть на своего пациента. Виктор спал сном младенца, только что не пускал пузыри. Велев Беатрис присматривать за ним, я засобирался домой. Видно было, что девушке не хотелось со мной расставаться, как и мне с ней.

Что ж, теперь у меня будет вполне законный способ навещать дом Мюрата и видеться с больным и его прелестной сестрой. Надо только будет потом поподробней расспросить шурина Бонапарта о его родственнице. Она мне очень понравилась. Надеюсь, что и я ей пришелся по душе.

10 августа 1801 года. Шведское королевство. Стокгольм. Йоханнес Маттиас «Ганс» Розен, агент российской разведки, а по совместительству контрабандист

Раньше попасть в Швецию таким людям, как я, было проще простого. Обычно мы переправляли из Ревеля (или в Ревель) свой товар в одну из бухточек на полуострове Порккала-Удд, находящийся всего в двадцати милях от Ревеля. Или, наоборот, привозили оттуда товар в Ревель. Оттуда можно было на рыбацких лайбах добраться до Гельсингфорса, где нас уже поджидали те, кому товар предназначался. Если же заказчики были из самого Стокгольма, то мы двигались туда с краткой остановкой на Аландах, где у нас тоже были свои люди.

Конечно, южное побережье Шведского королевства патрулировали чиновники таможенной службы, но на этом самом побережье, как я уже говорил, было немало укромных бухточек, да и сами чиновники были нами прикормлены и старались не совать свои носы в наши дела. Побережье у полуострова Порккала-Удд было хорошо еще и тем, что море вокруг него не замерзало и зимой. Поэтому наша работа продолжалась круглый год, только на этот раз товары приходилось везти из Пруссии – из Мемеля или Кёнигсберга.

Только сейчас я никаких товаров не вез (ну разве что самую малость). И в Стокгольме я должен был оказаться совершенно чистым, без чего-либо, за что меня могли бы арестовать местные власти. Правда, как сказал генерал Баринов, лично инструктировавший меня перед отправкой, мне категорически запрещалось иметь какие-либо дела со служащими российского посольства в Стокгольме. Дело в том, что возглавлявший его Андреас Эбергард Будберг, или, как называли его русские, Андрей Яковлевич Будберг, был в немилости у императора Павла. Его уже дважды отзывали с этого поста и дважды возвращали в Стокгольм. Как пояснил мне генерал Баринов, Будберг был нужен нынешнему императору лишь тогда, когда русским требовалось наладить хорошие отношения со шведским правительством. Но, как сказал генерал, лукаво подмигнув мне, у самого Будберга они были «слишком хорошими». К тому же посол испытывал явную нелюбовь к Франции, нынешней союзнице России. Вполне возможно, что, узнав о моем визите в Стокгольм, Будберг мог сообщить о нем шведам либо шпионам британского короля, которых, как я узнал, в столице шведского королевства было предостаточно.

Так что действовать пришлось в одиночку, получая помощь лишь от тех людей, которых я хорошо знал лично и на которых мог положиться. Таковых в Стокгольме у меня оказалось немало.

Добравшись туда без особых приключений (правда, взятка, которую пришлось дать шведским таможенникам при высадке на побережье Порккала-Удд, в этот раз была почти в два раза больше), я спокойно доплыл до столицы Шведского королевства. Одет я был как преуспевающий бюргер. По-немецки в Стокгольме говорило немало людей, так что особого внимания я к себе не испытывал. К тому же то, что меня попросил узнать генерал Баринов, мне сообщили мои старые друзья по контрабандному ремеслу. Как ни странно, но им тоже крайне важно было знать политическую обстановку в тех местах, где им приходится работать. Одно зависит от другого. Если государства, в которые они везут свой товар, враждуют между собой, то в случае поимки им грозит петля или плаха. Их наверняка посчитают шпионами, с которыми обычно не церемонятся.

Один мой хороший приятель, с которым я работал много лет, без обиняков сказал мне, что, по его данным, скоро начнется война между Швецией и Россией:

– Наш король – чтоб он подавился сюрстрёммингом[16]– мечтает сделать то, что не удалось его отцу – королю Густаву III. Но высадиться на берегах Невы и пообедать в Зимнем дворце ему не удастся, пусть даже в этот раз наш Густав IV и будет поддержан британским флотом. Ты, наверное, слышал, как русские расправились с непобедимым адмиралом Нельсоном в Ревеле?

– Не только слышал, но и видел, – кивнул я. – А насколько точны твои сведения о будущей войне с Россией?

– Видишь ли, друг мой, – Свен (так звали моего собеседника) хитро взглянул на меня. – Среди моих клиентов есть и тот, кто вхож в риксдаг[17]. Мы часто беседуем с ним за кружкой пива о политике. Так вот, по его сведениям, «шляпы» взяли верх над «колпаками»[18]. В Швецию зачастили британские агенты, которые ведут с нашими военными разговоры о необходимости «остановить зарвавшуюся Россию». Понятно, что британцев больше беспокоит альянс императора Павла с Первым консулом Франции Наполеоном Бонапартом. Но эти проклятые островитяне обещают нашему королю большие деньги, если он начнет войну с Россией. Они готовы предоставить Густаву свои корабли и войска. Вот только, боюсь, что они, как всегда, нас обманут, и русские в очередной раз надают нам по шее.

Свен вздохнул и сделал глоток пива из своей кружки. Я последовал его примеру.

– Ты все правильно говоришь, дружище, – ответил я. – Только в этот раз русским будут помогать недруги шведов, коих немало в этом мире. Это датчане и пруссаки. Первые мечтают вернуть Сконе, а вторые отобрать у нас Шведскую Померанию. Ну а русские…

– А русские заберут Финляндию. И хорошо, если только ее одну. При их царе Петре русские солдаты уже были под стенами Стокгольма. Почему бы императору Павлу не повторить то, что случилось при его прадеде? Кстати, тогда британцы тоже готовы были оказать нам помощь и прислали целую эскадру, которая бесцельно простояла у Гренгама, наблюдая за тем, как русские галеры брали на абордаж наши фрегаты. Думаю, что и в этот раз они будут себя вести примерно таким же образом.

– Все может быть, все может быть… – кивнул я. – Швеции было бы лучше во всех европейских заварухах оставаться нейтральной. Только вот эта простая мысль почему-то никак не может прийти в голову вашему королю. Ведь если России окажет помощь ее новый союзник – Наполеон Бонапарт, то тогда Швеции точно придет конец…

Свен, который внимательно слушал меня, выругался и с сожалением заглянул в свою опустевшую кружку.

– Извини, дружище, но мне уже хватит, да и тебе тоже, – сказал он. – Завтра я схожу к своим приятелям и постараюсь выведать у них свежие новости. Я понимаю, что они вряд ли будут хорошими. Видно, снова бедным шведам придется воевать, а это для нас с тобой сплошные убытки.

– Хорошо, Свен. Крепкий сон – это то, что нужно нам с тобой. А насчет плохих новостей, то, как ты знаешь, все на свете происходит по Божьему предначертанию. И не нам противиться ему…

30 июля (11 августа) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок. Дмитрий Викторович Сапожников, лейтенант Российского флота и кавалер

Оженили мы, однако, нашего Германа… Да, именно ему довелось стать первым из нас, кто заключил брачный союз с одной из тех, кто родился в XVIII веке. Кто следующий? А может, следующая?

Это я к тому, что моя воспитанница Дарья Алексеевна уж очень много внимания уделяет будущему обер-жандарму Саше Бенкендорфу. Нет, я ничего против него не имею – парень он хороший, храбрый (проверено), без фанаберии. Будет ли он в этой реальности жандармом? Тут еще все вилами по воде писано. А хоть бы и так! Надо же кому-то нечисть вылавливать и за порядком следить.

Сам я тоже нет-нет да и поглядываю на здешних фемин, которые проявляют к нам интерес. Тут все понятно – люди мы к власти приближенные, царем обласканные. К тому же во все времена дам тянет к чему-то необычному, загадочному. А ведь каждый из нас – сплошная тайна. Достаточно только послушать, сколько всего о нас говорят.

Так вот, завелась тут и у меня одна знакомая. Пока просто знакомая, а там посмотрим. Дама лет тридцати, вдова. Симпатичная, скромная, обходительная. Муж ее, капитан-артиллерист, погиб во время Итальянской кампании, сражаясь под знаменами Александра Васильевича Суворова. Как оказалось, он был родней, правда, дальней, Аракчееву. И вдову, которую звали Настасьей, я встретил во дворе Михайловского замка, когда она прогуливалась с Алексеем Андреевичем и о чем-то с ним беседовала. Мне понравилось ее лицо и, если честно сказать, фигура.

Пользуясь тем, что у меня было какое-то дело к Аракчееву, я подошел к нему и его спутнице, вежливо поздоровался и, извинившись перед мадам, попросил графа уделить мне пару минут. Тот, для которого дело было превыше всего, на меня ничуть не обиделся. Быстро разрешив все вопросы, я попросил Алексея Александровича представить меня его спутнице. Он, лукаво усмехнувшись, выполнил мою просьбу.

Похоже, что и я вызвал у нее интерес. Во всяком случае, прощаясь со мной, она предложила мне навестить ее скромное вдовье жилище. Что я и сделал пару дней спустя.

Жила Настасья Михайловна неподалеку от Михайловского дворца на 3-й Артиллерийской улице, в самом ее начале. В нашем времени ее стали называть Фурштатской, а в 1923 году она превратилась в улицу Петра Лаврова. В перестройку, когда в Питере началась мода на повальное переименование улиц, она снова получила свое прежнее имя.

Моя новая знакомая жила скромно. Она, как и ее дальний родственник по отцу граф Аракчеев, была родом из Тверской губернии, где семья Настасьи Михайловны владела сельцом, в котором проживало с полсотни крестьянских душ[19]. Почти все крестьяне были на оброке. Кроме тех денег, которые присылали ей родственники, она получала пенсию за мужа, погибшего в сражении при Треббии. На жизнь средств ей хватало, к тому же Аракчеев по-родственному ссужал своей родственнице время от времени небольшие суммы денег. А вот шансов на повторный брак у Настасьи Михайловны практически не было – и возраст, и отсутствие солидного приданого не привлекали потенциальных женихов, несмотря на прелестное личико моей новой знакомой и ее природную грацию.

При первой встрече она чувствовала себя немного скованно, но потом отошла, и мы мило с ней побеседовали без малого три часа. Я рассказал Настасье Михайловне о своих путешествиях, о встречах с акулами, добавив еще несколько морских баек, выбрав из них самые приличные.

Моей новой знакомой, как оказалось, тоже было о чем рассказать. Ее покойный муж учился в том же артиллерийском кадетском корпусе, который закончил в свое время Аракчеев. Он принял участие в войне против польских мятежников, и в Персидском походе графа Зубова. В память о взятии Дербента капитан привез роскошный персидский ковер и несколько серебряных украшений работы дагестанских мастеров.

– Если бы вы знали, Дмитрий Викторович, – с волнением сказала она, – как я переживала, ожидая весточку от мужа. Но такова доля жены военного. Они воюют, а мы сидим и ждем их домой с победой. А ваша жена не переживала и не волновалась во время ваших путешествий, полных опасностей?

Я смущенно ответил, что женат я не был от слова вообще. И ждали меня на берегу только мои старые друзья.

– Да вы должны их знать – это Алексей Алексеевич Иванов, которого недавно государь наградил за спасение императрицы во время нападения на ее кортеж, и дочь его – Дарья, которая стала для меня воспитанницей. Во всяком случае, она кое-чему от меня научилась.

Тут я смущенно замолчал, опасаясь, что моя знакомая начнет расспрашивать, чему именно я научил Дашку. Неизвестно, как она воспримет мой рассказ об обучении нашей «кавалерист-девицы» дайвингу, рукопашному бою и умению владеть ножом и прочим холодным оружием.

– Да-да, я слышала об этом ужасном происшествии во время поездки государыни в Гатчину, – воскликнула Настасья Михайловна. – Известно мне и о том, что Дарью Алексеевну государыня наградила орденом Святой Екатерины. Вы, Дмитрий Викторович, удивительный человек. Вы так не похожи на прочих мужчин. В вас есть нечто загадочное, таинственное.

Я усмехнулся, вспомнив слова Черчилля про «тайну, завернутую в загадку и упрятанную в головоломку». Похоже, что моя новая знакомая будет всеми силами стараться разгадать эту тайну. Ну и пусть. Одно лишь могу сказать – общение с этой милой женщиной доставило мне удовольствие. Пока не буду говорить о большем, но бывать в ее уютном доме я постараюсь как можно чаще.

31 июля (12 августа) 1801 года. Санкт-Петербург. Михайловский замок. Дарья Иванова, бывшая студентка, а ныне кавалерственная дама

Да, становится все чудесатее и чудесатее. Выдали мы замуж (женили) – нужное подчеркнуть – Германа нашего, а тут и мой сэнсей дядя Дима заневестился. Или заженихался – тут кому как нравится.

Природа, она свое берет. Вон, великая княжна Екатерина Павловна по майору Никитину сохнет, хотя, по законам Российской империи, которые утвердил ее отец, Катерине в данном случае ничего не светит. А вот у меня с этим делом все в порядке – если Саша Бенкендорф попросит у папы моей руки, то никаких препятствий к нашему браку не будет. Разве что, конечно, если у меня попадет шлея под мантию, и я заартачусь. Так тут даже папа ничего не сможет сделать.

Правда, Саша сейчас все время в разгоне – Павел пользуется тем, что он, как и все немцы, дисциплинирован и исполнителен. Бедняжка – мне порой становится очень его жалко. Но раз надел военную форму, значит, будь любезен, служи!

Дело идет к войне. Это я понимаю, даже будучи чисто цивильным человеком. Наши «градусники» стали выезжать вместе со своими подопечными из числа егерей на Карельский перешеек. Там они, как рассказал мне Гера Совиных, тренируются ползать по скалам, словно человек-паук. Из чего можно сделать вывод, что идет интенсивная подготовка горно-стрелковых частей.

А на днях ко мне пришел генерал Баринов и стал расспрашивать о наших аквалангах и прочих причиндалах для подводного плавания. Я сразу же сделала стойку – к чему бы самый главный «градусник» вдруг проявил интерес к нашим довольно-таки уработанным АВМкам?[20] Не иначе как Николай Михайлович планирует какую-то подводную диверсию.

Я насела на дядю Диму и стала его колоть насчет аквалангов. Тот немного помялся, а потом признался, что наши планируют захват Мальты, для чего готовят штурмовые группы скалолазов, которые должны ночью вскарабкаться на бастионы, защищающие вход в гавань. А боевые пловцы, возможно, понадобятся для проведения диверсий против британских кораблей.

– Только ты, Дашка, не раскатывай губенку-то, – строго сказал дядя Дима. – Тебя в списках «ихтиандров» нет. Ты, конечно, плаваешь неплохо, но там нужно не только умение пользоваться аквалангом, но и умение резать глотки и снимать часовых. Хотя я тебя и научил кое-чему, но для того, чтобы стать настоящей «пираньей», надо иметь опыт отпетого головореза. А ты, слава богу, его не имеешь.

Я вздохнула, но поняла, что мой сэнсей, как всегда, прав. Ну не смогу я зарезать человека. Одно дело стрелять из пистолета, а вот так, подойти и воткнуть нож в теплое человеческое тело… Бр-р-р…

Делать нечего – я снова проверила баллоны, редуктор и легочный автомат. Все было вроде бы в порядке. Компрессор для зарядки тоже работал нормально. Оставалось лишь подрегулировать оба акваланга, и они будут готовы к употреблению.

Доложив о проделанной работе генералу, я попробовала было заикнуться, чтобы и мне тоже разрешили поучаствовать в операции по захвату Мальты. Баринов с усмешкой посмотрел на меня, а потом спросил, знаю ли я, когда нужна спешка? Ответ на этот вопрос был мне известен, и потому, сделав обиженное лицо, я пошла в Кордегардию, чтобы поплакаться папе.

Однако тот был занят – с Кулибиным они работали над каким-то сложным девайсом. Папа рассеянно выслушал меня, потом махнул рукой, сказав, что поговорит со мной потом, вечером. Я сунулась к Барби, но к ней выбрался со своих учений в Карелии Гера, и я почувствовала, что этой «сладкой парочке» сейчас не до меня.

Пришлось идти к великой княжне Екатерине. Та, правда, сразу же начала «старые песни о главном» – стала рассказывать о своих чувствах к майору Никитину. Пришлось мне на время стать ее «носовым платком». Но тут, на мое счастье, примчались юные Павловичи, и началась обычная кутерьма. Потом, вдоволь набегавшись и навизжавшись, они хором начали требовать у меня, чтобы я рассказала им какую-нибудь историю – интересную и не очень страшную. Порывшись в памяти (половину того, что знала, я уже им рассказала), я принялась рассказывать царской детворе о приключениях девочки Элли и ее песика Тотошки в Волшебной стране. Пересказывала, как могла, возможно, запамятовав некоторые эпизоды из книги Волкова. Но зато я исполнила перед своими юными слушателями несколько песенок из мультфильма «Волшебник Изумрудного города». И тут со мной случилось вот что: когда я запела песенку волшебника Гудвина о «стране, в которой родился я», мне вдруг вспомнилось то время, из которого нас забросило в начало XIX века.

Там теперь в полях —
Теплые стога,
А в ручьях вода, как лед.
И над той землей
Летом и зимой
Воздух сладкий, словно мед.
Вот и мне всю ночь
Снится вновь и вновь
Сторона моя.
Снится мне та земля,
Где родился я.[21]

Неожиданно для себя я расплакалась. Слезы ручьем потекли по моему лицу. Испуганные Павловичи обступили меня и начали утешать.

– Милое дитя, – неожиданно услышала я за спиной голос императора. – Успокойтесь. Все в руце Божьей. Я сейчас пошлю за вашим отцом – пусть он вас заберет. Вам следует привести в порядок свои чувства…

14 августа 1801 года. Французская республика. Руан. Чарльз Джон Кэри, 9-й виконт Фольклендский, несостоявшийся наследник

Когда-то мой предок, Робер де Кари, прибыл из Нормандии в Англию вместе с Вильгельмом-Завоевателем. С тех пор судьба моих предков и родственников неразрывно связана с Англией.

В четырнадцатом веке другой мой предок, сэр Джон Кэри, канцлер Эксчекера[22], купил замок в Кловелли, на севере Девона. Сам он так и не успел туда переехать – в 1388 году Парламент отстранил от власти короля Ричарда II и передал ее так называемым «лордам-апеллянтам», а затем, когда Ричард попытался вернуть себе власть, приговорил к смерти многих его сторонников. Одним из них и был мой предок. Потом, впрочем, его решили помиловать и сослали в Уотерфорд в Ирландии, где он и скончался. Но Кловелли стал нашим родовым поместьем.

Сейчас он принадлежит моему двоюродному дяде Вильяму Джону Кэри. У дяди не было ни жены (поговаривают, что он, как и мой брат, предпочитал мужчин женщинам), ни детей, а с братьями и сестрами он давно уже находится в состоянии вялотекущей войны. Именно поэтому он не так давно назначил наследником меня, на что имел право в отсутствие прямых наследников. А две недели назад пришла весточка, что он заболел. Я и так собирался поехать его навестить – ведь он мог и передумать насчет наследства, – но вчера получил весть, что дядя скончался и, что было еще хуже, завещал замок одному из своих родных племянников, который подсуетился и прибыл к нему незадолго до своей смерти. Меня, впрочем, он в своем завещании не забыл и оставил мне целых двадцать фунтов – неслыханная щедрость!

Но об этом знал только я. Так что никто не удивился, когда я подал прошение об отпуске, дабы проведать своего больного дядюшку, и отправился верхом в Солсбери. Этот город, знаменитый своим собором с впечатляющим шпилем, а также близлежащим Стоунхенджем, находился на дороге в Байдфорд на севере Девона и далее в Кловелли, так что никого не должно было удивить, что я держал путь именно туда.

Прибыв туда, я заглянул в «Старую мельницу», где хозяйка сдавала комнаты в пристройке. Именно там меня дожидался этот проклятый МакКриди.

Да, я подумывал о том, чтобы выдать ирландца Дженкинсону, но понял, что МакКриди был кругом прав – может, его и казнят, но мне тем более не поздоровится, и вполне вероятно, что я закончу свою жизнь на Тауэрском лугу под топором палача. Так что вместо этого мы с ним повернули на юго-восток, через Портсмут и Вортинг в Нью-Хейвен, и оказались к югу от Лондона.

Нью-Хейвен некогда был одним из главных торговых портов на Ла-Манше, но эти благословенные времена остались в далеком прошлом. До войны местные купцы торговали с Францией, но дела шли ни шатко, ни валко. А вот после начала боевых действий именно Нью-Хейвен, в котором не было военных судов, стал гнездом контрабандистов, многие из которых ранее считались добропорядочными коммерсантами. Ведь Франции была нужна английская шерсть, а Англии – французские ткани, которыми славились Нормандия и Пикардия. А в последнее время в Англии вошли в моду шипучие вина, изготавливаемые недалеко от этих мест, в Шампани. Мне лично они совсем не нравятся, но, как говорили древние, de gustibus non disputandum est —

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ясырь – в словаре Даля слово, означающее: «по всей азиатской границе нашей пленник, полоняник, в виде добычи».

Вернуться

2

Искандер Двурогий – так местные жители называли Александра Македонского за то, что великого полководца часто изображали в шлеме с рогами – в Египте его считали сыном рогатого бога Амона.

Вернуться

3

Так иногда называли Гибралтар, на скалах которого водятся макаки-маготы, некогда завезенные арабами из марокканского Атласа.

Вернуться

4

Пóдволок (подволока) – обшивка внутренней (нижней) стороны потолка судовых помещений.

Вернуться

5

Нынешний Порт-Джефферсон.

Вернуться

6

Не забывайте, что это были тысяча девятьсот семидесятые, а не третье тысячелетие.

Вернуться

7

Примитивные рессоры на тот момент уже существовали, но прототип современной листовой рессоры запатентовал в Америке Обадайя Эллиотт в 1804 году, что принесло ему огромные деньги.

Вернуться

8

Весной 1793 в Филадельфию прибыли многочисленные беженцы из французской колонии Сен-Доменг, ныне Гаити. Они привезли с собой не только рабов, но, судя по всему, и комаров-переносчиков этой болезни. Эпидемия началась в июле, и до сентября 1793 в городе умерло не менее пяти тысяч человек, что составляло десять процентов его населения.

Вернуться

9

Протестантская церковь, некий эквивалент Англиканской церкви в Ирландии.

Вернуться

10

Эта часть Нью-Йорка была с тех пор полностью перестроена. Кусочек Стайвесант-стрит, впрочем, еще сохранился, тогда как Джудит-стрит сегодня не существует. Интересно, что эта часть города иногда именуется Украинской деревней, так как там позднее селились украинские иммигранты.

Вернуться

11

Ссылка в Сибирь полка за то, что он якобы скверно показал себя во время вахтпарада, не более чем исторический анекдот. Во всяком случае, историки не обнаружили ни приказа о ссылке полка, ни названия этого полка.

Вернуться

12

Орден был учрежден Бонапартом 19 мая 1802 года.

Вернуться

13

«Девушка из графства Керри» (англ.).

Вернуться

14

Библия, книга Екклесиаста.

Вернуться

15

В осетинской мифологии – рай.

Вернуться

16

Сюрстрёмминг – шведское национальное блюдо – квашеная балтийская сельдь. Отличается тошнотворным тухлым запахом.

Вернуться

17

Парламент Швеции.

Вернуться

18

«Колпаки» – прозвище сторонников прорусской партии в шведском парламенте. «Шляпы» – партия, мечтающая взять реванш и вернуть земли, отвоеванные императором Петром I. После монархического переворота, совершенного в 1772 году королем Густавом III, обе эти партии прекратили свое существование, но по старой памяти так продолжали называть сторонников и противников войны с Россией.

Вернуться

19

В данном случае – мужчин, так как женщины при переписи податного населения Российской империи не учитывались.

Вернуться

20

Акваланг АВМ12К. А – аппарат, В – воздушный, М – модернизированный,12 – номер модификации, К – комбинационный, так как может поставляться и использоваться в шести комплектах.

Вернуться

21

Слова песни Леонида Дербенева.

Вернуться

22

«Канцлер шахматной доски» – так именовался глава английского казначейства из-за клетчатых скатертей на столах этого учреждения.

Вернуться