Лена Сокол
Заставь меня влюбиться; Влюбляться лучше всего под музыку

16+

Заставь меня влюбиться

Это история парня и девушки.

История любви? Не уверена.

Ненависти? Тоже вряд ли.

Хотя…

1

Все началось обычным весенним днем.

Я проспала. Открыла глаза, еще даже не догадываясь ни о чем, лениво потянулась и вдруг поежилась от холода. Апрельский ветерок ворвался в форточку, заставив трепетать тонкие розовые занавески и принеся с улицы прохладу с запахами талого снега, прелой травы и свежей выпечки.

Выпечки? Какого черта?! Как выпечки?

Булочная на первом этаже нашего дома открывалась в восемь утра. Часам к девяти запах булочек с корицей, пышной сдобы и ржаного каравая с тмином обычно добирался до моих окон. Я подскочила на постели, пытаясь разлепить глаза. Дотянулась до мобильника. Тот лежал на краю тумбочки и не подавал признаков жизни. Зарядного устройства, которое подключала вчера вечером, тоже нигде не было видно.

Так и оказалось – телефон сдох.

Я упрямо таращилась в темный экран, пытаясь разглядеть цифры, которых там и не должно было быть. Аппарат был выключен. Сел, отрубился еще вчера. И, кажется, я знала, кого нужно было за это благодарить: братца-кролика – точнее просто братца, мирно храпящего за стенкой.

Соскочив с кровати, запрыгнула в старые рваные джинсы, неуклюже натянула любимый свитшот с изображением ребят из «Chromeo» и пулей понеслась в мамину комнату. Большие часы на комоде показывали половину десятого. Половину, мать его, десятого…

– Нет! Нет! Нет! – вырвалось с досады.

Шучу. Просто одно «нет» и пара крепких ругательств. Я ж вам не хрупкая героиня любовного романа. Но о моем искусном владении нецензурной лексикой знает лишь брат – все крепкие словечки обычно предназначаются ему. И заслуженно: он балбес, каких еще поискать.

Как я его терплю? Мне просто некуда деваться. Живем на одной территории, да и люблю я его – чего тут скрывать. Мы, как-никак близнецы. Ну, то есть двойняшки.

Но то, что он забрал вчера мое зарядное без спроса, лишив и средства связи, и будильника, не прощу. Зря, что ли, корпела над учебниками до двух ночи? Готовилась к такому важному зачету. А он, тупица, все испортил очередным своим глупым разгильдяйским поступком.

– Ну, и гад же ты, Пашка! – громко выкрикнула я, пнув дверь в его комнату.

– Отвали, сурикат. – Буркнул брательник, перевернувшись с боку на бок.

И накрылся одеялом с головой.

– Сейчас ты у меня за все ответишь! – Хлопнула дверью я и побежала собираться.

Ненавижу это прозвище. Обидное и жалкое. Прилипло ко мне в университете в прошлом году. Почему сурикат? Нет, не потому, что я, сложа лапки, вечно осматривалась в поисках опасности, словно маленький зверек.

Все из-за фамилии – Сурикова.

Нормальная фамилия, скажете вы, и только извращенцу могло прийти в голову придумать такое производное от него как сурикат. Но, к сожалению, у меня в группе учатся одни недоумки, которым нечем больше заняться, кроме как выдумывать прозвища и дразнить изгоев. Хотя нет, я не изгой, я – невидимка.

И до сих пор не стала объектом их издевательств только потому, что веду себя неприметно. Ботаники, неформалы – всем достается от кучки задавак, считающих себя элитой нашего универа. Но меня они пока не трогали. У нас с ними, вроде как, негласный договор: я делаю вид, что их не существует, они не замечают меня, и все довольны.

Когда все это началось? Пожалуй, еще на первом курсе.

Не сказать, чтобы тогда это меня сильно беспокоило. В школе я ладила со всем классом, врагов у меня не было, а в друзьях числилось несколько довольно приятных девочек. Ну, и брат. Мы с ним всегда были «не разлей вода», и с таким другом никогда не приходилось скучать. Жаль, что он назло маме после школы поступил в экономический колледж – в моем универе такой парень точно бы не пропал. И мне не дал бы превратиться в серую тень, которой я стала.

Помню свой первый день в университете, как сейчас. Совершенно неожиданным было оказаться вдруг на первом занятии, окруженной двумя десятками пар незнакомых глаз, встревоженных так же, как и я, от того, что оказались чужими в незнакомом месте. Все было новым, непонятным, но ужасно интересным.

Время шло, мы привыкали, втягивались в учебу. Мои одногруппники приглядывались друг к другу и находили точки соприкосновения. Вскоре образовались союзы по интересам, большие веселые компании и скромные междусобойчики. И как-то этот момент, видимо, прошел мимо меня – потому что в один прекрасный день я вдруг обнаружила, что не принадлежу ни к одной касте из вновь образованных.

Несколько ботаников, сбившихся в кучку, еще как-то более-менее общались со мной, могли перекинуться парой слов, но только по делу: все же, я числилась не самой тупой и даже могла подсказать им что-нибудь дельное. А вот неформалы огрызались – оказавшись в меньшинстве, они использовали агрессию, как самый эффективный способ защиты: не трогай нас – не тронем и тебя.

Середнячки же тянулись к «звездам» – так я называла компанию Костыля. Детки вполне обеспеченных родителей, посещающие пары только ради ежедневной тусовки и общения. Не богатенькие моральные уроды, а просто уроды (по версии моего личного хит-парада отмороженных). Хамоватые, невоспитанные, зато с раздутым до небес самомнением. Еще бы – отпрыски уважаемых в городе людей, и потому избалованные, сытые и дорого одетые.

Почему их «альфу» все звали Костылем? Все просто. Этот дебил год назад умудрился на спор с Лысым выпрыгнуть из окна аудитории и сломал ногу (говорю же, недоумок). Две недели на растяжке, долгие месяцы реабилитации, и приросшие, казалось, почти намертво к подмышкам костыли. Кость со временем заросла, а прозвище осталось.

А почему Лысый? Потому, что это тип пришел на первый курс с густой шапкой кучерявых волос, из-под которых не видно было даже его черных глаз. Смуглый, рослый, с ровным прямым носом – вылитый жгучий итальянец, он сразил всех наповал и своей внешностью, и прической. А прозвище – от противного, чтобы смешнее воспринималось. Видимо, по той же логике, по которой маленьких собачек кличут Гром или Цербер.

Самые красивые девочки, хорошо одетые мальчики – все они сразу потянулись друг к другу невидимым магнитом. А я вот это разделение на могучие кучки проспала и осталась одна. Ну, а позже просто привыкла.

Приходила, садилась тихонько на последний ряд и ныряла с головой в конспекты. Это стало моим способом медитации – записывать все, что говорили преподаватели. Слово в слово, точно стенографистка. Так можно было не отвлекаться на косые взгляды и недобрые перешептывания.

Сидишь себе, пишешь, никого не замечаешь вокруг. Переменка? Можно отдохнуть и порисовать. Громко, конечно, сказано «порисовать». Так, почиркать на полях или в блокноте. Пару забавных рожиц одногруппников, перевод песни для брата (чтобы он знал, о чем напевает под веселое треньканье на гитаре), и, разумеется, сердечки.

А как вы думали? Я же девочка. И все девчонки в моем возрасте мечтают о вполне себе взрослой любви. С прогулками вечером по темной аллее, обязательно за ручку и… как там в книжках? Ах, да, с поцелуями.

Схватив в охапку сонного Крыся, посмевшего недовольно мяукнуть, я сунула его Пашке под одеяло. «Так ему!» Эффекта ждать пришлось недолго: голые пятки брата нервно задергались, затем из-под одеяла послышалось сонное мычанье.

– Машка! – Его охрипший голос казался крайне раздраженным, что не могло меня не радовать. – Вот ты стерва…

– Я такая, да, – довольно хрюкнула я, натягивая носки.

– Крысь! – А это уже негодяю-коту, царапающему не в меру волосатые икры брательника. – Брысь! Иди уже отсюда, иди. Ы-ы-ы! Ма-а-аш, ну убери его?!

– И тебе доброго дня, Суриков!

Закрыла за собой дверь – так, чтобы кот не смог выбраться из комнаты и поддержал Пашкино пробуждение протяжным мяуканьем. Таким, как только он один умеет: громким, заунывным, максимально раздражающим. Усмехнулась и побежала к двери. Один мимолетный взгляд в зеркало. «Оп! Стоять. Это что, я вот так собралась выйти в люди? Е-мое…»

Поработала пятерней, пытаясь унять непокорный каштановый бунт на голове, и уныло вздохнула. Ничего не поделаешь, а мне с этим еще жить. Пара завершающих и вполне бесполезных штрихов расческой, цветная (да, детская, ну и что?) заколка. И хитрая улыбка.

Проскользнула в любимые кеды, подогнула джинсы немного (так – для красоты), сняла с вешалки любимое кашемировое пальто нежно-кремового оттенка, на которое старательно копила несколько месяцев. Надела и закинула сумку на плечо. «Все равно чего-то не хватает». Напялила очки с круглыми стеклами персикового цвета.

Вот, теперь красотка. Никогда в таком прикиде не появлялась в универе. Так меня, пожалуй, и заметят.

Хотя, оно мне надо? По фигу, вообще. Просто по ба-ра-ба-ну.

Можно идти. Закрыла дверь. Громко (мвуааахаххахаха!) и достаточно звонко – чтобы окончательно разбудить старшего (всего-то на пятнадцать минуточек) братца-лоботряса. А затем торопливо поскакала вниз через две ступеньки, усиленно пытаясь сообразить, почему волосы одного и того же цвета и качества отлично смотрелись на голове парня по фамилии Суриков и совершенно нелепо торчали в разные стороны у меня. Шутница-природа, будь она неладна, и тут подвела!

«Сколько там у меня? Полчаса?» Поглядела на часы. Нет, уже двадцать минут осталось. «Проклятие!» В другой раз обязательно прошлась бы пешком, тщательно вымесив кедами весеннюю грязь. Но не сейчас. Пожалуй, стоит воспользоваться общественным транспортом. Вон, кстати, маршрутный автобус вырулил из-за угла. О-очень кстати! Стой, стой!

Водитель притормозил и открыл двери, словно приглашая меня заскочить на ходу.

– В своем уме? – Всплеснула руками, еле сдерживаясь, чтобы не показать ему в стекло неприличный жест. – Давай по-человечьи останавливайся!

«Тц-тц-тц». Старая развалюха, которой давно пора на свалку, со скрежетом проехала еще пару метров и замерла на остановке.

– Другое дело, – проворчала я, запрыгивая внутрь.

Оплатила проезд картой и ухватилась за поручень. Теперь успею к началу зачета по грамматике перевода. А он очень важен для меня, ведь его преподает сам Станислав Вячеславович. Мой Стас…

Нет-нет, конечно, педагог не догадывался, что он «мой». И что его как-то там зовут, пусть даже очень ласково, вроде Стас или Стасик. Но для меня он стал настоящим предметом обожания буквально с первого дня, стоило мне только его увидеть. Спутанные волосы, мягкие и кудрявые, совсем, как у моего брата. Светло-русые, намеревающиеся захватить весь мир и густыми прядями спадающие на лицо. Глаза – грустные, серьезные, большие и темно-зеленые. Такие темные, что кажутся почти карими, но стоит посмотреть на них на солнце, и они загораются тысячами зеленых отблесков, сливающихся из маленьких искр в крупные яркие изумруды.

Высокий, всегда скромно, но со вкусом одетый, и что немаловажно, привлекательный мужчина лет сорока с хвостиком. Скажете, староват? Нет, совершенно. Гораздо больше удручал тот факт, что ему не положено заводить близких отношений со студентами. Но и повод для радости был – мне оставалось учиться всего-ничего, два года с небольшим. Главное, обратить на себя внимание, заинтересовать, а в этом направлении я уже немного продвинулась.

Еще на втором курсе, чтобы не отставать от других студентов, я начала читать неадаптированную литературу. Прочла в оригинале «Европейцев» Генри Джеймса (чуть тогда мозг не вывихнула, но осилила). Очевидность прогресса моих языковых навыков заставила меня продолжать эксперимент, подбирая для чтения все новые и новые произведения в нашей библиотеке. Слушала много музыки и аудио-спектаклей и привыкала к особенностям произношения и отличиям в британском и американском английском, пока вдруг не решила резко сменить тактику.

А что, подумала я, если попробовать поразить Стаса не своими успехами, а наоборот – попросить помощи? Смелый ведь ход? И тогда по моей просьбе мама договорилась о двух часах в неделю дополнительных занятий. Индивидуальных. Для меня одной. У нас дома.

Стасик приходил по средам и пятницам вечером. Вот уже два месяца. Мы садились за стол в гостиной – на расстоянии полуметра друг от друга. Опасно близко. Так близко, что сердце гулко отдавалось в ушах от каждого случайного соприкосновения рукавами. Я закусывала до боли губу, боясь, что он услышит. Но он продолжал монотонно объяснять материал, который был для меня проще пареной репы. Ловя глазами каждое движение его губ, я слушала и наслаждалась этой близостью.

Иногда, когда запах его парфюма ударял в голову, мне хотелось поцеловать Стаса и посмотреть на его реакцию.

Вот наши взгляды встречаются. Искра, словно от спички. Еще несколько секунд на раздумье и долгожданное встречное движение.

Мммм…. С каждым разом это видение становилось все реальнее и, казалось, вот-вот желанное произойдет наяву, а не в моих глупых мечтах. Но, как всегда, заходила мама со своим традиционным «я только поставлю вам чаю и уйду» и все обламывала, отдаляя меня от моей цели и мужчины-мечты все дальше и дальше.

Разумеется, оплачивала я эти занятия из своего кармана. Маме и так было тяжело: на ее шее висели мы с братом, квартплата, кредит подонка-отца, бросившего нас еще в детстве, и сам подонок-отец. Да-да, вы не ослышались. Узнав, что этот тип болен (черт знает чем – мне все равно, но лучше бы он поскорее загнулся от этой дряни), мама решила ему помогать и теперь навещает несколько раз в неделю уже в течение пары лет.

Из-за этого у нее с Пашкой постоянно конфликты: брат громыхает своими вечеринками, шокирует татуировками, пирсингом, сигаретами и странного вида девахами, которых пачками тащит к нам в квартиру. А я держусь ровно и стараюсь не расстраивать родительницу еще больше. Молчу про учебу, проблемы, подрабатываю переводами, батрачу в свободное время в местной забегаловке и стараюсь не злить. Одного стихийного бедствия на семью, пожалуй, будет достаточно.

2

Удобнее устроившись на сидении напротив выхода, я облегченно выдохнула и уставилась в окно. Через пару минут в голову пришла идея полистать конспекты, пока эта развалюха медленно ползет в сторону универа. Сняв очки, я запустила руку в сумку, где приятно шелестели исписанные мною тетрадки – зеленые, желтые, красные. Мои богатства, мои верные спутники.

И в этот же момент автобус подскочил на кочке, резко вытряхнув из меня последние остатки сна, а затем стал сбавлять ход перед следующей остановкой. Отпустив конспекты, я покосилась на водителя. Если бы не такой чудесный весенний день, точно послала бы ему мысленно пару крепких ругательств.

Повернулась к окну. Солнышко пробивалось сквозь мутные стекла автобуса невероятно прозрачными, яркими лучами, растекающимися по салону, словно медовая акварель. Их блики вспыхивали, отражаясь в хромированных поручнях и даже в моих часах, и рассыпались на десятки солнечных зайчиков на сидении и под ногами. Красота!

Обожаю весну. Природа просыпается, согревает своим свежим дыханием, радует первыми цветами, звонкими ручейками. И даже музыка в наушниках звучит веселее, заставляя шагать вприпрыжку.

«Тц-тц-тц-ц-ц!»

Опять! Автобус со страшным скрипом притормозил возле остановки. Я убрала за ухо волосы, упавшие на глаза.

Похоже, водитель решил не испытывать в этот раз терпение пассажиров – остановился, как положено, и открыл двери. Желающих прокатиться в такую прекрасную погоду нашлось немало: целая орава первоклашек во главе с учительницей с шумом влетели и рассосались по сидениям в хвосте салона, а следом за ними вползли и заняли места рядом с водителем две ворчащие и спорящие друг с другом бабушки. «И как пенсионеры вообще выносят такую жару в своих пальто, зашторенных буквально по подбородок? – подумала я. – Да еще и в глухой вязаной шапке в комплекте с платком, плотно обернутым вокруг шеи. Загадка».

Втянув носом приятный свежий аромат весны, вдруг ворвавшийся в салон, я еще раз утвердилась в мысли, что, все-таки, лучше этого времени года и быть не может. И плевать на лужи, на грязь, которую приходится месить собственной обувью вплоть до конца апреля, плевать на серые кучи снега и мусор после зимы на газонах. Это же весна! И ничего не может быть прекраснее нее!

Но взгляд на часы быстро вернул меня в реальность: я нетерпеливо постучала пальцами по коленке и покосилась на спину водителя. «Пора бы и отправляться, чего он там ждет?» У меня важный зачет, нельзя опаздывать. Он что, уснул там? И тот, словно услышав мой внутренний монолог, обернулся, полоснул по мне хмурым взглядом и лениво нажал кнопку, закрывающую двери.

«Вот так уже лучше. А теперь поторопимся, иначе…»

Дверь, почти закрытая до конца, заскрежетала, перехваченная чьей-то рукой. Я увидела сначала пальцы – длинные, покрытые цветными татуировками от ногтей до запястий, увешанные странными массивными кольцами-печатками. Они вцепились в нее и с силой дернули в обратную сторону. Ветхая конструкция не стала сопротивляться – открылась податливо и мягко.

Через секунду вслед за костлявой рукой появилось такое же худощавое тело. Это был… парень. Высокий, сутулый, в вытянутой, длинной серой футболке, непроницаемых черных очках и потертой кожанке. Он запрыгнул на ступеньку. Я замерла. Голова его качнулась из стороны в сторону, пугающе и опасно. Он словно хищник выискивал глазами жертву, хотя, именно глаз и невозможно было разглядеть сквозь черные стекла очков.

Перестав мотать головой, незнакомец взялся за поручень, обвив тот своими безобразными тонкими пальцами, и как-то странно покачнулся, хотя автобус еще не начинал движение. Наклонился всем телом на металлический релинг справа и снова принялся сканировать салон взглядом.

Я выпрямилась, стараясь не дышать. Еще не хватало, чтобы этот наркоман занял место напротив меня. Бледный, помятый, явно страдающий от похмелья или чего там у них, нариков, бывает, он навалился на поручень, ожидая, пока автобус тронется и наберет скорость. Навис надо мной, как многоэтажка, угрожающе покачиваясь, и уставился…

«Да блин!»

Опять мне не повезло. Это чучело заприметило-таки свободное место!

Парень отпустил поручень, сделал шаг и рухнул на сидение напротив, точно тяжеленный мешок с картошкой. Ну, или с костями. Потому что он явно был изможден, как и все любители курнуть, закинуться чем-нибудь запрещенным или уколоться. Сел, вытянул свои длинные худые ноги в узких черных джинсах, расслабил плечи и завис, глядя куда-то сквозь меня.

По спине пробежал холодок. Взгляд этого чудилы явно был направлен в мою сторону, но вполне могло статься, что он просто спит, а не рассматривает брошку на моем пальто. Я прижала к себе сумку и робко опустила глаза. В пол. А как? Не на него же глядеть? Если он такой наглый и бесцеремонный, пусть пялится на меня. Но лично я так не могу.

Посмотрела налево. Старушки уже перешептывались друг с другом, обсуждая странного пассажира, и брезгливо плевались в его сторону. Глянула вправо. Малыши-карандаши застыли с выражением ужаса на лице. Эксцентричный парень с татуировками захватил все их внимание, обеспечив хотя бы на какое-то время, но идеальную тишину в салоне.

Я опустила взгляд на свои кеды и выдохнула. Ну, и что? Да, тип отвратительный. Но не тронет же он никого прямо на глазах всего салона? Пусть себе сидит, а я пока посмотрю на него. И очень осторожно стала скользить взглядом снизу-вверх.

Кроссовки. Спортивные найки, хай-топы с золотистым логотипом и красными шнурками. Донельзя белые и омерзительно дорогие. Новенькие. Или просто чистые. Ну, не летает же этот экземпляр на метле? Ходит, как и все, по улицам. Значит, только вышел из дома, целомудренно-незапачканный, не отмеченный серо-коричневой грязью этой весны.

Руки. Ухоженные, мягкие, с тонкими пальцами. Металлические цепочки и браслеты на запястье. Много татуировок в цвете. Рисунки тянутся диковинными завитушками и загадочными буквами вверх, перемежаясь со штрихами и, кажется, чем-то похожим на черепушку, ныряющую в рукав куртки. Это на одной руке. Вторая чистая, как белый лист, покоится на его ноге.

Поза дерзкая, расслабленная. Положение хозяина жизни. Сидит, не дергается, не собирается даже оплачивать проезд. И все будут молчать, никто не скажет ни слова. В том числе и водитель. Я уверена в этом, потому что и сама бы не заикнулась. Кто знает, чего ожидать от такого кадра, расписанного под хохлому?

Подняла глаза выше. Робко, медленно, стараясь делать вид, что думаю о чем-то своем.

Куртка: черная, кожаная, с английским воротником, усеянная металлическими клепками-застежками. Даже со своего места можно было представить, как она пахнет кожей – дорогой, мягкой. И в контраст ей длинная футболка, превосходящая по длине. Серая, линялая, вытянутая. Такой будто несколько раз помыли полы, потом выстирали, высушили и надели снова. Короче, по ходу, тоже адски дорогая вещь.

Странный тип сидел, развалившись на сидении, и мерно покачивался всем телом в такт автобусу. Наверняка, еще и ловил кайф от того, как его открыто разглядывает добрая половина салона.

А я тем временем продолжила свое исследование. Подняла глаза выше. В вороте футболки незнакомца красовался очередной рисунок. Татуировка поднималась вверх, раскрашивая шею оттенками синего, красного и желтого, и заканчивалась где-то за левым ухом. Крылья, перья, когти какой-то птицы. А на плече вроде клыки? Не видно полностью, можно только дорисовывать в уме.

Не тело, а холст, блин. Надо же так себя изуродовать! И как люди это делают? Да еще и добровольно. Мне непонятно.

И вдруг я чуть не охнула, заметив, что он пялится на меня прямо поверх слегка спущенных на переносицу очков. Брови нахмурены, губа закушена ровными белыми зубами. Вот ведь наглец!

Быстро отвернулась и уставилась в окно.

Не хватало еще, чтобы начал приставать ко мне с болтовней или предложениями употребить чего-нибудь запрещенного. Еще две остановки, и я буду на месте. Автобус свернул на нужную улицу и ускорил движение. Поглядывая на часы, я чувствовала себя неуютно под этим взглядом, пронзающим насквозь.

Рука наркомана – та, что была «от» и «до» изрисована цветными чернилами, шевельнулась, невольно приковывая мое внимание, и медленно потянулась за чем-то во внутренний карман кожаной куртки. Я облизнула пересохшие губы, не зная, чего ожидать. Напряглась всем телом. Секунда, и из кармана показалась алюминиевая банка с какой-то дрянью.

Пиво? Энергетик? Газировка? Не было видно – он обхватил ее своей измалеванной клешней и поставил на коленку. Взялся свободной рукой за язычок на крышке. Не собирается же он открыть ее прямо здесь?! Ужасно бестактно. Я брезгливо отвернулась, чтобы убедиться, что и остальные пассажиры в недоумении.

Большинство пыталось делать вид, что заняты чем-то важным, вдруг появившемся на экране смартфона или за окном. И только школьники сидели, с интересом разглядывая чудака и негромко перешептываясь.

«Кхш-кшшш….»

О, ужас. Я сразу поняла, что это за звук. Он что не слышал о запрете распития спиртных напитков в общественных местах?! Вскрыл банку, приложил к губам и принялся жадно глотать. Дикарь! Он вообще знает хоть что-нибудь о манерах? Я покосилась на него из-под полуприкрытых ресниц и вжала голову в плечи, наблюдая, как содержимое банки, вторя движениям кадыка, исчезает в его желудке.

Парень выпил все до последней капли. И, хмуро оглядывая тару из-под напитка, скривился, разнося свое неудовольствие мелкими морщинками по бледному лицу.

Ох, если он сейчас еще и рыгнет, меня вырвет. Точно вырвет. Просто вывернет наизнанку прямо здесь! Вот что за мерзкий тип!

Бросила взгляд за окно. Автобус промчался мимо пустой остановки и двинулся дальше. Отлично, значит, быстрее доеду и успею к началу зачета. К своему Стасу…

«Кхш-кххшшшш!»

Он в своем уме вообще, нет?! Запредельно громко и невыразимо бессовестно этот тип смял алюминиевую банку в руках, превратив ее в ровный алюминиевый блин.

«Блин!»

Моя челюсть отвалилась, когда он бросил смятую посудину рядом с собой на сидение. Прикрыв раззявленный от возмущения рот, я сглотнула и оглянулась по сторонам. Никто, буквально никто, не хотел конфликта – все дружно смотрели куда угодно, только не на источник громкого звука.

Я повернулась к наглецу. Не дрогнув ни единой мышцей на лице, он невозмутимо достал из кармана жевательную резинку, распечатал и отправил в рот. Фантик, само собой, разумеется, полетел туда же, куда и банка – на сидение рядом. Нарушитель порядка положил локти на спинку сидения за головой и растянулся ленивым котом, медленно двигая челюстями.

«О, моя остановка!» Наконец-то.

Я схватила сумку, нетерпеливо накинула на плечо и рванула к выходу. Встала всего в метре от татуированного наглеца, боясь даже взяться за поручень возле его плеча. Осторожно ухватилась с другой стороны, переступила с ноги на ногу и стала считать секунды до полной остановки автобуса. Сейчас этот парень был настолько близко от меня, что при желании можно было разглядеть каждую пылинку на его куртке, каждую капельку пота, стекающую вниз по шее в ворот футболки, но я не смела даже краем глаза взглянуть на это «чудо природы».

«Тц-тц-тц-ц-ц…» Двери открылись, и я спешно ломанулась к выходу. На волю! Скорее. Сколько у меня там в запасе? Три минуты! Да что ж за день-то такой!

3

Солнце уже безжалостно поливало своим горячим светом, заставляя зажмуриваться с непривычки. Ускоряясь вдоль по тропинке, ведущей к главному входу, мне вдруг почему-то захотелось обернуться, чтобы последний раз глянуть на всклокоченные, стоящие дыбом черные волосы, вниз от которых, прямо за ухом, разливаясь радугой, тянулась яркая татуировка, ныряющая под воротник крыльями огромной птицы.

Вот зачем мне это? «Сурикова, ты что, чудаков в своей жизни не видала?» Дома есть один, такой же костлявый, всклокоченный и невоспитанный. Но голова уже поворачивалась, отыскивая взглядом сидение возле самого выхода. Автобус отъезжал от остановки, набирая скорость. Мутные стекла мелькали одно за другим: первое, второе, третье… Пусто! А дальше взбудораженные лица школьников, провожающие взглядом… меня.

Меня?! Я обернулась и испуганно вздрогнула, заметив высокую черную фигуру, движущуюся следом. Руки в карманах джинсов, плечи ссутулены, взгляд устремлен под ноги. Чуть не запнувшись, я спрятала глаза, развернулась в сторону универа и добавила скорости.

Не хватало еще попасться ему в лапы. Почему он вышел на моей остановке? Почему идет за мной? Зачем я поперлась по этой тропинке среди деревьев вместо того, чтобы пойти по нормальной дороге, где все ходят? Вот дура!

Шаги, твердые и уверенные, смягченные лишь подошвой дорогих найков, эхом отдавались в голове. Я судорожно перебирала в памяти, что такого лежит у меня в сумочке, что можно было бы использовать в качестве орудия защиты. Наверное, следовало взять в руки хотя бы шариковую ручку. Ткнуть в шею, если эта обезьяна подойдет ближе и попробует, хотя бы дотронуться до меня!

Хотя зачем человеку явно обеспеченному преследовать кого-то? Чтобы обворовать? Вряд ли. Насиловать посреди бела дня? Нет, он, пожалуй, мучается больше от похмелья, чем от полового зуда – вон какой помятый. Ой, а если этот тип просто нанюхался и ничего не соображает?

И еще ускорила шаг. Береженого Бог бережет.

Тропинке конец, а тут какой-то гадкий сучок под ногами, хрясь – и правая нога предательски завернулась внутрь, откидывая мое тело вперед. Да как так-то, а?! Я беспомощно вскинула руки и с размаху приземлилась на кучу прелой травы возле дороги. Волосы встрепенулись в воздухе и упали прямо на лицо, закрыв глаза.

Когда падаешь главное что? Правильно: не запоросячить новый прикид. Поэтому не удивительно, что я успела принять позу человека, готового к отжиманиям. Колени прямые, вес тела на вытянутых руках, кеды упираются в грязь самыми носочками. Сумка съехала с плеча и повисла в сантиметре от земли. Да блин! Блин же!

И как я так умудрилась? Еще и в такой момент, когда тебя преследует неведомое науке существо. Топает позади, как слон. Все быстрее и быстрее. На водопой что ли торопится?

– Помочь? – донеслось вдруг из-за спины.

Насмешливо, но, надо признать, с некоторой долей участия.

Голос оказался глубоким, низким и немного с хрипотцой. Неожиданно приятный, черт его подери. Но на меня подействовал, словно будильник – очень отрезвляюще. Барахтаясь в позе ползущей черепахи, я нервно выдохнула и движением головы откинула волосы с лица. Переставила ноги, оперлась и встала, спешно отряхивая руки от пыли.

К пальцам прилипли веточки, песчинки, остатки сухой прошлогодней травы. Надо же было так опозориться! Растянуться на глазах у этого типа! Да еще и…

Опаньки. Бросила взгляд на часы. Одна минута. Одна чертова минута до начала зачета! И я припустила через дорогу, молча и не оглядываясь назад.

А что? Как будто, так и надо. Может, я не падала? Может, отжималась? В детстве, поскальзываясь зимой, я всякий раз делала вид, что так и было задумано. Кто знает, вдруг, мне полежать захотелось, отдохнуть? И нечего так пялиться, а тем более ржать. Вдруг человек ногу сломал? Обидно же.

Метрах в пятидесяти впереди уже маячило здание, в двери которого дружной толпой ломились студенты. Ох, и наши тоже, наверное, еще не все собрались. Есть шанс забежать в аудиторию незамеченной. Все, как я люблю. Маша – серая мышка. Маша – невидимка. Маша – только не вызывайте меня к доске для устного ответа.

Отряхивая по пути липкие от травы и грязи ладошки, я неслась к входу. Надо признаться, меня даже разжарило. С одной стороны чудесное апрельское солнышко, ласково дарящее свой свет. С другой – предвкушение встречи со Стасом.

Вот что за мужчина: видный, красивый, хорошо сложенный. В самом расцвете сил. Всего сорок с небольшим. И каждая мелкая морщинка на лице лишь придавала ему шарма. И еще эти глаза. Печальные, глубокие. Просто оружие массового поражения! Пожалуй, стоит законодательно обязать всех владельцев таких глаз носить темные очки, чтобы не сводить женщин всех возрастов с ума. Ах, если бы он только обратил на меня внимание, я бы уж побеспокоилась о том, чтобы эти глаза засветились от счастья!

Добежала до ворот и не сдержалась. Оглянулась, как бы невзначай, немного повернув голову вбок. Блин, да интересно же, куда свернул этот размалеванный. Скользнула по асфальту, пробежалась взглядом по бортику, еще немного… оп…

Нет-нет-нет! Мои опасения подтверждались. Странный парень топал прямо за мной! Лениво и не торопясь. Прямиком к зданию университета. Я опять добавила скорости. Лучше бежать быстрее Усейна Болта и предпоследней зайти в шумную аудиторию, чем опоздать, приковывая к себе внимание тридцати пар любопытных глаз.

Ужасно захотелось вновь обернуться. Что это со мной сегодня? Странно, что я не видела этого дылду здесь раньше. Интересно, где он мог учиться? Что за специальность? Будущий айтишник разве что. Ну, не математик же, не историк, не культуролог, не юрист? Скорее всего, даже не учится здесь, пришел, наверное, встретить кого-то. Такого я бы раньше заприметила, точно.

– Здравствуйте, – почти не слышно буркнула я под нос, забегая в здание.

Охранник, молча, кивнул. Он кивал всем. Такая у него была работа. Сейчас поток схлынет, и можно будет вернуться к заунывному чтению желтых газет с кроссвордами. Ему уже не терпелось, поэтому он, хмурясь, поглядывал на часы.

Поток студентов немного стопорился возле турникета. После прошедших недавно учений с этим делом стало строго. Дежурные на вахте следили в оба, чтобы все шло по правилам. Никто не перепрыгивал, не проходил, прилипнув к чужой спине. Один «пик» – зеленая стрелочка, проходит один человек, потом следующий.

Это всех раздражало, но высказываться было бесполезно. И я тоже терпеливо ждала своей очереди.

Наконец-то! Подошла ближе, подталкиваемая чьими-то тычками в спину, приложила сумку. Кх-хм. Прокашлялась, ожидая заветного сигнала. Но ничего не произошло. Потея, перевернула сумку другой стороной. Приложила. Опять ноль эмоций. Да японский городовой! Пресвятой Оксфордский словарь, чтоб тебя!

Сзади кто-то громко выругался. Взгляд охранника тут же метнулся в толпу, пытаясь вычислить нарушителя, но народа было слишком много.

Я продолжала прикладывать сумку к турникету, старательно перетряхивая содержимое. И опять все тщетно.

– Дай уже другим пройти! – выкрикнули за спиной.

– Пропустите, пожалуйста. – Сквасив жалобную мину, пропищала я в сторону охранника. – Опаздываю на зачет. Откройте, а?

– Не положено. Ищите пропуск или отправляйтесь домой. – Взгляд мужчины говорил о его непоколебимости. Он собирался отработать свою зарплату до последней копейки.

– Ну, что вам стоит? – Мне ужасно не хотелось рыться в сумке при всех.

– Отойдите в сторону, девушка. Вы задерживаете остальных!

Бросил, не глядя, и даже бровью не повел. А в это время чьи-то сильные руки уже отодвинули меня в сторону.

– Можно хотя бы не толкать?! – Гневно бросила я, дернув плечом.

– Подвинься, – пробубнил какой-то широкоплечий гад в синей толстовке.

Я отошла в сторону и расстегнула сумку. Ее содержимое напоминало белье после стирки в барабане машины. Косметика выпала из косметички и рассыпалась, перемешавшись с очками, сотовым, ключами от квартиры и блокнотами с цветными ручками. Два ощутимых неприятных тычка достались мне одновременно с двух сторон.

– Да чтоб вас! – Я готова была зарычать от досады. – О, Галя! Галя, стой!

Я крепко схватила девчонку за рукав. Ответом мне был пренебрежительный взгляд сквозь толстые стекла очков.

– Что? – спросила одногруппница, вырывая руку.

– Галя, я не могу найти свою карточку.

– И?

Эти ботаники иногда могут быть ужасно занудными. Мне уже хотелось потрясти ее за плечи, как следует.

– Галя, дай мне свой пропуск, как пройдешь. Пожалуйста! Просунь вот здесь, а?

– Я не могу. – Она вздохнула, наградив меня сочувствующим взглядом.

– Ну, почему?

Еще один взгляд. Так жалеют умалишенных, сирых и убогих.

– Я пройду. Система отметит, что я в здании. Ты не сможешь войти, пока система не выпустит меня отсюда.

– Что?

– Не сработает пропуск, что! – Она двинулась к турникету. – Потому что я буду в здании. Ты разве не понимаешь, как это работает?

– Черт, – я опустила руки.

Стоило бы выбраться на волю, чтобы хорошенько перетряхнуть содержимое сумки. Еще есть время. И зачет успею сдать, и со Стасом повидаться. Поток студентов, жаждущих успеть к началу занятия, потихоньку иссяк. Поэтому я легко выбралась на крыльцо.

Судорожно начала рыться в сумке. Каких только удивительных вещей там не было скрыто. Билеты в кино, куда мы с Пашкой ходили еще осенью, наушники, запутанные и связанные узелком, фонарик (на черта мне фонарик?), старая жвачка, завернутая в фантик, мятая купюра, зажигалка, духи. Смысла не было перебирать этот хлам по второму кругу. Нужно было сесть.

И я направилась за угол к моей любимой скамейке. Всю дорогу туда, рискуя вновь растянуться на асфальте, я копалась в бездонных карманах. Натыкалась на скрепки, пуговки, монетки. Это вообще карманы или кладбище потерянных вещей? Извлекла на свет божий квитанцию из ремонта обуви, скомкала и швырнула в урну возле скамьи. Ноги запутались в обрывках сигнальной ленты. Наступила на нее, отдирая от кед, и замерла.

Взгляд застыл на идеально белых кроссовках с красными шнурками. Таких знакомых. Но откуда? Вот ведь блин…

Меня словно молнией прошибло. Во рту пересохло, и ужасно захотелось почесаться. Везде. Чтобы снять нервное напряжение. Я так была занята выгребанием мусора из карманов, что не заметила присутствия на своей любимой скамейке высокого незнакомца. Того самого, о существовании которого уже успела забыть в горячке поисков потерянного пропуска.

4

– Привет. – Он нахально улыбался.

Очки подняты на лоб, вздыбливая непокорную черную челку. Куртка распахнута, под ней футболка, облегающая крепкие мышцы.

Да, черт возьми, они у него были! Не качок, не спортсмен, но и не вялый дрищ. Худой, жилистый, поджарый, словно гончая. При свете дня парень уже не смотрелся бледным подобием человека. Всего несколько минут, а такое нехилое преображение.

Да и поза незнакомца уже не была такой вызывающей. Он сидел, немного наклонившись вперед, уперев ладонь в колено, и курил, зажав сигарету между пальцами руки, свободной от татуировок.

– Угу, – отозвалась я и, лишь скользнув по нему взглядом, отошла на два шага назад.

Снова полезла в сумку. Не бежать же мне отсюда. Но и здороваться с незнакомцами тоже не собираюсь. Продолжила копаться. Жаль, нельзя было все взять и вывалить на ровную поверхность. В этом болоте черт ногу сломит. Мусорка, а не сумка, честное слово.

Не подумайте, я не неряха. Вроде. Сама не представляю, как до такой жизни дошла. В общем-то, и не нарочно. Просто, как все девочки, складывала, складывала туда все возможное, пока было место. И забывала доставать.

Нормальная женская сумка. Правда, есть подозрение, что если заглянуть туда с головой, засосет все тело. Прям сюжет для фэнтези: попаданка в мире смятого мусора, косметики и потерянных вещей. Стоило бы в ней прибраться. Да. Сразу, как найду пропуск, сдам зачет и вернусь домой. Где же он?

– Да сядь ты, я не кусаюсь, не бойся! – рассмеялся парень, стряхивая пепел в урну.

Вероятно, ему стало жаль смотреть, как я, изображая цаплю, стою на одной ноге, коленом другой поддерживая сумку и рискуя, потеряв равновесие, грохнуться. Я почти рычала, ругая собственную забывчивость, ведь карточка никак не находилась. Готова была рвать на себе волосы.

Пожалуй, можно и присесть. На другой край лавки. Так удобнее будет искать. Не съест же он меня?

Оторвалась от сумки и посмотрела на незнакомца. Бесконечные ноги в черных джинсах, сигаретный дым, плотной серой струей вырывающийся из напряженных губ и взгляд. Пронзительный, испытующий взгляд сине-зеленых глаз, смотрящий прямиком тебе в душу. С ресницами длинными, пушистыми, делающими лицо немного наивным, как у ребенка, но почему-то ужасно притягательным.

Да уж. Было в нем что-то такое, немножко растерянное, смущенное и приветливое. И на этой скамейке возле универа он уже не смотрелся таким чудиком.

А была, не была!

Делая вид, что не замечаю парня, и гордо задрав подбородок, я плюхнулась на противоположный край скамьи. Вытянула ноги, глядя, как сигнальная лента бело-красного цвета пляшет на ветру, зацепившись за ветку акации. И вдохнула легкий весенний ветерок, налетевший вдруг со стороны незнакомца и принесший с собой пряный запах его туалетной воды и что-то такое неуловимое…

Что это? Похожее на… растворитель? Лак? Хм. Будто где-то поблизости делают ремонт. Поставила сумку на колени, открыла шире и хотела повернуться полу-боком, чтобы скрыть содержимое от сидящего в метре нечаянного соседа. Шевельнулась и ощутила что-то странное.

Не поняла. Повела плечом. Еще раз. Пальто намертво прилипло к сидению. Хотя нет, не намертво. Медленно, со звуком «кх-кхх», оно отклеивалось от скамейки. Чувствуя, что шок от осознания произошедшего вот-вот сменится настоящей истерикой, я перевела взгляд на парня.

Эта сволочь тихо хохотала, прикрыв глаза. Он дрожал всем телом, силясь не заржать в голос и осыпая пеплом недокуренной сигареты собственные джинсы. В моей голове пронеслось все: сигнальная лента, оборванная и болтающаяся на дереве, запах краски, донесшийся откуда-то поблизости и это лицо напротив: растерянно-наивное. И слова: «да сядь ты».

Покрываясь пунцовыми пятнами от злости, я произнесла:

– П-покрашено, что ли?

– Ага, – он швырнул окурок в урну и согнулся пополам от смеха.

– Зачем? – Попыталась привстать, наблюдая, как отлипают светлые ворсинки пальто, насквозь пропитанные краской. Все. Эту вещь было уже не спасти. Меня почти затрясло от злости. – На хрена ты мне сказал сесть, если знал, что она покрашена?!

Парень окинул меня оценивающим взглядом, оторвал от скамейки спину с ужасающим звуком, какой можно слышать разве что на депиляции, и улыбнулся во все тридцать два ровных зуба. Вот же наглец! Этот козел знал, что сидит на краске, что его кожанку и джинсы уже не спасти, и предложить мне сесть тоже! Просто урод! Засранец!

– Знал, конечно, – кивнул он, сдерживая смех. – А что мне здесь, одному сидеть, как дебилу?

И заржал.

– А ты и есть дебил. Нет, даже хуже! Дегенерат, блин, недоделанный!

Я так растерялась, что не знала, то ли вскочить, то ли остаться сидеть приклеенной своим новым пальто к чертовой скамейке. Или разрыдаться, как маленькой. Потому что слезы отчаяния уже подкатили, прозрачной пеленой накрыв зрачки. В горле встал ком, лишивший меня дара речи.

– Эй, не обзывайся. – Он нагнулся, заглядывая мне в лицо. Заметил дрожащую влагу в уголках глаз, нахмурился. От улыбки не осталось и следа. – Это не культурно.

Сказал растерянно и смущенно, видимо, понимая, что я готова вот-вот расплакаться.

– К-культурно? – Сглотнула, пытаясь подобрать слова. – Да что ты знаешь о культуре, чертов обдолбыш?!

Его глаза удивленно распахнулись. Но мне уже было все равно. Опоздала на зачет, к которому усердно готовилась, не повидалась со Стасом, испортила новое пальто, на которое так долго копила! Что еще может быть хуже?! Поэтому мне совершенно было наплевать, задену ли я его чувства, обзываясь.

Вскочила, буквально вынырнув из рукавов пальто, и принялась отклеивать его от скамейки. Медленно и осторожно. Сопровождая сие действо смачными ругательствами, качеству и количеству которых позавидовали бы все работники сапожных мастерских вместе взятые.

– Все, я понял. Понял. – Парень вдруг встал, нависнув надо мной черной тенью, и зачем-то вытянул руки. – Не нужно было так шутить. Дай помогу, не ругайся, а то у меня кровь из ушей сейчас потечет.

– Убрал свои грабли, живо! – Отмахнулась я, чувствуя, как предательски трясется нижняя губа.

– Послушай, ну. Я уже понял, что поступил подло. – Он совершенно не интересовался тем, как поживает его собственная одежда. Суетливо крутился вокруг меня, боясь, видимо, разозлить еще сильнее и не решаясь помочь. – Глупо получилось, да.

– Глупо?! – Я силой рванула пальто, перевернула его, оглядывая испачканную спинку, и еще раз грязно выругалась. – Это ты называешь глупо? Чертов придурок! Ты все мозги себе, что ли, прокурил?

– Да я не…

– Посмотри, что ты наделал. Ты на хрена меня заставил сесть сюда, если сам уже вляпался?

– Ну, – он виновато посмотрел, почесывая шею, – одному не так стремно.

– Что?! – Подняла на него взгляд, бессильно сотрясая в воздухе крашеным пальто.

Парень казался искренне растерянным и смущенным. Прикусил губу, ссутулил плечи, согнулся в три погибели, все еще загадочным образом оставаясь выше меня на полторы головы.

– Я думал, это будет веселым способом познакомиться.

– Познакомиться? – Мне казалось, я вот-вот взорвусь, настолько гнев переполнял сейчас мой рассудок.

– Ну, да… – Он опустил голову с виноватым видом.

– С кем? С тобой я должна знакомиться?! Посмотри на себя!

– А что со мной не так? – Парень честно оглядел свой прикид, не забыв посмотреть и на ядовито белые кроссовки. – Вполне хорош собой, девушкам нравится. Можно сказать, красавчик.

– Красавчик? – У меня даже опустились руки. – Где красавчик? – Посмотрела по сторонам, пожала плечами. – Ты что ли? Не смеши меня.

– А что тебе не нравится? – Он выпрямился, выпячивая грудь колесом.

– Да подойди ко мне на улице такой, – показала в воздухе пальцами кавычки, – «красавчик» – я бы бежала, не оглядываясь.

– Ага, пока бы не навернулась, – усмехнулся неудачливый шутник, напоминая о небольшом конфузе, произошедшем со мной несколько минут назад.

– Ты у нас, значит, любитель поржать? Весело тебе?

– Ага.

– Тупой подкат, ясно? Не хватило ума на что-то вменяемое?

– Послушай, – осторожно начал он, взмахнув руками, – я, правда, не подумал.

Я готова была зарычать от кипевшей во мне ярости. Вывернула пальто, скрутила и бросила ему в руки.

– На, мне оно больше не пригодится. Можешь носить. С такой росписью, – указала на его татуировки, растянувшиеся от уха до груди, – на полосы краски во всю спину никто и внимания не обратит.

Поправила сумку на плече, бросила на него последний негодующий взгляд, и сорвалась с места, точно гоночный болид. Только бы свалить отсюда поскорее, закрыться в своей комнате и колотить кулаками подушку, пока не полегчает.

– Эй, куда ты? – Послышалось вдруг за спиной. Он сказал это обескуражено и, я бы даже сказала, жалобно. Видимо, ему не очень понравился тот факт, что придется идти по улице в таком виде. – Это же всего лишь… пальто!

– Что?! – Знаете, так оборачиваются в крутых боевиках. Или в старых добрых комедиях, где Марлон Уэйэнс говорил: «What did you say about my mama?!» Наклонял голову набок, плющил возмущенную физиономию и палил по злодеям из пушки. «Ба-ба-ба-бах!»

Я молниеносно преодолела расстояние обратно до обидчика и ткнула пальцем в его грудь (была бы пушка, вышло бы эффектнее). Ну и что, что невоспитанно. А насколько воспитанным было приглашать меня присесть на свежевыкрашенную лавку?

– Всего лишь пальто, значит? Да?! Для тебя это, конечно, всего лишь пальто. А мне пришлось вкалывать, чтобы его себе купить. Целых полгода! Понятно?

Конечно, я не планировала его разжалобить. Просто хотела, чтобы этот холеный мерзавец хоть на секунду задумался, что не всем все так просто достается в этом мире.

– Ох, прости, коротыш. – Выдохнул он с сожалением. – Я же не знал.

– Кто? – Аж волосы зашевелились на голове. – Это я – коротыш? – Посмотрела на него снизу-вверх, наливаясь краской от возмущения.

– Ага, такая малышка и так прикольно злишься. – Пожал плечами парень, улыбаясь.

Кто он такой? Откуда взялся и почему считает себя вправе рассуждать о моем росте и поведении? И смотрит на меня так…свободно, открыто. Чуть наклонив голову и приподняв брови, словно потешаясь.

– А ты… ты… долговязый! – Взвизгнула я.

И снова ткнула пальцем ему в грудь. Сильно и, надеюсь, больно. Даже желтый лак с ногтя чуть не отпал. Могла бы – ввинтила бы ему этот палец прямо в мозг, будто саморез.

– Метр с кепкой. – Усмехнулся парень.

Мои глаза полезли из орбит. «Ах, вот ты как, значит!»

– Дядя Степа! – Парировала я.

Он оставался совершенно невозмутимым. И продолжал насмехаться, глядя с высоты своего роста.

– Мелочь пузатая.

– Гулливер!

– Карлик.

Я чуть не задохнулась от возмущения.

– Верзила! – И топнула ногой.

Парень наклонился ко мне, еле сдерживая смех.

– Крошка. – Сказал это почти ласково, приблизившись к моему лицу на расстояние, показавшееся почти критическим. Меньше двадцати сантиметров от моего носа.

– Жердь! – Наверное, с таким бессилием и отчаянием гавкала бы Моська на слона.

– Все, сдаюсь. – Он рассмеялся, прижимая мое пальто к своей груди. – Я куплю тебе новое. Хорошо?

– Пошли. – Радостно указала я в сторону дороги. – Тут недалеко есть магазин.

– Не сейчас, – замялся незнакомец.

– А что такое? – Усмехнулась я. – Мамину карточку дома забыл? Вот печалька!

– Я что, похож на маменькиного сынка? – Он вопросительно склонил голову.

– Еще как. На зажравшегося прожигателя жизни похож.

– Я? – Кажется, парень не верил моим словам.

– Да. – Я воинственно сложила руки на груди. – На ленивого, наглого и хамоватого прожигателя жизни. Вот!

– Сдурела.

– Я? Ты – сдурел!

– На себя посмотри. – Парень устало вздохнул и в который уже раз покачал головой. – Козявка, а ругаешься, как слесарь.

– Лучше на себя посмотри. Ты попал в плен к татуировщикам? Или уснул на свежем граффити? – Я гордо задрала подбородок. – Тебе еще и придется идти сейчас по улице, как бомжу. Вон, смотри, вся задница в краске. Спина – та же фигня.

– Нормально я выгляжу. – Даже не собираясь, рассматривать свои тылы, заявил незнакомец.

– Скажи это своему отражению в зеркале. – Я закатила глаза. – Часто будешь повторять и сам поверишь. А пока у тебя такой видок… с которым в приличное место вряд ли пустят.

– Ну тебя, – почти обиженно произнес он и поджал губы.

Мне хотелось развернуться и уйти, но вперед полезла дерзость. Эта суриковская неконтролируемая дерзость размером с целую планету, которая всегда спасала в любой непонятной ситуации.

– Гони мне бабки за новое пальто!

Смело. Нагло. Почти круто. Молодец, Сурикова, просто молодец.

– Не, я уже передумал. – Прищурился незнакомец. Тоже не лыком шит, оказывается. – Скамейку не я красил, тебя тоже насильно туда не усаживал.

– Вот так, значит. Да как скажешь! – Я развернулась и припустила прочь с территории универа.

Проигрывать я не умела. А вот уходить красиво – завсегда пожалуйста.

– Вот стерва! – Сзади послышались торопливые шаги. – Куплю я тебе новое, обещаю.

– Не надо мне ничего от тебя, – брякнула, не оборачиваясь. – Вали!

– Нет, не свалю.

Остановилась, посмотрела зло и прошипела:

– Отвали, я сказала. Иди, куда шел. Не надо за мной ходить.

– А я пойду.

– Нет.

Парень подошел, бесцеремонно коснулся моего плеча и тут же, словно обжегшись, отпустил. Вот и правильно, иначе я бы эту его хваталку испепелила сейчас своим взглядом, похлеще лазера.

– Дай мне свой номер телефона. – Лучик солнца, пробившийся сквозь листву старого тополя, скользнул по его лицу, заставив забавно поморщиться и сомкнуть длинные ресницы. – Завезу тебе вечером деньги.

– Не нужно мне ничего от тебя. – Я запрыгнула на бордюр и, стараясь сохранять равновесие, пошла вперед.

– Тогда просто провожу тебя. – Раздался упрямый голос сзади.

Обернулась и покачала головой. Каланча, сверкая на солнце всеми цветами радуги, плелся за мной, улыбаясь, словно у него с головой не все в порядке. И готовый подхватить в любую секунду. Вот что за идиот? Еще и расписной. И за что мне все это?

– Полтос, – внезапно сморозила я, боясь напугать и продешевить одновременно.

– Чего? – Догнав и удивленно выставив на меня свои сине-зеленые гляделки, спросил он.

– Пятьдесят тыщ.

– Пффф. За тонкое летнее пальтишко? – Вздохнул он. – Ну, ладно.

Согласился так быстро и легко. Даже подозрительно. Я повернулась к нему, не забыв состроить самую обиженную физиономию. Парень продолжал идти рядом, удивительным образом умудряясь обходить все лужи и оставаться выше меня. Да уж, чтобы смотреть на него сверху-вниз, пришлось бы встать на табуретку.

– Нет, мне, правда, ничего от тебя не надо. – Сказала я уже спокойнее, почти миролюбиво. – Иди своей дорогой.

– Вот не хочется. Совсем. – Ответил он.

– Слушай, – перебежав через дорогу и запрыгнув на другой бордюр, воскликнула я, – не нужно меня преследовать, хорошо? Иди домой, переоденься. Оставь меня в покое.

– А, может, ты мне понравилась?

Сказал с усмешкой, явно издевается. Вот же гад. Я решила не удостаивать его взглядом даже, несмотря на то, что было страшно любопытно посмотреть, с каким выражением лица он это сказал.

– Тебе что, раньше девушки никогда не отказывали?

– Нет. – Ответил он просто, спокойно и, кажется, даже искренне.

– Никогда?

– Никогда.

– Что за девушки тебе попадались такие? – Намеренно скривившись, рассмеялась я.

– Нормальные девушки. – Поправив очки, парень гордо встряхнул челкой. – Красивые, как на подбор.

– Значит, у них совершенно нет вкуса.

– Вовсе не обязательно говорить гадости, чтобы я отстал. – Ох, уж этот его голос с хрипотцой. – Все равно не поверю. – Он подал мне руку, чтобы помочь перепрыгнуть через лужу. Проигнорировав ее, я лихо скакнула вперед и приземлилась аккурат с другой стороны. Вполне себе элегантно. – Горного козлика изображаешь?

Пришлось сдержаться от очередной дерзости. В таком молчании мы прошли еще несколько минут.

5

– Отстань уже от меня, а? – Произнесла я устало, свернув за угол. – Зачем ты меня преследуешь? И так весь день из-за тебя насмарку.

– Провожаю.

Мне вдруг захотелось сказать ему что-нибудь, чтобы он не ушел. С ним даже молчать было уютно. Но вместо этого вырвалось:

– Джентльмен нашелся, тоже мне.

– Слушай, коротыш, остынь уже, а? Я же извинился.

– Я тебе не..

– Хочешь мороженого? – Вдруг спросил парень, взглянув на меня.

– Нет. – К голове сразу прилило столько крови, что, кажется, от малейшего движения ее могло оторвать, окатив всю улицу миллионом брызг. Я поспешила отвести взгляд.

– А что хочешь? Может, посидим где-нибудь, когда я переоденусь? А то на меня все смотрят.

– О, поверь, это даже не из-за краски на твоей спине. – Усмехнулась я.

– Так посидим?

Надеюсь, он не заметил, как я засветилась изнутри? Меня уже сто лет никто не приглашал куда-то посидеть.

– Ни за что!

Парень продолжил идти рядом, улыбаясь.

– Вот ведь упрямая.

– Какая уж есть.

– Да прости ты уже меня за эту шутку. Согласен, дурацкая.

– Еще какая дурацкая. – Я украдкой бросила взгляд на его руку, украшенную странными рисунками.

– Зато теперь я вижу твою фигурку без этого дурацкого пальто. Кстати, можно выброшу его в урну?

– Не знаю, зачем ты все еще тащишь его за собой.

– Тогда попрощайся с ним. – Он сунул мою любимую вещь в мусорку. Безжалостно и легко. – Давай, помаши ему ручкой!

Надеюсь, никто не слышал, как в этот момент застучало мое сердце?

– Может, еще похороны ему устроим? – Съязвила я, стискивая зубы. Все-таки очень жалко было хорошую вещь – дорогую для меня и такую стильную.

– Итак, возвращаясь к фигурке…

– Ой, не надо, прошу.

– Хорошо. У тебя классная кофта.

– Свитшот.

– Не умничай. – Он вскочил на бордюр позади меня и пошел, покачиваясь и размахивая длиннющими руками.

– Свитшот, – повторила я упрямо.

– Да как не назови. Я заценил его. Там у тебя музыканты из «Chromeo». Почти нормальная музыка.

– Не почти, а нормальная.

– Обожаю у них вот эту. – Чтоб мне оглохнуть, но он и впрямь затянул. – «Don't turn the lights on, сause tonight I wanna see you in the dark»[1].

И я не могла не похвалить про себя его произношение. Вот чертов гад, пожалуй, он, и впрямь, не так ужасен, каким показался сначала.

– Все, хватит, хватит. – Оборвала я его. – Сейчас на нас еще пристальнее будут пялиться. Что-то ты разошелся. Тебе домой не пора?

– Нет, я хочу узнать, где ты живешь.

– Ну, уж нет. – Я остановилась, резко обернулась и тут же впечаталась носом в ямочку меж его ключиц. – Ой…

– Прости, – он будто специально навалился на меня, обхватив руками за плечи. Воспользовался моментом, хитрюга.

Окунувшись в терпкий запах его парфюма, я невольно прикрыла веки и тут же дернулась, спеша развернуться, словно ошпаренная, только бы не встретиться с ним взглядом. Щеки моментально налились густым румянцем.

«Только не обгоняй! Только не смотри мне в лицо». Руки сами потянулись к сумке. Нащупала пачку, зажигалку, вытащила одну сигарету и прикурила на ходу. Затянулась, стараясь успокоиться и слушая шаги за спиной.

– Ого, – парень вытянул голову, будто жираф. Обогнал меня в два шага, зыркнул недовольно и как-то даже строго. – Куришь?!

– А ты чем там занимался на лавочке? Цветочки нюхал? – Я выпустила дым ему прямо в лицо и чуть не навернулась, еле сохранив в последний момент равновесие. – Разве у нас это запрещено? Или сопроводишь меня в специально отведенное для этого место?

– Значит, больше не куришь, – щурясь на весеннем солнышке и совершенно позабыв про очки, болтавшиеся над лбом, он потянул ко мне руку.

– Чт… – только и успела вскрикнуть я, глядя, как этот хам выхватывает сигарету прямо у меня изо рта и отшвыривает подальше.

– Так лучше. – Довольно улыбнулся он самому себе и покачал головой.

– Ты… кем себя возомнил?! – Ускоряя шаг и доставая следующую сигарету, возмутилась я.

– Тебе не идет.

– И что?

– При мне ты точно курить не будешь. – И следующая сигарета, задержавшись меж моих губ меньше секунды, полетела вслед за предыдущей. – И так будет каждый раз, когда ты попробуешь сделать это снова.

– Очуметь… – Выдохнула я, пытаясь справиться с волнением. – Еще одна такая выходка, и я за себя не ручаюсь!

Этот татуированный гад поступал со мной точь-в-точь, как Пашка. Может, я реально выгляжу мелкой, словно ребенок? Что они все меня строят, учат и пытаются лепить то, что им надо? Да пошли вы все!

Достала всю пачку, но не успела открыть, как она выскочила из моих рук и полетела в урну.

– Слушай, ты достал меня уже. – Огрызнулась я, отмахнувшись от него рукой. – Вали, куда хочешь. Ты чего ко мне привязался? Лапы убери!

– Я только провожу тебя и свалю, – нахмурился он так, что весь его лоб заполнился складочками.

– Не нужно. Мы уже пришли. – Я повернула во двор и ускорила шаг, направляясь к своему подъезду.

Чеканила шаг, поднимая в воздух всю пыль с дороги. Топала, вдавливая всю свою ярость в асфальт подошвами кед. Руки, сжатые в кулаки, дрожали от негодования, а воздух со свистом вырывался из легких. Но осознав вдруг, что не слышу за спиной тяжелых шагов того, кого мне сейчас просто хотелось прибить на месте, я обернулась.

Парень стоял так близко, что я почувствовала даже запах его шампуня. Он смотрел на меня, хлопая ресницами, и вдруг поднял руку, заставив мое сердце замереть от неожиданности и волнения. Затем обхватил меня ладонью за затылок и притянул к себе. Резко, но чертовски нежно (и как у него так получилось?).

И поцеловал.

Чтоб мне провалиться прямо на этом месте!

По-це-ло-вал!

Его губы – горячие, мягкие, едва ощутимо коснулись моих. Прижались – уже требовательно, настойчиво и упрямо. А еще почему-то не встретив совершенно никакого сопротивления – я даже (ох, как ненавижу себя), кажется, немного застонала, чувствуя, как перехватывает дыхание. Прильнула к нему всем телом и позволила его языку проникнуть в мой рот, отвечая на поцелуй.

И лишь, когда его наглая рука, привыкшая, очевидно, к вседозволенности, скользнула вниз по моей спине, я оторвалась и вдруг ошеломленно захлопала глазами, будто от резкого света. Не веря в то, что сейчас произошло, не понимая вообще, как оно могло произойти.

Но не успела довольная ухмылка зажечься на его лице, как моя ладонь звонким шлепком опустилась на его щеку.

Бам!

Парень отшатнулся, прикрывая рукой место пощечины, горящее жаром, точно как и мои губы с такой легкостью, отвечавшие ему взаимностью пару секунд назад.

– Т-ты… – Я задыхалась от возмущения. – Т-ты!

– Скажи еще, что тебе не понравилось. – Он и не думал сдаваться. Поглаживал щеку, улыбаясь своей фирменной открытой улыбкой.

– Не приближайся! – Я отошла на шаг, вытянув вперед руку. – Еще раз повторишь подобное и… и…

Как же меня уже раздражало его поведение. Просто бесило! И эта самодовольная ухмылочка. Чтоб ему провалиться…

– Ладно. Прости. – Татуированный, похоже, опять издевался, нависая надо мной, словно девятиэтажка. – Может… Повторим как-нибудь?

Прежде чем я пришла в себя, в голове яркой вспышкой пронеслось воспоминание о странном чувстве полета, испытанном всего мгновение назад. Со мной такое было впервые. Удивительное чувство.

– Видишь вон там? – Я показала дрожащим пальцем на окно, в котором уже торчал обеспокоенный Пашка. Он стоял, тревожно наклонившись на подоконник, и щурился, пытаясь разглядеть моего спутника. – Это мой парень. Гляди, как задергался, брови нахмурил. Помаши ему ручкой.

– Не больно-то симпатичный у тебя парень. – Сказал мой спутник, бросив короткий взгляд наверх. – Хилый какой-то.

– Посильнее тебя будет. Смотри, штору задернул. Лучше тебе валить да поскорее, иначе костей не соберешь.

Он подошел близко, давая мне почувствовать его дыхание на своем лице.

– Я не бегаю от ревнивых мужиков.

– Лучше тебе последовать моему совету, поверь. – Я сглотнула, еле удерживаясь, чтобы не замахнуться вновь. – Если он видел, как ты клещом впивался в мой рот, то тебе точно хана.

– Да я могу снова все повторить даже при нем! – Ответил парень. – Тем более, что тебе понравилось.

– Мне?!

Нет, вы это слышали? Вот это самомнение!

– Ага. – В его голосе вновь послышалась насмешка.

– Ничего подобного, – я отрицательно покачала головой.

– Понра-а-авилось, по глазам вижу. – Улыбнулся он.

– Да иди ты к черту! Проваливай. – Я развернулась и припустила к подъезду. – Больной.

– Эй, стой. Я же не знаю, как тебя зовут!

– И что? – Остановившись у дверей, я глянула на него пренебрежительно и безразлично. – Зачем тебе это?

– Вдруг захочу поцеловать тебя еще раз?

– Да ни за что на свете!

Парень почесал крылатую птицу, набитую на шее.

– Это мы еще посмотрим.

– Слушай, ты, мистер самонадеянность. – Я вздернула подбородок. – Я мечтаю больше тебя никогда не увидеть, понял?

– Что-то мне подсказывает, что все получится с точностью до наоборот. – Он улыбнулся так, словно ничего необычного только что не произошло между нами. Так, словно мы были знакомы миллион лет и каждый день прощались вот так, у этого подъезда.

– Обойдешься.

– Спорим? – Ловким движением парень спустил очки на глаза.

– Чего?

– Спорим, я буду тебя целовать и еще не раз?

Сегодня определенно странный день. Я с вызовом сложила руки на груди.

– Аха-ха! Никогда!

Его не смутил мой отказ. Наоборот – улыбка растянулась в дерзкую язвительную усмешку.

– О втором поцелуе ты попросишь меня сама. – Он достал сигарету, прикурил от зажигалки и выдохнул несколько колечек в сторону от меня. – Как тебе?

– Иди-ка ты подальше. – Я нервно закусила губу. – Вон, дуй отсюда, катись колбаской.

Его самоуверенность сбивала с толку, заставляла меня волноваться еще сильнее.

– Если я, конечно, не сдержусь, то поцелую тебя сам. – Хмыкнул парень.

И я рассмеялась, будто услышала самую смешную шутку в своей жизни. Нарочито и, как мне самой показалось, вполне эффектно.

– Размечтался! – Пропела, стараясь сохранить лицо.

Мне начинали нравиться его целеустремленность и упрямство. Только вот и я крепкий орешек – не по зубам такому, как он.

– Но придет день, когда ты сама будешь просить поцеловать тебя. Спорим?

– Я? – Оглядела его с ног до головы. Презрительно и брезгливо. – Никогда!

– Тогда спорим? – Насмешливо и с вызовом посмотрел он на меня, вытягивая руку.

– Нет.

Я сглотнула.

– Спорим? – Не отставал парень.

– А черт с тобой! – Я-то в себе уверена. – Давай!

Мгновение, и наши ладони сплелись в крепком рукопожатии: мои маленькие и хрупкие, и его – горячие и сильные.

– Если ты проиграешь… – Он посмотрел загадочно, привычно забираясь своими глазищами в самую душу. – А ты проиграешь. Короче, если ты проиграешь, я собственными руками набью тебе тату.

– Что?

– Да. Какую захочу, и где захочу. На мое усмотрение.

– Да пожалуйста. – Решив идти до конца, пожала плечами я. – Тебе все равно не светит. А я что получу?

– Ну, если ты будешь стойко держаться до самой старости, то перед смертью сможешь сказать, что выиграла.

– Пф… Какой дурацкий спор.

– Но ты проиграешь гораздо быстрее.

– Ты всегда такой самоуверенный? – Нахмурилась я.

– Абсолютно. – Хмыкнул парень.

– Тем приятнее будет тебя обломать!

– Не выйдет. – Засиял ярче новогодней елки. – Ты на меня запала. По глазам вижу.

– Конченый псих. – Отмахнулась я, открывая дверь.

Мои щеки терзал румянец.

– Пока, лилипут!

– Пока, дылда!

– Мой полурослик….

У меня даже дыхание перехватило. «Мой…» Это был сказано так смело и… многообещающе.

– Каланча! – Не растерялась я.

– Клопик мой диванный…

– Вот дубина!

– Я запомнил, где ты живешь.

– Катись уже! – Бросила я и скрылась в подъезде.

Ужасно хотелось добежать до окошка между первым и вторым этажом и посмотреть, как он удаляется вдаль по дороге, мелькая бело-черной полосатой спиной. Но громкие шаги на лестнице заставили меня вернуться к реальности. Похоже, это было тем самым, чего я так сильно боялась.

Пашка вывернул из-за угла и торопливо засеменил по ступенькам вниз в одних пижамных брюках и старых тапках. С голым торсом и всклокоченными после сна волосами. Несся напролом, грозя смести все на своем пути. Даже меня в темноте тамбура заметил не сразу.

Я преградила ему путь, крепко обхватив за руки.

– Ну-ка, пусти меня! – Он резко выдернул свои запястья из моих ладоней.

– Пашка, нет. Паша! – Поняв, что брат завелся сильнее положенного, я запрыгнула на него, обвив сразу руками и ногами, и уткнулась носом в шею.

Он остановился, пытаясь освободиться, но мои объятия были крепче, чем у ленивца, обхватившего дерево. Брат замер, тяжело дыша. Его руки встрепенулись, замерли в воздухе и обреченно опустились на мою спину.

– Тебе придется объяснить, что это за размалеванный урка стоял с тобой возле подъезда. И почему он посмел распускать свои клешни.

– Хорошо. Только пойдем домой?

– И еще, почему ты не даешь мне похоронить его прямо сейчас.

– Хорошо, – я спустилась и подтолкнула его по направлению к лифту. – Только дома, ладно?

– Угу, – проворчал Пашка, недовольно поджимая упрямые губы, что были точной копией моих собственных.

Я вплела свои пальцы в его и осторожно сжала руку брата – грубую, сухую, все еще боясь, что он может передумать и рвануть к выходу. Все эта его чертова вспыльчивость была виновата. Именно из-за нее я так и не решилась тогда рассказывать Пашке про себя и Костыля.

6

Нет, ну как такое рассказывать? Не каждая даже лучшей подруге доверит это – и все из-за стыда, от которого не получится отмыться до конца жизни. А тут брат. Мальчишка. Юноша. Теперь уже мужчина – вспыльчивый, горячий, взрывоопасный.

Пожаловаться ему, чтобы он что? Налетел на Костыля, разбил его чертову тупую башку об асфальт и потом сел на долгие, черт знает сколько, лет в тюрягу? Спасибо, у Пашки и так уже был прецедент – спустил маминого ухажера с лестницы. Бедняга побежал с гематомами и порванным ухом писать заявление, и мама чуть не поседела, переживая всю эту канитель с судом и разбирательствами. Хорошо хоть, разошлись с миром: оплатили пострадавшему ущерб, причиненный здоровью, и дело замяли.

Не знаю, когда произошел перелом в наших с братом отношениях, но однажды я перестала рассказывать ему про свою жизнь. Пашка не знает, что я (веселая, заводная и вполне коммуникабельная) почти ни с кем не общаюсь на новом месте учебы. Даже не подозревает об этом. И я никогда не говорила ему. К чему брату лишние тревоги?

Их с мамой отношения стали натянутыми после того, как она решила проявить к отцу милосердие. Стала ухаживать, прибираться у него дома, помогать деньгами. А Пашка наотрез отказался понимать ее, не мог простить предательства и той боли, которую папа причинил всем нам, бросив восемь лет назад.

Брат тогда повзрослел буквально в считанные дни: принял на себя ответственность, став настоящим главой семьи. Поставил цель – не дать матери замкнуться в себе, и шел к ней. Поддерживал. А теперь она поступала вот так. Неудивительно, что Суриков взбунтовался: он не был готов прощать подобное. Даже родному отцу. Пашка стал раздражительным, вспыльчивым, закипал из-за любой мелочи и делал буквально все ей назло.

Что я могла сказать ему про Костыля? Ничего. Его даже обвинить было не в чем. Я ведь совершеннолетняя – переспала с ним по собственному желанию. Сопротивления не оказывала, и, вообще, вся эта история сначала больше походила на сказку.

Началось все прошлым летом. Солнце, жара, каникулы. Я только устроилась в кафе и сидела в перерыве, изучая траектории движения солнечных зайчиков на полу и лениво листая ленту в соцсетях в смартфоне. И тут посыпались лайки на мои фотографии, один за другим, взрывая дикими трелями бедный потрепанный аппарат. Я чуть бургером не подавилась, когда увидела, от кого они прилетели.

Сам Костыль! Или Игорь, как назвали его родители. Игорь Рублев. Тот самый, который и здоровался то со мной через раз. А, в общем-то, зачем ему здороваться? Было бы с кем. Так, головой кивнет, и на том спасибо. У них же своя компания: он, Макс «Лысый» Данилов, Денис Широких, Танька, Диана – две задаваки и королева всея универа – Вика Старыгина. О том, с каким щенячьим восторгом все парни группы таскались за ней, можно говорить долго, но я не стану. Как-нибудь уж потом.

Лайки, смайлики, сердечки. Десятками. И каково же было мое удивление, когда за ними пришло сообщение. Да, банальное «привет, как дела?». Но с него началось наше общение. Игорь страдал дома от одиночества. Валялся со сломанной ногой, изредка выбираясь куда-то на костылях, поэтому времени для общения со мной у него было навалом. И мы начали переписываться. Днем и ночью, круглыми сутками.

Всякий раз, получая на рассвете сообщение с пожеланием доброго утра, я чувствовала, как кружится голова от счастья. Замирала с блаженной улыбкой на лице, когда он осыпал меня комплиментами, когда говорил, что соскучился и интересовался моим здоровьем. Удивительно, но этот парень понимал меня во всем.

Совпадали наши взгляды на кино, музыку, наши пристрастия в еде. Гоша (как я стала звать его ласково) всегда находил нужные слова, чтобы поднять мне настроение, терпел мои капризы и словно по щелчку пальцев мог успокоить, если нервничала.

В первый раз в жизни я открылась кому-то настолько сильно. Впервые была искренней, рассказывала о себе, о жизни, о проблемах в семье. И ему, казалось, было интересно. Вскоре мы начали созваниваться: могли часами висеть на телефоне или болтать в видео-чате – сначала во время таких звонков я прятала лицо за распущенными волосами, стесняясь его взгляда, но вскоре доверилась, привыкла и уже принимала, как своего. Даже на экране компьютера он казался мне самым красивым, добрым и милым. После каждой такой беседы сердце колотилось, как бешеное, отдаваясь в ушах одной лишь мыслью – «мое».

Он – именно тот, кто мне нужен. Тот, от кого перехватывает дух. Тот, кого хочется пустить себе в душу, с кем хочется делить и горе, и радость. Именно Игорь. И я была счастливее всех на свете. Светилась ярче солнца и не могла думать ни о чем другом.

Через месяц активной переписки прибежала к нему домой. А куда же еще? Его и ходячим-то с трудом можно было назвать. Мы пили чай, смотрели телевизор, разговаривали, преодолевая просто бешеное смущение, и все время хохотали, как ненормальные. На следующий день я пришла снова, чтобы вывести Игоря на прогулку. Потом еще и еще. День за днем. Так наши встречи стали постоянными, а общение переросло в нечто большее. Касания, поцелуи, признания….

Я не могла дождаться того дня, когда приду в универ. Да, может, мне и хотелось, чтобы меня приняли в их компанию, как свою. А может, я мечтала, чтобы меня просто заметили, но романтические отношения с самым популярным мальчиком группы наверняка вызвали бы эффект разорвавшейся бомбы. Наше счастье перестало бы быть тихим, но оставалось бы нашим. Моим и его.

Реальность оказалась жестче, чем я представляла.

То, что не было никаких нас, я поняла уже в первый день. Пришла, села, как обычно, на последний ряд и с замиранием сердца ждала. Вот Игорь придет, обнимет, поведет за собой. Но он ворвался в аудиторию с привычным задором, не удостоив меня даже взглядом, и сразу направился к своим. Ни поцелуя, ни приветствия, ни даже кивка головы. Ноль. Ничего.

Целый день они громко обсуждали каникулы. Игорь красовался, размахивая костылями, хвастался тем, что уже может ходить, почти не прихрамывая. Открыто клеился к Старыгиной и даже не смотрел в мою сторону. Ни разу.

Помню, как бежала, глотая слезы, к его дому. Как долго ждала возле подъезда под дождем, чтобы объясниться. Как он удивился и… нахмурился, увидев меня, и как спрятал глаза.

– Да ничего ведь не случилось, – шептал он, открывая ключом дверь и толкая меня внутрь, – идем.

И я вошла. Костыль притянул меня к себе, дыша неровно, прерывисто. Гладил сильными руками. Торопливо, настойчиво. И меня била дрожь, лишая дыхания и рассудка, наваливаясь всей тяжестью мира на хрупкие плечи.

– Эй, все нормально, – прошептал он, скользя руками по моей спине.

И я знала, что нормально уже не будет, но не могла пошевелиться. Словно проваливаясь в бездну, глядела куда-то мимо него сквозь пелену из слез, застилавших глаза. И молчала. Снова и снова глотая слова, которые тугим комом застревали в горле. Слова, которые я собиралась сказать, но так и не сказала. По крайней мере, вслух.

– Маша, Маша, – повторял он, будто заезженная пластинка.

А его руки в это время метались по моему телу, как в бреду. Меня тошнило от запаха мятной жвачки, от мокрого языка по-хозяйски орудовавшего у меня во рту, от его губ, солоноватых на привкус. Но я не сопротивлялась. Послушно легла, позволяя первому в моей жизни мужчине снять с меня свитер, отодвинуть в сторону и приспустить лямки бюстгальтера. Позволяя ему любоваться увиденным глазами, темными от вожделения. Трогать потными ладонями, мять пальцами и целовать.

Я чувствовала его дыхание на своей коже, но не могла даже двинуться. А потом он опустился ниже, одним движением сдирая с меня белье, и быстро навалился сверху. Впивая губы в мой рот, оставляя свою слюну на горящих щеках и шее. И разрывая меня изнутри тягучим горячим пламенем.

Ничего не случилось. Ничего не случилось.

«Все нормально. Нормально» – повторяла я себе, пока он вдавливал меня в матрас. Забывая, как дышать, как видеть, как жить. Глядя в потолок и просто принимая происходящее. Я могла отказаться, могла оттолкнуть, но не сделала этого. А потом все закончилось. Все.

Игорь откатился и плюхнулся на подушку мокрым от пота затылком.

– Хорош! Вот это да! – Похвалил он сам себя.

Я встала, не глядя в его сторону, натянула дрожащими руками одежду и ушла.

Вероятно, он что-то говорил мне. Не помню. Не слышала. Плелась домой в каком-то тумане. В полной тишине. В мире, в котором была отныне только я.

В день, когда я почти умерла.

Больше не было никаких звонков, сообщений, встреч и даже взглядов. Ничего. Только перешептывания и тихое хихиканье всякий раз, когда я входила в аудиторию. Но и они быстро сошли на «нет».

Все забывается. Почти все.

До сих пор не могу объяснить даже самой себе, почему так случилось. Шок? Растерянность? Неверие в то, что моя сказка могла так глупо оборваться на самом интересном месте и превратиться в пыль? Не знаю.

Сначала я все ждала, когда же Игорь, наконец, скажет, что был не прав. Что запутался. Ждала даже, когда уже понимала, что все зашло слишком далеко, и это не то, чего я хотела и как себе представляла. Верила и надеялась, даже теряя почву под ногами. Готова была цепляться за эту последнюю ниточку до последнего. И только встав с его кровати, поняла, что это все. Конец.

Ничего ведь и не было. Я все придумала себе сама. Так хотела верить в любовь, что увидела ее там, где на нее не было даже намека. Интерес, похоть, игра – все, что угодно, только не настоящие чувства. Глупая маленькая Маша…

Какой же жалкой я себя чувствовала, сидя под душем и пытаясь оттереть с кожи следы его прикосновений. Терла, терла мочалкой чуть не до мяса и все говорила про себя: тупая доступная шлюха, вот ты кто. Тупая и доступная. Тогда мне казалось, что если повторить это раз двести, то станет легче. Но легче, конечно, не становилось. Только росла ненависть к себе, множился стыд и желание закрыться ото всех.

Открыто меня не задирали, но вдруг появившиеся загадочные улыбки на лицах парней – это я заметила, конечно, сразу. Такое трудно игнорировать. Никто не тыкал пальцем, даже не называли больше сурикатом какое-то время, а через пару месяцев и вовсе забыли. А я…

Я делала лицо кирпичом. И жила.

Старалась отвлекаться, чтобы не утонуть в депрессии, но пускать кого-то в свой мир точно больше не собиралась. Даже брата. Вряд ли ему понравилась бы новость, что его сестрой воспользовались, как дешевой потаскушкой, а потом вышвырнули вон. Он был бы взбешен. И разочаровался бы во мне.

Наверное.

Вероятнее всего.

Нам всегда говорили, что мы похожи. Иначе и быть не могло. Но я не соглашалась. У меня светло-коричневые глаза, у него – серые. Я – щуплая, он – поджарый и сильный. Я мягче, бледнее, обычнее, проще. Пашка – всегда впереди и всегда уверен в себе.

Все, что у нас было общего – копна мягких каштановых волос и прямой длинный нос. Папин.

Я не пою в душе, не бренчу на гитаре до утра, не лезу на сноуборд и не собираюсь к тридцати годам покорить Эверест. Я, вообще, всегда избегаю конфликтов, если их можно избежать. А еще всего нового. А Пашке хочется попробовать весь мир на вкус. Противопоставить себя ему, бросить вызов. И иногда мне кажется, что я – единственное, что держит его на месте. Если бы он мог сбросить этот балласт или передать кому-то другому, то давно бы сделал.

А пока мне нравилось жить в его тени. Там было тепло и уютно. Его друзья, его компания, его интересы. И я – маленький багаж Сурикова старшего. Чемоданчик, который при желании можно взять с собой, ведь у него не имелось других хозяев.

Хорошо, что у меня была отдушина – кафе. Его не коснулось проклятие универа: сошлась со всеми на удивление быстро, общалась, смеялась каждую смену и получила репутацию человека душевного. Иначе точно бы пропала.

7

– Какого черта ты не на зачете? – Пашка сбросил тапки и направился к окну. – И почему за тобой таскается какой-то упырь, покрытый кучерявыми глистами с ног до головы?

– Паш, – шаркающей походкой, делая вид, что мне совсем не интересно, я подошла ближе. – Ты так говоришь, будто у тебя самого татуировок нет.

Посмотрела вниз. Незнакомца уже и след простыл.

– Одно дело надписюшка какая-нибудь, – Суриков почесал себе грудь, – или череп крутой, – указал на предплечье. – А тут, хрен знает: мне показалось, что он вообще весь сине-зеленый.

– Показалось – крестись! – Я направилась на кухню. – Или найди свои очки.

– Они стремные, – все еще рассматривая двор из-за шторки, буркнул братец.

– Тогда купи нормальные, достал! Меньше надо было в компьютерные игры лупиться, не испортил бы зрение.

– Ты тему-то не переводи. – Паша появился на кухне тихо, будто шел за мной на цыпочках. – Что за ходячая нательная живопись с тобой была?

– Суриков, вот только не надо учить меня жить, ладно?! – Я вымыла руки, поставила чайник на огонь и достала колбасу из холодильника.

– Марья, ты что, последние мозги растеряла?

– Нет.

– Тогда не думай, что я буду спокойно смотреть, как ты шатаешься по улице непонятно с кем. – Пашка достал хлеб, положил на стол, сел и уставился на меня. – Кто он?

Устало выдохнув, я почувствовала, что эмоции, испытанные несколько минут назад и не думают отпускать меня.

– Разве это важно?

– Для меня – очень. – Брат упрямо продолжал скользить взглядом по моим пылающим щекам и губам, сохранившим вкус поцелуя незнакомца.

– Не скажу. – Взяла нож, начала нарезать колбасу.

– Тогда мне самому придется в следующий раз пойти и спросить у него.

Я прекратила свое занятие и отложила разделочную доску в сторону.

– Паш, да не веди ты себя так. Мне что, ни с кем уже и по улице нельзя пройтись?

– Просто пройтись можно. – Брат выгнул брови в точности, как я. – Я, может, и подслеповат, но видел, как он тянул к тебе свои щупальца.

– Ничего и не тянул.

– Тянул.

– Не было ничего такого. И вообще, ты его не знаешь.

– А ты знаешь?

– Хм. – Чтобы спрятать глаза, мне пришлось вернуться к нарезанию бутербродов. – Павлик, тебе нужно быть спокойнее. Никто не собирался причинить мне вреда. И вообще – ты мне не отец.

– Согласен. – Усмехнулся брат. – А где твой отец?

Я закусила губу. Подлый Крысь, мурча самым наглым образом, терся о мои ноги. Отрезала ему самый краешек колбаски и скинула со стола.

– Чай будешь? – Обратилась к брату.

– Конечно. – Смягчился Пашка. – Я же только что продрал глаза. Жрать охота, жуть.

Молча сделала бутерброды. Брату, как обычно – с колбасой толщиной с мой кулак, себе – так, чтоб просвечивало. Разлила чай по чашкам, положила в них по дольке лимона. Прежде чем сесть, запустила руку в карман джинсов и выудила оттуда… Чтобы вы думали? Чертов пропуск! Тысячу татуированных чертей! Надо же было так опростоволоситься.

В голове вихрем пронеслись мысли о череде случайностей. Будильник, автобус, пропуск, скамейка. Многих звеньев этой цепи, в частности нескольких знаменательных событий – я тронула свои губы, могло и не произойти сегодня. Может, так и было задумано?

– Чего глаза выпучила?

Я так погрузилась в свои мысли, что голос Пашки заставил меня подскочить на стуле.

– Так. Ничего.

– Говори уже.

– Да не попала сегодня на зачет из-за пропуска. Не могла найти. А он все это время лежал в кармане джинсов.

– Не нравится мне. – Заметил он, глядя, как я краснею, превращаясь в помидор.

– Что?

– То, какой счастливой ты выглядишь.

– Разве? – У меня больше не получалось даже контролировать свое дыхание.

– Ага. Давно тебя такой не видел. – Суриков шумно отхлебнул из своей чашки.

– Тебе показалось.

– Что, даже не расскажешь мне, кто твой провожатый? – Посмотрел он мне в глаза и улыбнулся. Первый раз за день, еще и как-то по-доброму. – Раз уж ты даже не бесишься, что тебе придется пересдавать зачет.

– Нет. Не расскажу.

– Как его зовут? – Голос брата стал таким нежным, таким задушевным, аж подозрительно.

– Не знаю, – ответила я, не подумав.

И тут же заметила, как гигантский астероид рождается во взгляде Сурикова, чтобы прорваться через атмосферу и обрушиться на мою бедную голову. Даже жевать бутерброд перестала.

Пашка молчал. Долго сверлил меня взглядом, сжимая и разжимая кулаки, наконец, выдохнул и сказал:

– Хорошо, не говори. Не маленькая девочка.

– Спасибо, – чувствуя облегчение, прошептала я.

– Но если он посмеет тебя обидеть…

– Знаю-знаю! – Отмахнулась от брата, как от назойливой мухи.

– Вот так-то лучше. – Не сводя с меня испытующего взгляда, кивнул он и вцепился зубами в бутерброд.

Черт с ним, с пальто. Мысли метались между преподавателем, встреча с которым так и не состоялась, и странным парнем, который так подло подшутил надо мной. Суждено ли с ним еще увидеться? И хочу ли я этого?

Кто он, вообще, такой? Откуда взялся?

– Ты точно витаешь в облаках, – заметил Пашка, кидая очередной кусок колбасы коту.

– Вот и нет, – ответила я, все еще ощущая гнев, перемешавшийся с интересом и удивлением от недавно произошедшего.

Молчание, прерываемое лишь редким чавканьем брата-поросенка, затягивалось.

– Точно тебе говорю, – он вдруг начал трясти головой, словно решил сложный ребус.

– Отвали уже, – проворчала я.

Встала, забрала обе чашки и принялась мыть.

Пашка поднялся, не удосужившись даже убрать за собой крошки со стола, и вышел из кухни. Из его комнаты тут же послышались звуки гитарного перебора.

– Заходил вчера к вам в кафе. – Окликнул он меня, когда я проходила мимо его комнаты.

– И? – Войдя, я устало плюхнулась на его кровать – прямо в одежде. – Опять хотел на Солнцеву посмотреть?

– Ага.

– И как?

Пашка мечтательно закатил глаза.

– Нормально так…

– Ох, Суриков, она тебе не по зубам. Точно тебе говорю.

– Чего это?

– Ну… Ей мужчины нравятся, понимаешь? Такие чтоб мужчины-мужчины! – Я напрягла бицепсы, изображая кого-то вроде Халка или Шварца. – Чтоб сила, борода православная и чесночный дух на полкилометра!

– Пф! – Павлик весь надулся, насупил брови. – Да я ее заполучу на раз-два. Спорим?

– Ой, нет. Хватит мне споров на сегодня! – Я заложила руки за голову. – Солнцевой я сказала то же самое. Что без таких ухажеров, как мой брат, она точно обойдется.

– Почему это? – Он казался оскорбленным.

– Да на фига ей такой лоботряс, как ты?

– Ладно-ладно, Марья, – прищурился брательник, – земля круглая!

– Тебе не светит. У Солнцевой все равно со вчерашнего дня обет безбрачия действует.

– Чего? – Скорчил он удивленную гримасу.

– Да. Сказала, что садится на кефирно-огурцовую диету и отказывается от мужчин.

– Почему?

– Потому что у нее жопа целлюлитными слезами плачет. Вот почему!

– Ох, женщины. – Продолжая перебирать струны, закатил глаза Пашка. – Нормальная у нее задница. Аппетитная. А мужчинам-то за что бойкот?

– Несчастная любовь.

– Скажешь по секрету?

– Не-а. – Я встала, схватила со стола конфету и отправила в рот, затем направилась к двери, напевая. – «Мои стихи, твоя гитара. Мы отличная па-ра…»

– Э-э-э! – Суриков скривил лицо. – Ты обещала не изводить меня попсой!

– А чем лучше твое доисторическое старье? Джордж Бенсон, Орландо Джонсон, или кто там еще из эпохи динозавров?

– Есть кое-что из современного в том же стиле. – Брат нажал на кнопку стерео-системы, и в комнату тут же ворвались первые звуки «BrunoMars – 24kmagic».

Пашка стал пританцовывать, смеясь надо мной, и я не удержалась – тоже пустилась с ним в пляс. Он чертил носом вертикаль и отбивал ритм ладошками, а я двигала плечами и щелкала пальцами: нам с детства нравилось так дуреть вместе. Единственное, что изменилось с тех пор – мы теперь не скакали на кровати на пару, доводя маму до бешенства.

– Пришел вчера с занятий… – начал он, когда песня закончилась.

– О-о, ты опять ходишь на занятия! – Рассмеялась я, поправляя прическу. – Каких богов благодарить?

– Представь себе, да. – Суриков выключил музыку и принялся заправлять постель. Ну, как заправлять: просто расстелил поверх скомканного одеяла лоскутное покрывало и сел. – Захожу домой, а на кухне мама со Стасиком мило воркуют, чай пьют. Видимо, он пришел пораньше, а тебя еще не было дома.

– Вот как… – Теперь мне захотелось остаться и узнать подробнее.

В груди неприятно заскребло.

– Я сначала напрягся, приревновал вроде как, а потом пораскинул мозгами и даже порадовался. Хороший он мужик, серьезный, этот Станислав Как-его-там-по-батьке. Сошлись бы они с ней, так маман перестала бы таскаться к этому алкоголику, подачки носить, да благотворительностью заниматься. Так ведь?

– Э…

Неловкая пауза.

Я даже забыла, как ворочать языком, чтобы получалось хотя бы что-нибудь членораздельное. В таком контексте я о своем Стасике даже и не думала. И эта мысль, озвученная вдруг братом, и эти сведения о милых чайных посиделках с мамой не вызывали во мне почему-то ничего, кроме резкого неприятия. Надеюсь, ему всего лишь показалось.

А если нет?

Закрыв рот, я уставилась себе под ноги. Странное чувство. Будто тебя обманули, но ты не имеешь даже права так думать, кого-то обвинять или предъявлять претензии. Потому что ты, в общем-то, никто. Просто девчонка, которая опять заигралась со своими мечтами.

– Ты чего? – Брательник толкнул меня в плечо.

– Ничего, – словно во сне, отозвалась я.

8

Нарисовала птицу. Огромную такую, на целый лист с обратной стороны тетрадки. Почему-то захотелось раскрасить каждое перышко цветными чернилами. Чтобы она вдруг ожила, взмахнув крыльями, и освободилась от бумажных оков.

Улыбнулась сама себе, доставая набор ручек. Затемнила каждое перышко на конце, выделила мощные когти глянцевым черным с помощью гелиевых чернил и принялась старательно заштриховывать клюв.

Аудитория постепенно просыпалась. Тут и там пробегали взволнованные шепотки тех, кто уже закончил работу над переводом. Я справилась еще минут двадцать назад, поэтому спокойно могла развлекаться рисованием, ожидая окончания отведенного на самостоятельную работу времени.

– Маш, – обернулась ко мне Галя.

Я подняла глаза на преподавателя. Серафима Андреевна изучала что-то особенно интересное в своем смартфоне, не забывая при этом широко улыбаться экрану. До нас ей не было совершенно никакого дела.

– А? – ответила я шепотом, переводя взгляд на одногруппницу.

Галя не была ботаником в привычном понимании этого слова. Из обязательного набора только очки с толстыми стеклами, густая коса и некоторое стремление к знаниям. В остальном: думаю, дай ей волю, она бы плюнула на учебу и хорошенько зажгла, только не с кем было.

Единственной ее подружкой была Наташа – зубрила от бога. Та и косой была богаче, и гранит науки грызла особенно старательно. И не было Наташе дела ни до мальчиков, ни до развлечений: она упорно шла к своей цели – не разочаровать родителей. Ни в коем случае и никогда. И увидев однажды ее матушку, которая являлась полной копией дочки, только постаревшей и смотавшей длинную косу в плотный тугой калачик на затылке, я могла с уверенностью сказать: да, я бы тоже не осмелилась перечить такой родительнице. Ни за что.

Так вот, Наташа почти никогда не разговаривала ни о чем, кроме учебы. И Галя не смела даже пытаться завести разговор с подругой о посторонних вещах, чтобы не схлопотать ненароком осуждающей отповеди. Ведь она прилипла к ней, как гриб-паразит, гриб, который, сам того не подозревая, должен был дотянуть на своих плечах Галину до самого выпуска. Эдакое взаимовыгодное сотрудничество, слегка походившее на дружбу.

Со мной же Галя поддерживала некое подобие приятельства, изредка перекидываясь парой фраз: потому что Наташа имела свойство иногда прихворнуть, как любой живой человек. А сверяться ответами на тесты и решенными домашними заданиями с кем-то было нужно – в этом смысле я вполне годилась на Наташе-заменитель.

– Сделала, что ли, уже? – спросила Галочка, выглядывая из-за толстых линз.

Она имела в виду мою работу, конечно же. На птицу с яркими перьями она даже не смотрела.

– Да. – Просто ответила я, указывая взглядом на листок с подписанной в углу фамилией.

– Вот там, в конце… – замялась Галя, поправляя воротничок вязаной кофты.

– Посмотри, – убедившись, что Серафима по-прежнему занята, я толкнула к ней лист.

А что? Мне не жалко. Слово в слово все равно не сдерет. Что-то у Наташки возьмет, что-то у меня. Рерайтинг, он такой рерайтинг. Зато набьет руку и сможет потом трудиться в этой области.

Галка отвернулась, с жадностью хищника впиваясь в текст моей работы.

– Новенький, ага. – Раздался вдруг шепот с правого края.

Это была Диана. Мне пришлось оторваться от рисования, чтобы посмотреть на девушку. Розовые ногти, розовые пряди в волосах, малиновая кофточка под пиджаком – вылитая барби. Она рассказывала что-то подругам и активно жестикулировала. Настолько потерять страх, чтобы что-то обсуждать вполголоса при учителе, заставить ее могло только событие чрезвычайно интересное и важное – очевидно, новая сплетня.

Диана перегнулась назад через парту, передавая смартфон девчонкам. Волна шепота тут же разнеслась от них по всему кабинету. Увиденное на экране вызывало у них оживление и почти дикий восторг. Вероятно, это было фото: даже со всего места я могла видеть яркое пятно на снимке. Обычно заставить их так радоваться, почти дрожа в исступлении, могла очередная гаденькая новость про кого-то из наших.

– Смотри, – Танька тронула Вику за плечо и сунула ей под нос мобильник.

Королева красоты все-таки снизошла до того, чтобы взглянуть мельком на изображение. Ни одна черточка не дрогнула на ее лице, словно бы там был черный квадрат Малевича, а не то, что заставляло всех остальных девочек ерзать на стульях и закатывать глаза от восторга.

– Ну… – пробормотала она, пожав плечами, – ничего особенного.

Ш-ш-ш. Улей словно вскипел.

– Как?! – со всех сторон.

– С ума сошла? – Вытаращила глаза Диана, подскакивая на стуле, будто ей мешало спокойно сидеть здоровенное шило.

– Краса-а-авчик! – Роняя слюни на экран, подхватила Танька.

Она уже, наверное, раз триста успела глянуть туда и даже зажевала клок рыжих волос, чтоб не застонать от восторга.

– Что там? – оторвался от работы Денис.

Устало оглядел компанию стрекочущих в припадке восхищения чем-то необычным девчонок.

– Новенький. Новенький! – Дружно зажужжали те.

– Дай. – Протянул он руку.

Взглянул на фото и громко хмыкнул. Девушки оживленно закивали. Да-да, этим они еще раз подтверждали важность того, что было на экране.

Денис бросил короткий взгляд на преподавателя и затем наклонился к ним. Шепнул что-то, заставившее подруг по очереди подпрыгнуть, создав волну, как на футбольном стадионе. Вся аудитория оживилась: и те, кто доделал работу, и те, кто еще не закончил – отвлеклись все. Звездам опять удалось захватить всеобщее внимание.

– Вот сами спросите, – добавил Денис.

– Игорь! Игорь! – Девушки принялись по очереди звать Костыля.

Они с Максом сидели возле окна, увлеченные какой-то новой игрой в мобильнике.

– А? – Наконец, обернулся он.

– Ш-ш-ш-ш, – зашумел девичий муравейник.

Костыль дернул головой, ясно давая понять, что ничего не услышал.

– Шшшш, – раздалось в ответ.

Террариум, блин. Я опустила глаза в тетрадку. Не хватало еще встретиться взглядами с этим придурком.

– Да? Да? Да? – десяток пар глаз уставился на Костыля.

– Да-а. – Усмехнувшись, произнес он и наклонился на спинку стула.

– Вот это да! – воскликнула Танька, тут же прикрыв рот ладошкой.

Вике словно бы и не было дела до всего этого обсуждения. Она спокойно дописывала свою работу. Не отвлекаясь, не прыгая на стуле, как остальные девочки, и даже ни разу не взглянув в сторону Игоря. Ей вообще было свойственно такое поведение. Будто ничто в этом мире не достойно ее внимания – есть она, ее свита, а все остальные лишь презренные существа.

– И вы прям рядом живете, да?

– Угу, – кидая в рот мятную пластинку, ответил Игорь.

– Соседи-соседи? – снова вклинилась Диана.

«Ты что тупая?» – мне хотелось спросить ее об этом каждый раз, когда она начинала кого-то переспрашивать о чем-то.

– Да.

– Правда-правда?

– Да-а, – буркнул он, отворачиваясь.

Ну, надо же. Кажется, зацепило и Костыля. Ему всегда нравилось внимание только к собственной персоне. А тут девочки явно были заинтересованы кем-то другим. Непорядок.

– Спасибо, – возвращая мне листок, шепнула Галя. Отвернулась и тут же повернулась обратно. – Маш?

– А?

– Ты его уже видела?

– Кого?

– Новенького.

– Нет. – Пожав плечами, я вернулась к рисунку. – А у нас будет новенький?

– Я его видела сейчас у деканата. – В глазах Галочки зажглись безумные огоньки.

Ого, похоже, всеобщая лихорадка передается воздушно-капельным путем.

– И? – Спокойно поинтересовалась я, поднимая глаза.

– Он. Просто. Улет! – Теперь она выглядела необычайно взволнованной. – Ты такого чуда еще никогда не видела, это я тебе точно говорю.

– Не может быть, – ответила я безразлично.

– Диана даже щелкнула его на свой телефон, не постеснялась.

– Ясно.

Я кивнула головой и полезла в сумку за карандашом. Какой мне толк с этого новенького? Ну, больше на одного человека в аудитории. И что? Ни холодно, не жарко. Все равно я здесь останусь одна – на последнем ряду, на своем наблюдательном посту недалеко от двери, в которую можно незаметно зайти перед самым началом занятий и так же выйти, и никто не обратит внимания.

Галочка разочарованно вздохнула и, поправив очки, отвернулась. Разумеется, ее печалило мое равнодушие. Даже ей с кем-то хоть иногда хотелось обсудить мальчишек и прочее. А Наташа… Галя зыркнула на соседку, которая ссутулилась над листком бумаги, доводя работу до совершенства. Наташа не подходила на эту роль никак: инопланетянка, будь она не ладна. Ботаноид с планеты Очкариус. Хорошо, хоть списывать можно. Главное, не окосеть к выпускному.

Мои мысли прервал громкий стук откуда-то справа. В дверном проеме показалась завкафедры Инна Владимировна. Грузная женщина лет пятидесяти с пышной химией на голове. Ее появление быстро привело в чувство всех студентов, а в особенности Серафиму, которая, оторвавшись, наконец, от телефона, подскочила со стула и натянула на лицо приветливую улыбку.

– Доброго дня! Я буквально на секунду. – Зычным басом прогрохотала Инна Владимировна.

– Доброго! – Подхватила Серафима и сложила руки на груди.

– Не буду вас отвлекать. Просто представлю нового студента вашей группы. – Она сделал шаг назад, освобождая проход. – Дима, проходи! Прошу любить и жаловать. Проходи. Ну, а я пойду, мне пора.

– Спасибо, – кивнула Серафима. – Проходите, занимайте любое место. – И обратилась к нам. – Ребята, сдаем свои работы. Передавайте по рядам.

Никто не обратил на нее никакого внимания. Все ждали. Ждали его появления, словно второго пришествия. Могу ошибаться, но, кажется, никто даже не дышал. По крайней мере, звук пролетевшей мухи показался мне ревом истребителя – оглушающим и резким. А потом раздались шаги.

Шаг. Еще шаг.

Первыми из-за угла появились ботинки новенького. Угольно-черные кеды на низкой подошве. Затем джинсы. Темно-синие? Нет, почти черные, потертые. Свитер. Он ярким светлым пятном сразу захватил все мое внимание. Молочного цвета, вязаный, мягкий. К такому обычно хочется прижаться щекой. Из-под свитера торчала рубашка, темно-красная в мелкую клеточку.

Прикид со вкусом, и явно дорогой.

Подняв глаза выше, я почувствовала, как дыхание забилось в горле испуганным зверьком. Уже знакомые всклокоченные волосы, хмурый, будто не выспавшийся, взгляд сине-зеленых глаз, и яркие переливы рисунков по всей шее и на кисти левой руки, держащейся за карман джинсов.

Он поднял подбородок, лениво окинув притихшую аудиторию взглядом. Слева направо. Медленно. Кивнул в знак приветствия кому-то невидимому, а может всем нам сразу. Поправил сумку на плече и сделал неуверенный шаг в кабинет. Дверь за ним захлопнулась.

– Продолжим занятие, – как-то неуверенно объявила Серафима.

Но никто и не думал оборачиваться к ней. Все застыли, беззастенчиво разглядывая вошедшего. Вот кто-то поднял руку. Краем глаза я заметила, что это был Костыль. Махнул приветственно, подзывая новенького сесть к нему. Тот в ответ прищурился, видимо, прикидывая, как бы лучше добраться туда, к окну, и кивнул. А затем вдруг обернулся на звук.

Мне показалось, я сейчас умру. На месте. Парень стоял, глядя прямо мне в глаза. Он! Псих, хам и преследователь! Чертов татуированный под хохлому подлец!

И все из-за предательски выпавшего из моих рук карандаша, с глухим звоном обрушившимся на стол. Плечи новенького распрямились, и… на лице вдруг засияла довольная улыбка.

Нет! Нет! Нет…

Секунда, и он уже двигался в мою сторону.

Бежать было некуда, и в полной тишине под пристальным вниманием нескольких десятков пар глаз я наблюдала, как сокращается расстояние между нами. Слушала, как оглушительно бьется мое сердце: «Бах-бах-бах!» – как многотонный поезд.

Вдруг новенький остановился, небрежно бросил сумку на соседний стул и сел вплотную ко мне. Отчаянно близко. Так близко, что я даже закусила губу.

Интересно, кто-нибудь видит нас?

Оторвав взгляд от его татуировок, я подняла взгляд. Все! На нас таращились все без исключения! И в тот момент, когда мое лицо залило красным, парень, погрузив меня в терпкий аромат своего парфюма, наклонился к самому моему уху, и, улыбаясь, у всех на глазах – медленно и четко – произнес с такой характерной ему хрипотцой в голосе:

– Ну, вот. А ты переживала, что мы больше не увидимся.

9

Я повернулась к нему и уставилась взглядом полным возмущения. Какого черта он привлекает ко мне столько ненужного внимания?! Врывается в мое личное пространство. Дышит. Прямо мне в лицо, с шумом выталкивая воздух из ноздрей.

– Эй, ты что дышишь, как загнанный конь? – Сказала я ему одним взглядом. – Только что с «Гонки героев» вернулся, что ли?

Мои губы остались сомкнуты, но до него дошло. Поняла это по его улыбке. Он рассмеялся. Беззвучно. Забалдел и, похоже, действительно был рад меня видеть. А еще ему нравилось меня раздражать – это тоже было написано на его лице.

Все продолжали смотреть на нас.

Мы же смотрели друг на друга.

Сколько там сантиметров до его губ? Наверное, не больше десяти. Ладошка едва пролезла бы между нашими лицами. Он смеялся глазами, а я метала молнии. Он улыбался, а я злилась. Наверное, это длилось несколько секунд, но ощущалось вечностью.

Очередной спор? Игра в гляделки. Тогда поглядим, кто кого. Я вздохнула. Секунда, еще одна. Эх…

Когда я уже была готова сдаться, он вдруг повернулся к остальным. У Галочки от неожиданности даже очки чуть не слетели с переносицы (но запотели уж точно). Испуганно ойкнув, она отвернулась и склонилась над тетрадью.

Других тоже не пришлось уговаривать: ребята, смущенные его строгим и серьезным взглядом, возвращались к своим делам. И лишь Наташа фыркнула что-то нечленораздельное. Я, уже привыкшая к ее языку жестов и звуков, расшифровала это как осуждение внешнего вида новенького. И правильно: лучше бы науку грыз, чем краской кожу портить.

– Передаем свои работы, – напомнила Серафима, – и будем возвращаться к теме лекции.

Все закопошились, зашелестели листочками. Танька получила по плечу от Дианы за то, что никак не могла оторваться от созерцания такого странного союза, как обсуждаемый всеми новенький и местная девочка-невидимка. Когда она все-таки развернулась, среди ее подружек побежал благоговейный шепоток.

– К ней… к ней сел…

Ох, да, похоже, нужно было признать – разукрашка в живую понравился всем еще больше. Вот гад. И то, что я внезапно испытала, осознав это, обеспокоило меня не меньше, чем факт того, что этот тип уже сидел, прижавшись ко мне плечом.

– Хватит меня трогать. – Прошипела я, отодвигаясь.

– Кладите листочки на мой стол. И так… – Серафима опять понеслась по волнам знаний.

Мои пальцы сами обхватили ручку, готовые конспектировать. Не стану обращать никакого внимания на его присутствие. Нет. Не-е-ет…

– Скучала, значит. – Сказал он тихим шепотом, заставив меня дернуться от щекотки.

Ужасно захотелось вмазать ему. Прямо сейчас и при всех. Аж зубы свело.

– Чего? – Я отодвинулась от него еще немного.

Его рука скользнула к моей тетради. Отодвинув гелиевые ручки, он указал прямо на клюв большой птицы, расправившей крылья. Постучал по ней и улыбнулся. Затем задрал подбородок повыше, указывая на рисунок на своей шее, и подмигнул мне.

Вот дерьмо! Надо же было так опростоволоситься. Кто ж знал, что он придет и увидит? Я вырвала свою тетрадь из его рук и резко захлопнула. Будто таким способом можно было заставить его забыть о том, что он только что видел.

– Во-о-от, – наваливаясь спиной на спинку стула, мягко прошептал он, – скучала. И еще как!

– Вот еще. – Я отвернулась, делая вид, что внимательно слушаю преподавателя. На самом деле просто вспоминала, как нужно дышать. «Вдох-выдох. Вдох-выдох». Только бы голова не взорвалась от усердия.

– Скуча-а-ала. – Продолжал издеваться новенький-татуировенький.

Достал какой-то огрызок, когда-то бывший карандашом, тонкую ручку в металлическом корпусе и новенькую тетрадку. Нарядную, едва ли не в золотой обложке. Наверняка, стащил у папашки-олигарха. Очередной мажорище на мою голову!

– Ты что заладил? Так и собрался, как попугай, мне это весь день повторять? – прорычала я сквозь зубы, даже не глядя в его сторону.

– Мне нравится, как ты бесишься. – Делая вид, что внимательно слушает Серафиму, усмехнулся он. – Это я еще в автобусе заметил. Твои глаза. И безумные огоньки в них, которые появляются, когда ты на меня смотришь…

– Слушай, – обернулась я, – а у тебя щека не болит?

– Нет, – парень растерянно пожал плечами. – А должна?

– Будешь много говорить, – прошептала я, отворачиваясь, – получишь еще одну затрещину.

– Аа-а. – Он потер скулу с левой стороны. – Вот ты о чем…

– Именно.

– Ну, – парень мечтательно задумался, – мне понравилось, какой ты можешь быть… резкой. Столько экспрессии и силы в такой маленькой девчушке.

– Сам ты маленький.

– Я большой. – Немного подумал он и добавил. – Везде вообще-то.

– Прекрати. – Давно мне не было так неловко. Хоть бы форточку кто открыл, духота же невыносимая. – Давай без подробностей, хорошо? Они мне не интересны. А еще лучше – иди и вымой рот с мылом, и не болтай ерунду.

– Кнопка мелкая, а бурчишь, как чайник с кипятком.

– Иди ты к черту, д…

– Сурикова, вы хотите высказаться?! – недовольным тоном спросила Серафима.

И черт меня подери на этом самом месте, если десятки пар любопытных глаз вновь не уставились на нас.

«У меня что, рога растут? Чего вылупились? Отвернитесь!» – я воинственно нахмурила брови.

– Н-нет, – мотнув головой, я покосилась на расписного. Он сидел, как ни в чем не бывало, с невероятно умным лицом. Лицом человека, которого ничто не способно было отвлечь от важной лекции по практике перевода. Парень, закусив карандаш зубами, смотрел преподавателю прямо в глаза. Внимал, так сказать.

Вот так, значит? По моей коже распространялся жар от такого пристального внимания.

– Может, вам есть, что сказать о проблемах стилистики перевода? – Прищурилась Серафима.

– Я… я…

– Рот закрой, а то муха залетит. – Усмехнулся новенький, прикрыв губы кулаком, чтобы преподаватель не видела.

Я выписывала глазами круги на парте, подбирая нужные слова. Вот ведь подстава!

– Дима. – Вдруг осенило меня. Даже язык зажгло от его имени. Сосед обернулся ко мне, не веря своим ушам. – Дима-а… – повторила я, царапая ногтями собственные ладони. – Дима… хочет высказаться по данной теме!

– Вот как? – Заинтересованно протянула Серафима, оглядывая чудо в перьях, с недоумением впивающееся в меня глазами.

О-о-о, в этом взгляде было все: замешательство, оторопь, растерянность. Я даже позволила себе на секунду окунуться в эти глаза, рассказывающие целые истории яркими всплесками своих сине-зеленых радужек.

Признаться, на мгновение стало даже страшно – как он отреагирует на подобную подлость? Парень прищурился, будто принимая вызов, и одними губами произнес: «все, ты попала». И, похоже, мне действительно было несдобровать, поэтому я спрятала желавшую расплыться на губах улыбку.

Не, ну, а как он хотел? Зуб за зуб, глаз за глаз. Это всего лишь маленькая месть за испорченное пальто… и за поцелуй, который он взял тогда силой. Хотя… Я напрягла память…. Силой ли? А кто, если не я, вцепился тогда в его губы? А потом с силой лупанул по щеке, злясь на одну только себя?

– Да, с удовольствием, – кивая преподавательнице, встал новенький.

Теперь он возвышался надо мной на все свои… сколько там? Метр девяносто? Два? Вряд ли два метра. Но с моего места он казался нескончаемо длинным. В своем мягком стильном свитере и симпатичной рубашке, воротничком прикрывающей половину рисунков на шее.

«Рельса» – вывела я карандашом на полях. А что? Всего лишь в отместку за его прошлую реплику про кнопку. И тут же получила легкий тычок коленом по ноге.

– Дмитрий. Мы только что обсуждали различие степени экспрессии в двух языках – русском и английском. На примере произведения «Великий Гэтсби» Фицджеральда. Ты слышал, о чем я говорила?

– Да, – ответил уверенно и громко.

Врет, как дышит, вот ведь сволочь.

– Тогда я повторюсь с твоего позволения… – Она взяла учебник и отвела от себя на расстояние вытянутой руки, всматриваясь в строчки.

– Конечно.

– «But his eyes, dimmed a little by many paintless days under sun and rain, brood on over the solemn dumping ground». Мы уже обсудили и пришли к выводу, что если передать значение, как «краска давно не подновлялась», то потеряем эпитет «paintless». Какой перевод, на твой взгляд, здесь будет для него более удачным?

Он просиял. Нет, реально – просиял. Ему что, конфетку кинули? Или кто-то врубил софиты над головой? С чего бы такой кайф ловить?

– Думаю, что… «краска немного полиняла от дождя и солнца… и давно уже не подновлялась» будет самое то. – Спокойно ответил он.

Я оценила.

Хитрец, он отлично вышел из положения.

Я еле удержала руки от восторженных аплодисментов. Этот самодовольный хмырь не только переводил на ходу, но умудрялся еще и быстро подбирать соответствующие эпитеты на русском. Окей, засчитано.

– Спасибо, садись. – Удовлетворенно кивнула Серафима. – А теперь идем дальше. В любом языке есть отдельные элементы, не поддающиеся передаче средствами другого языка, поэтому становится очевидной необходимость компенсировать эти потери при переводе.

«Пупсик» – выхватив у меня из-под носа одну из гелиевых ручек, нацарапал он прямо в моем конспекте. Я с шумом выдохнула. Жаль, что я не огнедышащий дракон – спалила бы его к чертям вместе с этой наглой ухмылкой.

«Оглобля» – вывела старательно, обведя каждую буковку дважды.

«Малявка» – не остался в долгу новенький.

А почему собственно мы чиркаем в моей тетрадке, а не в его? Я оттолкнула парня локтем и написала прямо посреди чистой страницы:

«Глиста в скафандре!»

Детский сад, но что поделать – я разошлась не на шутку.

И даже вздрогнула, обнаружив, что, пока я была занята написанием, он уперся лицом мне куда-то за ухо и втягивал носом запах моих волос. Отстранившись, я сглотнула и злобно сверкнула глазами – типа «совсем ошалел?» Но он и не думал смотреть на меня, а уже принялся выводить красивыми печатными буквами:

«Шмакодявка!»

Я даже засмотрелась на его левую руку, лежащую рядом. Листики, переплетающиеся в причудливые узоры, и похожие своими краями на женский профиль. Зрелая, с полными губами и тугими черными кудрями девица. На фоне красного заката. С прической из цветов и дивных лиан, убегающих от ее головы на запястье, а оттуда вверх – куда-то под свитер.

Сегодня на его пальцах не было колец. Удивительно. Видимо, приготовился к первому дню на новом месте – даже приоделся, почти на человека похож стал. Странные надписи, тянущиеся от мизинца к тыльной стороне ладони, никак не удавалось прочесть. Он кто? Хренов Майкл Скофилд? Чтобы записывать всю историю жизни на теле и шифровать ее, точно карту.

Что за белиберда? Эй, я на инязе учусь или где? Старалась, старалась, поворачивая шею то туда, то сюда. Слева направо, справа налево читала. Но буквы так и не складывались ни в одно из знакомых слов. Плясали, играя гранями на солнце, и дразнили своей неразгаданностью. Латынь, может быть? Или совсем не буквы… Может, детские каляки? Так, почиркал кто-то.

Я оторвалась от разглядывания соседа, почувствовав на себе его пронзительный взгляд. Вздрогнула, растерявшись.

Да-а, Сурикова не только засмотрелась на него, а еще и первый раз за эти несколько лет не конспектирует каждое слово подряд за учителем! Ну и дела….

Я перевела взгляд обратно на тетрадь. Шмакодявка, значит? Ла-адно!

«Бугай!»

Даже восклицательный знак поставила. О, как! «На-кась, выкусь!»

Парень беззвучно рассмеялся, вытягивая под столом свои длинные ноги. Наклонился на спинку стула, задумывая, кажется, что-то недоброе. И после недолгой паузы написал: «Маляус». Подумал и добавил: «Теперь только так».

Он что? Новое прозвище мне выдумал?

И в то же мгновение я почувствовала неприятный холодок, пробежавший по спине. Как-то под действием адреналина вдруг и забылось, что все веселье скоро закончится. Новенький сел ко мне только потому, что это было ближайшим удобным местечком. Еще и плюс: можно подразнить девчонку, с которой заключил глупое пари. Вот скоро он сойдется со всеми этими красивыми и успешными и тоже станет звать меня за глаза сурикатом. А то и прямо в лицо, не стесняясь.

– Ты чего? – вдруг толкнул он плечом, заметив мой потускневший взгляд.

– Ничего.

– Обиделась?

Я отрицательно покачала головой. Вдруг все стали вставать со своих мест. Конец пары. Галочка обернулась назад, не удержавшись от любопытства.

– Привет, – немного нагнувшись вперед, хрипло произнес ей в лицо новенький.

Хлоп-хлоп-хлоп. Галя захлопала ресницами и моментально зарделась, явно поддавшись обаянию мерзавца. Затем что-то смущенно промурлыкала в ответ, отвернулась и принялась быстро кидать тетрадки в сумку. Я тоже начала собираться. Если этот тип так действует на девочек, то его определенно ждет здесь популярность. А мне почему-то захотелось поскорее свалить.

– Эй, маляус, – он тронул меня за плечо.

Я подняла взгляд, не в силах сдержать волнения.

– Что? – ответила слишком раздраженно и почти грубо.

Парень наклонился к самому уху, заставив меня упереться взглядом в разноцветную птицу на его шее, обдал запахом табака и свежестью парфюма.

– Тебя как хоть зовут?

– А есть разница? – схватив сумку, спросила я.

– Есть, конечно.

– Тогда Маша, – ответила ему негромко, нервно сгребая ручки, свалившиеся со стола.

– Прекрасно. – Он продолжил бесцеремонно меня разглядывать, словно пытаясь понять метаморфозы в моем поведении, произошедшие буквально у него на глазах. – Маша, покажешь, куда нам идти дальше?

Я открыла рот, чтобы ответить, но заметила, что сзади к нему уже подошел Костыль и все его ребята. И даже девочки. «Ох, как бы сбежать незаметно?»

– Эй, дружище! – бросив на меня лишь мимолетный взгляд, громко воскликнул Игорь и распахнул руки для объятия.

Новенький обернулся.

– Здоро́во!

И они обнялись, как старые приятели. С уверенным похлопыванием по спине и движениями из стороны в сторону. Ох, видимо, долго не виделись и даже соскучились. Пойду-ка я.

– Игорь, – требовательный, но ужасно милый голос Вики. Подружки выглядывали из-за ее плеча, как стая гиен в ожидании своей порции падали. – Познакомишь нас со своим другом?

– Конечно! – Радостно отозвался Костыль.

Пора валить: я закинула сумку на плечо и двинулась к выходу. Быстро, не оглядываясь и не дожидаясь, пока разомкнутся их дружеские объятия.

10

– И ты вот так просто ушла?

– Ну, да. – Я натянула перчатки.

Как там? Всегда путаюсь, когда в меню вводят что-то новое. Чесночная серая булочка, творожный сыр, курица, помидор, авокадо, моцарелла, шпинат и лук-порей – друг за другом, и именно в этой последовательности. Сегодня, как обычно, ингредиенты отказывались помещаться в булке, как положено.

Рррр! Странно, и почему только у меня всегда возникала такая проблема? Положила, украсила листьями шпината, посыпала сверху секретными специями из большой банки. Бургер, сэндвич, брускетта, или как ее там обзывают в меню? Бейгл? Короче, готово! Фуу-ух…

– Зачем? – Аня взяла из моих рук тарелку с готовым блюдом и поставила на поднос. – Осталась бы с ним, показала бы следующую аудиторию. Усадила рядом с собой…

– Нет, спасибо, – фыркнула я, принимаясь за следующий кулинарный шедевр местного значения. Выдохнула, чтобы окончательно успокоиться.

Как же трудно шевелить руками, когда ты не можешь удержать в них даже свою жизнь.

– Почему?

– Не хочу опять обжигаться. И вообще, пусть общается со своими новыми мажористыми друзьями. Он мне даже не понравился!

Только бы не перепутать чашки и порядок следования ингредиентов. Сначала сыр, потом курица и так далее. Я косяк еще тот… И зачем нужно каждый месяц придумывать новые блюда? То сэндвичи, то тортильи, теперь вот это чудо в перьях и листьях.

– Ой, ли, не понравился! Чего тогда, как пришла, давай сразу про него трепаться? – Солнце перехватила из моих рук тарелку и скрылась за поворотом. – Не понравился он ей, ага.

Мне до смерти хотелось рассказать подруге все в мельчайших деталях, но, придя с учебы и переодевшись в рабочую форму, я сообщила ей лишь сухие факты. Кратко и без подробностей. Почему-то казалось, если озвучу самые потаенные свои мысли и переживания, то все это непременно вновь обернется крушением надежд, как с Игорем.

Еще рано рассказывать полностью. Пока даже в себе не разобралась, как следует. Но Солнцева, та еще заноза, она умела докапываться до сути. Всегда. С помощью ухищрений и системы словесных маневров. Если не помогало, переходила на следующий уровень: угрозы и даже пытки. Честно, я начинала ее немного побаиваться.

Судите сами. Человек за последний год испытал на себе почти все самые причудливые веяния моды прошлых сезонов. Разноцветные волосы: розовые, фиолетовые и кислотно-сиреневые со жгутами, вплетенными в косички. Рваные в хлам джинсы, под которые она носила колготки в крупную сетку. Сумочка-мошна на талии, такие были в моде у торгашей девяностых. И, наконец, каблуки со спортивными брюками – для меня это слишком.

Можете считать меня консервативной и занудной, но я боюсь того, что никогда не знаю, чего от нее ожидать в следующую секунду. Сегодня Солнцева убивается по йоге, завтра по фен-шую, а послезавтра что? Сетевой бизнес, косметика, таро? Смена пола? А, может, она примет иудаизм? Или устроится киллером? Не могу ручаться ни за один из пунктов.

Так что кефирная диета и бойкот мужчинам – мелочи, просто легкая блажь. Женская причуда, так сказать. Простительно и терпимо.

– Какие выводы я могу сделать из твоих слов? – Вернувшись, она остановилась у выхода, заняв удобную наблюдательную позицию. Правым глазом Аня могла видеть весь зал и девочек у стойки. Левым – меня и остальную кухню, где трудились Оганес, наш шеф-повар, Лилечка, его главная помощница, и Степан, заведующий грилем. В данный момент им совершенно было не до нас: под легкий армянский мотивчик вся троица занималась выполнением заказов.

– И какие же? – Я встала на цыпочки, чтобы увидеть, сколько посетителей находилось в зале.

– Ты делишь все на два. Если сказала, что он высокий и не сильно страшный, значит, парень рослый, красивый и… сексуальный.

– Вовсе нет. – У меня опять никак не получалось равномерно распределить начинку внутри булки. Пришлось изловчиться и напихать так, чтобы содержимое не лезло обратно.

– Ты сказала, что он был прилично помят во время вашей первой встречи в автобусе.

– Да он вел себя невоспитанно, а выглядел как чертов торчок!

– Значит, был немного помят. Раздражен. – Солнцева забралась на стойку возле прохода и принялась болтать ногами, опасливо поглядывая на дверь кабинета управляющего кафе за моей спиной. – А ты, Машка, просто придираешься. Мне бы взглянуть на него хоть разок, тогда точно скажу, стоит ли тебе забивать твою дурную голову мыслями о нем.

Я положила ложку обратно в контейнер с творожным сыром. Все, теперь можно было заняться нарезкой шоколадных пирожных.

– Ань, да он вылитый попугай. Изрисованный, разодетый! Только дыр в ушах не хватает для полного набора. И кольца в носу. – Я поставила лист с десертом на стол и взяла специальный нож.

Мммм, шоколадная заливка сверху, сливки, орехи и приятный тонкий аромат коньяка. Да, Лилечка постаралась сегодня.

– Я уверена, ты преувеличиваешь. – Аня закатила глаза, чтобы не соблазниться сладким. Ее бутылка кефира ждала своего часа в холодильнике и напоминала о любимых джинсах, в которые задница подруги никак не желала влезать еще с зимы.

– Вот тебе бы он понравился, точно говорю. Ты любишь все яркое и цветное.

– Да и тебе, как я вижу, понравился. Иначе бы даже речи о нем не завела, тихушница! – Усмехнулась она, спрыгивая. – Хочешь, даже возьму твоего брата на себя? Отвлеку, чтобы не нервничал. А то беспокоится, что его младшая сестренка может потерять девственность с неподходящим человеком.

– Ты же знаешь, что я не… – мне ужасно хотелось избежать этого разговора, и теперь стало жаль, что не удалось.

– Но Павлик-то не знает. – Солнцева вытянула шею, разглядывая посетителей коктейль-бара. – И если бы у тебя вдруг появился парень, Суриков бы успокоился, поверь. Переложил бы заботу о младшенькой, да не переживал больше.

– Ну-ну.

– Кстати, он вчера заходил. – Она играла бровями.

– Не может быть, – хмыкнула я.

– Ага, – Аня подняла футболку и попыталась оттянуть рукой несуществующий жир на талии, прикидывая, сколько еще осталось худеть к лету.

– И как он?

– Как-как, на тебя похож, только выше и крепче.

– Да я не об этом. Что говорит?

– Ну-у, – подруга намотала прядь волос на палец, силясь вспомнить.

– Понятно. – Разложив пирожные по тарелочкам, и накрыв пленкой, я отложила их в сторону. – Вы опять глазели друг на друга, а затем разошлись каждый в свою сторону?

– Нет. – Ответила она неуверенно и смущенно.

– Да, – усмехнулась я, снимая перчатки. – Как всегда.

– Ты же помнишь про обет? Воздержание, все дела… И вообще, твой брат жутко похож на тебя, а это так странно.

– Все верно, – я подошла к окну, заклеенному рекламой наполовину. На улице распогодилось, и люди сновали туда-сюда уже в одних кофточках и футболках. – А еще Пашка – дуралей, грязнуля и драчун. На черта тебе такой, спрашивается?

– Маш?

– А? – Обернулась я.

– Может, дашь шанс своему попугаю? Глядишь, он не такой, как все, и у вас…

– Нет. – Я спрятала глаза. – И он даже не в моем вкусе.

– Рано ты себя закапываешь, – бросила подруга, отворачиваясь. – Такими темпами через пару лет совсем закроешься ото всех и будешь беспрестанно ворчать, как бабка.

Она покачала головой и направилась в зал. Я проводила ее усталым взглядом, поправила косынку на голове и вернулась к обязанностям – мелким, надоевшим, но таким нужным, чтобы хоть немного отвлечься. Все-таки, Солнце всегда говорила дельные вещи, а еще чаще просто озвучивала то, в чем я сама себе боялась признаться. Каждый раз, когда мне хотелось закрыть глаза на проблему, она возвращалась к ней, чтобы заново обсудить. Еще, и еще, и так до тех пор, пока не находилось решение.

Единственным камнем преткновения оставались мои отношения с одногруппниками. Я упрямо твердила Ане, что мне и так нормально, но она настойчиво продолжала предлагать пути решения, вроде такого, как попробовать найти с ними общий язык, перейти в другой универ или посоветоваться с братом. А я привычно упиралась: нет, я не изгой, меня не обижают, мне и так хорошо, я на всех забила, и меня все устраивает.

– У тебя есть там кто-то, с кем хотя бы можно поболтать на переменке, если скучно? – спрашивала она.

Как удар под дых. Вроде уже привыкла, а все равно неприятно.

– Нет, – всякий раз отвечала я, ощущая тяжелый камень в груди, – как нет и потребности с кем-то там разговаривать.

– О чем и говорю, – сердилась Аня, теребя свои иссиня-черные волосы.

Хороший друг чувствует сердцем. Хороший друг видит боль даже за улыбкой. Хороший друг – это тот, кто, зная твои минусы, все равно тебя любит.

И Солнцева была именно такой.

– Там! – Она вбежала в кухню, словно ошпаренная. – Там!

Аня трясла рукой с блокнотом, указывая на зал.

– Что? – Я поправила фартук и взглянула на нее.

– Мне кажется, это он!

– Кто?

– Твой Дима! – Воскликнула она радостно.

11

– Мой кто?! – Переспросила я, еще не до конца понимая, что происходит, и почему вдруг так кольнуло сердце при звуке чужого имени.

– Попугай!

– Ого, – спохватилась я, – не ори только! Тс-с! Спокойно, вдруг это даже не он.

Но Солнцеву было уже не остановить. Вулкан начал извергаться, брызгая в разные стороны лавой-слюной.

– Он… это… такой… я… – Она закрыла лицо руками. – Это просто вау!

Пробравшись на цыпочках к двери, я отодвинула занавеску. В зале уже заметно прибавилось народу. Солнцева напирала на меня, толкая в бок, таранила локтями и коленями. Пришлось остановить ее на расстоянии вытянутой руки.

– Тихо ты!

– Ну? Ну?! – нетерпеливо подпрыгивала она. – Он? Он, да?!

Я пробежалась глазами по залу и остановилась на компании ребят за большим столиком возле окна. Ну, конечно. Вот она, наша золотая молодежь. Игореша, Максимка, Денчик, их облезлые курицы… и новенький, собственной персоной. Смеющийся и галантно отодвигающий стул для (кого бы вы думали?)… да-а… для Вики, смотрящей на него с самым ангельским выражением лица, на какое только может быть способна очковая кобра.

– Он, – прошептала я, высовываясь уже наполовину и забывая, что меня могут заметить. – Он…

И, спохватившись, быстро спряталась обратно. Прислонилась к стене, стараясь унять нахлынувшее волнение.

Там ведь по пути от универа куча сетевых кафе, и даже тир есть, если хочется пострелять не только глазками. Нет, надо было припереть сюда. Шли бы, вон, в кабак с караоке! Не хватало только опозориться сразу перед всеми, засветившись в этой дурацкой косынке.

– Маш, он такой… прикольный, – пропела на выдохе Аня, продолжая таращиться на их компанию через щель между стеной и шторой.

– Мне все равно, – сжав кулаки, я вернулась к столу.

Надела перчатки, сняла, снова надела. Подошла к холодильнику, открыла его, закрыла. Выдохнула, заметив, что подруга пристально за мной наблюдает.

– Маш, – сказала вдруг она, – это ведь нормально, что он общается с ними. А с кем ему еще сходиться? Красивый, хорошо одетый мальчик первый день на новом месте. Естественно, что его потянуло к таким же, как и он. А их к нему. Только вот ни что не мешает тебе последовать примеру. Я бы поборолась за такого парня, тем более, ты красивее, приятнее и умнее этих девчонок.

– Солнцева, – хватая миски с соусами, взмолилась я, – перестань, а? Меня и так бесит, что мысли раз от раза возвращаются к нему. И все из-за дурацкого спора. А тут еще ты!

– Зануда ты, Сурикова. – Анна сложила руки на груди. – Пойду я на разведку. Буду ковать твое счастье за тебя, раз ты так тормозишь.

– Своим бы лучше занялась!

Но силуэт подруги уже исчез в дверном проеме. Не раздумывая, я бросилась к нему. Высунула один глаз из-за угла, отодвигая шторку, и, затаив дыхание, принялась наблюдать.

Да, им было очень весело, компания заняла весь столик. Они сидели, о чем-то оживленно болтая. Костыль, размахивая руками, что-то рассказывал. Судя по жестам, какую рыбину недавно поймал на спининг. Хотя, какая рыбалка таким, как он? Прожигателям жизни. Наверное, хвалился своим хозяйством. Не-е-т. Ну, не прилюдно же это делать.

Я брезгливо поморщилась. Шутка Игоря удалась, потому что все дружно рассмеялись. И даже девочки – правда, не отрывая взгляда от моего Димы.

Что? Моего? Это я сейчас так сказала?! Фух, хорошо, что про себя, не вслух. Какой он мой? Даже не нравится. Нисколечко. Вон, какой долговязый и… и… крышесносно улыбается всем подряд! Подлец…

Пришла и его очередь рассказывать что-то забавное. Несколько фраз, и очередной взрыв смеха. «Ха-ха-ха, как смешно. Смотри, не гогочи так сильно, Старыгина, протезы вывалятся!»

Со своего наблюдательного поста мне казалось, что я слышу его глубокий голос с легкой хрипотцой. Рука с причудливыми рисунками взметнулась вверх в поисках официанта, но Солнцева уже стояла рядом в паре метров, делая вид, что считает солонки на соседнем столике.

– Бла-бла-бла-бла? – Что-то вежливо спросила она, доставая из кармана форменных брюк блокнот и карандаш.

Чертова музыка, ничего не слышно.

– Бла-бла. – Ответил новенький. – Бла, бла, бла и бла-бла.

– Гав-гав! – Добавил Игорь, перекрикивая радио, льющее веселый мотивчик из динамиков в углу.

– Бла-бла? – Уточнил Дима, обращаясь к сидящим рядом девушкам.

– Тяв-тяв-тяв! – Перекрикивая друг друга, принялись перечислять размалеванные куклы.

– Шшшш, – а это уже шипела Вика, слегка подняв подбородок, благородно и надменно. Она водила пальчиком в воздухе прямо перед носом новенького, наверняка, перечисляла желаемое: фуагра, белые трюфели, лобстеры и икру. Да-да, немного икры, пожалуйста, а то я на диете. «Очнись, дорогая, ты в обычной забегаловке! Аристократка! Сейчас Солнцева тебе объяснит, куда ты попала».

Но Аня только кивала. Жаль, отсюда не было видно ее лица. Наверняка, и улыбалась всей этой братии. Перечислив по порядку все заказанное, подруга развернулась на каблуках и с довольным видом направилась в мою сторону.

Я пулей долетела до своего места, проехав несколько метров на скользких подошвах в тщетной попытке затормозить. Остановилась, хватаясь за край стола, восстановила равновесие (с дыханием было сложнее) и сделала самое непроницаемое лицо. Лицо человека, занятого своим делом. Каким? Да вот хотя бы таким: помешиванием соуса для тортильи. Неспешным помешиванием густого ароматного соуса.

– Вот, – Первым делом она оторвала лист из блокнота и отдала Лилечке в кухню. Потом подошла ко мне и указала пальцем на оставшуюся в блокноте копию. – Займись-ка. Я пока отнесу напитки.

И все? Она что, больше ничего не скажет? Солнцева сложив необходимое на поднос и разлив напитки по стаканам, двинулась обратно в зал. Издевается, не иначе. Знает, что я сгораю от любопытства и ждет, когда сама спрошу. А вот не буду! Не буду и все! Я поправила разделочную доску и начала сворачивать ингредиенты в лаваш. Курица, морковка, что там еще? Блин…

– Твой ненаглядный попросил чай. – Солнцева, уже вернувшись, встала рядом со мной. – Зеленый. У меня когнитивный диссонанс – аж глаз задергался!

– Что здесь странного? – не отвлекаясь от тортильи, спросила я.

– Такие ребята не заказывают чай. Я еще понимаю, если сок. Мало ли, сушнячок долбит. А тут чай.

– Бывает.

Интересно, если я буду присвистывать, она поверит, что он мне безразличен?

– Мне продолжать шпионить? Или как?

– А ты шпионила?

– Ну-у… Хотела пересчитать все крошки на всех соседних столах, но так ничего и не обнаружила. Слонялась рядом, поправляла салфетницы, грела уши.

– И? Что-то узнала?

– Ага! Так я и знала! Тебе интересно! – Солнцева довольно захихикала, потирая руки. Подруга явно переигрывала, лучше бы уж сразу воспользовалась злодейским смехом, получилось бы эффектнее.

– Вовсе нет, ты ведь сама начала рассказывать. Говори уж…

– Ничего особого я не узнала. Поняла только, что твой Костыль… – Она осеклась, встретив мой угрожающий взгляд. – Прости-прости, не твой. Что Костыль и твой Дима живут где-то рядом и были дружны в детстве. Пару лет назад он куда-то уехал, а вернулся только на днях.

– Вот как.

– Да. А девки уже окучивают его: Дима то, Дима это. Ой, какой ты веселый, сейчас животики надорвем!

– Вот и пусть надрывают. А нас с ним не связывает ничего кроме глупого спора.

– Как скажешь, – подмигнула Аня и направилась на кухню.

Я стиснула челюсти. Гвоздей, что ли, завернуть в тортилью этой Старыгиной? Она не могла не бесить меня просто потому, что даже от своих бестолковых подруг выгодно отличалась. И умом, и приятным внешним видом. Но сколько бы я не злилась, не могла отрицать, что Вика была хорошенькой: светлые глаза, светлые волосы, правильные черты лица. Минимум косметики, всегда скромно и со вкусом одета. Утонченная, правильная до кончиков ногтей. И спокойная, как удав. Вот таких мужчины добиваются, именно на таких и женятся.

А я? А что я? С такими, как я, можно вон… как Игорь. Послать, даже не утруждая себя объяснениями. Вытер ноги, пошел дальше, и правильно.

Я больше не проронила ни слова. Закончила с заказом, подошла к окну. Встала и, сгорбившись, уставилась вдаль. И почему мне даже не хотелось побороться, если нравится этот парень? Да, нравится, нельзя не признать. Хоть меня и бесит этот факт. Отчаянно бесит!

Но Сурикова готова опять оставить все на волю судьбы. Будь, как будь, и плыть по течению. Что за характер такой? Пашка бы на моем месте непременно добился своего. Переломал бы кучу дров, набил бы шишек, но добился.

– Когда парни выходили покурить, Костыль сказал девчонкам, что красавчик-новенький ни разу не был замечен с одной и той же девушкой чаще одного раза. Меняет их, видимо, как перчатки. – Солнцева села на подоконник рядом со мной.

Не знаю, сколько времени прошло, пока я вот так, молча, смотрела на проезжающие по дороге автомобили.

– Они расстроились? – Поинтересовалась я безразлично.

– Ни капельки. А ты?

– А я… – Произнесла, поворачиваясь к подруге. – А кто я вообще? Ему? Им? Никто. Так что никакого мне до них дела.

Улыбнулась горько и немного обиженно. И вернулась к столу.

– Они ушли, Маша. – Вздохнула Солнцева. – Ушли, оставив Вику с твоим новеньким наедине. Сидят там вдвоем, друг напротив друга, воркуют.

– Пусть.

Аня обошла меня и посмотрела в глаза.

– Тебе не обидно?

– Нет. Совершенно.

– Хочешь, – улыбнулась она, – я испорчу им посиделки?

– Пусть наслаждаются общением.

Пора браться за работу: я придвинула ближе контейнеры и принялась нарезать новую порцию овощей.

– Что ж я, совсем бесчувственная? И брошу тебя в таком унынии? Да никогда! – И Солнцева направилась в зал, громко цокая каблуками по кафелю.

Я немедленно потрусила к шторке. Прижалась к стене и осторожно выглянула, отодвигая занавеску. А затем смело высунула голову, увидев, что Анина спина надежно защищает меня от их любопытных глаз.

Вот новенький полез в карман, достал крупную купюру, сунул в папку для счета. Улыбнулся. «Блин, да перестань ты сражать всех наповал своими ровными белыми зубами!» Даже если они смыкаются в такую ровную линию, заставляя дрожать поджилки… Вика, наверное, чуть не ослепла.

Солнцева перекинулась с ним парой слов, кивнула и забрала папку.

А затем… «Моя ты хорошая! Надо же быть такой неловкой, ай-яй! Как неудобно вышло!» Стакан сока вдруг полетел вниз, аккурат на колени к Старыгиной. Та вскочила, визжит, бедная. «Ну, и заведение. Что за сервис!» Как я ее понимаю…

Аня: «Простите, простите. Давайте помогу». А Димочка-то как заметался. Не знает, за что хвататься. Правильно – за салфетки. Я зажала рот рукой, чтобы не заржать, как вдруг замерла с выпученными глазами.

Он смотрел на меня, застыв с салфетками в руках. Смотрел, нахмурив брови, через весь зал. На меня! Вика моментально исчезла из моего поля зрения, Аня тоже. Исчезли все посетители кафе, бармен, люди на улице. Остались только мы с ним вдвоем. Смотрели друг на друга через десяток метров, нас разделяющих, и не дышали. Он не улыбался, не хмурился больше, вообще не двигал ни единой мышцей на лице. А я понимала, что нужно спрятаться, и не могла отвести глаз. И Дима, похоже, тоже.

Мы просто не могли перестать смотреть друг на друга. До головокружения, до ощущения сжатия пространства, словно бы эти несколько метров вдруг превратились в один. Мне вспомнился наш вчерашний поцелуй. Такой неожиданный, горячий. И ему, возможно, тоже.

Мне захотелось выйти и подойти ближе. Чтобы повторить то, что вчера казалось таким естественным и невероятным. И я почти сделала шаг, когда руки Вики вдруг выхватили салфетки из его рук, заставив меня очнуться. Он повернулся к ней и, больше не оглядывался. Что-то говорил, пытаясь утешить, успокоить и мягко похлопывал ее по плечу.

Я шагнула назад и задернула штору, бросив последний взгляд через маленькую щель. Увидела, как они удаляются из кафе. Навалилась на стену, содрала косынку с головы и закрыла глаза, пытаясь унять сердцебиение.

Через секунду уже появилась Солнцева:

– Не знаю, кому я только что помогла, но он повез эту Вику домой.

– Понятно. – Я накинула кофту, проверила наличие сигарет в кармане и направилась к черному входу. – Он меня увидел. Позорище. В этой дурацкой косынке. Кухарка и мажор, блин. Вот же смех! О чем я, вообще, думала?

– Ты это… Прости, Маш. – Донеслось из-за спины. – Правда, по-дурацки как-то вышло. Думала, помогу…

Я вышла, хлопнув дверью. Нет, не прямо так, как показывают в фильмах – легонечко, не у себя же дома.

Села на маленькую скамейку и достала зажигалку. Вынула сигарету, прикурила. Дым забрался сразу глубоко в легкие, обжигая и заставляя голову кружиться. Я посмотрела на огромное голубое небо, даже оно сегодня давило на меня всей своей тяжестью.

Выдохнув, я наблюдала, как серое облачко, подхваченное легким ветерком, взмывает в воздух и обрушивается прямо на мои волосы. Ну, вот – опять брат будет ворчать на меня из-за запаха дыма. Лишь бы маме не доложил. Когда та хватается за сердце, мне становится совсем не по себе, все-таки, огорчать родительницу это больше к Пашке.

Я прикусила фильтр, отчаянно, сильно, до скрипа в зубах. Да что ж за ерунда такая творится в моей жизни? Разве могла я когда-нибудь представить, что все так обернется? Почему никто не предупредил, что жизнь может измениться в один день? И что взрослеть будет так трудно и больно?

Стряхнув пепел в урну, я закинула ногу на ногу. Ужасно захотелось все-все вернуть. Хотя бы первый день в универе, когда можно было просто сказать всем «привет», вместо того, чтобы испуганно глазеть на новый мир с последней парты. Я ведь умею, могу. Я не серая мышь, и никогда ею не была. Почему тогда позволила поставить себя в такое положение? Почему приняла правила не моей игры, закрылась ото всех? И не захотела исправить, пока еще можно было.

Мне так не хотелось верить в предательство Игоря. Я открылась ему и до последнего ждала каких-то адекватных объяснений его поведению. Ждала даже тогда, когда и ждать-то было уже нечего, когда он проходил мимо меня на занятиях и даже не оборачивался, чтобы поздороваться. Я все равно ждала. Ждала каждый вечер, что он позвонит и извинится. Ждала, что напишет «я был не прав», да хотя бы обычное «прости», в конце-то концов. Вот дура. Дура, она и есть!

И что мне дали эти неудавшиеся отношения с Костылем? Ничего. Подарили неуверенность в себе и увлечение сигаретами. Все? Да они даже не помогают, эти сигареты. Ни успокоиться, ни собраться с мыслями, ни заглушить боль.

В моем случае все бессильно. Появился симпатичный парень на горизонте, пусть даже заинтересованный мной из-за дурацкого спора, но я не могу пустить его в свой мир. Вдруг он наследит там и свалит? Вышвырнет, как ненужную вещь. Нужно уже просто признаться самой себе: Маша, ты больше не можешь никому доверять. А сможешь ли когда-нибудь? Не знаю, вряд ли.

Может, стоило бы завести с ним отношения без обязательств? Мне приятно, и ему хорошо. Заодно и Вика побесилась бы. Но ведь я так тоже не умею, и глупо это не признать. Ну, не смогу встречаться с человеком и ничего при этом к нему не чувствовать. Не смогу не реагировать на сплетни обо мне, не смогу его отпустить, все равно будет больно, как ни крути.

Так тогда лучше и не начинать. Все, забыли, отбросили. Тем более и рассуждать тут не о чем – мы разного поля ягоды, и он ушел с другой.

12

Посидела с десяток минут, раздумывая, не выкурить ли еще одну. Нет, не стоит, затошнит еще. Затушила окурок и выбросила в урну. Глубоко вдохнула и толкнула дверь в помещение.

– Тебе меня не победить!

– Ха-ха! Если бы я не поддавался, твоя рука давно лежала бы на столе!

– Поддавался? Да ты еле терпишь, смотри не лопни! Глаза так и лезут из орбит! Слаба-а-ак!

– Я слабак? – До боли знакомый мужской смех. – А так?

– Ы-ы-ы-ы, – заскрипела Аня. – Тебе… меня… не по-бе-дить!

– Ты уже говорила. – Самоуверенно и насмешливо ответил ей тот же голос.

Нет, я определенно знала его. Повесив кофту на крючок возле выхода, я торопливо направилась на кухню.

Мне не сразу удалось понять, что происходит возле моего стола. Спины поваров закрывали весь обзор: Лиля, Оганес и Степан окружили странную парочку со всех сторон, подбадривая кивками головы и даже свистом. Оля, бармен, выглядывала из-за шторки, с интересом наблюдая за событиями, которые разворачивались прямо на моем рабочем месте.

Какого черта, вообще? Я подошла ближе, с трудом протиснулась между поварами и застыла в изумлении. Неизвестно откуда взявшийся на кухне новенький соревновался в армрестлинге с моей подругой! Его свитер болтался на спинке стула. Сам же он сидел на стуле, широко расставив ноги. В одной (чтоб мне ослепнуть) майке! На голое (успокоительного мне срочно!) тело, в тех же, что и недавно, черных джинсах и черных кедах. Упирал острый локоть в столешницу и, смеясь, давал отпор словно взбесившейся Аньке.

Солнцева кожилилась, стараясь уложить его кисть на поверхность стола. Помогала себе всем весом тела и страшно бесилась, что он, глядя на ее старания, заливисто хохотал. Отвлеклась она лишь единожды и всего на долю секунды, чтобы успеть бросить на меня короткий взгляд, и сразу усилила давление, упираясь каблуками в скользкую кафельную плитку. Зрачки, налитые красным, уже стремились покинуть ее веки, но Аню это не смущало.

– Гх-х-х, – раздалось ее то ли рычание, то ли сипение. – Гхы-ы-ы-ы…

– Давай, девочка, старайся. – Усмехнулся мой новый знакомый, лениво зевнув. – Сейчас ты проиграешь, и тебе придется рассказать, где ты скрываешь мою…

Он осекся, заметив меня. Так и замер с раскрытым ртом, когда Солнцева вдруг опрокинула его руку на поверхность стола и вскочила в победном прыжке:

– Ха! Знай наших! Дохляк!

Но парень уже не слышал ее: встал, продолжая так же бесстыже пялиться на меня. Оглядев с ног до головы, задержался взглядом лишь на моей униформе – словно не мог поверить своим глазам. Или не хотел.

Следов сильного разочарования в них я, как ни странно, не заметила. Только интерес. Новенький оценивающе ухмыльнулся и сложил руки на груди:

– Ну, привет.

– Привет. – Фыркнула я, задрав нос.

Ну и что, что в форме. Ну и что, что работаю в общепите. Зато работаю! Сама себе зарабатываю на все необходимое и горжусь этим. И если бы навоз вилами ворочала, то также бы сейчас стояла – гордо выпрямив спину. Зато все сама: родители не избаловали и папиков нет, щедро золотящих ручку.

– Так все, расходимся! – Скомандовала Солнцева, подталкивая Лилечку в спину. – Шоу окончено.

Парень пропустил вперед расстроенную публику, и когда они вернулись на свои рабочие места, он сделал неуверенный шаг вперед. Первым делом мой взгляд упал на его татуировки. Странно, но они мне больше не казались уродливыми.

Теперь, когда Дима был в этой майке, можно было хорошо рассмотреть их. И орла с огромными черными когтями, которыми тот цеплялся за веточки. Или не веточки? Рога. Большие раскидистые рога – кажется, оленя. Не было видно целиком, потому что рисунок уходил ниже, под тонкую ткань. Зато хорошо видны были его плечи: широкие, загорелые и мускулистые, украшенные с одной стороны рисунком, плавно перетекающим в целый «рукав» из татуировок. И здесь, на руке, их было гораздо больше, чем можно было предполагать тогда, в автобусе – просто целое полотно.

Мне дико захотелось провести по его коже пальцами: начиная от уха, вниз по шее – к ямочке между ключиц, и спуститься по руке к запястью. Наваждение какое-то. Но вместо этого я, нахмурив лоб, выдала:

– Аня, а почему у нас посторонние на кухне?

Сказала все это, даже не глядя на нее – потому что мы с новеньким уже снова играли в гляделки: кто кого испепелит взглядом быстрее. Подруга сложила губы в трубочку и что-то невнятно промычала в ответ. Ей, похоже, нравилось то, что разворачивалось сейчас прямо на ее глазах.

– Не сердись, маляус. – Вдруг улыбнулся Дима, заставив мой желудок буквально сжаться в комок. – Мы уже познакомились с твоей… предприимчивой подругой. Я попросил проводить меня к тебе, но она молчала, как партизан, пришлось уговаривать.

Мое лицо вспыхнуло от смущения, когда его рука поднялась и мягко опустилась на мое плечо.

«Ба-бах! Ба-бах!»

«Сердце, ты могло бы не стучать так громко?!»

Я попыталась вспомнить хоть какие-нибудь слова, но все они застыли на кончике онемевшего языка. Да пусть хоть все вокруг сейчас пялились на меня, какое мне было дело? Когда его рука вот так привычно и просто лежала на моем плече. «Примотайте кто-нибудь изолентой! Пожалуйста!» Или лучше проволокой, пусть остается там навсегда. Та-а-ак хорошо…

Я робко подняла свою ладонь и положила поверх его. Сжала и… сбросила с плеча – тут же почувствовав холод в том месте, где она была. Разукрашка усмехнулся, спрятав руку в карман джинсов.

– Зачем пришел? – Ко мне внезапно мне вернулось самообладание.

– А я за тобой. – Улыбнулся он искренне, глядя прямо в глаза.

Я замерла, ощущая, как горячее пламя охватило все мое тело с ног до головы. Медленно, точно под водой, двинула плечами.

– Что значит «за мной»?

– То и значит. – Ответил Дима, вскидывая руки. – Собирайся, прогуляемся.

– Никуда я с тобой не пойду. – Заявила я неожиданно громко, сама почти веря в сказанное.

Он взъерошил волосы, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Почему?

Я выдохнула, сжала руки в кулаки.

– Да… я тебя даже не знаю!

Его лицо озарилось доброй улыбкой, парень явно почувствовал облегчение.

– Тогда давай познакомимся, а то мы, правда, как-то пропустили эту стадию и… перешли сразу к самому главному. Ты права, нужно немного притормозить. – Он протянул свою руку. – Дмитрий.

– Мария… – Сжав ее, ответила я. Подумала и добавила. – Георгиевна.

– Юрич. – Усмехнулся он, передавая через рукопожатие тысячи мелких разрядов, от которых меня будто тряхнуло током. – Дмитрий Юрьевич.

– Угу. – Торопливо высвободив ладонь, кивнула я.

– А мне-то как приятно познакомиться. – Не отрывая взгляда от моего лица, произнес новенький. – Очень.

Словно стряхивая с себя романтический настрой, в который меня постоянно вгоняла его улыбка, я проворчала:

– Говори, зачем пришел, и отваливай.

Дима оглянулся, заметив, что Солнцева все еще стоит за нашими спинами, и лениво навалился на край стола.

– Узнал… совершенно, как ты понимаешь, случайно – узнал, что ты здесь работаешь и пришел украсть тебя.

Я наклонилась на подоконник. Смотреть в его наглые глаза, не краснея, становилось все труднее.

– Завязывай со своими приколами, я еще от шутки с моим любимым пальто не отошла.

– Прости, прости меня. – Рассмеялся он, тряхнув головой. – Миллион раз прости. – И сложил руки в замок, извиняясь. – Поехали, купим тебе новое пальто? Прям щас.

Я еле оторвала глаза от его тугих напрягшихся бицепсов.

– Можешь отдать мне деньгами, и тогда не придется никуда ездить.

– Маш, хватит ворчать. – Парень надул губы совсем, как ребенок. – Поехали? Давай?

– Не могу. – Ответила я, отчаянно пытаясь придумать предлог. – Моему парню это не понравится!

– Беру его на себя. – Тут же заявил Дима.

Слишком, надо заметить, самоуверенно и с идиотской усмешкой.

– Я не такая. – покачала головой я.

– Да знаю я.

Он когда-нибудь устанет меня разглядывать?

– И?

– Поедем?

Что за непробиваемый тип!

– У меня смена до восьми вечера. – Брякнула я, бросив короткий взгляд на часы, и прикусила губу.

– Так это ведь совсем не проблема. – Дима выпрямился и направился к двери управляющего кафе. – Сейчас я тебя отпрошу. Выкуплю. А если не получится – украду.

Я метнулась, чтобы перерезать ему путь. Остановила парня ладонями в грудь – руки легли на мышцы, показавшиеся почти железными. И тут же отдернула их, словно боясь обжечься.

– Я с тобой никуда не пойду. – Произнесла, глядя на него снизу-вверх.

С вызовом и, как мне показалось, с чувством собственного достоинства – где же оно раньше-то было?

– Вот ведь упрямая женщина! – Намеренно придвинулся ближе Дима, заставив меня ловить ртом воздух, словно выброшенную на берег рыбу. – Пойдем, мне будет приятно разделить с тобой ужин в каком-нибудь приятном местечке.

– Ты уже разделил… с Викой. – Сказала я и тут же пожалела. – Чем тебе не местечко у нас? Иди, садись, ужинай. – И смущенно спрятала глаза, уткнувшись в орла на его шее. – На фига тебе я?

Ох, как же тяжело дались эти слова, но я не могла не спросить.

– Может, я с тобой хочу? – Он сделал еще шаг вперед и буквально прижал меня к стенке. – Вот же прицепилась к словам.

– Не пойду, – уже не так уверенно пробормотала я.

Терпкий аромат его парфюма окончательно выбил из меня всю решительность.

– Ну, что ты хочешь, что бы я сделал? – Склоняясь к моему лбу, прошептал парень. – Могу битбоксить, сплясать могу, петь не проси – это не ко мне.

Бежать было некуда. Я осторожно подняла на него взгляд. Ох, ну и глаза… Живые, выразительные, почти бездонные…

– Есть кое-что…

Дима прищурился недоверчиво, но улыбаться не перестал.

– Что?

– Кое-что, что ты можешь сделать для меня. – Отодвигаясь в сторону, негромко сказала я.

По стеночке, по стеночке, пока не освободилась из его ловушки и не отошла на приличное расстояние.

– Говори скорее. – Просиял он.

– Я пойду с тобой, если ты отработаешь смену за меня.

Теперь пришла его очередь ошарашено таращиться на меня. Его брови взлетели чуть ли не к середине лба, а нижняя челюсть отвисла в недоумении.

– Чего?!

– Да. – Усмехнулась я. – Надевай фартук, косынку и вставай за стол. Здесь все просто. – Указала пальцем. – На стене все инструкции. И смотри, не облажайся, а то накажут за это меня.

Новенький показал мне фигу. Да – чертову фигу! И сразу на обеих руках.

– Да ни за что! – Он упер руки в бока.

Я развернулась, схватила фартук и принялась завязывать сзади.

– Тогда проваливай. Скатертью дорога, я все сказала.

Молчание. Секунда, две, три.

– Господи, да что эта женщина делает со мной?! – Взвыл Дима. Выхватил у меня фартук и прижал к своей ноге. – Не замечу, как на колени поставит и на шею сядет!

– Руки помой для начала. – С умным видом заметила я. – Вот перчатки. – Достала из упаковки новенькую пару и бросила на стол. – Без них работать нельзя.

– Сумасшедшая! – Закипая, бросил он. – Ты не шутишь?

– Нет.

– Маша…

– Не шучу!

– Вот черт! Не верю, что соглашаюсь на это!

С важным видом я проследовала мимо него к раковине. Включила воду, не забыв искоса взглянуть на Аньку. Та стояла, прислонившись к стене в полнейшем шоке, не способная даже захлопнуть свой рот, открытый от удивления.

Я взяла мыльницу и с ехидной ухмылочкой протянула ему:

– Представь, что ты простой парень, который пытается заработать себе на жизнь. На новые кроссовки, например, или на ужин. Готова даже уступить тебе свою зарплату за смену. Наверняка, это будут первые заработанные тобой деньги, да?

– Много ты знаешь обо мне. – Нахмурился новенький, принимая мыло.

– И еще.

Он обернулся.

– Что?

– Дима, есть еще одно условие.

– Какое? – Спросил парень, усиленно шоркая пальцы густой пеной.

– Оно не сложное.

– Говори уже! – Он закатил глаза.

Нужно было, конечно, остановиться, но меня уже несло, как нашего охранника Петровича с полбутылки.

– Тетя Глаша сегодня порезала палец. – А дальше очень ласково, почти по-лисьи. – Посуду мыть некому…

– Ты хочешь, чтобы я и посуду мыл?! – Мыло выскользнуло из его рук, прокатилось по раковине и замерло в отверстии слива.

– Ты можешь отказаться. – Улыбнулась я. – Твое право. Но тогда я с тобой никуда не пойду.

– Вот стерва! – Бросил он и отвернулся, пытаясь выудить склизкий кусок.

– Я приду за тобой в восемь. – Я послала ему воздушный поцелуй и повесила сумку на плечо. – Удачно поработать.

Господи, как же не заржать?

Дима вытер руки полотенцем и уставился на меня. Ему было уже не так весело, как минуту назад:

– Не верю, что это происходит…

Под нашими пристальными взглядами он повертел в руках фартук, завязал узлом на спине и подошел к столу. Брови, сведенные на лбу в упрямую галочку, никак не хотели возвращаться в прежнее положение. Пусть сердится сам на себя, раз уж подписался…

Дверь в кабинет управляющего внезапно открылась, и оттуда выпорхнула наша Геннадьевна. Женщине хватило нескольких секунд, чтобы оценить ситуацию и остановиться на полпути. Реакция была написана на ее лице: ужас, смешанный с изумлением и тревогой.

У меня засосало под ложечкой.

– Дима? – Она развела руками, чуть не выронив стопку бумаг. – Димочка?! К-какими судьбами? Ой, а что это ты?..

И непонимающе уставилась на фартук, повязанный у него на груди. Вот блин. Похоже, она знала татуированного лично.

– Здравствуйте, Людмила Геннадьевна. – Как ни в чем не бывало, улыбнулся новенький. – Да все нормально, вот поступил к вам на стажировку на один день.

Я медленно попятилась к выходу. Если бы можно было впасть в кому по желанию, так бы сейчас и сделала. Солнцева испуганно прикусила палец и наморщила лоб.

– Дима, а это… папа так захотел? – Тщательно подбирая слова, спросила управляющая.

– Нет, это… моя девушка. – Злобно зыркнул он на меня и расплылся в фальшивой улыбке перед женщиной. – Так захотела…

Та положила руку на грудь. Ей что, тоже становилось тяжело дышать? Сердечный приступ? Эх, не миновать скандала – чует моя пятая точка. Выпрут, как пить дать, выпрут. Еще и пинка под зад дадут.

– Я что-то ничего не понимаю… – Геннадьевна покачала головой, вопросительно глядя то на меня, то на Солнцеву. – Девочки?

– Людмила Геннадьевна, вы только не падайте. – Усмехнулась Анька. – Это наша Маша своими собственными руками хозяйского сынка припахать решила!

– К-как? – Начала заикаться женщина, переводя взгляд на меня. – Сурикова, что происходит?

Черт. Нужно было придумать ответ еще до того, как она начнет превращаться в девятиголовую гидру.

– Я… – Самое время умереть от сердечного приступа.

Вот сейчас – давай, организм, не подведи! Все будут вспоминать, какая Маша была хорошая. И никакой критики. Блин-блин! Ну…

– Все нормально, Людмила Геннадьевна, мне не трудно. – Это вступился за меня находчивый Дима. – У Маши голова разболелась, и я ее отпустил. Решил помочь вам, чтобы не создавать аврал с посетителями: все-таки, семейный бизнес, как-никак. – Он повертел в руках ложку и сунул обратно в соус. – Если понадобится в другое кафе нашей сети выйти, хорошего человека заменить, вы мне звоните. Я какой-то добрый стал в последнее время. Прямо со вчерашнего дня. Надо, думаю, начать добрые дела делать, и аж душа запела – вдохновение так и прет.

Закончив монолог, Дима глянул на меня угрожающе. Так будто собирался вытрясти из меня все долги и непременно сегодня же.

– Я… – вскинув руки, я так и не нашла, что сказать.

– Иди уже, Машуня, – качая головой, съязвил он, – иди, моя хорошая. Тебе полежать надо, отдохнуть. А мы справимся, – татуированный прищурился, явно намереваясь задушить меня при случае, – если что мне Аня поможет. Да, Аня?

Солнцева кивнула, стараясь не заржать. Вот гадина… Смешно ей! Подруга взяла меня под локоть и потащила за шторку. Геннадьевна так и осталась стоять с открытым ртом, наблюдая, как новенький, сверкая татуировками, пытается разобраться с инструкцией на стене.

– Ой, Сурикова, – довольно хрюкнула Аня, – если бы я тебе сразу сказала, кем он мне представился, так весело точно бы не было! Иди уже! Иди!

И силой вытолкала за дверь.

13

Сначала я шла спокойным шагом. Трижды порывалась вернуться в кафе, ведь подсознание шептало: Солнцева там, с ним, она все про тебя выдаст, они будут обсуждать тебя, обсуждать… Но что-то останавливало.

Щеки горели, мысли путались, и я ускорила шаг. Нет, Аня не выдаст. Она не такая. На нее можно положиться – уверена, даже номер моего телефона останется в тайне.

И тут я зачем-то побежала, быстро-быстро – так, что зажгло в легких. Дома и улицы мелькали перед глазами словно на кадрах киноленты. Да что же такое со мной? Почему все мысли снова возвращаются к нему, к этому дерзкому новенькому?

Я поднялась на свой этаж, бодро перепрыгивая через две ступеньки, и постучала ладонью в дверь. Она отворилась почти сразу: наверное, Суриков увидел меня еще из окна.

– Кросс сдавала? – Удивился брат, отступая вглубь коридора.

– На кандидата в мастера спорта, – пытаясь отдышаться, ответила я.

– Чего так рано вернулась? – Пашка окинул меня оценивающим взглядом.

Сбросив кеды, я пробежала мимо него в свою комнату.

– Так вышло.

– Уволилась что ли? – Навалившись на дверной косяк, спросил он.

– Слушай, Суриков, – снимая джинсы, бросила я, – я же тебя не спрашиваю, почему ты все время дома трешься? У тебя ведь тоже дела должны быть: учеба, вождение в автошколе, девочки. Положено по возрасту, понимаешь? А ты штаны дома протираешь, как старый дед.

– Так это… – Брательник почесал за ухом. – Творческий кризис у меня.

– Вот как это сейчас называется. – Я сняла свитшот и зашвырнула с размаху на спинку стула. В детстве ты говорил: «Мама, это не бардак, мама, это творческий беспорядок», скоро будешь своей жене говорить: «Дорогая, я не бездельник, у меня просто задница к дивану намертво приклеилась, и все из-за душевных терзаний!»

– Старуха, ты что на меня опять взъелась? – Буркнул Пашка, наблюдая, как я скачу на одной ноге в лифчике и трусах, тщетно пытаясь стянуть носок с левой ноги.

– Кто старуха? Я?! – Швырнула в него носком, скатанным в шарик. Попала по носу и, довольная, показала неприличный жест пальцем. – Да я на пятнадцать минут тебя младше, старый хрыч!

– По учебе у меня все под контролем. – Рассмеялся Пашка, перехватывая второй носок, летящий ему прямо в лицо. – Зачеты мне проставит добрая девочка Лида.

– Лида? Добрая девочка? – Удивилась я, натягивая футболку. – А ничего, что так называемая девочка давно уже не девочка, и к тому же работает бухгалтером в твоем колледже?! Ты же сам говорил.

Суриков довольно закатил глаза.

– Все дело в моем обаянии. – Подмигнул он, довольно складывая руки на груди.

– Обаянии? Не смеши! – Запрыгивая на ходу в шорты, усмехнулась я. – Треплется, что обаял взрослую тетку, а сам даже не может к Солнцевой нормально подкатить.

– Ха, – растерялся Пашка, всплеснув руками, – то – Солнцева, а то – одинокая, несчастная женщина за тридцать, которой любое доброе слово приятно. Разницу сечешь?

– Дон-Жуан ты хренов, – надев тапочки-зебры, я двинулась на кухню, – только вот все твои приключения исключительно на словах.

– А у тебя вообще все тухло, – ухмыльнулся он мне в спину.

Я остановилась, медленно повернулась и прошлась по нему взглядом, как кулаком по боксерской груше.

– Ой, Маш, прости, – тут же спохватился брат, отступая назад.

Его серые глаза распахнулись в немой мольбе о прощении.

– Да, тухло. – Я ткнула в него пальцем, гневно скривив рот. – Но, возможно, если бы ты не лез к каждому, с кем мне стоит только заговорить даже на чертовой работе, то было бы лучше. Как считаешь?

– Мань. – Он распахнул руки для объятия.

– Тоже мне, папочка нашелся!

Я развернулась и поспешила на кухню, где мама гремела посудой. Чудесный аромат борща разносился по всему дому, приятно щекотал ноздри и дразнил желудок. Хорошо, что не поела на работе. На нервной почве разыгрался ужасный аппетит. Нет, даже жор. Адский, неконтролируемый приступ ямы желудка.

– Ма-а-нь! – Брат ткнул мне в спину кулаком и попал аккурат промеж лопаток.

Больно.

– Офонарел?! – Отпихнула его так, что он чуть не отлетел к стене.

– Машенька, как ты разговариваешь с братом? – Мама отложила ложку, которой солила суп, и устало посмотрела на меня.

– Да, Машенька, – не упустил случая съязвить Суриков, – последи-ка за своим языком.

– Ты бы помалкивал уже, – процедила я сквозь зубы и добавила с особой издевкой, – Пашенька!

Подошла к маме, обняла ее за талию и чмокнула в щеку.

– Все хорошо? – Она подняла на меня глаза.

– Ага, – натянуто улыбаясь, ответила я и поспешила за стол.

Пашка устроился напротив и сверлил теперь меня напряженным взглядом. В детстве он так же таращился, ожидая, когда я отвернусь за куском хлеба. Потом кидал мне в суп свои козявки и противненько хихикал. Как же хорошо, что хоть что-то в этой жизни меняется к лучшему.

– Будешь борщ? – Спросила мама, орудуя половником, словно дирижерской палочкой.

– Да, спасибо. – Отозвалась я, выстукивая пальцами по столешнице барабанную дробь.

Мы с братом продолжали зрительную дуэль, никто не хотел уступать первым.

Раньше у нас с Пашкой была одна душа на двоих. Мы часто даже спали вместе – крепко-крепко обнявшись. Я не брезговала целовать его в губы, перепачканные песком после песочницы, и вытирала своим рукавом его сопли, если он бегал по двору с игрушечным Камазом, забывая о забитом напрочь носе и сильном кашле.

Всякий раз я брала на себя вину за его проделки, зная, что мне не так сильно попадет от отца, как ему. И делилась охотно всем, что у меня было, даже той крутой коллекцией наклеек с Барби, которую братец в итоге выменял на трансформеров.

И сейчас, глядя в его хитрые, но такие добрые глаза, мне безумно хотелось вывалить все, как на духу. Поделиться, рассказать в мельчайших подробностях, а потом прыгнуть на его шею с разбегу. Но что-то опять останавливало. Да, когда мы были детьми или даже подростками, все было гораздо проще.

– Хлеб нарежьте сами, – мама поставила перед нами тарелки.

Пашка щедро бухнул сметаны сначала себе, потом мне, но вот отрезанную корочку добровольно и благородно пожертвовал сестре. Как приятно. Целая жертва для него, уж я-то знаю. Его будущей жене точно корочек не видать. У нас в детстве были целые битвы за них. И то, что он так легко уступил ее, говорило о том, что братец раскаивается, что болтнул лишнего.

Он только варварски занес ложку над тарелкой, когда увидел, что мама накладывает горячий суп в литровую банку и закрывает крышкой.

«Ой, нет. Только не это. Снова…»

Руки Паши со сжатыми добела кулаками медленно опустились на стол.

– Милостыню опять понесешь? – Процедил он ледяным тоном.

Я пнула его по ноге под столом, но Суриков даже не отреагировал. Его взгляд был прикован к растерянной маме, с трудом подбирающей слова. Она старалась держать спину прямо, собираясь, видимо, ответить ему строго и безапелляционно, но зная, что Пашка прав, трусила.

– Не надо так, сынок. – Срывающимся голосом, наконец, произнесла она. – Ты же знаешь мое мнение на этот счет. Ты можешь быть против, но…

– Где он был, когда тебя сократили на работе? А? – Брат едва сдерживался, чтобы не шибануть кулаком по столу. – Когда ты побиралась по родственникам, торговала вязаными носками, выстаивая за прилавком на морозе по несколько часов? Он нам с Машкой ни разу даже рубля не дал на школьные обеды. Не говоря уже о подарках на день рождения и Новый год. Никакой помощи, никогда! Кто мы ему? Бывшие дети? А ты? Да чтоб он подавился к чертям этим борщом, чтоб он у него в глотке застрял после этого!

Пашка вскочил, отодвигая с шумом стул, и бросился прочь.

– Паш… – Печально вздохнула мама, устало опускаясь на стул.

– Никуда, на хрен, ты не выйдешь с этой банкой, поняла?! – Красный от злости, брат снова появился в дверях кухни уже в ветровке. У него разве что только пар из ноздрей не шел. – Пусть сдохнет там! Еще раз узнаю, что ты пошла к нему, или что деньжат подкидываешь… сам ему башку откручу! Поняла?!

Развернулся и, громко топая, устремился в коридор. С чудовищным треском хлопнул входной дверью.

Ну, и дела…

Я сидела и смотрела на маму в полной тишине. Мне нечего было сказать, Пашка был прав. Даже несмотря на то, как грубо он сейчас обошелся с ней. И мы обе это знали. В этом молодом мужчине сейчас говорил обиженный десятилетний мальчишка, который не понимал, почему папа не приходит и не звонит. Почему папа забыл нас и больше не хочет видеть. Почему чужая тетя вдруг стала ему милее нашей самой лучшей на свете мамы.

Я положила свою ладонь на ее руку. Мне было безумно жаль эту маленькую женщину, ссутулившуюся и слишком рано поседевшую. Еще вчера казалось, что она расцветает: похудевшая, с новой прической, упругими светлыми локонами до плеч, свежим румянцем и сияющими глазами. И вот сейчас она сидит передо мной, похожая на забитого зверька из бродячего зоопарка, измотанного и несчастного, с потухшим взором глядя на нетронутый борщ, оставленный взбунтовавшимся повзрослевшим сыном.

– Мам… – Облизнув пересохшие губы, начала я.

– Ешь, дочь, – хрипло произнесла она, и, грустно улыбнувшись, поджала губы. Видимо, чтобы не зареветь. – Ешь, а то остынет…

14

Может ли женщина торчать перед зеркалом часами? Ха. И вы еще спрашиваете…

Мне казалось, я уже протерла мозоль в отражении напротив. Именно сегодня и именно сейчас вся одежда, которая прежде сидела на мне идеально и придавала уверенности, решила просто предательски уродовать мое тело.

– Не годится! Не годится! – Один за другим наряды летели на кровать. Через час на ней высилась приличная такая горка, под которой легко можно было спрятать труп человека, и его не сразу бы нашли.

– Ма-а-аш, – тихо спросила мама, заглядывая в комнату.

– А? – отозвалась я, критически оглядывая себя в отражении.

Все-таки в тонкой белой майке мои руки определенно выглядели чересчур жирными. Я едва не застонала от обиды. А ноги? В обтягивающих джинсах они смотрелись просто гигантскими батонами. И когда я так успела отожраться? Зима вроде не годами длилась. Да я вешу сейчас, наверное, килограмм пятьдесят, если не меньше. Ужас какой!

– Ты куда-то собираешься?

Я обернулась. Мамины глаза, такие же светло-карие, как у меня, уже излучали спокойствие. Скользили по моей фигуре с интересом и даже умилением. Хорошо, что она быстро отошла от ссоры с Пашкой. Чудная женщина, всем все прощает!

– Да, мам. – Я убрала волосы за уши. – Мы с Аней прогуляемся по городу.

– Хорошо, – вздохнула она, – не задерживайся и… будь на связи.

– Не переживай!

– Всегда буду переживать. – Усмехнулась мама. Подошла к шкафу, достала плечики с легким синим платьем, купленным мной в порыве шоппинг-азарта перед свиданием с Костылем прошлым летом, и простенькую голубую джинсовку. – Вот в этом будет очень мило. Даже с кедами.

– Ох, мама… – Я повертела наряд в руках. – Я и юбка? Издеваешься? Посмотри на мои кривые ноги!

– Они вовсе не кривые. – Мама посмотрела в мои глаза в отражении зеркала. – Тощенькие, но не кривые. Очень симпатичные ножки, между прочим.

– Вот у тебя, да, ровные, длинные. – Нахмурилась я. – Жалко было со мной поделиться? Я какая-то карлица получилась, честное слово! Такое ощущение, что опоздала на выдачу всего самого лучшего, и мне досталось только то, что не приглянулось Пашке.

– Вот дурында, – она взяла массажную расческу и принялась ею гладить мои волосы.

Я послушно плюхнулась на стул. Сгорбилась, вздохнула, недовольная своим отражением, и сплела руки в замок. Конечно, маме легко улыбаться, глядя на мои мучения – для любых родителей их ребенок самый лучший, а дети, они ведь смотрят в лицо реальности…

За что мне этот шнобель? Узкие глазенки? Подбородок Траволты и лоб Тарантино? Брови Брежнева, в конце концов? За что?

Ла-а-адно, ладно, пусть я преувеличиваю. Признаю. Но всегда хочется стремиться к идеалу. И, пожалуй, если бы кто-то полюбил меня такой, то я бы тоже смогла полюбить себя такой. Страшненькой. Но кому я нужна?

– Молодость – сама красота. – Мечтательно произнесла мама, будто читая мои мысли. В ее руках мои несносные волосы на удивление всегда становились послушными. Струились и блестели длинной гладкой волной. – Машенька, даже не переживай, ты такая хорошенькая, что ни надень.

– Мама, не ври мне, я вижу… это… катастрофа. – Я всплеснула руками. – Ничего не исправить.

– Свидание? – вдруг разом замерев, поинтересовалась она и лукаво улыбнулась.

Я сглотнула, пряча взволнованный взгляд в ладонях. Такого еще не было, и я не знала, стоит ли ей говорить. Как реагируют родители, если их повзрослевшие дети идут на встречу с людьми противоположного пола? Нервничают – правильно. Рвут на себе волосы, орут или молча грызут ногти.

Наверное, не стоит ей признаваться, сразу начнется лекция про презервативы, ответственность и голову на плечах. Нужно поберечь родительские нервы. Лучше совру.

– Н-нет, мама…

– Ты могла бы сказать мне, ничего такого в этом нет. Тебе скоро двадцать лет, дочка. В это время я уже наматывала круги по двору с двойной коляской, которую смастерил ваш дед. Вы в ней так сладко спали на свежем воздухе, и мне не хотелось останавливаться. Ходила, ходила и смотрела на вас. Думала, мои дети устроили эксперимент, как сделать из матери неврастеника и не добить при этом окончательно.

– Почему? – Я подняла глаза и взглянула в отражение.

– Ну… – Вздохнула она. – Когда засыпал один, просыпался другой, начинал орать и будил напарника. Писались, ели, болели, играли вы тоже по очереди. И эта безумная карусель, казалось, никогда не закончится. Я даже не помню ваш первый год: он прошел в моих попытках выспаться и не сойти с ума. Я не расчесывалась и не переодевалась, ходила, словно зомби. Хорошо хоть бабуля с дедом иногда помогали, иначе пришлось бы научиться спать стоя.

– А отец?

Она отложила расческу и вымученно улыбнулась.

– Он был очень молод, дочка. И не был готов к такому. Старался больше времени проводить на работе, чтобы не видеть этот бедлам. Приходил, отсыпался и снова уходил. Но я не обижаюсь: мужчины, они, видимо, так устроены. То же самое было и у моих подруг.

– Нет, мам, наверное, как-то не так должно быть. – Удивилась я. – Принимай он больше участия, прикипел бы к нам и не бросил так легко.

– Так попробуй, найди сейчас виноватых, – она погладила меня по спине. – В чем-то я была не права, в чем-то он. Возможно, стоило быть терпимее друг к другу. Ты ведь гораздо умнее меня, у тебя все будет по-другому.

– Да ну.

– Только найди достойного человека, и все сложится. – Ее взгляд согревал теплом.

К моему горлу подкатил комок. С достойными у меня беда. Может, я сама такая? Чего достойна, то ко мне и прилипает – дебилы всякие. Некоторые из них вон: сразу целоваться лезут, не зная даже моего имени. Тьфу! У меня на лбу где-то, видимо, написано: «доступная». Все, никаких платьев. Джинсы, свитер под горло, кроссовки – решено!

– Мам, – я окликнула ее возле двери. Она обернулась. – Все будет хорошо, обещаю!

– Я знаю, дочь. – Кивнула и медленно пошла в коридор.

Слышно было, как она одевается и выходит из квартиры. Не стоило даже спрашивать, куда ее опять нелегкая понесла. Ясен пень, к папке.

Нам никогда, наверное, не понять, что ею движет, но останавливать, как Пашка, я ее точно не стану. Это ее решение, собственное, и если маме так легче – пусть ходит. Лишь бы обратно не притащила его, алкаша.

Я принялась развешивать обратно разбросанную одежду. Кто ж знал, что все это потом придется возвращать в шкаф? Скидывать кучей на кровать было проще и быстрее. И чей же весь этот хлам? Эти дешевые пестрые тряпки, не достойные быть надетыми в такой важный день? О чем я только думала, когда их покупала?

Когда с уборкой было покончено, усталая, я уселась напротив зеркала. Скривилась от сожаления: слишком бледна, убийственно невзрачна. Проклятие какое-то, а не внешность. Все девочки, как девочки, а я не выспавшийся гном.

Открыла ящик, где-то там было припасено немного косметики на всякий случай. Похоже, он наступил. «Давай, крестная фея, выручай!» Что там у нас? Тени, которые оставила Анька, ее же помада, тушь, румяна, о – два тюбика тона! «Би-би», «Си-си» – что означают эти странные буквы на этикетке? Возьму тот, что темнее – ни один прыщ с таким убойным средством даже не посмеет заявить о себе.

Выдавила тональный крем на ладони. «Как же они тебя используют?» Растерла немного, согрела теплом своих рук, понюхала. Пахнет сносно. «Тебя вообще можно использовать?» Я его года два назад, кажется, покупала, да так и не открывала. Но это хорошо – невскрытый, по идее, должен дольше храниться.

Приложив ладони к лицу, я подвигала сначала подушечками пальцев, затем всей пятерней, тщательно размазывая крем по коже. «Ого, ничего! Кажись, действует. Вон, какое лицо ровное стало. И цвет приятный!»

Только густой крем этот – никак не хотел растекаться по всему лицу. Добавила еще маленечко, и еще. Вот так-то лучше. А излишки на шею. Кажется, я даже стала лучше выглядеть. Сияю! Осталось только нарисовать глаза.

«Смоки айз»? Легче легкого. Солнцева постоянно рисует их на вечеринки. Как она там делает? Ага, вот так. Темные тени – сюда, туда, растушевываем, во внутренний уголок немного светлых ярких красок. Немного перламутра! Ага. Подводку – ее можно и пожирнее. Пойдет! Расчешем брови, тушь для ресниц. Тээээкс, готово!

Я похлопала ресницами: взгляд определенно стал более выразительным. А что самое главное – я лишь слегка подчеркнула естественную красоту. И чего раньше косметики так боялась? Ничего страшного в ней нет – все легко, удобно, главное – не делать слишком ярко.

Блин… Надо было сначала свитер надевать, а потом уже краситься. Как теперь не прилипнуть к нему ресницами?

Осторожно просунув руки, а затем лоб, я оттянула ворот – хоп! Чисто сработано. Блин-блин! Статическое электричество мгновенно превратило мою прическу в адский одуванчик. «Спокойствие, Маша, только спокойствие». Пригладила, сбрызнула лаком немного. Вот так: «всем лежать и не двигаться, пока не вернемся домой. Ясно?» Волосы покорно прижались к голове – испугались…

Я снова аккуратно оттянула ворот – сбрызнула шею духами. И еще немного, особый случай же. Фууух, даже жарко стало. Надо было хоть подмышки дезодорантом набрызгать, а заодно и спину: начну сейчас потеть, будет некомфортно. Оттопырив низ свитера, я просунула руку и осторожно набрызгала с обеих сторон. Глянула в зеркало – даже лицо раскраснелось от натуги и от духоты.

Срочно на выход! Срочно!

К тому же и время поджимало. Господи, как же волнительно! От одной только мысли о том, что придется снова увидеть этого чудака, меня… «о-о, нет» – бросило в пот. «Да что за день такой!»

«Прекратить, организм! Отставить потеть!» Только не сейчас. Я приподняла свитер, опустила. Еще раз – энергичнее! И еще – проветривание все-таки помогло.

Надев кроссовки, я прошлась по ним губкой с прозрачным кремом. Почти идеально, если не считать одышки, вытаращенных глаз и бешеного стука сердца. Схватив сумку, я дернула ручку двери и столкнулась лицом к лицу с непутевым братцем.

– Во-о-оу!!! – Он отпрыгнул от меня назад метра на два.

– Ты чего? – Покрутила я пальцем у виска.

– А у нас что, Хеллоуин в апреле празднуют? – Усмехнулся Пашка, разглядывая меня.

– Чего? – Разозлилась я. Похоже, моя красота сбивала мужчин с ног. Обойдя его, я направилась к лестнице. – Кончай меня стебать, понял?

– Ты куда в таком прикиде собралась, Маня?

– Гулять! – Бросила я, торопливо спускаясь по ступенькам.

– Я бы хорошо подумал на твоем месте…

Я обернулась:

– Ты о чем?

– Да так… – Пожав плечами, брат толкнул дверь в квартиру.

– Дебил, – проворчала я.

Достала из сумки резинку и убрала волосы в хвост. Романтичный образ с распущенными волосами это слишком. Мне сейчас совсем не нужен был такой эффект, скорее обратный.

15

20:02.

Дверь в кафе была уже заперта.

Я обогнула здание с другой стороны и вошла с черного хода. Еще с коридора услышала, как с кухни раздается веселый смех. Прошла на цыпочках дальше и застыла вдруг, как вкопанная. Один незнакомый мне парень убирал со стола контейнеры, второй, в наушниках, наклеивал на них наклейки с датой и ставил в холодильник. Неизвестная тетечка лет сорока спиной ко мне мыла в раковине посуду.

Нет, смех раздавался не отсюда. Из зала! А еще музыка, бьющая басами под дых. Очень громкая. Мне внезапно захотелось, чтобы на чертова умника, который меня провел, рухнул сверху многоэтажный дом. Или сам он рухнул с него и разбился в лепешку. Он же обещал отработать за меня смену!

– Здрасьте, – заприметил меня юноша, вытаскивая наушник.

– Добрый вечер, – тут же смущенно подхватили остальные присутствующие, обернувшись.

– Угу, – нервно кивнула я и, сжав кулаки, направилась в сторону заветной шторки.

В приглушенном свете пустующего зала ярким, сияющим пятном горела новенькая плазма на стене. На ее экране по зеленому полю бегали человечки, гоняли мяч. Ниже – прямо своей наглой задницей на одном из столиков сидела Солнцева с пультом в руках. Рядом с ней на стуле восседал какой-то парень: рослый, крепкий, пальцами тоже упорно жмущий на кнопки.

Потоптавшись, я все-таки решительно подошла к стерео-системе и убавила звук. Две пары глаз моментально уставились на меня. И еще две, но в другом конце зала: Димы и незнакомой девушки в брючном костюме.

Как я их сразу не заметила?

– Кх-кхм. – Сложив руки в замок, я нетерпеливо топнула несколько раз, заявляя о своем присутствии. Дима кивнул мне, вложил девушке в руку купюру, выпустил через главный вход и закрылся изнутри.

Солнцева с незнакомцем продолжили, как ни в чем не бывало, играть дальше, не обращая на нас никакого внимания, а Дима расслабленной походкой направился в мою сторону.

Сердце взволнованно застучало. Предательское сердце! Руки затрепетали, пытаясь найти укрытие в карманах, а ноги задрожали под его взглядом. Черт, в этом странном освещении его татуировки, обрамленные растянутой белой майкой, казались самым прекрасным на свете полотном. Хотелось провести пальцем по каждой из них и узнать, где они заканчиваются… «Эй, попридержите кто-нибудь мою фантазию!» У меня, кажется, крыша съезжает.

Дима подошел вплотную и наклонился к моему лицу, затем вскинул в недоумении брови и присвистнул. Эта наглость в очередной раз заставила мой гордый подбородок взмыть еще выше.

– Ты ужасен. – Бросила я, отвечая ему долгим, уверенным взглядом.

Во мне было столько неоправданной злости, что я могла придушить собственными руками целую банду плюшевых кроликов всего лишь для тренировки прежде, чем приступить к главному – вцепиться за его шею и сильно сдавить.

Дима же продолжал с интересом разглядывать меня, наклонив голову набок. Он смотрел как-то сочувственно и почему-то даже жалостливо. Так смотрят на престарелую тетушку, лишившуюся ума. «Да, тетушка, когда-то мы тебя любили и даже, наверное, все еще любим, но сейчас… в дом для убогих и больных, только туда… ведь ты опасна для общества, и нам за тебя стыдно».

– У нас был уговор. – Руки так и чесались врезать ему промеж глаз. – Отойди и не пялься на меня так!

– Помолчи, – вполголоса произнес он и растянул рот в насмешливой улыбке.

Я уже начинала ненавидеть, когда он так делал. И если бы не этот опьяняющий аромат свежести, который доносился от его тела, и не мои ноги, словно приклеенные к полу, прямо сейчас развернулась бы и ушла.

Да. Ушла бы… «Да, да, наклонись-ка ко мне еще разок…»

– Ты… отвратителен. – Добавила я, упрямо сжав губы.

– Ты тоже не предел мечтаний, – спокойно произнес Дима, взял меня под локоть и потащил за собой.

– Куда? Эй! Да отпусти ты меня! – Запротестовала я.

– Не заставляй хватать тебя в охапку. – Он подтолкнул меня к туалету.

– Чего? Как? – На ватных ногах я все же вошла в открытую дверь. – Какого черта ты меня сюда притащил?

Новенький вошел и прикрыл за нами дверь. Теперь, в ярком свете ламп, отражающемся белыми всполохами от кафельной плитки на стенах, я могла разглядеть каждую черточку его лица.

Мягкие губы, сложившиеся в ровную линию на усталом выдохе, яркие глаза цвета морской волны – пронизывающие, хитрые. Иссиня-черные волосы, уложенные рваными краями вперед на хипстерский манер, и такого же цвета упрямые брови, каждым движением отражающие эмоции хозяина.

– Ты чего завелась? – Дима сложил сильные руки на груди. – Спокойнее.

– Ты, – я ткнула его в грудь. Черт, да-да-да! Мне ужасно хотелось прикасаться к нему еще и еще! – Ты. Меня. Обманул!

– Я?

– Да. Был уговор!

– Так с ним все в порядке. С уговором.

– Кто тогда эти люди?! – Я уже готова взорваться, точно боевая граната.

– Это ребята из кафе «Fresh» нашей сети, просто пригласил их помочь. – Он пожал плечами. – Кто ж знал, что я такой рукожоп. Посетителей было много, мы не справлялись, пришлось вызывать подмогу. Два повара, официант, уборщица. Поставил парням пива и притащил «Плойку» поиграть. В знак благодарности.

– Это нечестно!

– Честно. Я ведь не нарушил правил. И ждал тебя. – Дима просиял. – Ужасно соскучился… – Он вытянул руку и коснулся пальцами моего подбородка, заставив забыть, как нужно дышать.

– Не надо вот этого. – Я убрала его наглые лапы от своего лица. – Хватит заливать мне в уши.

– Я даже не пытался. – Дима подошел ближе, почти вплотную. – Соскучился, говорю.

– Да ты меня второй день знаешь! – Нервно рассмеялась я.

– И уже скучаю… безумно… – Он навис огромной тенью.

У него что, ключи от моего сознания? Сейчас упаду прямо на кафельный пол и башку расшибу, чего недоброго, если не отойдет.

– Окей! Тпр-р-р, вилы свои не тяни ко мне! Я пойду с тобой, пойду. – Его гипнотический взгляд все-таки заставил меня сдаться. Я улыбнулась, чувствуя, что больше не принадлежу своему телу, и прищурила глаза, стараясь придать взгляду ехидности. – Только это не свидание. Понял?

– Не свидание, – повторил Дима, продолжая стрелять глазами.

Но выражение, написанное на его лице, говорило, что черта с два он с этим согласен.

– И учти. – Я подняла свой пластилиновый палец вверх: у меня вообще теперь все тело было будто из пластилина – непослушное, вязкое, плывущее ему навстречу. – Никаких приставаний. Руки прочь, и не смей больше лазить своим языком в мой рот!

– Конечно, нет. – Он поморщился. – Фу, неужели ты думаешь, что я снова мог этого захотеть? Как вспомню, так вздрогну. У тебя во рту так не гостеприимно, а та пощечина…

– Идиот.

– Согласен даже на идиота. – Дима взял меня за плечи и развернул лицом к зеркалу. – Умойся, и мы поедем.

Я подошла ближе. Какого… х… лешего?!

Первый раз в жизни я не узнавала саму себя. Кто это, вообще? Из отражения в зеркале на меня смотрела желтокожая сестрица главной героини из сказки «Морозко»… Точно, она.

Я нахмурила лоб, стянутый маской из крема, и тут же по лбу пробежали линии трещин. Корочка из тоналки никак не хотела повторять мимики моего лица.

Вот же грандиозный факап…

Я почувствовала, как заливаюсь краской от стыда, но через толстый слой желтизны румянец так и не проступил. Кто налепил эту маску на мое лицо? Предупреждать надо, что так бывает: крупными буквами писать на тюбике. Что за… прости господи?

– Умыться? – Стараясь держаться естественно, пискнула я. «А, может, так и было задумано?» Я обернулась к нему и хмыкнула. – Да ни за что! Тебе надо, ты и умывайся.

– Стой здесь, – усмехнулся Дима и вышел за дверь. – Я сейчас.

Я тут же бросилась к раковине. Включила воду, намочила ладошки и принялась оттирать тугую лепнину с щек. Провела мокрым пальцем по векам, промокнула салфеткой, но косметика оказалась на удивление стойкой и никак не хотела покидать моего лица.

Проклятие!

Услышав шаги, я дрожащими руками выключила кран и развернулась. Дима уже стоял в дверях. И я не поверила своим глазам, у меня челюсть отвисла от увиденного. Обильно подведенные черным глаза, густые черные усики над верхней губой, нарисованные явно карандашом для бровей, и противная реденькая козлиная бородка. Вот ведь клоун!

– Если я вынужден идти с Джокером, ты пойдешь – с рокером! – Выдвинул ультиматум парень.

– Ты кто? – Я все еще пребывала в шоке. – Джек Воробей, что ли?

Ему только шляпы не хватало.

Дима поднял руку, выкатил грудь колесом и застыл в соответствующей позе:

– Капитан Дже…

– Поняла! – Проворчала я. – Все-все, хватит. И вот так ты собираешься пойти сейчас по улице?

– Да. Ты ведь пойдешь? – Он указал на меня. – Так.

– Гад. – Я развернулась к зеркалу и включила воду. У меня разве что пар из ноздрей не шел. – Ненавижу тебя. – Зачерпнула в ладони воды. – Гад! Дылда! Ты… ты такой…

– Какой? – Улыбаясь мне в отражение, спросил Дима и подошел к соседней раковине. – Красивый, очаровательный, сексуальный?

– Наглый! – Бросила я, перед тем, как нырнуть лицом в теплую воду.

16

Мыло ужасно щипало глаза, заползало склизкой пенкой под вставшие колом от туши ресницы и буквально разъедало зрачки. Я нащупала кран, сделала напор воды сильнее и попыталась смыть приправленный мылом макияж. Распахнула веки шире, закидывая туда пригоршнями воду, но противное раздражение, казалось, забралось уже и в слизистые, и под кожу. Теперь еще и ходить весь вечер с по-вампирски красными глазами перед этим попугаем!

Рядом как раз раздавалось его противное щебетанье – ржет еще, вот балбес!

– Очень смешно, – прошипела я, пытаясь разглядеть свое отражение в зеркале.

Размытый, почти неузнаваемый силуэт с черными кругами под глазами говорил о том, что еще пару раз точно мне придется воспользоваться гадким, разъедающим все живое, мылом. Мужская фигура, высокая, крепкая и орудующая шуршащим бумажным полотенцем, заботливо кружила вокруг меня.

– Еще немного, Мария Георгиевна, – посмеивался он, вкладывая мыло в мою ладонь.

И от электричества, трескучей стеной вставшего между нами от этого прикосновения, у меня моментально перехватило дыхание. Все ругательства, заготовленные заранее для наглеца, разом застряли в горле. «Черт, красавчик, хватит кружить вокруг меня! От тебя так и искрит. Сейчас все полыхнет!»

Пара неуверенных движений, и мои ладони опять намылены. Я протянула руку, чтобы положить мыло, и вновь почувствовала уверенное мужское прикосновение к своей кисти. Помогает… Вот кто его просил? Ухажер, блин.

– Вот так, слепыш, еще немного, и от мерзкой штукатурки не останется и следа. – Прошептал Дима, наклонившись к самому уху. Черт, лучше бы на меня вывалили раскаленные угли: они обжигали бы меньше, чем его дыхание сейчас на моей коже. – И зачем таким красивым девочкам косметика? Никогда не понимал.

«Кто красивый? Я?»

Жар, зародившийся где-то под ребрами, горячими волнами уже растекался по всему телу. Сейчас свитер насквозь промокнет от волнения и стыда, а он считает меня красивой…

– Ч-что ты там кружишь позади меня? – Щедро поливая лицо водой, воскликнула я.

– Маш?

– А?!

– Ты можешь хотя бы один вечер не быть кактусом? У меня уже передозировка, если честно. Никто за всю жизнь на меня столько не наезжал, сколько ты за последние двое суток.

– Сам ты кактус! – Бросила я, ожесточенно перетирая между подушечками пальцев слипшиеся ресницы.

– Ну, вот. – Пользуясь моей беспомощностью, этот тип продолжал бесстыдно меня лапать. То рукой заденет, то ногой, то локтем, то плечом. И каждое касание, как удар молнии, или будто ко мне дефибриллятор прикладывают. – Сейчас ты умоешься и станешь милой, доброй, румяной и сладкой, как пастила.

– Ты там шаманишь или желание загадываешь? – Пискнула я от очередного прикосновения. – Ты не меня описываешь, а какую-то зефирину!

– Так и есть, ты моя зефирная ведьмочка. – Продолжал издеваться Дима.

Я взяла из его рук бумажное полотенце и промокнула лицо. «Бррр…»

Глянула в зеркало. Я, конечно же, не ожидала увидеть изысканную аристократическую бледность, но реальность печалила еще больше: из отражения на меня смотрел печальный болотный гриб с таинственной синевой под глазами.

Промокнула несколько раз, потерла. «Ладно, и так сойдет!»

Я обернулась к расписному какаду с хохолком. Его лицо, наоборот – уже было чистым, как белый лист. Он что, сделку с дьяволом заключил? Или белизной умылся?

– Посмотри, какая хорошенькая! – Дима взял мокрые комки полотенца из моих рук и швырнул в мусорное ведро. – Немного убрать черноту из складок под глазами и будет…

– А ты сам? – Прервала я наглеца на полуслове. – Гляди, у тебя вон, каляки-то не отмылись! Фу…

– Где? – Он внимательно посмотрел в зеркало, но ничего не нашел и повернулся ко мне.

Я прищурилась, разглядывая его ехидную рожу, нависшую надо мной с довольной ухмылкой.

– Грязь на шее, все перепачкано. – Кончиками пальцев я приподняла его подбородок, беззастенчиво разглядывая татуировки. «Черт подери, да ведь я до одури отважная. Или просто уже не контролирую свое постоянное желание прикасаться к нему». – Не хочешь попробовать отбеливатель или… ну, я не знаю, например, кислоту?

– Вот так, значит? – Дима почесал шею и сделал шаг вперед, заставив меня отступить назад. Еще пара шагов, и прижмет к стене.

– Скажешь это еще раз и получишь по губам.

– Чем? Губами? – Не растерялся он.

О. Боже. Мой.

– Кулаком! – Выдохнула я, выстраивая между нами стену из моих вытянутых рук.

Дима вдруг устремил свой взгляд в угол, затем в другой. Оглянулся, будто отыскивая что-то глазами.

– Что? – Усмехнулась я. – Потерял что-то?

– Нет. – Отозвался парень, продолжая крутить головой. – Просто ищу, где ты припарковала свою ступу с метлой.

– Ну, тебя! – Я оттолкнула его и пулей вылетела из туалета в темный зал, грохочущий музыкой.

– Ты не спросила, куда мы поедем. – Хрипло спросил он на ухо, догнав меня. Его голос гулким звоном отозвался в каждой клеточке моего тела, заставив мурашки, разбежаться от затылка вниз, по спине.

Я остановилась, сжала руки в кулаки и обернулась.

– И куда же?

– Это будет сюрприз. – Дима взял со стола пакет, набитый доверху какими-то контейнерами, закинул свой свитер на плечо и свободной рукой обхватил мою ладонь. А затем потянул за собой, не давая опомниться.

Я больше не могла сопротивляться, не могла произнести ни звука. Перебирая непослушными ногами, следовала за ним и пялилась на наши переплетенные в замочек пальцы. Такое странное ощущение. Что-то определенно происходит и происходит против твоей воли. А ты чувствуешь какую-то дикую радость, за которую готова до боли кусать кожу на руках.

«Нельзя, нельзя, не верь никому!» – это кричало подсознание. А я запихивала его куда-то глубоко в себя и просила: «Ну, хоть сегодня, помолчи, а? Хотя бы сегодня я побуду глупой счастливой дурочкой? Можно?» И оно невольно отступало, отдаваясь ломотой в ногах и легким подёргиванием в сжатых мужской рукой мокрых ладонях.

– Ань, – обратился Дима к моей подруге, перекрикивая громкие звуки, доносящиеся из динамиков.

– А?

Она обернулась лишь на секунду, чтобы окинуть меня заинтересованным оценивающим взглядом, вздернула брови, выдохнула как-то разочарованно и тут же вернулась к игре.

На экране дрались два здоровенных бугая, одним из которых, судя по всему, управляла Солнцева. Вторым, очевидно, сидевший рядом с ней незнакомец, вызванный моим разукрашкой для помощи на кухне. Третий парень устроился на столе справа, пил пиво из бутылки и наблюдал за игрой.

– Ты домой идешь? Можем тебя закинуть. – Обратился Дима к моей подруге.

– Не-е, – отозвалась она, безжалостно вдавливая кнопки в пульт. – Мне еще парней нужно выиграть в UFC, потом в фифаху и мортал комбат. На ведьмака они не потянут, слабаки.

Напарник по игре тут же толкнул Аньку плечом, и она весело рассмеялась.

– Хорошо, – кивнул Дима, – тогда, парни, слушайте внимательно. Вот на эту кнопку нажимаете, из розетки выдираете, все выключаете, закрываете, Анну до двери ее дома в целости и сохранности провожаете. Запомнили?

– Ага. – Сказал парень с бутылкой в руках.

– Тогда мы ушли.

– Счастливо провести время, – подмигнула подруга и незамедлительно вернулась к игре.

– Закройтесь! – Добавил он, указывая им на дверь.

– Ты уверен, что они – нормальные ребята? Вот так оставлять с ними Солнцеву, на ночь глядя? – Спросила я уже у выхода, бросая прощальный взгляд в зал.

– Самые лучшие. – Дима открыл дверь и придержал ее, пропуская меня вперед. – Не волнуйся, все будет хорошо. Обещаю.

Я вышла на улицу и растерянно остановилась. Еще только начинало смеркаться, фонари не горели. Приятно пахло свежестью и весной. Отличное время для прогулки в приятной компании.

Мой спутник догнал меня, осторожно взял под локоть и подтолкнул вперед, где в десяти метрах от нас, на стоянке, стоял большой черный седан. Мы обошли машину сзади, щелкнула сигнализация.

Дима ловко открыл багажник с закрепленными на нем блестящими цифрами 525, закинул внутрь пакет, подвел меня к пассажирской двери, открыл ее и улыбнулся:

– Прошу, Мария Георгиевна.

– Хм, – критически оглядев автомобиль, я перевела взгляд на его хозяина. Очередной испорченный папенькин сынок, в жизни палец о палец не ударил. Гулял, тусовался, бил татухи, менял девчонок, как перчатки. И кто я для него? Очередная игра «Добейся жалкой Золушки на спор»? И во что же ты вляпалась, Сурикова?

Дима будто прочел мои мысли, вздохнул устало и еще раз жестом пригласил сесть.

– Да не бойся ты. – Теперь он улыбнулся так искренне, что у меня душа рухнула в пятки. – Не «Порше» и даже не «Ягуар», прости. Всего лишь старенький «БМВ», но если позволишь прокатить, буду счастлив.

А пошло оно все к черту! Будь что будь…

Села в салон, прижала сумку к животу и свела вместе дрожащие колени. Дверца мягко закрылась, отрезая мне путь к отступлению. Теперь я в его власти.

Мой спутник обошел автомобиль, быстро натянул на себя свитер, запрыгнул в салон и завел мотор. Тот заурчал довольно и тихо, как большой сытый крокодил. Дима откинулся на спинку сидения и подмигнул мне.

– Ну что, погнали?

– Угу, – робко кивнула я.

Пристегнулась, приготовилась к самому худшему, но, на удивление, его манера езды оказалась спокойной и уверенной. Он даже время от времени останавливался, уступая дорогу старушкам в не самых положенных для этого местах – наверное, рисовался передо мной.

И поглядывал, не уставая улыбаться, на мое лицо, не выражавшее в тот момент почти никаких эмоций. Я жутко нервничала, то и дело, закусывая губу, и не знала, как себя вести, о чем говорить. Так и сидела с покерфейсом и сплошными комплексами, пытаясь догадаться, куда парень меня везет.

Чтобы разрядить обстановку, Дима догадался включить музыку. Сделал громче. Хорошо бы что-нибудь заводное, но из динамиков, как назло, доносилась лирическая баллада «City of stars» в исполнении Райана Гослинга, кто-то на радио явно шутил над нами. Шикарный «старенький» БМВ плыл по шоссе неторопливо, точно пароход, и уносил нас все дальше от центра города.

Куда? Знал только водитель. А я… Я страшно переживала из-за того, что не предупредила никого из родных об этой поездке.

Через пару минут за окном уже мелькали огни автострады, последние придорожные кафе и указатели направлений на ближайшие крупные города. Мы определенно двигались в сторону аэропорта, и у меня в груди неприятно щемило. Я повернулась к Диме, пытаясь в чертах его профиля отыскать хотя бы какие-то ответы на свои многочисленные вопросы.

– Я даже не знаю твою фамилию…

Мой голос почему-то прозвучал, как старый скрипучий паркет. Пришлось экстренно прочистить горло, прокашлявшись.

Не знаю, что заставило его вдруг так весело рассмеяться, но новенький немного наклонился на руль, а затем откинулся на спинку сидения. Его плечи буквально задергались от смеха.

– Калинин. – Ответил он, пытаясь взять себя в руки.

Вот тут мне стало неловко.

В такие моменты герои фильмов обычно дают себе в лоб всей пятерней – бам! Теперь он точно подумает, что я глупая и совсем недалекая. Не смогла сложить дважды два: все в городе знали, кому принадлежат сети кафе «Fresh», «Loft» и единственный в своем роде «Кофейный кот», в котором работали мы с Солнцевой. И пусть никто из наших лично не видел Биг Босса, но фамилия Калинин точно была у всех на слуху.

Вот. Я. Балда.

– Точно, – кивнула, натягивая рукава свитера на пальцы.

Бросила на него короткий взгляд. Дима внимательно смотрел на дорогу, и я даже позволила себе улыбнуться. Он больше не пытался смеяться над моей глупостью, и это хорошо. В следующую секунду новенький не выдержал и беззвучно захохотал, и мне, почему-то, не было обидно. Я тоже засмеялась – так же тихо и приглушенно, втянув голову в плечи.

Это было единственное, о чем мы говорили, пока не приехали на место. Какой-то холм, немного растительности, длинная полоска леса вдалеке. И непроглядная темень. Даже луны не было видно.

Дела…

– Приехали! – Радостно заявил Дима, заглушив двигатель.

– Приехали? – Выдавила я, отстегивая ремень безопасности. – За чертову тучу километров от города? В лес? – Достала из сумки мобильник. Так и есть: даже сеть не ловит. – Имей в виду, мои родственники в курсе, с кем я собралась на… с кем я ушла.

– Маш, – замер он в темноте салона, – все будет хорошо. Доверься мне, ладно?

– И куда ты меня потащишь? В лес? Я… с детства боюсь клещей!

– Тебе не обязательно всегда быть со мной такой душной. – Подвигнул мне Дима. Затем вышел из машины и наклонился, заглядывая внутрь. – Давай вытряхивай свои булки, пойдем!

– Мои что?

Но дверь с его стороны уже захлопнулась. Беззвучно. Так же, как и то, как он затем подкрался к моей двери и открыл ее:

– Прошу. – Указал рукой на выход. – Бросай свой ридикюль здесь, чтобы не таскаться.

Я оставила сумочку и послушно вылезла наружу. Руку, галантно протянутую мне в помощь, все же предпочла проигнорировать. Обошла машину, чувствуя под ногами высокую траву и довольно мягкую землю. Огляделась. Глаза никак не хотели привыкать к темноте. Странное место. Днем мне его точно не узнать, и так далеко от города. Да, тут никто определенно даже не станет искать мой хладный трупик.

– Держи! – Мой спутник вручил мне объемный пакет. Но, как ни странно, не тяжелый. – Иди за мной.

Стараясь, держаться за его силуэтом, мелькавшим впереди меня неясными очертаниями, я упрямо таранила вверх по холму. Буквально! Кочки, высокая колючая трава, царапающая даже через джинсы, запах прелой листвы и бесконечный стрекот сверчков. Тяжело. Трудно. Но жутко интересно!

Когда глаза, наконец, привыкли к полутьме, я заметила в его руках здоровенный чемодан и пакет. Дима поднимался вверх, не замечая, казалось, ни кочек, ни преград. Легко и энергично. Его свитер белел впереди ярким светлым пятном. Он шел, изредка оборачиваясь, чтобы проверить, ползу ли я за ним. И я ползла.

Не ворчала больше себе под нос, не запиналась, временами даже летела над землей, стараясь не отставать. Мне ужасно хотелось знать, что там – на вершине, до которой оставалось рукой подать.

Когда Дима поднялся на самый верх, он бросил свои вещи в траву и двинулся мне навстречу. Прохладный воздух щекотал мне ноздри, но тело, оно в прямом смысле слова уже горело от такой активной пробежки вверх по холму. Когда парень внезапно протянул мне руку, я, не задумываясь, вложила в нее свою ладонь. Может, самое время избавиться от внутреннего зажима и довериться ему?

– Вообще-то, я хотел взять у тебя пакет. – Промурлыкал он мне на ухо, крепко сжимая руку. – Но так даже лучше. Намного лучше.

Мне в очередной раз стало неловко, но, воспользовавшись шансом, я почти бежала, увлекаемая им все выше и выше.

– Послушай, – начала, было, я, когда он дернул меня вверх на последних метрах, и вдруг остановилась, теряя дар речи.

Огромный ночной город… Он сиял внизу с другой стороны холма целой россыпью огней. Тянулся вдаль сверкающей паутиной из улиц и застывших рек, искрился бриллиантовой крошкой фонарей, обилием неоновых вывесок, автомобильных фар, сливающихся в центре в могучий пламенный шар. Завораживающее зрелище, таинственное и сводящее с ума.

Мой город. Самый красивый на свете, самый любимый, самый родной. Серый, только просыпающийся после зимы днем, ночью он выглядел могущественным королем огней. Вот так, стоя в темноте, можно было смотреть на это живое, яркое пятно света бесконечно. Любоваться и восхищаться его ошеломляющим великолепием.

Город, раскинувшийся на километры сияющей в темноте цепью дорог. Большой и притягивающий своим светом. И выше все этого только я. Нет – мы. На высоте, доступной лишь одинокой полуночной птице.

– Ого, – сорвалось у меня с губ.

– Вот именно, – подхватил Дима. Он смотрел вдаль, все еще держа меня за руку. – Лет десять здесь не был. Переживал, что все изменилось, но стало только красивее.

– Хорошее место. Великолепное…

– Все детство здесь прошло.

– Здесь?

– Да. – Он махнул рукой куда-то вниз. – Там, у бабушки в Калиновке. Мать с отцом много работали, и я часто гостил у бабули и дяди Вани. Хочешь, съездим как-нибудь к ней вместе? Я ведь только вернулся из Штатов и еще не успел навестить бабулю.

– Дима, – я отпустила руку, и он тут же потянулся к сигаретам. – Спасибо, что показал мне всю эту красоту. Спасибо. Но это все слишком для второго дня знакомства… и вот это твое «съездим к бабуле»… В общем, это слишком щедро для какого-то глупого спора. Не стоит. – Глаза все еще любовались светом ночного города. – Я – девочка впечатлительная, мне трудно не реагировать на такие вещи. А у тебя все играючи… Не надо так, понимаешь?

Калинин, дымя сигаретой на фоне сияющих огней, распаковывал свой чемодан. Он, молча, достал оттуда какую-то квадратную штуку и большой смятый комок чего-то шуршащего. Подсоединил одно к другому, нажал, и адская машина зашумела, наполняя воздухом нечто, расправляющееся на глазах. Комок вертелся, шелестел, шуршал, увеличиваясь в размерах, пока, наконец, не превратился в большой надувной диван. Или кресло. Или что это было? Объемное желтое кресло-качалка.

Вот ведь псих! И не поленился таранить наверх все эти штуки, да еще и тяжеленный насос.

Дима довольно отряхнул руки, отсоединил аппарат и убрал в чемодан. Потом подошел ко мне вплотную, заставив позабыть обо всем, даже о своем имени, и у меня аж уши заложило от волнения, но… ничего не произошло! Он просто взял из моих рук пакет, достал из него что-то вроде большого, мягкого пледа и расстелил на траве.

– Знаешь, – вдруг произнес Дима, раскладывая на покрывале контейнеры, которые по очереди выуживал из пакета, принесенного из кафе, – спорить было плохой идеей, согласен. Я боялся, что это все испортит, так и вышло. Хотя… Теперь понимаю, что выигрываю при любом раскладе.

– Что это значит?

– Что тебе никуда от меня не деться.

– Ну да, куда я теперь сбегу? – Усмехнулась я, вдыхая запах травы и вольного ветра. – В поле или в лес?

– Я не об этом. – Он повернулся и жестом пригласил сесть рядом.

– Тогда о чем? – Я подошла и несмело опустилась на колени.

– Все равно мы будем вместе, как бы ты не сопротивлялась. Потому что я так хочу. – Хитрец пожал плечами. – Да и ты тоже.

– Очень сомневаюсь…

– Ты уже моя. Просто еще не знаешь этого.

– Ты слишком самонадеян. – Присев, я начала разглядывать контейнеры, полукругом выстроившиеся на покрывале возле меня. Ветерок, бывший днем теплым и ласковым, теперь колол кожу негостеприимной прохладой. Возможно, дело было в высоте, или меня просто била дрожь от его слов, таких смелых и откровенных.

– Знаешь, я не привык проигрывать. – Признался вдруг Дима, буравя меня пронзительным взглядом. – Возможно, в этом все дело.

– Мне приятнее было бы услышать, что все это, – я обвела ладонью воздух, – не ради спора, а просто для меня. Но так даже лучше, не остается места для глупых надежд.

Он уставился на меня, пытаясь в темноте забраться глазами мне в самую душу.

– Маш, – внезапно дотронулся до моей руки, которую я тут же отдернула, – до меня доходит, как до страуса. Я чувствую, что делаю что-то не то, и это заставляет тебя так реагировать. Помоги мне понять, подскажи, что ли, как надо. Как правильнее? Я ведь делаю такие вещи для девушки впервые, и делаю их так, как чувствую. Прости. Мне жаль, что это заставляет тебя напрягаться и настораживаться.

Я сглотнула.

Подсознание сигнализировало мне постоянно: «Не верь, не слушай, не воспринимай всерьез. Ты все это уже слышала: и про то, какая ты, и про «первый раз со мной такое»». И все это произвело огромное впечатление в свое время, но обернулось пшиком. Пустотой и болью в сердце. Игорь тоже заглядывал в глаза, улыбался и, казалось, сам верил в свои слова. А потом у него не хватило даже мужества объясниться со мной, как подобает мужчине.

Наверное, я слишком долго молчала, потому что Дима, опустив голову начал открывать поочередно все контейнеры.

– Я не знаю, как реагировать. – Призналась я. – И не знаю, что у тебя на уме.

– Понял, – кивнул он.

– Дай мне время.

– Хорошо.

– Дима? – Я попыталась отыскать в темноте его глаза. – Почему ты пошел за мной вчера? Зачем тебе это все?

17

Он рассмеялся – звонко и весело.

– Ради моей будущей семьи, детей и их сумасшедшей мамаши, которая смотрела на меня в автобусе, как на отрепье.

– А если без шуток?

– А если без шуток… – Задумался парень. – Ты так сексуально шлепнулась там, на дорожке. Задом кверху. Я больше ни о чем думать не мог – даже забыл, зачем шел в универ. Сел покурить, прийти в себя, а тут, смотрю, тебя сама судьба ко мне в руки несет. Не мог же я упустить такой шанс? Вот и затащил, как паук, в свою паутину. А потом, конечно, было стыдно-о…

– Понятно, я до сих пор злюсь, как вспоминаю.

– Прости, маляус, постараюсь искупить!

– В автобусе ты был ужасен, – искренне рассмеялась я, вспоминая. – Думала ты обдолбался до зеленых соплей.

Мой спутник даже замер, потом глубоко выдохнул, улыбнулся и подвинул ко мне контейнер.

– Ну, знаешь. Многочасовой перелет, потом тщетные попытки уснуть до четырех ночи, и когда мое лицо только нашло свой приют на теплой подушке, вдруг резкий пинок под зад от мамы: «Вставай, иди, я договорилась, срочно неси документы». Не помню, как оделся, как вышел – все на автопилоте. Ноги, честное слово, меня сами в этот автобус привели.

– Да?

– Да. И это даже хорошо: у меня совсем не осталось друзей в этом городе, даже поговорить не с кем, а тут ты. Вредная, колючая, местами не совсем адекватная, но так даже интереснее.

– Нет друзей?

– Нет. Меня же не было три года. С тех пор, как маме дали работу в Нью-Йорке. Все, с кем я общался здесь раньше, они изменились. Нет общих тем, точек соприкосновения, все не то…

– Но ты дружишь с человеком, которого я ненавижу.

Он непонимающе уставился на меня, вытягивая свои длиннющие ноги вдоль края пледа.

– Ты о ком?

– О Костыле.

– Игорь? А почему ты его ненавидишь?

– Да так. – Я покачала головой. – И как же Вика? Я думала, вы…

– Вика? – Дима посмотрел на небо. – Это… а понял. А что Вика?

– Думала, ты же пошел ее провожать.

Он прочистил горло.

– Да-а… но, вообще-то, когда мы вышли, мимо как раз ехала машина такси. Не знаю, что на меня нашло, рука сама дернулась, обычно я так не делаю… Короче, посадил ее и отправил домой.

– Некрасиво.

– У меня есть оправдание: мне ужасно не терпелось вернуться обратно.

– Вот как…

– Да, – он подвинул ко мне контейнер и протянул палочки. – Угощайся. Витек, повар из «Фреша», накрутил нам роллов в дорогу.

Что? Нет… Только не это. Единственному человеку на планете, не умеющему пользоваться палочками, он тащит роллы на свидание…

– Э-э, – замешкалась я, подбирая слова. – А вилки нет?

– Маш, ты чего? – Дима даже выпрямился. – Не умеешь палочками?

– Нет, – выдохнула я. – Сколько ни пыталась, фигня выходит, все валится из рук.

– Ты, вообще, в кафе работаешь или где?

– Да я…

– Надо же, прости. – Спохватился он, взял из моих рук палочки и варварски насадил на одну из них сразу несколько роллов, затем макнул в соус. – Можешь тогда есть как шашлык. Ну, или я могу тебя научить? Нет? Или покормить?

– Блин, ну, научи, что ли…

– Ну, ты, Марья, даешь! У меня есть друг знакомый, работает на стройке. Он одинаково виртуозно кладет кирпичи и пользуется палочками. А ты… Все-все, молчу, смотри.

Двухминутный урок, и я, чувствуя себя калекой, уже пыталась есть самостоятельно под его пристальным взглядом. А что вы хотели? Да, не умела. Да, не научилась. Я пельмени люблю, пироги, пиццу, бургеры. Кто ж знал, что он притащит в качестве угощения эти безвкусные… ммм… о, похоже, придется взять свои слова обратно.

– Вот это вещь! Пальчики оближешь!

– А что я говорил.

– А почему ты не ешь? – С набитым ртом спросила я.

– Ем-ем, – он отвлекся от созерцания жующей меня и потянулся к пакету. – Вина?

– О, нет-нет. – Я замахала руками. – Нет, спасибо!

Не хватало еще потерять голову на первом свида… на первом….

– Брось, со мной можно. Немножко? Давай?

– А ты, что ли, тоже собрался пить? Ты же за рулем!

– У меня знакомая бригада инспекторов. Ставлю им ящик пива, гоняю всю ночь, они меня не трогают.

– Я знала, что у нас не все хорошо в стране, но чтобы так…

– Брось, Маш, все так живут в России.

– Понятно…

– Да шучу я! – Рассмеялся он, наливая вино в пластиковый стаканчик. – А ты ведешься все время!

– Во дурак, я же поверила.

– Я пригублю только, не переживай. – Калинин передал мне стаканчик, и мы беззвучно чокнулись. – За тебя. О! Смотри-смотри!

Я взглянула на небо. С едва различимым гулом, сияя синими и красными огоньками, над нами взмывал ввысь самолет.

– Специально взял это кресло, чтобы мы могли покачаться, глядя в ночное небо. Часто мечтал об этом в детстве, наконец-то могу осуществить.

В этот момент я поняла, что не все герои носят плащи. Захотелось громко взвизгнуть от восторга. Ну и что, что у любой сказки есть конец. Ну и пусть, завтра все растает, как дым, но сейчас оно все есть. И оно здесь. Оно – мое!

Я вскочила и побежала к креслу. Плюхнулась с разбегу спиной и засмеялась, пытаясь удержаться.

Оно качалось, поднимая по очереди вверх то мои ноги, то голову, пока Дима не подошел и не остановил его, чтобы устроиться рядом. Наклонился вперед, заставляя надувной полумесяц опять задвигаться, и лег на спину, расслабившись.

Места на кресле хватило обоим, и между нами даже остался промежуток сантиметров в двадцать. Но меня устраивала сейчас именно такая дистанция, нам просто было хорошо. Лежать, качаться, смотреть в звездное небо и следить глазами за улетающим самолетом, оставляющим за собой белый пушистый след.

18

– Тебя дома не потеряют? – Спустя минуту Дима уже лежал ко мне лицом.

– Нет. – Я не стала поворачиваться: так его губы оказались бы в опасной близости от моих, и чем черт не шутит, могли бы притянуться к его губам, как магниты. Лучше смотреть вверх и представлять, как звезды падают на тебя с ночных небес, осыпая серебристым светом, и мечтать.

– Ты хорошая девочка, правильная. Так мне показалось.

– Да ладно. – Мне даже стало смешно.

– Да. – Он устроился удобнее. – Именно это мне сразу и понравилось.

– Тебе надоели плохие девчонки? – Спросила я, взглянув на него через плечо.

И зря: даже в темноте его глаза, отражая лунный свет, манили своей глубиной.

– Думаешь, я большой спец по девчонкам?

– Нет? – Усмехнулась я, чувствуя плечом его тепло. – Девственник? Никогда и ни с кем?

– Нет. – Ответил Дима просто и спокойно, явно наблюдая за моей реакцией.

Я отвернулась и откинула голову, раскачивая надувной матрас-качалку собственным весом.

– Значит, у тебя было… много девушек?

Вот ведь. Ну, кто ж такое спрашивает? Скажи еще прямым текстом: я неуверенная в себе, глупышка Маша, мечтающая о большой и светлой любви. Проверяю тебя, ведь мне хочется надеяться на то, что ты искренен, и мы сможем построить нечто большее, чем просто интрижка. И да, я боюсь, ужасно боюсь того, что у меня все получится, как в прошлый раз…

– Много? – Дима издал странный звук. «Он что? Складывает в уме? Или умножает?» – Одна, две, пять, двадцать… Не знаю, не считал.

Мое настроение сейчас, будто перевернутое через мясорубку, рухнуло на землю и поползло по траве. «Эй, стой! Погоди, вернись, сейчас натянем улыбку и сделаем вид, будто не расстроились!» Но улыбка вслед за ним тоже превратилась в прямую линию и приготовилась слинять.

– Мощно, – выдавила я, не забыв добавить в конце натянутый ехидный смешок.

– А вот девушки еще не было никогда. В смысле той, что girlfriend, не говоря уже о significant one. Такой, чтобы встречаться, проводить все свободное время вместе. Не было, нет.

– Значит, у тебя еще не было отношений? Совсем? – Теперь я повернулась к нему вполоборота. Глаза вновь искали в темноте его взгляд. – Понятно тогда, почему ты бросаешься на незнакомых девушек на улице с поцелуями.

– Отношения… – Он заложил руку за голову. – Это ведь сложно. Не было необходимости их заводить. Нужно что-то чувствовать к человеку и желательно что-то такое, отчего бы тебя выворачивало наизнанку. Это серьезно – обязательства, чувства…

– Ты меня сейчас запутал еще больше.

– Почему?

– Совершенно не понимаю, чего тебе от меня нужно: то ты споришь, что я буду умолять тебя о поцелуях, то намекаешь на что-то серьезное. Просто клубок противоречий.

Дима улыбнулся, заставив меня спрятать смущенное лицо за волосами.

– Убей меня, если сама не такая. У тебя ведь есть парень, а ты лежишь со мной в нескольких километрах от города в темноте на матрасе. И вокруг никого. И мы можем делать, что захотим…

Я облизнула губы и вновь уставилась на небеса. Воздух, собравшийся внутри, грозился разорвать мои легкие, поэтому пришлось медленно выдохнуть. Облачко пара поднималось над лицом и таяло в темноте. Холодно. Стало ужасно холодно. Не май месяц – как говорит мама.

– Вот видишь, – усмехнулся Калинин, вставая и растирая замерзшие предплечья, – если бы ты была свободна, я бы прижал тебя сейчас прямо к этому ледяному матрасу и не дал бы пошевелиться, пока бы ты не согласилась быть со мной. Моей – всегда, каждый день и час. Забил бы к черту на наш спор и целовал тебя самым бесстыдным образом целыми сутками напролет.

Я постучала друг о друга подошвами кед. «Цок-цок» – они тоже замерзли, превратившись в камень, но от сказанных Димой слов по телу побежало вдруг приятное тепло.

– Ты не создаешь впечатление серьезного человека. – Я попыталась встать, натягивая рукава на пальцы, спрятала рот и нос в ворот свитера. – По крайней мере, не того, кому можно было бы довериться.

– Почему? – Дима взял меня за руку, помогая встать.

– Во-первых, твое поведение: дерзкое и наглое.

– Просто отражение твоего. – Он отпустил руку и направился к импровизированному столу: разлил вино по стаканчикам, протянул один мне.

– Во-вторых, тебе все в жизни дается легко: ты из состоятельной семьи. Я – нет. И потому мы – разные.

– Вот тут виноват, прости.

– В-третьих, посмотри на свой внешний вид: эта расслабленная бунтарская походка, вечно самодовольная улыбка. Ты привык получать все, что хочешь. Как вообще человек, изрисованный с головы до пят, может что-то знать о серьезности?

Дима смотрел на меня, как на глупого бездомного котенка – не то пожалеть хотел, не то потрепать за ухом. Он что, вообще никогда не перестает улыбаться? Даже когда я пытаюсь поговорить о чем-то настоящем и важном? Это даже обидно.

– Посмотри, – парень задрал рукав свитера и поднял руку выше. – Да, изрисованный. И да: каждый рисунок здесь, и здесь, и даже здесь, – он провел пальцем от шеи вниз, – каждый что-то значит, каждый – история моей жизни. Я сейчас скажу кое-что и надеюсь, ты меня услышишь.

– Говори, – сглотнула я, пытаясь рассмотреть хоть что-то в тусклом лунном свете.

Его взгляд стал необычайно серьезным.

– Поверь, человек, который сделал хотя бы одну татуировку в своей жизни, теперь знает, что такое НАВСЕГДА. В моем случае это касается не только рисунков на теле: я увидел тебя и понял, что сделаю все, что угодно, чтобы ты была рядом. Хорошо, обошлось глупым, как ты его называешь, спором, но только умник наверху знает, на что я еще был тогда способен, чтобы не дать тебе уйти, Маша.

– Звучит красиво. – Хрипло произнесла я. – Даже слишком, чтобы оказаться правдой.

– Не веришь в любовь с первого взгляда? – Дима удивленно выгнул бровь.

– Нет.

– Ты странная. – Он растерянно пожал плечами.

– Я, вообще, странная: не ношу каблуки, не делаю туалетных селфи, не лайкаю фотки в соцсетях. И это не самые страшные из моих грехов.

Дима вытянул шею, разглядывая меня:

– Ты чего так трясешься? Замерзла, да?

– Н-немного, – призналась я, пряча нос в ворот свитера.

– Погоди. – Он собрал контейнеры, сложил их на траве, взял плед, встряхнул и осторожно укрыл мои плечи. – Тогда давай собираться.

Калинин подхватил палочки, которыми я ела роллы, швырнул их куда-то вверх, выше своей головы, и поймал после того, как они сделали в воздухе несколько оборотов. «Та-тада-тада-дада!» – залихватски ударив ими по крышкам контейнеров, он воспроизвел самую настоящую мелодию. Затем поправил коробочки, расставив их вокруг себя полукругом, присел на колени и еще раз прошелся, постукивая палочками, по каждой из них в одному ему известном порядке и ритме. Вышло на удивление очень мелодично и благозвучно, у меня даже мурашки побежали по коже.

– Что это? Вау! – Я подхватила края пледа и подошла ближе.

Его руки двигались так… так… они будто парили над коробками, превращая обычный стук в настоящее искусство!

Дима выдохнул, собрал реквизит и сунул в пакет – будто и не было только что этого мини-представления.

– Так, ничего, баловство. – Ответил, выпрямляясь.

– Нет, ты играл. Музыку! И это было… потрясающе. Я даже представила, будь это ударные, а не контейнеры от еды, вышло бы мозго-взрыво-оглушительно!

– Мне нравилось раньше, правда. – Улыбнулся он. – Руки все еще помнят. – Дима снова возвышался надо мной большой темной фигурой. – Хорошее было время, у нас даже была своя группа в школе.

– Здорово.

– Даже забавный случай имеется, с этим связанный. – Он нагнулся, сдувая матрас собственным весом. – В десятом классе классный руководитель сказала, что освобождает всех отличников и ударников от учебы до конца мая. Я был уверен, что меня это тоже касается и не пришел на занятия. На ее вопрос потом ответил: «Я ведь ударник? Ударник! Вот и не пришел!»

– А она? – Рассмеялась я.

– Была с чувством юмора и не стала наказывать. Так ведь и есть: ударник в нашей группе, и все в школе это знали. Так что те выходные я заслужил хотя бы за свою находчивость.

– За наглость! – Рассмеялась я, падая попой на почти сдутый матрас.

– Находчивость. – Стоял на своем Дима, ползая по мягкому креслу-качалке в поисках оставшегося воздуха.

Когда он был уложен в сумку вслед за насосом, я отважилась спросить:

– А ты где жил в США?

– Big apple.

– В Нью-Йорке? Вот повезло. Я бы ни за что не вернулась оттуда обратно.

– Не-е… Там, конечно, было вполне уютно, но здесь определенно лучше.

– Ты точно странный.

– А ты нет?

– А где ты еще был? – Продолжила я расспросы, игнорируя его последнюю реплику.

– Los Angeles, Chicago, San Francisco. – Сказал он чисто, без акцента. И явно не умничал: видимо, привык называть их именно так – на американский манер.

– А я нигде не была, – призналась я, опустив плечи.

– Серьезно?

– Да.

– Вообще нигде? – Словно не поверив, переспросил Дима.

– Даже в Калиновке.

– Теперь у нас есть повод это исправить. – Он вскочил, ловко закинул сумку на плечо, подобрал с земли пакет и, взяв меня за руку, повел за собой. – Начав, хотя бы, с Калиновки. Идем, нужно кое-что проверить!

19

Придерживая плед, я старалась поспевать за ним. На душе стало так спокойно, и первый раз за долгое время совсем не хотелось курить. То ли вино в голову ударило, то ли сам Дима, но даже кочки под ногами перестали быть такими неуютными, и трава больше не была колкой и жесткой.

– Нам сюда. – Калинин остановился у какого-то высокого, раскидистого дерева и швырнул сумки на траву. – Он все еще здесь! С ума сойти можно!

Тут я заметила что-то большое и темное вверху, на ветвях.

– Пойдем. – Дима ловко забрался на лестницу, прислоненную к стволу, и махнул мне рукой.

– Я… я боюсь высоты!

– Пошли-пошли. – Его силуэт уже скрылся среди голых ветвей.

– Блин. – И я, откинув плед, ухватилась за деревянную ступеньку, если ее можно было так назвать. Шаг, второй, третий. – Эй, жди меня!

– Я уже тут, наверху. – Из небольшого строения над моей головой показалась его рука.

– Что это? – Вцепляясь в нее пальцами, пропищала я. – Домик на дереве?

– Это целый мир на дереве! – Воскликнул Дима, подтягивая меня наверх.

– Ой! – Крякнула я, неуклюже повалившись на него сверху.

Он, похоже, только этого и ждал: упал на спину, обхватывая меня за талию и увлекая за собой. Теряя равновесие, я повалилась на него грудью и попыталась нащупать ладонями деревянный настил, чтобы оттолкнуться и не упереться носом ему в лицо. Но было поздно: мои губы уже скользнули по его щеке и застыли возле уха. Сердце больно толкнулось в груди.

Я выдохнула, осторожно приподнимаясь на руках.

– Если загадать желание на этом дереве и поцеловаться, оно обязательно исполнится. – Стараясь казаться совершенно серьезным, произнес Калинин. Лицо в лицо.

Я почувствовала его дыхание на своих губах. Попыталась привстать, опиревшись на колени, но застыла, остановленная его сильными руками.

– Издеваешься? – Хватая ртом воздух, спросила я.

– Думал, сработает. – Просиял он.

– Опять твои шуточки!

Боже, мы были настолько близко друг к другу, что мой пульс участился почти до предела. Мой кончик носа почти касался его лица, и при желании можно было коснуться губами его губ, не совершая ни одного лишнего движения. И, черт возьми, нужно признаться самой себе: я уже позволила ему дотронуться до своего сердца.

– Чистая правда. – Слегка ослабив хватку, ответил Дима.

И я воспользовалась моментом, чтобы вскочить, вырвавшись из плена его горячих рук.

– Ты играл здесь в детстве? – Спросила спустя мгновение, облокотившись о ветхие перила.

– Да, – отозвался он, тоже встав и отряхнувшись. – Часто. Проводил время за чтением книг, запускал самолетики или просто прятался от дождя.

– Здесь очень красиво, – выдохнула я, вновь окунаясь в яркие огни ночного города, сияющего внизу.

– Да, – согласился Дима, встав рядом.

– Я хочу узнать о тебе больше, – призналась я.

Уперлась подбородком в ладони и уставилась вдаль.

– Значит, узнаешь. – прошептал он хрипло.

И потом мы просто молчали, не встречаясь глазами. Долго. Пока меня снова не затрясло от холода. Боясь, что парень захочет меня обнять, чтобы согреть, я предложила:

– Поедем домой?

– Конечно, поехали.

– Ого. – Глянув вниз, я почувствовала дрожь в коленях.

– Что?

– Здесь та-а-ак высоко! И как теперь спускаться?

Дима рассмеялся.

– Пойду первым, ты за мной. – Он ловко перекинул ноги на лестницу и поспешил вниз.

– Вот засада. – Я осторожно спустила ноги, затем развернулась. Задком-задком начала неуклюже двигаться, нащупала ступеньку и встала, отчаянно цепляясь пальцами за деревяшку. Все тело трясло, как осиновый лист, от страха.

– Не смотри вниз! – Проорал Калинин.

– А куда мне смотреть?! – Истерично взвизгнула я.

– Смотри перед собой и говори со мной.

– Хорошо.

– Мария Георгиевна, ты такая красивая!

– Опять издеваешься! – Проворчала я, но, признаюсь, мне было приятно.

Мои ноги отыскивали на ощупь следующие ступеньки и мягко ступали на них. А руки впивались так, что, казалось, дерево сейчас треснет.

– У тебя такие аккуратные руки, тонкие лодыжки и просто божественная шея!

– Дима! Ты м-можешь говорить о чем-то другом?!

– О погоде?

– Х-хотя бы о ней.

Я попыталась перевести дух и продолжила спускаться.

– Не бойся, я держу тебя. – Его голос был уже совсем близко. – За твою очаровательную маленькую…

– Не вздумай даже касаться ее! – Рявкнула я скорее довольно, чем возмущенно.

– Хорошо, я вообще-то про талию говорил. – Решил уточнить он.

– В д-детстве брат все деревья облазил, я с ним з-за компанию. Не припоминаю, чтобы было т-так страшно…

– У тебя есть брат?

– Эм… Да… – Я прочистила горло.

– Здорово. А у меня никого – только ты!

– Мы с тобой просто д-друзья! – На всякий случай напомнила я.

– Это же круто! Друзья. А ведь с утра я был для тебя всего лишь идиотом…

– П-прости…

– Прыгай, Маш! Последние три ступени сломаны, попробую тебя поймать!

– Что?! – От страха мои руки отказывались подчиняться. – К-как сломаны?

– Просто отпускай руки и прыгай! Давай!

– Аа-а! – Завизжала я, зажмуриваясь и отпуская руки.

Машинально сгруппировалась, но меньше чем через долю секунды уже обнаружила себя в его крепких объятиях – Дима держал меня на руках и заразительно хохотал.

– Черт… – Понимая, что шутник снова меня провел, я тоже засмеялась. – Поставь меня уже на землю!

Калинин опустил меня на траву, и очень вовремя: моя голова кружилась от запаха его парфюма, а сердце пускалось в пляс.

Заворачиваясь в плед и ворча, я отчаянно не узнавала саму себя. Знакомы всего-ничего, но в присутствии этого парня мозги сами собой размягчаются, превращаясь в буйный коктейль из пластилина и веселящего газа. С мыслью, что нужно что-то с этим делать, иначе не миновать беды, и я потопала к машине, видневшейся в пятидесяти метрах внизу.

20

– Ну что ж, целоваться не будем? – Подытожил Дима, заглушив автомобиль возле моего подъезда.

Я смерила его испытующим взглядом, но, видимо, не хватило немного льда в глазах, чтобы казаться правдивой, потому что парень продолжал улыбаться.

– Не будем. Спасибо за вечер.

– Маш? – Он немного подался вперед, что заставило меня волноваться еще сильнее.

– А?

– Я жду твой номер телефона.

– Зачем?

– Ну, мы же друзья: вдруг я захочу чиркнуть сообщение своему другу перед сном?

– Не могу. – Спохватилась я, выбираясь из цепких лап его обаяния. – Мой парень будет недоволен…

Дима улыбнулся, прислонив голову к спинке сидения. Эта его улыбка уже становилась такой привычной и родной для меня.

– Да я знаю, что нет у тебя никакого парня! – Выпалил он.

Мои щеки моментально вспыхнули.

– Солнцева выболтала?!

– Да, она – настоящая находка для шпиона.

– Вот коза! – Сокрушенно воскликнула я.

– Не сердись, она не говорила напрямую, это был мой обманный маневр.

– Ладно, – я увидела мелькнувший силуэт брата в освещенном окне, – мне пора.

– Значит, не дашь номер, вредина?

– Нет. – Я взялась за ручку двери…

Та открылась совершенно бесшумно – не то, что в старой восьмерке моего брата: матерой отечественной тачке, но такой уютной и милой. Там все бряцало, будь здоров. Пашка купил себе ее месяц назад всего за пару десятков тысяч рублей и любил теперь едва ли не больше жизни, все никак не мог дождаться, когда получит права.

– Ма-а-ш!

– Что еще? – Спросила я, покидая его машину и вместе с ней, казалось, весь тот мир, которому не принадлежу.

– Я буду скучать.

Мое сердце пропустило сразу пару ударов.

Я ничего не ответила, мягко улыбнулась и закрыла дверцу. Пошла, закинув сумку на плечо, а ведь хотелось сказать так много… И все оно было бы лишним, глупым, пустым, преждевременным.

Вдруг, проснусь завтра и пойму, что это был всего лишь сон? Просто прекрасный сон, от которого так звонко поет теперь сердце в груди…

* * *

Жопочно.

С буквой «ш» вместо «ч». Произносится так – [жопошно]. Запишите, я это слово придумала только что, когда восстала с кровати. Именно – не встала, а восстала. Натурально, как из ада – со скрюченными пальцами и руками, тянущимися вперед, будто у зомби. И потому чувствовала себя соответственно вновь выдуманному мной слову.

Беспомощно простонав, я тут же бухнулась обратно. Не могу встать, хоть кран вызывай. Сначала ненароком подумала на похмелье, но выпила я вчера всего ничего, а организм так странно отреагировал. Голова тяжелая, словно чугунок, ломота во всем теле, и нестерпимая боль в шее. Еще и першение в горле такое, будто проглотила веник.

И знобит. По-настоящему знобит, мощно так. Заставляя, подрагивать конечностями и щелкать зубами. «Одеялко мое, одеялко, где же ты? Иди сюда, обратно…»

– Ма-а-ам… – Позвала тихо.

Голос был слабый, сиплый, словно чей-то чужой, не мой.

С трудом дотянулась до телефона: семь двадцать. Через десять минут должен прозвенеть будильник, и мама, вероятно, еще дома и собирается на работу.

– Что, дочь?

Это она. В одежде и с сумкой через плечо. Я увидела ее размытое изображение и потерла ладонями глаза: точно, так и было, они обильно слезились. Вот же зараза. Не хватало только заболеть! И почему именно сегодня?

– Эй, что случилось? – Мама подошла ближе и села на край кровати.

Теперь я видела ее отчетливо: серый плащ, тонкий розовый платочек на шее, милые кудряшки, собранные в аккуратный завиток сбоку парой шпилек-невидимок. И маникюр – чтоб мне провалиться, маникюр!

– Отлично выглядишь, – просипела я, натягивая одеяло на самый нос.

– А ты нет, – ее рука коснулась моего лба. – Да ты ведь вся горишь, Машенька!

– Вот дерьмо… – Я попыталась прочистить горло и тут же ощутила нестерпимую боль. Тысячи острых игл впивались в гортань изнутри. Кашлянула – будто полоснули скальпелем. Кх-кх..

– Лежи-лежи! Я отпрошусь с работы и посижу с тобой.

– Нет.

– Сейчас вызовем врача.

– Не-не-не! Мам, ты чего? – Я решительно отвергала такой план развития событий. Только не врачи, бр-рр-р. – Давай так: Павлик сбегает в аптеку, купит мне какой-нибудь пакетик, чтобы высыпать в чашку и моментально выздороветь. Хорошо? Деньги в сумке, вон там. Со вкусом лимона, апельсина, малины, да любой параши, какая будет, ладно?

– Маш. – Она достала из сумки телефон. – Паша убежал на вождение, потом у него занятия. Сейчас я принесу градусник, вызову врача. Дочь, ты же пылаешь, как печка!

– Не-не, нет же, не-е-ет. – Прокряхтела я, пытаясь встать. – Нужно сегодня пересдать зачет. Стаси… нислав будет ругаться. А в следующий раз когда? Когда? Когда? Не-не. А работа? Мне выходить с двух. Работать некому.

– Лежи, родная. – Мама похлопала меня по плечу и тут же отвлеклась на телефонный разговор. – Да… Сурикова. Мария Георгиевна. Двадцать. Да…

Все ее слова, как во сне. Сейчас всем им докажу, что я как огурч… огур… огр…

Комната закружилась перед глазами, и я рухнула на кровать без сил под сдавленный мамин вскрик. Единственное, что успела заметить, это собственное отражение в зеркале: бледное тельце в черном спортивном лифчике без косточек, черных хлопковых трусах и со свалявшимся валенком вместо прически. А глазищи! Маленькие, красные, с припухшими веками толщиной с палец, явно доставшиеся мне от дальнего родственника-вампира.

«Кто это?» – крутилось в голове, пока я, с трудом проглотив таблетку ибупрофена, лежала и ждала, когда она подействует. Бормотала что-то про зачет и, кажется, про Диму, потому что когда мамины руки гладили меня по спине, его изображение скакало передо мной, точно в безумном балагане – приближаясь и отдаляясь.

Я тянулась к нему, а он улыбался, но каждый раз придвигаясь почти вплотную, отлетал на несколько шагов назад. И от этих мельканий перед глазами меня тошнило. Снова и снова, сильнее и сильнее.

– Сейчас вырвет…

– Ой, Машенька, принесу тазик. – Сорвалась мама.

«Ииуу… Привет, роллы… фу-у-у… Вчера вы выглядели симпатичнее».

Было темно, и я закидывала вас, не глядя. Зато сейчас… смотри – не хочу: все ингредиенты мелким слизким крошевом расползлись по дну таза и воняли кислятиной. А этот горький привкус. Буэ-э. Кажется, эта мерзость была у меня теперь даже в носу.

– Это от температуры. – Раздался через какое-то время чей-то строгий голос над головой. Рядом со мной стояла женщина в синих бахилах поверх грязных малиновых сапог. – Сорок? Плохо сбивается? Сейчас посмотрим.

Я присела, откинувшись на подушки, заботливо уложенные мамиными руками. Надо мной склонилась врач. Орлиный клюв, поддерживающий очки с толстыми стеклами, маленькие щелки серых глаз, тонкие губы, сморщенные в напряжении. И стетоскоп, хищной змеей метнувшийся к моей груди.

Отогнув одеяло, я вложила все оставшиеся силы в то, чтобы выпрямиться. Рука со стетоскопом замерла возле моей шеи: женщину явно беспокоило то, что она видела. «Что там? Что?» Грудь вывалилась из лифчика? Так и вываливаться особо нечему. «Что вы там разглядываете? А?»

Опустила глаза и скривилась: несколько противных красных прыщиков с желтой прозрачной головкой. Один, два – ерунда. Просто прыщи, с кем не бывает. «Ну же, слушайте легкие и проваливайте. Я – живее всех живых!»

– Понятно. – Вздохнула врач и приложила ледяной стетоскоп к моей груди.

Что? Что ей понятно? «Ух, как холодно! Хватит в меня тыкать этой штукой. Все!»

– Дышите.

Да дышу я, дышу! Иначе давно бы сдохла, с такой-то слабостью. Мне бы приле-е-ечь… Кажется, погорячилась – немного отдохну и буду, как новенькая…

– Спиной. Так. Так. – Через полминуты. – Легкие чистые. Одевайтесь.

Я опустила пылающую голову на подушку и дрожащей рукой натянула одеяло на подбородок. Др-р-р. От этих манипуляций трясло еще сильнее.

– Ветрянка. – Пробормотала она себе под нос. – У взрослых переносится гораздо тяжелее. – Врач уже что-то писала на листочке, разговаривая с мамой. До меня им явно не было и дела. – Волдырей станет больше: грудь, спина, ни в коем случае не расчесывать. Купите краску Кастеллани, обрабатывайте, она хорошо подсушивает. А это от температуры, – женщина выдавала невнятные каракули один за другим, – это в горло, это от кашля, это противовирусное, закладывайте тетрациклин…

Список крутился у меня в голове нескончаемо долго, слова отражались от стен и больно били в висок – бам-бам! «Кто-нибудь, прекратите это, пожалуйста».

Проваливаясь в сон, я пролепетала: «позвоните Ане, что не смогу прийти на работу», и закрыла глаза. Не знаю, сколько прошло времени, но когда открыла их снова, солнце стояло уже высоко и явно собиралось прожечь мне сетчатку.

– Выпей, – попросила мама и сунула мне в рот какой-то яд.

Послушно приняв свою горькую долю, я проглотила гадость. Упала на подушку, но родительница не сдавалась: подошла с другой стороны и принялась что-то брызгать мне в рот, оттягивать веки и выдавливать туда мазь.

– Хватит. – Попросила я.

– Не чеши, – перехватила она мою руку. – Теперь станет лучше, вот увидишь. Кушать хочешь?

– Бе-е-е. Нет.

– Ох, ну ладно. Я в аптеку, скоро вернусь.

– Ага.

И снова провалилась в сон: сумбурный, резкий, мелькающий картинками. И опять про него – про Диму. Сны о новеньком, похоже, были так же навязчивы, как и он сам. Его голос, веселый смех. Сначала шум был тихим, звучал из отдаления, потом стал громче, еще громче – будто парень реально был где-то совсем рядом.

– Проходи. – Донесся из прихожей мамин голос.

– Большое вам спасибо, Елена Викторовна!

Ой…

– Не стоит, Димочка. – Он звучал уже у дверей моей комнаты. Резко спохватившись, я натянула одеяло на глаза. Нет! Мама не могла так со мной поступить. – Машенька, будет очень рада.

– Если бы знал, принес бы цветов, апельсинов, не знаю… Что ей сейчас можно?

– Температура только спала, но не знаю, надолго ли. Думаю, кроме внимания пока ничего не требуется. Стучи, не стесняйся.

– Уютно у вас. – Его голос прозвучал очень бодро. И… вежливо. Вот ведь хитрый лис! Интересно, если притворюсь спящей, он поверит и уйдет?

Тук-тук-тук. Дверь распахнулась настежь.

– Машенька, ты как? – Мама приблизилась к моей кровати. – Тут к тебе Дима пришел. – Она села на край и поставила на тумбочку какой-то бутылек. Наклонилась к моему уху. – Могла и познакомить со своим мальчиком, тихушница…

Мальчиком? Ха!

Я сделала над собой усилие и выглянула в щелку между одеялом и подушкой. Мальчик стоял на пороге комнаты – стройный, красивый, высокий. Причесанный! Пресвятые угодники! В черной водолазке, скрывающей его татухи вплоть до самых ушей и подчеркивающей линии крепких рук и идеального пресса. Он стоял, навалившись на косяк, и обеспокоенно поглядывал в мою сторону. Даже лоб наморщил.

Боги. И как она хочет, чтобы я предстала перед ним в таком виде? С опухшими веками, с гнездом на голове? Надеюсь, мама хотя бы тазик с блевотиной прибрала… Мама-мама, как же ты могла?

– Я сплю. – Жалобно пропищала я из своего укрытия.

«Сурикова, не думала ли ты, что он поверит, и это заставит его уйти? После такого-то идиотского отмаза?»

Конечно, нет – и вот уже чей-то приличный вес, сдавил край моей кровати. Рука несмело опустилась на мое вспотевшее плечо, передавая тепло и через толстый слой одеяла, а приятный аромат парфюма распространился по комнате и добрался даже до моего носа.

Я замерла и перестала дышать.

– Буду на кухне, – пропела мама и едва не вприпрыжку побежала прочь.

– Давай, вылезай, – хрипло произнес Дима, когда за ней закрылась дверь.

«Ты попала, Сурикова, попала! Лучше помереть прямо сейчас, чем показаться ему в таком виде. Откинуть копыта, дать дуба, почить вечным сном, испустить душу. Блин-блин!!!»

21

– Нет. – Села к нему спиной.

Страшная и пугающая мумия из одеяла.

– Гюльчатай, открой личико, – нежно пропел Дима, хихикнув.

Мне было чрезвычайно интересно, как же он смотрится в моей чисто девчачьей комнате с розовыми обоями в цветочек, сидя на персиковых простынях, рядом с фиалкового цвета шкафом с добрыми чисто девчачьими книгами на полках от любимых авторов: Лавринович, Мартин, Тори Ру.

Где-то там позади, конечно, притаились коллекционные издания детективов и учебники по квантовой физике (шучу – по грамматике перевода), но их трудно было заметить за целой батареей романтической прозы в ярких обложках.

Я осторожно выглянула, стараясь зацепить картинку лишь краем глаза, но Калинин даже не собирался двигаться. Он не интересовался окружающей обстановкой: сидел, сложив руки на груди, и смотрел прямо на меня.

Черт!

Я отвернулась, спрятав голову в плечи и потуже закутавшись в спасительный конвертик из одеяла.

– Дима, говори так. Поворачиваться я к тебе не буду: не хочу, чтобы ты видел меня такой.

– Думаешь, есть что-то ужаснее, чем твой вчерашний мэйкап?

– Что… – Расстроилась я. – Все было так плохо?

– Ну… – Дима придвинулся ближе. – Я парень не из пугливых, но вчера чуть не обделался от страха.

– Вот гадство…

– Именно. – Он даже хрюкнул со смеху.

– Сегодня все еще хуже. – Всхлипнула я.

Чтобы показаться постороннему человеку мне бы понадобилось принять душ, расчесаться, почистить зубы и одеться. А тут он – всецело захвативший мои мысли наглец. Ни за что не повернусь!

– Слушай. Твоя мама сказала, что у тебя ветрянка. Значит, завтра ты будешь выглядеть еще красивее, а послезавтра – вообще просто супер, так что покажись лучше сейчас. – Его голос приблизился. – Я хоть и в детстве болел, но помню. Ощущения не из приятных: вся башка в зеленке, все лицо, все тело. Бабушка надевала мне на руки носки, чтобы не расчесывал волдыри, а те, между прочим, были вообще везде – во рту, в носу, в глазах и еще кое-где…

– Ой. – Скривилась я. – Меня что, ждет то же самое?

– Не знаю, взрослые переживают ее тяжелее. Принимай все лекарства, которые назначили, и еще антигистамин, чтобы меньше зудело.

– Я пока не чешусь. Вообще ничего не помню, что было с утра: проснулась уже с температурой. Башка – квадрат.

– Сыпь уже есть?

– Немного…

– Намазала?

– Нет еще.

– Давай помогу. – Его пальцы вмиг оказались на моем плече.

– Нет! – Вскрикнула я, прячась под одеяло. – Только не это.

– Ма-а-аш… – Голос Димы, глубокий, спокойный, наполненный приятной хрипотцой заполнил все пространство вокруг меня.

– А? – Робко отозвалась я.

– Это же я. – Он снова положил руку на плечо. – Ну, не бойся.

– И что, что «ты». – Для меня это ничего не меняло. До него в этой комнате вообще никогда нога мужчины не ступала, кроме идиотов-дружков братца, разумеется. – Я знаю тебя всего ничего.

Дима хмыкнул. Его ладонь уверенным движением прошлась от моего затылка к копчику. И еще раз. Он меня гладил. Гладил! Вот упрямый и наглый тип. «М-м-м…»

– Эй, Маш. Я же помню тебя красивой, не стесняйся.

– Красивой? – У меня даже в горле пересохло.

– Ну да. Тогда, в автобусе. – Дима убрал руку. – Увидел и не мог оторвать глаз. Силой воли заставлял себя отвернуться и вообще не соображал, что делаю, а взгляд упорно снова и снова возвращался к тебе. – Судя по звуку, он прочистил горло. – Такая хрупкая, маленькая: тоненькие плечики, аккуратные пальчики с ногтями, покрытыми желтым лаком. Золотистые волосы, надменно вздернутый вверх подбородок, глаза, прожигающие презрительностью и освещающие все вокруг. Светлые, яркие. Такие, что я оглох, ослеп и вообще забыл, где нахожусь.

Этот парень, похоже, был серьезно настроен выиграть этот дурацкий спор. Я обернулась, чтобы убедиться, что он не читает по книге и вдруг встретилась с ним взглядом.

Димка сиял ярче новогодней елки – сидел, пялился на меня и улыбался, закусив губу. Странное чувство, но мне почему-то захотелось ему поверить.

А вдруг? Вдруг он со мной искренен? Что, если довериться этому парню, открыться ему? Вот так, как я сейчас показывала ему свое лицо с опухшими веками, недоумевая, почему мне рядом с ним всегда так легко.

Мгновение, и этот прекрасный момент исчез так же быстро, как снежинка, упавшая и растаявшая на ладони.

Хлопнула входная дверь.

– Пашка… – произнесла я, втягивая носом больше воздуха.

– Твой брат? – Разглядывая мое лицо, спросил Дима.

– Ага…

Мне даже показалось, что температура тела моментально взметнулась до точки кипения. Шаги, копошение, и через секунду взбудораженный Суриков уже стоял на пороге моей комнаты.

Его серые глаза сначала сузились, потом угрожающе распахнулись при виде незнакомца, а кадык заходил ходуном. Когда пальцы брата стали медленно сжиматься в кулаки, из кухни послышались мамины шаги. Но Калинин, явно не растерявшись, встал и направился к вошедшему.

– Дима, – протянул он руку в приветствии.

Я представила самое худшее, на что только был способен Павлик, и сжалась от страха. Но тот, не удосужившись даже захлопнуть раскрытый от удивления рот, пожал руку парня и процедил сквозь зубы:

– Паша.

– Очень приятно. – Добродушно заметил Калинин.

Наверное, еще и улыбнулся. Этого я не видела, Дима стоял ко мне спиной.

– Так все, мальчики. Хорошо, что вы познакомились. – Это вступила мама, ее руки крепко ухватились за локоть брата. – Марья заболела, у нее ветрянка. Дуй в свою комнату – здесь теперь карантин. Давай-давай!

– Э… это… – Пашка поднял руку, не сводя глаз с моего посетителя.

– Пойдем. – Тон мамы, улыбающейся своей самой вежливой улыбкой, стал вдруг строгим и безапелляционным. Она дернула Сурикова за руку и закрыла дверь.

В комнате воцарилась тишина. «Фу-ух…» Аж от сердца отлегло. Но надолго ли? Из коридора послышалось приглушенное бурчание Сурикова.

– Мне показалось, или твой брат сильно не в духе? – Спросил Дима, присев рядом.

– Да. Я ему даже прозвище дала – «Боевик».

– Это он из-за меня так нахохлился? – Рассмеялся Калинин.

– Он мне вместо папочки, поэтому не удивительно. – Я устроилась удобнее на подушке. – Защищает, так что… если ты меня обидишь, тебе не поздоровится.

– Ух. – Дима поправил одеяло и улегся прямо поверх него, вытягивая ноги. Теперь его голова лежала на подушке рядом с моей. – Уже начинаю бояться, видишь, весь дрожу?

– Да ну.

– Ага! Вы еще так похожи, просто ужас – особенно в гневе! Эти глаза и… пар из ноздрей!

– Мы – двойняшки. И вовсе не похожи. Даже два яблока с одного дерева никогда не будут одинаковыми.

– Вот в чем дело. – Он снова рассмеялся. – Двойняшки!

– Да-а. Не повезло, так не повезло. – Ко мне вернулось смущение. – Кстати, классная водолазка. В ней ты не такой уж… расписной. – Я достала из-под одеяла руки. – Почти прилично выглядишь, но снова такой же тощий, каким показался мне в первый день.

– Спасибо. Старался. Знал, что тебе понравится. – Дима поправил рукава водолазки. – И постараюсь не обидеться на расписного.

– Ой, прости.

– Тебе прощается. – Он поднял вверх свои длиннющие ножищи в черных джинсах. – Смотри, какие у меня носки!

Пришлось привстать. На ногах новенького красовались забавные белые носки с черепами.

– Веселенькие.

– Да, они, кстати, счастливые: мне всегда в них везет. Вот, тебя встретил, экзамены сдавать тоже в них пойду.

Я с улыбкой уставилась на него.

– И ты веришь в такие вещи?

– Конечно. – Дима посмотрел на меня с недоумением. – А ты разве нет? У меня еще есть пьяная футболка и рубашка-развратница. В них…

– Нет-нет! Даже не рассказывай! Не хочу это слышать.

– Хорошо, – кажется, он даже покраснел. – Молчу.

Соединил указательный палец с большим и закрыл себе рот на воображаемый замок.

– Как ты, вообще, здесь оказался?! – Аж подскочила я.

Странно, что этот вопрос сразу не пришел мне в голову.

– Я… – Дима взял мою руку в свою и стал гладить каждый пальчик. От растерянности у меня не осталось сил, чтобы сопротивляться. Смотрела на наши руки, как завороженная, и не двигалась. – Пришел в универ. Соскучился. Ждал. А тебя все нет и нет. Ни к первой паре, ни ко второй не пришла, и знаешь, что интересно?

– Что?

– В твоей группе никто не знает твоего номера телефона. – Сказал он серьезно, отставив на миг игривость.

– А. – Тугой комок из переживаний застыл где-то в груди. Теперь он знал, был в курсе. И о том, как ко мне относятся, и о том, как называют за глаза.

– Оказалось, что ты ни с кем не общаешься, и кроме прочего, тебя называют странной.

– Тебя это насторожило?

– Скорее удивило. Это же и, правда, странно, Маша. – Дима отпустил мою руку и повернулся на бок. Его глаза теперь изучали мое лицо. – Ты клевая, ты веселая, не замкнутая. Одеваешься со вкусом, ведешь себя адекватно, с тобой интересно и весело. Ты добрая. Хотя тебе палец в рот не клади – руку по локоть откусишь, почему же так вышло, что сторонишься остальных ребят в группе?

– Ну… – Я уставилась в потолок. – Я же не конфликтую ни с кем, меня не задирают – значит, все в порядке. Подумаешь, не нашла близких подруг, не обязательно же всех сразу к себе в душу пускать? Так что, все хорошо.

– Тебя… не обижают?

Я выдохнула.

– Э… Сейчас уже нет. – Поправила одеяло, натянув до самых ушей. – Одно время пробовали обзывать, но наткнулись на сопротивление. Я огрызалась в ответ, поэтому, думаю, все не зашло далеко. Да я не отщепенец, просто…

– Ну, а сначала? На первом курсе? Ты же не вступала в конфронтацию с ними с первого дня?

– Нет. Я… просто наблюдала вместо того, чтобы выбирать себе кандидатов в друзья, а потом, когда они все разделились на группы, уже не старалась понравиться, чтобы не лезли.

– Не обязательно же дружить со всеми, можно хотя бы общаться…

Я с силой сжала одеяло. Легко ему говорить!

– Не знаю, Дима, не знаю! И мне тоже от этого плохо. Как я могу объяснить это тебе, если даже самой себе не могу? – Я вцепилась зубами в заусенец на пальце. – Какая разница, если я не страдаю от этого? Пусть, так вышло, теперь стараюсь не замечать, мне хватает и того, что могу перекинуться парой слов с… с некоторыми!

– Понял тебя. – Он ухватил меня за кисть, не давая вгрызаться в собственные пальцы. – Все-все, не будем больше об этом. Я просто удивился, что никто не может мне подсказать твоего номера. Почему-то сразу не дошло, что можно было заехать в «Кофейный кот» и узнать там, рванул сюда, к твоему подъезду. Поставил машину и ходил, как дурак, под окнами, пока к двери не подошла женщина. Я у нее спросил, где живет Маша Сурикова, она ответила, что у нее в квартире – так мы познакомились с твоей мамой.

– Находчивый ты.

Мое сердце забилось, как ненормальное.

– Да, не растерялся. Красивая она у тебя.

– Маме повезло, что она не видела твои татухи – за сердце бы схватилась.

– На руке видела, даже в обморок не упала. – Усмехнулся Дима, вытягивая вверх левую ладонь. Повернул, позволяя полюбоваться странными цветными закорючками на коже, и опустил прямо мне на нос. – Пип!

Я хихикнула, смущаясь.

– Жаль, что придется зависнуть здесь с болячками. Учеба, работа…

– Ну, с работой мы что-нибудь придумаем, – щекоча мое ухо своим дыханием, произнес он, – а насчет учебы я точно смогу помочь. Буду приходить и рассказывать все, что мы проходили на парах, хочешь?

– И не лень тебе будет таскаться? – Я продолжала изучать взглядом потолок.

– Нет. – Услышав шуршанье где-то внизу, Дима резко повернулся. – Ой, кто это?

22

Он вскочил, разглядывая неведомое нечто на полу, и вдруг расплылся в улыбке. Подхватил на руки моего недовольного кота, а тот посмотрел на незнакомца с видом ворчливого аристократа: ишь, посмел самым наглым образом ухватить за пушистый бочок Его Котейшество! Еще и зарылся носом в густую шерсть. «Эй-эй, полегче!» – зверь уперся лапами в Димину грудь.

– Это – Крысь. – Я протянула руку, чтобы погладить. – Жрун, спун, срун и великий ночной ассасин.

– Красавец. – Дима бухнулся на спину рядом со мной, прижимая к шее кота. Хорошо хоть, водолазка черная – на ней шерсть того же цвета не будет бросаться в глаза. – А почему Крысь?

Кот на удивление громко затарахтел. Я приложила к его спинке свою ладонь, и Дима не упустил случая – сразу, будто случайно, коснулся ее во время почесывания.

– Пашка принес его домой совсем маленьким. – Убрав руку, я спрятала голое плечо под одеяло. – Вышел погулять, а с дерева прямо на голову котенок упал: размером с кулачок, только глазки открылись. Вылитый крысеныш! И это прозвище сразу как-то прицепилось к нему, так и зовем теперь – Крысь.

– Здорово! – Димкины длинные пальцы тонули в мягкой шерстке черного мерзавца. – Я всегда мечтал иметь дома несколько собак и кота, но отец не позволял. Вот съеду от родителей, обязательно заведу.

– Хорошая мечта.

– У меня их много. Эта, кстати, не в приоритете, а… ты о чем мечтаешь?

Я задумалась.

– Не знаю. Мы пока все как-то больше выживали… Рано повзрослели, когда ушел отец, некогда было мечтать… Разве что хотелось свалить из этого города побыстрей, но со временем прошло. Теперь хочется закончить универ и устроиться на приличную должность, чтобы содержать себя и помогать маме.

– А я в детстве был… Только не смейся, хорошо? – Он продолжал гладить кота.

– Не буду.

– В детстве я был толстым. И заикался. – Дима засмеялся. – Меня все дразнили Жиркой, Жиробасом, Баржей или Студнем. – Он изобразил руками огромные щеки и пузо. – Кроме меня у нас в классе был еще только один мальчик, которого задирали: он хорошо учился, носил толстенные окуляры и сидел на последней парте. В него все кидали козявки и обзывали Борей-Какашкой: парнишка просто однажды обделался в первом классе. И когда я сдружился с этим Какашкой, меня стали обижать еще сильнее.

Я смотрела на него и не верила своим глазам.

– Тебя? Ты – Жирка? Никогда не поверю!

– Вот именно! – Усмехнулся он. – Все прекратилось, когда пришел в школу отец. С того дня все дети стали с нами общаться, но, как позже оказалось, делали они это из страха быть отчисленными. А это… еще хуже, чем подтрунивание. Лучше уж искренняя ненависть, чем такое.

– И как ты пережил это?

Дима опустил взгляд и потрепал Крыську за загривок.

– Никак. Не смог… После летних каникул перевелся в другую школу и там просто начал все заново, а жирок ушел сразу, как перестал почти круглосуточно гостить у бабушки.

За дверью послышалось Пашкино ворчание и его тяжелые шаги, которыми он мерил коридор. Ходил туда-сюда, туда-сюда – вот придурок.

– Тебе нужно устроить личную жизнь своего брата, – усмехнулся Дима, отпуская кота, – тогда он не будет бдеть за каждым твоим шагом. Хотя… я его понимаю, такую сестренку нужно оберегать.

– Тем более от непонятных типов, не внушающих доверия и расписанных под хохлому.

Калинин ткнул меня головой в плечо.

– А твоей маме я, кажется, понравился.

– Кем ты представился?

– Твоим парнем, конечно.

Мои брови взметнулись вверх, вот это я влипла.

– А… Э… – Толкнула его в бок, нечаянно обнажив голое плечо. – Балбес!

– Так вот почему ты кутаешься? – Скользнув голодным взглядом по моей коже, прошептал Дима.

– Да. – Я поправила одеяло. – Потому что не одета: ты же застал меня врасплох!

– Хочешь… – Он загадочно прищурил глаза. – Доктор Дима полечит тебя?

– Иди в баню. – Отвернулась я, еле сдерживая смех.

– Намажет каждый твой волдырек… – Его нос коснулся моей шеи.

Я дернула плечом, было ужасно щекотно. И… приятно.

– Руки прочь! – Засмеялась я.

– Поцелует каждую твою болячку…

– Кх-кхм! – Раздалось со стороны двери.

Мы резко обернулись. Дима сразу выпрямился: в дверях стоял недовольный Пашка, раздувшийся, как пузырь – красный и готовый вот-вот лопнуть от гнева.

– Выйдем, поговорим? – Бросил он в сторону Димы, стараясь держать себя в руках.

У меня внутри все оборвалось от страха.

– Конечно, – Димка пожал плечами. Обернулся ко мне и лучезарно улыбнулся. – Я приду завтра, хорошо?

– Х-хорошо.

– Лечись, моя маленькая.

Задержал на мне взгляд своих сине-зеленых глаз. И я все поняла по растянутым в полуулыбке губам: он хотел меня поцеловать на прощание и не знал, стоит ли это делать при Сурикове. Я наклонилась назад, на подушку – не стоит провоцировать быка, повязывая красную тряпку прямо ему на нос. Калинин понимающе кивнул и крепко сжал мою руку, лежащую уже поверх одеяла.

– И еще кое-что, пока не забыл. – Дима встал, взял с моей тумбочки телефон и, пока я не успела среагировать, набрал комбинацию цифр. Когда у него в джинсах запиликал мобильник, мой рот приоткрылся от удивления, а руки взметнулись вверх. Но это была скорее радость, чем возмущение его наглостью. – Теперь все.

– Вот… – Хотела ругнуться я, но сдержалась.

– Я тоже, – подмигнул Димка и направился к двери, возле которой уже стояла с полотенцем наперевес растерянная мама.

– Поговорим на улице, – буркнул Пашка под ее испуганным взглядом и хлопнул входной дверью.

Из коридора послышалась возня: Калинин, наверное, надевал кроссовки.

– До свидания, Елена Викторовна. – Наконец, сказал он.

– Пока, Димочка! Приходи еще… всегда рады.

– Обязательно.

И прерывая звуки его легких шагов по ступеням, дверь закрылась. Я откинула одеяло и метнулась в гостиную, внутри у меня все клокотало от волнения.

– Маша! – Послышались торопливые мамины шаги позади. – Тебе же нельзя!

– Мама, мамочка, ну зачем ты ему позволила?! – Дрожащими руками я открыла балконную дверь. Может, удастся что-то увидеть или услышать. Всхлипнула испуганно и прежде, чем выйти наружу, обернулась к ней. – Что же теперь будет?

– Сумасшедший дом. – Она остановилась возле балконной двери. Глядя, как я бросилась на колени и припала к щели между обшивками, вздохнула. – Куда с температурой? Дочь! Не хватало тебе еще простыть, доведешь до пневмонии!

– А мне все равно!

Пашка уже стоял у подъезда, пиная носком кроссовка бордюр. Руки в карманах, плечи ссутулены: даже с такого расстояния видно было, как напряжены его скулы, по которым бегали желваки.

Чертов псих! Нет, вот реально. Я ведь уже не маленькая девочка, чтобы отгонять от меня всех людей мужского пола. Или он мне сам собрался выбирать женихов? До старости. Только тех, что ему придутся по нраву. Лучше бы кончал дурью маяться, работу нашел и колледж не прогуливал.

Наша детская привязанность из-за его буйного нрава давно улетучилась: прошли те времена, когда мы друг за другом ходили по пятам, делились последним куском бабушкиного пирога и без раздумий кидались в реку, чтобы подать руку помощи или спасательный круг.

Только Пашка готов был так же, как и всегда, сломя голову ринуться защищать меня, не понимая, что защиты больше не требуется. И я не понимала маму, опять стоявшую и смотревшую безучастно.

Сколько бы шишек брат не набил, останови она его хоть раз?

– Чего ты боишься? – Донеслось вдруг из-за спины.

– А ты как думаешь? – И тут из меня полился поток обид, накопившихся за все эти годы. – Самой вот не надоело его оправдывать? Пашенька такой вспыльчивый, такой ранимый. Он же рос без отца. А я, мама? Я? Каменная, да?! Почему мои чувства тебя никогда не беспокоили?!

Я сказала это тихо, но вложив ударную дозу злобы и разочарования, и тут же пожалела. Пальцы с силой впились в бетонное ограждение балкона и побелели. Прижавшись носом к отверстию, я наткнулась на Пашкины глаза, устремленные вверх. Услышал он меня или просто смотрел на окна – мне уже было все равно.

Мама молчала. Волна жгучего стыда накрывала меня, как цунами. Я обернулась и увидела, что она отступает назад, качая головой: полотенце прижато к груди, на лбу складка, в глазах застывшие слезы и непонимание.

– Ты не права, – выдавила она, опуская руки вдоль тела, словно безвольные плети.

– Мам, ну почему ты позволяешь ему так себя вести? Со мной, с тобой? – Я встала, распрямляя спину.

Собственно, отчего мне нужно прятаться? Хочу и смотрю.

– Этот мальчик… так важен для тебя? Да?

Подул ветер. Не по-весеннему прохладный и хлесткий. Я перегнулась, стараясь рассмотреть выход из подъезда, потому что Пашкин взгляд теперь устремился именно туда.

– Не знаю, мама.

– Ты звала его во сне. – Ее голос звучал скорее одобрительно, чем разочарованно.

– Правда? – Чуть тише спросила я, чувствуя, как жар снова поднимается к голове.

Не думала, что могу так – звать кого-то в горячечном бреду.

– Да. – Выдохнула мама. – Когда он мне представился во дворе, я даже не удивилась. Хороший такой мальчишка: ходит, растерянно смотрит на окна. Видимо, хорошо ты его звала, что он почувствовал и пришел.

Тут из подъезда вышел Дима, и мое сердце в тревоге забилось еще сильнее. Стихли звуки машин, шум ветра и деревьев, и мои мысли устремились к нему, к человеку, за которого так переживала. И кровь по венам потекла, кажется, еще быстрее.

Он ступал медленно, расслабленно. Смотрел брату прямо в глаза – похоже, совсем не переживал. И это меня заставило напрячься еще сильнее. Я уставилась вниз, ловя глазами каждое движение обоих.

23

Калинин подошел ближе к Паше – медленно. Нет, очень медленно, как в замедленной съемке достал из кармана куртки тонкую пачку, вынул сигарету, пошарил в поисках зажигалки, нашел и, наконец-то, неспешно прикурил. Никуда не торопился или просто делал вид, что спокоен. Возможно, краем глаза и видел меня, стоящую, как часовой, на балконе, но виду не подавал.

Он смотрел на Пашку и… улыбался. «Нет, нет!»

Не делай так!

Я знала, что это взбесит брата еще сильнее.

Вся превратилась в слух, затаила дыхание, забыла про температуру и недомогание. Что мне эта хворь по сравнению с тем, что творилось внизу? Сейчас Суриков покажет своих демонов: сцепится с новеньким, и наши отношения с Димой окончатся, так и не начавшись. Хотела ли я этих отношений? Думаю, ответ сейчас становился для меня очевидным.

– Слушаю внимательно. – Выпуская в сторону белое облачко дыма, произнес Калинин.

И я застыла, наблюдая, как колышутся на ветру пряди его черных волос. Странный парень. Такой далекий и близкий – словно из другого мира. Появившийся внезапно, точно вихрь, окутавший теплом и заботой, будто ласковый майский ветерок. Кто ты? Откуда в моей жизни и зачем?

Что несешь? Радость? Боль? Любовь или еще один горький урок?

И почему так трудно сопротивляться твоему напору? Почему так хочется поддаться обаянию и поверить? Сдаться на милость чувств, окунуться в водоворот страстей. Забыть себя, забыть приличия, забыть о дурацком споре и стать само́й мягкостью, само́й лаской в твоих руках…

– Ты чо офонарел?! – Пашка сказал почти так, только матом. Рассек словами воздух, словно каратист. – Слишком часто стал мозолить мне глаза. Ты кто такой, вообще? Хрена ты трешься тут постоянно?

Дима нахмурился, но совсем чуть-чуть. Просто придал лицу серьезности, пряча насмешливую улыбку за сигаретой. Затянулся, сверля взглядом набыченного братца. Тот был взвинчен настолько, что не мог даже устоять на месте – дергался, переминался с ноги на ногу.

Проще говоря, Суриков вел себя, как идиот. Гопота, быдлота, шпана. Дерганый отмороженный на всю голову псих. Руки, мечущиеся по телу и то и дело ныряющие в карманы, подвижный торс с плечами, ходящими ходуном как у деревянного болванчика, голова излишне наклоненная вперед – нарочито бойцовская поза. Неужели, он не видел, насколько смешон со стороны?

Но Калинин больше над ним не смеялся. Облизнул губы, вздохнул, разглядывая что-то на асфальте, и ответил:

– Так ведь я не к тебе прихожу. – И затянулся снова, прищуривая хитрые глаза.

– Что тебе нужно от моей сестры? – Плечи Сурикова угрожающе подались вперед. Еще бы на бордюр встал, так был бы хоть какой-то шанс оказаться на одном уровне с высоким противником.

– Хм, – новая порция дыма ровной струйкой вылетела в сторону, за плечо Калинина. Даже после оскорблений он старался вести себя достойно. – Может, у меня к ней чувства? Что тогда?

Меня вдруг охватил мощный порыв. Эмоции захлестнули и полились через край. Забыв о нависшей над парнем опасности, захотелось нырнуть в его объятия или тихо скатиться на пол, улыбаясь самой себе. Ведь эту улыбку уже невозможно стереть, она завладела всем лицом. Проникла в кровь, подхватила меня и понесла над землей. Выше, выше – прямо в космос!

Пока мамин вздох за спиной не спустил на землю.

– Моя сестра никогда не будет встречаться с таким утырком, как ты, ясно? Ты мне не нравишься. Ты меня напрягаешь! – Сурикову все труднее было держать себя в руках.

Противник не хотел сдаваться – это еще сильнее выводило его из себя.

– Послушай, – Дима небрежным движением сбросил пепел прямо на тротуар. – Паша, да? С чего ты взял, Паша, что именно ты должен решать, с кем ей встречаться?

– Я – ее брат.

– То есть, не отец, да? – Калинин усмехнулся, затягиваясь сигаретой. – А я – ее парень. И сам теперь собираюсь решать, что лучше для Маши.

– Ты? – Паша сделал резкий шаг навстречу и остановился. Попытка напугать противника внезапным движением не удалась: Димка, казалось, был больше заинтересован своей сигаретой, чем скачущей возле его носа боевой макакой. – Кто ты, вообще, такой? Посмотри на себя! Ты ж… никто!

– Паш, – Калинин поправил ворот водолазки. – Давай так. Я не хотел ругаться, Маша – моя девушка, и тебе придется принять данный факт. Хочешь ты того или нет. Мы все – взрослые люди, и она уже не маленькая девочка, чтобы ее опекать.

– Да пошел ты на…! – Выпалил Пашка.

Да-да, именно туда, куда вы подумали.

Он сделал еще один шаг в сторону Калинина, затем встречное движение головой. Теперь противники были в опасной близости – носом к носу. И я почувствовала, как потеют мои ладони.

– Будешь и дальше разговаривать со мной в таком тоне, – губы Димы изогнулись в легкой полуулыбке, – не увидишь своих будущих племянников никогда.

Зря.

Не знаю, что хуже сработало: сказанное или усмешка, игравшая в тот момент на лице Калинина, но не успела я переварить услышанное, как тишину рассек глухой удар – Пашкин кулак молнией пролетел по воздуху и опустился на Димкино лицо.

Бам!

Тот, ослепленный болью, потерял равновесие и не смог удержаться на ногах. Зажигалка полетела в одну сторону, окурок в другую, а сам Калинин в своих дорогущих черных джинсах рухнул задницей прямо на грязный асфальт.

Увиденное превзошло все мои опасения: я не думала, что брат будет настолько жесток. Из рассеченной губы парня потекла кровь, Дима приподнял голову и потрогал ее пальцами.

– Паша!!! – Вскрикнула я, не помня себя, готовая броситься вниз и растерзать его в клочья.

– Совсем с катушек слетел! – Бросив полотенце на пол, вздохнула мама и скрылась в квартире.

– Паша! – Отчаянно хватаясь за поручни, взвизгнула я почти охрипшим голосом. – Перестань!

Но Суриков не унимался: теперь он ждал, когда противник поднимется, чтобы повторить удавшийся прием.

– Вставай. – Сплюнув, процедил брат и снова сжал кулаки, ему не терпелось наказать Калинина за его дерзость. – Сука, еще раз увижу тебя со своей сестрой, тебе конец, понял? Убью напрочь, размажу, урою!

Дима медленно поднял взгляд, будто выгадывая время. Посмотрел на Пашку, как… на назойливую муху. «Нет, Дима, нет!» Не нужно его провоцировать снова. Хватит…

– Ты даже бьешь, как твоя сестра пощечины раздает. – Усмехнулся он, глядя на окровавленную ладонь, и покачал головой. Затем уперся рукой в асфальт, пытаясь приподняться. – Слабак.

– Вставай-вставай! – Суриков дернул плечами, как чертов боец ММА. – Я тебе сейчас е*** как следует!

– Ладно, сделаю тебе скидку, что ты ее брат. – Дима вытянулся во весь рост. – И отвечать не буду, но только в этот раз.

– Вот урод. – Пашка поднял кулаки, заставив меня сжаться в комок.

– Павел! – Это уже была мама: подбежала, дернула братца за рукав и развернула к себе. – Ты чего меня на весь двор позоришь? Совсем, как батя стал – тот тоже, пока пить не начал, весь двор колотил. Иди уже домой, прекрати этот цирк! Ну?

Суриков резко дернул плечом, освобождаясь от ее рук, и сделал шаг назад.

Дима, выпрямившись, протянул ему руку:

– Все, Паш, давай.

«Шлеп!» – это Павлик толкнул плечом его кисть, протянутую для примирительного рукопожатия, и быстро пошел прочь по улице, натягивая на голову капюшон.

Господи, какое позорище…

Дима ни за что теперь не вернется. Подумал, наверное, что у нас чокнутая семейка: все психованные, сорванные, руками машут при любом удобном случае. А Пашку, вообще, волки в лесу воспитывали. Испортил все, что только мог – эгоист!

– Сильно попало? – Хватаясь за голову, спросила мама, ее глаза не отрывались от Диминого лица. – Прости уж его, дурака? Он сначала делает, потом думает, и всегда так…

– Ерунда, – отмахнулся Дима, пытаясь изобразить подобие улыбки. – Все нормально, вы не переживайте. Правда. Лучше идите домой и скажите дочке, чтобы шла в постель, простынет ведь…

– Да, Димочка. Да, ты прости, я пойду… – Она заметалась, не решаясь оставить его в таком состоянии. Посмотрела вдаль, на удаляющуюся фигуру сына, и покачала головой. – Прости, пожалуйста, что так вышло…

И побежала в подъезд.

Калинин несколько раз открыл и закрыл рот, будто проверяя, не сломана ли челюсть. Сплюнул в урну густой красный сгусток, стер с лица остаток крови собственным запястьем и нагнулся, чтобы подобрать с травы зажигалку. Достал сигарету, прикурил, глядя куда-то вдаль, затем не торопясь дошел до машины.

Я не чувствовала ни ветра, ни начинавшегося дождя. Жар, стучащий в висках, и липкий пот, окутывавший неприкрытое тело, подхватывал ветер и уносил далеко ввысь вместе с последними силами, оставшимися для сражения с болезнью. Я чувствовала только стыд. И вину. За то, что из-за меня Калинину пришлось пострадать.

Сейчас он уедет и все. Все…

Дима подошел к машине, остановился и в первый раз за все это время поднял взгляд вверх. Нашел нужный балкон, заметил меня и посмотрел прямо в глаза.

На какое-то мгновение наши взгляды, встретившие друг друга, рассеяли всю пыль и уличный шум. Они соприкоснулись и не желали больше расставаться. Мое… отчаяние и его… все: ласка, тепло, радость, смех, утешение.

Дима улыбнулся и подмигнул мне, подержав веко закрытым немного дольше положенного. Затем соединил украшенные татуировками пальцы в знак «ок» и продемонстрировал мне – все в порядке.

Конечно, я знала, что не все в порядке, и вряд ли уже будет. Но ему хотелось, чтобы все сейчас выглядело именно так. А мне оставалось только покачать головой, вложив в это движение все сожаление и искренность, на какие была способна. Дима пожал плечами и, улыбнувшись на прощание, послал мне легкий воздушный поцелуй.

Вот теперь все остальное стало неважным. Между нами определенно что-то происходило, и это что-то было важнее любых преград. Вместо ответа я тихо рассмеялась.

Дима, отбросив в урну окурок, достал из кармана куртки черные очки, надел их и сел в машину. Довольный, как прежде, и, может быть, даже счастливый. Во всяком случае, так мне показалось.

24

– Ау! Аа-ау! – Кисточка из пластмассы впивалась в мое тело холодным красным кончиком. – Как холодно и неприятно. Все уже, все-все…

– Потерпи еще немного.

Мне показалось, или мама посмеивалась надо мной? Я сидела на постели, поддерживая волосы над головой, а она мазала красной краской из бутылька мои волдыри. Жидкость пахла чем-то вроде гуаши, но была не такой густой и потому брызгами летела во все стороны.

– Не вижу смысла сидеть и ждать, когда высохнет, если ты, свинка-мама, и так накапала мне на постель. Вон – кляксы тут и тут.

– Да вижу уже. – Погрустневшим голосом сообщила обожаемая родительница. – Надеюсь, эта штука отстирывается. Не чеши. Не чеши!

– Да я только поглажу…

– Не выйдет, Мария, я все вижу. Хочешь, чтобы шрамы остались?

Я спрятала руки под мышки и почувствовала, как слезы скатываются по щекам. Честно, не думала, что болячка с таким смешным названием, как «ветрянка» может оказаться такой жестокой: волдыри со страшной скоростью распространялись по телу и нестерпимо зудели (мама обработала затылок, там гнусные прыщики цвели буйным цветом даже под волосами). Еще и нос заложило, горло саднило, глаза слезились и отекали, да температура повышалась до сорока градусов каждые четыре часа.

Когда я подумала, что хуже уже не будет, меня вдруг одолел сухой лающий кашель. Такой сильный, что казалось, будто я неудачливый шпагоглотатель, и где-то в моем горле застрял острый клинок, а как достать его никто не знал. И только батарея лекарств, которые в меня закидывали каждые полчаса, множилась и росла справа от меня на тумбочке.

Пашки все не было. Но это меня беспокоило меньше всего. Когда жар совсем одолевал, я вжималась лбом в мокрую от собственного пота подушку и проваливалась в забытье. Когда отступал, откидывала одеяло и любовалась своим новым телом. Примерно так выглядит, наверное, первый снег, по которому пробежались птицы, уничтожая спелые гроздья рябины, – все в огромных красных пятнах. И расстояние между ними с каждым часом все сокращалось.

Теперь я чувствовала язвочки и в глазах, и на языке. Мне пришлось отбросить любые мысли о скором возвращении на учебу или работу. Если эта жесть доберется до моего лица – хана, в прямом смысле. Судя по тому, как обнажалось мясо при лопании этих гадких волдырей, заживать вся эта красота будет долго, очень долго. Я снова смахивала слезу и гипнотизировала экран мобильника.

Тот молчал. Не умер, нет, просто молчал.

Я сохранила номер Калинина и долго думала, как записать его в справочнике. Перебирала, сочиняла и остановилась на простом: «Дима». Потом решила написать ему.

От кого: Я

Кому: Дима

«Привет. Прости, что так вышло. Мне очень стыдно за брата. Надеюсь, тебе не очень сильно попало? Если бы я знала, что так получится… Просто прости. Скучаю»

Стерла «скучаю». Затем просто все стерла.

Бесит. Не могу. Просто не могу. Девочка не должна писать первой. Или как? Я даже не знаю, как бывает, но что знаю точно – не хочу бегать за парнем, потом, когда он вышвырнет меня из своей жизни, будет больнее. Разве может быть иначе? У меня не было, да и у мамы тоже…

Единственное, что сейчас было ясно, как белый день: я ни черта не разбираюсь в людях. Тот, кто казался самым близким и понятным, кому хотелось довериться и раскрыть все секреты, в одно мгновение стал чужим и далеким, и больше мне не хотелось переживать подобное. Никогда. Правду говорят: тот, кто ближе, ранит больнее, и мне не повезло испытать это на себе.

Когда стемнело, пришла Солнцева.

– Я на пять минуточек. – Она застыла возле двери.

– Правильно, не заходи. – Промычала я из своего укрытия. – Если твои родители не могут вспомнить, болела ли ты этой гадостью в детстве, то лучше тебе совсем не знать, что это такое. Мне кажется, я вот-вот сдохну.

– Мне очень жаль, Машка, – Аня поглядывала на меня из-за угла. – Чем я могу помочь?

– Мне радостно уже оттого, что ты просто пришла. Я пыталась читать книгу, не идет, смотреть телевизор – та же ерунда. Еще и глаза, как у выпивохи – заплывшие. Врач советовала закладывать мазь, вроде как завтра станет лучше. Проверим.

– Значит, слушайся врача.

– Выхода нет, жру лекарства. Как твоя диета?

– О-о-о, – Солнцева опустилась на пол. – Конец диете, всем диетам сразу.

– В смысле?

– Вчера парень, который провожал меня до дома… Он… в общем, поцеловал меня. Или я его. Не знаю, как так вышло.

– А как же мой брат? – Усмехнулась я, зная, что в каждой шутке есть доля правды. – Как же эта боевая макака, с которой вы уже полгода переглядываетесь, словно осужденные на пожизненный срок из соседних камер?

– Даже не знаю, когда это я успела превратиться в шлюшку? Вряд ли у меня что-то с Пашкой получится, слишком долго была одна. Поэтому и налетела вчера я на этого провожатого, как голодная белка на орехи. Целовалась, как в последний раз, честно. Думала, челюсти вывихну. Хорошо, отец на сотовый звякнул, так бы фиг разлепились.

– Да ты развратница, фу.

– Мне ужасно стыдно, поверь. Теперь этот тип с утра названивает, а я трубки не беру: нервничаю, ем и ненавижу себя. Так что у меня теперь гамбургерная диета и детокс на чебуреках, мое плоскожопие от природы скоро обрастет толстым слоем жира.

– Да уж. – Покачала головой я.

– А еще я сегодня в салоне волосы высветлила. – Анька сняла капюшон, в дверном проеме мелькнула ее светлая макушка. – Не знаю, зачем мне это нужно было, но легче не стало.

– Ну, ты даешь, мать. – Я приподнялась с подушки, разглядывая стог сена на голове подруги. В принципе, ничего удивительного: Солнцева – экспериментатор, и меня всегда поражали мотивы ею содеянного.

– А ты как? – Она улыбнулась. – Упорхнула вчера с хозяйским сынком – вся такая серьезная, нахмуренная.

– Все нормально.

– И это все?

– Да.

– А что было-то? Я ведь о твоем счастье пекусь, переживаю. Пошла на свидание, не накрасилась, не приоделась – прям Дева Мария! По нему же сразу видно, что привыкший, чтоб девки сами на шею прыгали. Красивый, состоятельный, холостой, а она вырядилась в свитер и джинсы с ним на свидание. Тьфуй!

– Ох, Ань… Так я накрасилась, а он сам меня и умыл.

– Чего-о?

– Правда. Он, вообще, какой-то странный – приходится все время быть настороже. Жду подвоха, не могу расслабиться. Слишком милый, слишком заботливый: судьба не может сделать мне такой подарок. Видимо, очень хочется ему выиграть спор. Наиграется и бросит, вот увидишь.

– А что вчера-то было?

И я рассказала Аньке все подробно и обстоятельно, а она охала так громко, что несколько раз из своей комнаты выглядывала мама: качала головой, глядя на развалившуюся на полу в коридоре Солнцеву, и закрывала обратно дверь.

– А у Пашки это неизлечимо, по ходу. – Заключила подруга, вставая и отряхиваясь.

– Вот именно. Так что подумай сто раз, нужен ли тебе такой неуправляемый, отбитый на всю башку экземпляр.

– Пожалуй, нам было бы не скучно. Ой, – голос Ани вдруг прервался. Послышался щелчок замка, затем звук открываемой двери. – А вот и Рэмбо вернулся. Первая кровь!

– Ох, ты ж, – это уже голос брата. – Уснула головой в ведре с перекисью?

– Иди, знаешь куда. – Дерзко ответила Солнце и заглянула ко мне. – Маш, я пойду, мне пора. Позвоню завтра. – Махнула на прощанье и скрылась.

В коридоре послышалась возня. Видимо, этим двоим было тяжело разойтись в прихожей, не передушив друг друга. Пашка был не в духе, а, значит, обмен любезностями на сегодня был окончен.

Я сползла по подушке и накрылась одеялом, оставив одни лишь глаза. Отвернулась к окну, бросила взгляд на телефон. Тишина.

– Маш, – Суриков стоял в дверном проеме. Не дождавшись ответа, он снова позвал. – Ма-а-аш…

Голос звучал виновато и расстроено, братец топтался в проходе, подбирая слова.

– Я ведь хотел, как лучше. Чтобы у тебя было все самое…

– Уходи. – Собрав последние силы, я запустила в него тапком-зеброй. – Уходи, понял?! И не разговаривай со мной больше! Никогда!

Меня затрясло от обиды. От всего, что навалилось на меня в раз. От жестокого поведения брата, из-за болезни и потому, что Дима не писал и не звонил.

– Я…

– Вали!

Пашка выпустил из рук перехваченный в полете тапок и прикрыл за собой дверь. Через минуту из его комнаты уже послышалось заунывное треньканье. Я смотрела на темный экран мобильника и ждала.

Ждала. Ждала.

Тишина. Ни словечка. Никаких признаков жизни. «Ну, и черт с тобой! Провались!»

– Да хватит уже мучать гитару! Достал! – Я запустила вторым тапком в дверь, щелкнула выключателем ночника и закрыла глаза.

Предстояло еще поворочаться несколько часов, чтобы уснуть.

25

Извержение вулкана. Жутко непонятная хрень.

Мне снился громадный конус, растущий из земли и выплевывающий на ее же поверхность раскаленные обломки, пепел и магму, тут же становящуюся раскаленной вязкой лавой. Клубы дыма, наполняющие легкие, и раскаты грома, угрожающие взорвать небо.

Я подскочила на кровати и прислонила руку ко лбу: нет, температуры уже не было. Хотя мое тело и лежало на влажных от собственного пота простынях, жар определенно спал. Тогда к чему были эти кошмары?

Откинув одеяло, я приподнялась. Глаза сегодня видели гораздо лучше, хоть и продолжали слезиться. А вот кожа зудела – везде. Я провела ладонями по лицу. Все в порядке. На шее тоже пока не было волдырей. Облегченно выдохнув, я бросила взгляд на телефон – нажала на экран: по-прежнему глухо. Никто не звонил, не писал.

Вот и все.

Татуированный слился быстрее, чем можно было ожидать.

Странный, отвратительный шум в ушах повторился. Нет, скорее это был даже грохот. Я же проснулась, открыла глаза, так почему вулкан из моего сна все продолжал извергаться? Зевнув, я прислушалась. Этот шум определенно шел с улицы – наверное, мусоровоз, только эта железная махина могла передвигаться по двору с таким страшным рокотом. Я потянулась, выгнув спину, дав каждой затекшей мышце насладиться приятным тянущим покалыванием, и стряхнула, наконец, с себя остатки сна.

Любимый пижамный костюм в горошек нашелся на верхней полке комода. Натянув его на себя, я лениво разглядывала зудящие прыщики на ногах и на животе. Бросила взгляд в зеркало: ого! Да мною можно было детишек пугать. Адский клоун – а глаза-то, глаза! Их почти не видно, заплыли.

Скрутив волосы в кривую култышку на самой макушке, я подошла к окну. Громыхание никак не прекращалось и даже усиливалось, и мне захотелось выяснить, какой чудак с утра пораньше взрывает тишину громким уханьем и бабаханьем.

И тут я застыла, удивленно впечатав нос в стекло. Распахнула веки пошире, чтобы удостовериться: там, внизу, не галлюцинация. «Ох, ты ж, нет! Придется-таки поверить своим глазам».

Никогда не думала, что увижу машину ужаснее старой восьмерки брательника, но это было нечто: древнее, ржавое, рёпающее на весь двор «ведро» отечественного производства с грузовым отсеком. Этакий пикап на базе «пятерки» – в народе, кажется, «таратайка» или «котомка».

И из нее в растянутом заляпанном балахоне и модных узких спортивных черных брюках, заглушив двигатель, вылез он. Кто бы вы подумали? Да-да, он самый – Дима.

Мое сердце рухнуло в пятки.

Парень перекинул пакет через плечо, хлопнул дверью и хотел, уже было, закрыть ее на ключ, когда дверь резко отпружинила и со скрипом открылась вновь. Даже по его движениям я догадалась, что парень выругался. Хлопнул дверью еще, но она тоже не пальцем деланная!

Бах!

«И-и-и-ы-ы!» – распахнулась, будто издеваясь над ним. Еще и еще. Как такой дылда, вообще, поместился в эту консервную банку?

Я хихикнула. Наверное, Димка, когда сидел за рулем, коленями в потолок упирался.

Калинин с силой оттолкнул дверь от себя. «И-и-ы-ы!» – с таким звуком железяка продолжала издеваться над ним. Казалось, это может продолжаться бесконечно: он двинул по ней рукой, она открылась, трахнул кулаком, «и-и-ыыыы!» Бах – баздахнул с полразворота. Выругался. Ни-фи-га!

И когда мой живот уже скрутило в приступе смеха, Калинину удалось-таки зафиксировать подлянку ногой.

Ой!

Довольно кивнув самому себе, Димка развернулся и направился в подъезд. Теперь мне было уже не до смеха – еще один взгляд в зеркало: пресвятые визажисты! Мне в таком виде не поможет даже пересадка всего лица!

Как же Пашка?

Я стремглав бросилась в комнату брата. Как обычно, не заправленная постель, одежда, горкой навешанная на стуле, пара нестиранных носков на ковре и гитара, одиноко навалившаяся на стену. Хоть тут повезло – его нет, значит, они не сцепятся. Хотя? Я бросилась на кухню: мама, сидя за столом, с открытым ртом красила ресницы, рядом дымился растворимый кофе в маленькой чашке.

– Мам! – На ходу выкрикнула я. – Открой Диме, ладно? Я умоюсь!

И не дожидаясь ответа, метнулась в ванную.

Послышался звонок в дверь. Вот балда – могла ведь хотя бы косметичку взять из комнаты. Хотя… что хуже? Мой видок на данный момент или то чудо, которое я могу нарисовать дрожащими в приступе паники руками? Застонав с досады, я включила воду.

На глазах корочки – поняла это на ощупь. Зеркало подтвердило. Я осторожно отскребла их подушечкам пальцев, затем почистила зубы. Нашла на полке жесткую щетку для одежды, прошлась ею по непокорным волосам, свалявшимся, как мочало. Сойдет. Плеснула в лицо ледяной водой – придать коже тонус, все дела… Но чуда опять не произошло: отечность сохранялась. Я выглядела больнухой, нуждающейся в постельном режиме, и тут уж ничего не поделаешь.

Расчесав брови попавшейся под руку зубной щеткой, я намазала лицо маминым ночным кремом, затем поправила пижаму и тихонько приоткрыла дверь. «И почему нельзя было хотя бы на время стать невидимкой?»

С кухни доносились приглушенные голоса, веселый смех и терпкий, дурманящий аромат кофе. На цыпочках я подошла к двери и тут же забыла все слова, которые заготовила для этого бесцеремонного любителя вторгаться в чужую жизнь: Дима стоял возле плиты, помешивая что-то в турке (откуда она, вообще, взялась у нас дома?), а мама порхала рядом, размахивая руками и что-то щебеча. На каждую его реплику она хохотала так, словно ей только что рассказали самый смешной в ее жизни анекдот.

Я вжалась в стену. Как он мог за такое короткое время и ее успеть влюбить в себя? Родительница определенно попала под его очарование – в хорошем смысле этого слова. Довольная, улыбающаяся и даже мурлыкающая громче, чем Крысь, запрыгнувший на табуретку в поисках еды.

– А вот и мой котик! – Просиял Дима, протягивая руки.

«Какой я тебе котик?!» Мои брови нахмурились, губы сжались в возмущении. Я шагнула на кухню, растерянно подбирая слова, и тут он… подхватил на руки ошалевшего Крыську. Потрепал его за ухом и, наконец, заметил меня. Сглотнул, заставив смутиться, и хлопнул ресницами. Хлоп! Хлоп-хлоп!

«Аа-а, не делай так! Меня в такие моменты отрывает от земли!»

– Можно тебя на секунду? – Строго произнесла я вместо того, чтобы прилюдно растаять, и подошла к окну.

– Угу, – улыбнулся Дима и послушно последовал за мной.

Мама сняла кофе с плиты и принялась разливать по чашкам.

– Почему ты здесь? – Спросила я, разглядывая странный выцветший балахон, мешком висящий на его подтянутом, стройном теле.

– Еще сам не знаю. – Улыбаясь, шепотом ответил он, наклоняясь к моему уху.

«Нет… Нет… Вот уже перед моими глазами его шея, татуировки, короткая золотая цепь, а в носу сводящий с ума запах одеколона и пота». Контроль над чувствами потерян, моя земная оболочка уже на полпути к космосу. «Прощайте, люди…»

– Ноги сами привели. – Продолжил Дима, смущенно усмехнувшись. – А колеса привезли.

– О, я видела. – Бросив короткий взгляд на развалюху, стоящую под окнами, заметила я. – Это что? Наступила полночь, и золотая карета превратилась в тыкву?

Парень прищурился, засчитывая мне подкол, и снова наклонился ближе:

– Это твоя лягушонка в коробчонке приехала. Шокирована?

– Нет, – борясь с волнением, ответила я.

Мои глаза были прикованы к отеку на его губе, к маленькой ранке и небольшому кровоподтеку под кожей. «Черт возьми, они ведь совсем его не портили. И даже наоборот…»

– Для романтической поездки самое то, и слышно меня далеко. – Он пожал плечами. – Немного прогорел резонатор, но это поправимо.

– Ты, вообще, спал сегодня? – Вглядываясь в его красные глаза, спросила я.

– Не-а. – Отрицательно мотнул головой Дима, пряди его волос черными перышками упали на лоб. – Батя почему-то вчера решил, что мне нужно набраться ума. – Он приложил палец к ране на губе. – И припахал ехать по деревням за мясом. Я должен был вернуться сегодня вечером, но решил ехать всю ночь, чтобы вернуться скорее: тяжело было без связи и… без тебя.

Его мизинец будто случайно задел мою руку, замер и не собирался двигаться обратно.

– Ребята, вы садитесь пить кофе, а я пойду. – Вмешалась мама. – Иначе опоздаю на работу.

Я поспешно отдернула руку.

– Лена Викторовна, я сегодня на машине. – Обернулся Дима. – Давайте лучше так: вы попьете с нами кофе, а потом я подвезу вас и поеду на учебу. Так никто из нас не опоздает, идет?

– Ой, ну хорошо. – Расплываясь в улыбке, согласилась она и достала еще одну чашку из шкафчика.

Не боясь смутить ее шедеврами своей нательной живописи, Калинин закатал рукава и сполоснул руки под краном. Я даже боялась смотреть на маму: чудовищно неловкая ситуация. Даже этот парень, дерзнувший заявиться без приглашения, несмотря на взбучку, полученную накануне, улыбался ей открыто и искренне, а мне хотелось сжаться в комок и спрятаться туда, где никто не увидит моей широкой улыбки во все лицо.

– Дима, откуда ты так рано? – Спросила мама, пододвигая к нему сахарницу.

– Так я… с работы. – Усаживаясь, ответил он и притянул к себе чашку с кофе. – Переживал, как там Машино здоровье, не выдержал и вот – приехал.

– Ты… молодец. – Мамин взгляд прошелся по мне. – А Маша ничего так, но всю ночь кашляла, мне как ножом по сердцу.

– Да? – Он отставил чашку, так и не отпив. Глаза цвета морской волны уставились на меня. Пришлось небрежно отмахнуться – подумаешь, кашель, но Дима покачал головой. – После обеда привезу ингалятор, с ним быстрее пройдет.

Мне страшно было даже взяться за кружку. Зубы застучат по ней, отбивая дробь, и тогда они оба увидят, как сильно я нервничаю.

– У тебя есть ингалятор? – Спросила мама и отхлебнула кофе, стараясь не испачкать кружку помадой.

– Нет. – Наконец, оторвав от меня взгляд, ответил Калинин.

– Возьмешь у кого-то?

– Нет, куплю.

– Что ты! – Она картинно вскинула руки – еще бы за сердце схватилась. Мне срочно захотелось зажмуриться. Сейчас проморгаюсь, и все пройдет. – Не нужно, Димочка! – Запричитала мама. – Ты и так купил нам кофемолку, кофе в зернах и вот эту штуку, как ее?

– Турку. – Отмахнулся он. – Мне ведь совершенно не сложно, заеду после учебы и куплю.

– Как и пальто? – Подмигнула я, взявшись за кружку.

Калинин поймал усмешку на моем лице и улыбнулся.

– Зачем оно тебе сейчас? – Он помешал сахар и отложил ложечку в сторону. – Осенью купим хоть три, но если ты так хочешь…

– Маша. – Мама вытаращилась на меня. – Как ты… Дима, ты и так потратился, ингалятор мы сами купим.

– Мне несложно, правда.

– Нет-нет, ты же не миллионер.

– Нет. – Согласился он, улыбаясь.

И посмотрел на меня.

– И сам зарабатываешь… – вступила я, складывая руки на груди.

– А еще знаю четыре волшебные цифры.

– А если они не сработают? Или у тебя, как в сказке, карточка с неисчерпаемым балансом?

– Железная логика. Тогда есть еще волшебное слово. – Рассмеялся Калинин.

– Какое? – Трудно было удержаться и не съязвить. – «Папа, дай?»

– Не-е-ет! – Он поставил чашку. – «Папа, дай, пожа-а-алуйста»!

– Вы о чем? – Вмешалась мама, ее лицо теперь выглядело совершенно растерянным. – Дима, ты где, вообще, работаешь?

– Я… – Мне показалось, что ему тяжело было сдерживать смех. – Ну, я… в общем, как вернулся из ссылки…

– Ссылки?

– Да, мы с мамой жили три года в Штатах.

– Как здорово! Штаты!

– В общем, сейчас мне здесь приходится немного помогать папе на его предприятиях… – Ему явно не хотелось шокировать маму своими признаниями.

– Предприятиях? – Она уже совершенно забыла про кофе.

– Да… Общественного питания, так скажем.

Ее глаза распахнулись:

– Ух, ты. У твоего папы что, своя… столовая?!

– Эмм… – Дима посмотрел на меня. – Ну, вроде того.

Мне было интересно, как он выкрутится, и почему не хочет сразу признаться, что он из состоятельной семьи. Мажор, одним словом, которому все достается легко.

– Пельменная?! – Не унималась мама, округляя глаза еще сильнее. – Или… пирожковая?!

Вам нужно было видеть восторг и удивление в ее взгляде. Прямо сейчас она, кажется, понимала, что сватает свою дочь за богача. Или… кто знает, что у нее там в голове, но ей теперь трудно было удержаться на стуле.

– Пельменная и пирожковая, – вздохнув, кивнул Дима.

– Ага, и чебуречная. – Добавила я, силясь не заржать. – На вроде той, где я работаю.

– А мама? Мама твоя где работает? – Не унималась родительница.

– Мама… она поет и преподает.

– Учитель пения, да?

– Что-то вроде…

– Прекрасно! – Маму словно подключили к солнечной батарее. – А Машенька у нас тоже хорошо поет. Правда, Маша?

– Нет. – Выдавила я.

– Не стесняйся, дочь. – Повернулась она к Калинину. – Слышал бы ты ее утром, когда она поет в ванной! Или в туалете!

– Ма-а-ам!

Почему родители вечно делают это?! Застолье без обсуждения детей и всяких непристойностей с ними связанных, кажется, уже даже не застолье. Традиция что ли такая?

– А что? – Ее было не остановить. – В детстве я водила ребят в кружок народного пения, даже фотография есть, хочешь, покажу? Там Марья в красном платье, с бантами, а Павлик в кафтане. – «Нет, это уже слишком». – Она так хорошо пела! Звонко. Пашку я ведь за компанию отправила, лишь бы дом не разнес, направила его неуемную энергию, так сказать, в нужное русло. А вообще, он мечтал на гитаре играть, но в музыкальной школе доучился только до балалаечника.

– Мама… – Я закрыла лицо руками, готовая разрыдаться.

– Вот такая она у меня: всего стесняется, вечно переживает больше, чем надо. – Мама чуть не опрокинула чашку с кофе. – А как расстроилась, что заболела! Вся извелась! Я ей говорю: не переживай, Станислав Вячеславович придет к нам на дополнительные занятия, и сдашь ты ему свой зачет, я договорюсь.

– Ух, ты, он к вам домой, что ли, ходит? – Улыбнулся Дима.

– Да, подтягивает Машеньку по грамматике перевода.

– Я тоже хочу. – Калинин состроил чрезвычайно заинтересованное выражение лица. – А то как покинул United States, чувствую, что стал подзабывать. То одно, то другое – нет-нет, да и забуду.

Я закатила глаза – вот актер погорелого театра! Нужно скорее прекращать его выступление.

– Так, все. – Я поднялась, кивая на выход. – Вам, кажется, пора. Обоим. Опоздаете еще.

– Да-да. – Мама взглянула на часы. – Ой, Димочка, давай поспешим!

– Без проблем. – Поднялся он.

– Идите, ребята, я уберу посуду.

– Оставь, мам. – Мне хотелось быстрее отправить их из квартиры. – Я вымою.

– Хорошо, иди, сейчас я просто сложу все в раковину.

Я догнала Калинина в коридоре: он напевал себе что-то под нос, не спеша надевая кроссовки.

– Ты что себе позволяешь? – Прошипела я, стараясь вложить все негодование в эту маленькую речь.

– Ты о чем? – Улыбнулся парень.

– С луны, что ли, свалился? Всюду лезешь, куда не просят, теперь и заниматься со мной собрался!

– И не только английским…

– Господи… – Щеки зарделись алым. – Пошляк.

– Поцелуешь на прощание? – Дима наклонился, сложив губы трубочкой.

– С чего это вдруг? – Я воинственно скрестила руки на груди.

– Ничего себе. – Усмехнулся он. – Лупят меня, значит, всей семьей, и почем зря, а на прощание целовать не хотят – даже в качестве компенсации.

– Нет, – я упрямо покачала головой.

Но плечи сами двинулись вперед, следуя невидимому магниту и утягивая за собой все тело. «Предательское тело, остановись!»

– Может, и губа заживет быстрее… – Дима выглядел таким расстроенным. А его взгляд… «Нет, только не глаза кота из Шрека, я не выдержу».

– Только в щечку. – Согласилась я, подаваясь вперед.

Калинин повернул голову, намеренно состроив забавную моську. Я, стараясь не рассмеяться, прикоснулась к его щеке, ставшей немного колкой от щетины, и… наткнулась вдруг на губы! «Что?! Вот гад!» В последнюю секунду повернулся, подставив их для поцелуя, и притянул меня к себе за талию.

Такие мягкие, горячие, слегка обветренные губы…

Я замерла на долю секунды, позабыв, как дышать, а затем резко отпрянула, сообразив, что чуть не прикрыла глаза и не превратилась в теплое талое мороженое. Возмущенно охнув, я треснула Калинину по плечу – не сильно, но ощутимо.

– Бессовестный!

Дима же выглядел так, будто только что и не прикасался обманом к моим губам, а пил горячий шоколад, лежа в теплой постели рано утром. Довольный мартовский кот! Пришлось даже топнуть, чтобы вернуть его к реальности и стереть с его лица глупую улыбку. Открыв глаза, он все еще продолжал улыбаться, точно умалишенный.

– Что происходит? – Донеслось вдруг из-за спины.

Подошедшая мама искала на подставке свои туфли.

– Ничего, – отозвалась я.

– Ничего себе ничего! – Рассмеялся Дима. – Бойкая у вас дочь: лезет и лезет целоваться!

– Что? – Не узнавая свой голос, взвизгнула я.

– Да. – Калинин положил руку себе на грудь. – Я ей: «Маша, ты же болеешь, гляди, еще и мама смотрит. Давай не будем при ней целоваться?» А она все равно лезет. «Целуй, – говорит, – а то никуда не отпущу!»

– Дима-а-а! – Краснея от ушей до пяток, взмолилась я. – Такие шутки не уместны при моей маме!

– Машенька, – взволнованно произнесла она, оглядев меня, – я думала, ты у нас скромная, а ты вон…

– Да он шутит!

– Я не шучу. – Уперся Дима, напуская на себя самый серьезный вид.

Просканировав взглядом нас обоих, мама решила расслабиться. Улыбнулась и покачала головой.

– А, чуть не забыл. – Калинин передал мне пакет. – Чтобы ты не скучала, буду после обеда.

Я прижала хрустящий пакет к груди.

– А как же… – Указала на комнату брата. – Не боишься его?

– Ты про вашего домашнего Федю Емельяненко? – Отмахнулся он, пропуская маму вперед. – Вы бы его отдали, я не знаю, в смешанные единоборства, что ли. Хоть деньги бы приносил.

– Ну, приходи, раз не боишься. – Я смущенно закусила губу.

– Жди меня, и я приду, только очень жди. – Дима вышел в подъезд вслед за мамой.

– И еще… спасибо за все. – Сказала я и опустила взгляд.

– Должна будешь. – Усмехнулся он, закрывая дверь.

Я подбежала к окну. Как ни странно, долгого представления с захлопыванием дверей на это раз не вышло. Калинин галантно открыл маме дверцу своего тазика, усадил на пассажирское сидение и сел сам. Бах! Закрылась, надо же – с первого раза, и с таким же грохотом и треском чудо отечественного автопрома поползло прочь по дороге.

Бросившись на кровать, я поспешно вытряхнула из пакета все содержимое. «Вау…» На простыню посыпались, запаянные в упаковки чернографитные классические карандаши разной твердости, механические карандаши для скетчинга и огромная коробка маркеров для графики. Даже дух перехватило: где он все это достал?

Сердце пело в груди, точно маленькая беспокойная птичка, пока я доставала белые листы, доску и усаживалась удобнее. Проглотив скопом все положенные лекарства и запив их водой, я вскрыла набор карандашей. Вот это богатства: самый мягкий из них ложился на бумагу густым черным мазком, самый твердый – тонким росчерком прямых линий. Мои пальцы задрожали в нетерпении.

Закрыв глаза, я уже знала, кого нарисую. Давно хотела отобразить его таким, каким могла видеть только я одна – настоящим, добрым и сильным. Моим.

26

Что делает девочка, которая валяется дома с болезнью? Отдыхает, спит, принимает лекарства, медитирует? Неверно. Девочка прихорашивается: принимает, наплевав на запреты, ванную, потом делает укладку «я-к-волосам-не-прикасалась-они-сами-такие-красивые» и наносит капельку духов с цветочным ароматом на запястья – нет, ну а что? Вдруг я каждый день так пахну? И, ужасно нервничая, загибает реснички каким-то диким адским прибором, явно предназначенным для пыток, а потом смотрит в зеркало и недовольно фыркает: «Пф!»

Девочка запуталась в себе: девочке страшно. Ей ужасно хочется оттолкнуть от себя принца из сказки и одновременно хочется в эту самую сказку поверить и окунуться в нее прямо с головой.

Другая воспользовалась бы таким положением дел, ведь можно наслаждаться ухаживаниями, вить веревки из парня, задумавшего тебя заполучить. Можно, в конце концов, даже издеваться, давая ему почти почувствовать вкус победы, а потом снова отбегать на несколько шагов назад, и так много раз, пока ему не надоест.

Почему же я так не могла? Мне всегда непременно хотелось настоящих отношений: не только брать, но и отдавать, любить – спонтанно, бескорыстно и от всего сердца. Быть нужной, значимой, близкой. Заботиться. Проявлять внимание, поддерживать, веселить, утешать. Быть единым целым.

Скажете, бред? Ну, и пусть. Может, я в бреду. Можно же просто жить и верить, что так бывает. И если не предавать своей веры, то мечта обязательно сбудется, даже если не сразу. Даже если не сейчас…

Когда раздался звонок в дверь, я подскочила от неожиданности. Почему-то ждала безумного грохота, которым сопровождался его утренний визит, но Диме опять удалось застать меня врасплох. Я выглянула в окно: пешком, что ли, пришел? Нигде не наблюдалось его машины – ни одной, ни другой. Поправив волосы, я приняла ленивый, скучающий вид и открыла дверь.

– Ого. – Произнес Дима сонным голосом с легкой хрипотцой. Оторвал плечо от стены и вошел. – Вижу, тебе гораздо лучше.

– Спасибо. – Я решила хоть немножко побыть покладистой и немногословной.

Дима, видимо, успел сходить домой и переодеться: белая футболка, сияющая свежестью, шла ему больше, как и рваные голубые джинсы с белыми конверсами. Да и новая кожаная куртка была значительно скромнее той, что погибла от рук свежеокрашенной скамейки. Он повесил ее на крючок в коридоре и обернулся ко мне.

– Скучала?

Начинается. Картинно закатив глаза, я развернулась и направилась в комнату. «Ха, какие глупости. Надо же, возомнил о себе, наглец!»

– Даже не вспоминала. – Скромно сев на стульчик возле аккуратно заправленной кровати, проворковала я.

Рука сама потянулась к волдырю на предплечье: прикоснулась к нему, погладила и отпустила. Пришлось тут же напомнить себе, что не стоит его чесать, даже если очень нервничаешь.

– Врет и не краснеет. – Дима первым делом бросил пакет с тетрадями на стол, затем поставил туда же коробку с ингалятором и открыл мою папку для рисования. – Говорю же, скучала.

– Эй! – Я вскочила и попыталась отобрать у него листы, уже понимая, что опростоволосилась, когда забыла их спрятать.

Но нужный лист уже был зажат у него меж пальцев: Калинин улыбался, разглядывая самого себя в черно-белом исполнении.

– Дай! – Я выхватила и спрятала рисунок за спину.

– Похоже, ты на меня запала.

– Вовсе нет, что за… бред? – Смущение ледяной стрелой прошило мой позвоночник.

– Думала обо мне, скучала, ждала. – Наслаждаясь моим смятением, продолжал Дима, он уселся на край кровати.

Мне нравилось разглядывать его, бросая взгляды из-под полуопущенных ресниц. Усталые глаза парня, прищуренные в изобличительные взгляде, смотрящие прямо в душу. Взъерошенные темные волосы – их так и хотелось взбить пальцами. Ворот футболки, свободный и отогнувшийся настолько, что можно было видеть его шею, грудь, покрытую татуировками, и железный пресс. Лучше бы мне ослепнуть – совершенно нереально было оторвать взгляд от этого зрелища.

– Я сразу понял, что ты хорошо рисуешь. – Заметил он. – Еще тогда, в универе.

– Нет, это так, баловство. – Отмахнулась я.

– Отличный рисунок.

– Просто черновик.

– Но я там хорошо получился.

– Просто он еще не закончен. – Я взяла карандаш, положила лист на стол и пририсовала Калинину рожки, гаденькие черные усики и козлиную бородку. – Вот теперь все.

– Думаешь, так лучше? – Расстроено выдохнул он.

– Конечно.

– Я думал, ты повесишь его над кроватью и будешь мечтать обо мне перед сном.

– Ха! – Я отодвинула ящик, достала канцелярскую кнопку и подошла к стене. – Вообще-то, собиралась сделать с ним совершенно другое.

– Что именно?

Я сбегала в комнату брата и принесла оттуда три дротика, встала к дальней стене и замахнулась.

– Не-е-ет! – Дима покачал головой. – Ты не посмеешь.

– Еще как посмею! – Злодейски рассмеялась я.

Встала в нужную позу, прицелилась и метнула. Пролетев над стулом и описав в воздухе дугу, дротик опустился ровно на нос нарисованного Калинина.

– В яблочко! – Воскликнула я, делая победный жест.

– А-а-а! – Хватаясь за нос, воскликнул Дима и повалился на кровать. – Какая же ты жестокая, Маляус! – Спохватившись, он прикрыл ладонью пах. – Нет-нет, только не туда!

– Дурила, здесь же только портрет. – Я снова нацелилась. – Береги глаза!

– А-а-а! – Новый притворный вскрик, и кукла вуду с листочка была поражена в лоб.

– Так тебе. – Рассмеялась я, примеряясь к мишени.

Последний выстрел, и оба Калинины ранены в губу.

– Дважды по больному месту! Так нечестно, я ей ингалятор, она мне…

Отряхивая невидимые пылинки с чувством выполненного долга, я подошла к столу. Подмигнула Диме, который перестал корчиться и уже сидел на кровати, внимательно разглядывая меня. И про себя отметила, что эти его татуировки, они очень красиво смотрятся на фоне белой футболки – выгодно оттеняются.

– Спасибо за ингалятор, сейчас испробуем. – Замешкалась я, смущенная его взглядом. – Как там, кстати, в универе?

Он улыбнулся.

– Все передавали тебе привет.

– Ха-ха! Как смешно. Но засчитываю тебе, как «1:1». – Я достала из пакета две большие толстые тетради, следом выпала ручка. Подняв ее, я положила на стол. – Сейчас посмотрим на твои конспекты, ты же ради них пришел?

– Вообще-то, нет.

– Но только ради них тебя пустили сюда, помни об этом. И не тешь себя надеждами, что мы…

Я открыла тетрадь и обомлела: в нее был вложен плотный лист бумаги, на которой была изображена… я.

В цвете. А под тонким слоем почти прозрачной акварельки читались ровные и уверенные карандашные линии, сделанные с полунажимом.

Девушка. Прямые волосы, светлые. Выразительные глаза. Легкая полуулыбка, и капелька блеска на нижней губе, в которой отражались тонкие блики света. Она – сама жизнь. Весь рисунок просто дышал ощущением жизни, и прекрасная незнакомка на нем. Простая, естественная, излучающая какое-то необыкновенное сияние.

Неужели, это, правда, я?

Теперь мне было стыдно даже поднять на него взгляд. Поглумилась от души над портретом, втыкала иголки, смеялась. Откуда мне было знать, что он нарисовал мне такую красоту? Что потратил на это время, что увидел меня такой, какой я была только внутри самой себя. Дима разглядело мою душу, которую я больше никому не показывала.

– Не знала… что ты рисуешь. – Сказала я хрипло, переводя взгляд на него. По Диме трудно было сказать в этот момент, что он чувствовал: скорее просто гипнотизировал меня взглядом, ожидая какой-то реакции. – Это прекрасно, мне никогда так не нарисовать. Прости, что я так…

– Ерунда. – Он вдруг вскочил и выхватил лист из моих рук. – Твой портрет теперь ждет та же участь!

– Нет! – Я бросилась ему на грудь и подпрыгнула, пытаясь выхватить рисунок.

– Стремянка тебе в помощь! – Засмеялся Дима, дразня.

Листок в его руке подпрыгивал, то опускаясь ниже, то поднимаясь, и я подскакивала, уже не стесняясь показаться ему нелепой и смешной.

– Вот дылда! – Схватив стул, я придвинула его ближе, но парень уже отошел.

– Вызывай МЧС, вдруг помогут. – Бросил он, смеясь.

– Они только котят с деревьев снимают! А здесь нужна… – Я подпрыгнула. – Лиана! – Отважилась еще на один прыжок. – Или пожарный кран! Да, пожалуй, вызову МЧС.

Ничего у меня не вышло – нахмурилась, надула губы с досады.

– На-на-на-на! – Дима опустил руку, задержав взгляд на моем лице.

– С…спасибо. – Получив желаемый портрет, я сделала шаг назад. – Значит, на твоей коже… – Прошлась взглядом по его татуировкам. – Это все твои рисунки?

– Да.

– В них чувствуется стиль. И фирменный почерк. И… настроение.

– Спасибо.

Мы все еще стояли слишком близко друг к другу.

– Я уже совсем запуталась, кто ты. – Сказала ему честно.

– Будем тебя распутывать. – Его губы тронула хитрая улыбка.

– Пожалуй, немного определенности бы не помешало. – Сглотнув, прошептала я.

– Помнишь, ты обещала мне свидание на выбор?

– Я? Когда? – Мои брови взметнулись вверх.

– Там, на нашем свидании за городом.

– Это не было свиданием!

– Каждый называет, как хочет.

– Я тебе ничего не обещала!

– Ты что, Маш, вина тогда перепила?

– Что?!

– Смотри у меня, это уже алкоголизмом попахивает. – Его лицо озарила улыбка. – Не помнит она ничего! Хорошо хоть, это излечимо, со мной не пропадешь, от всего вылечим: и от курения, и от…

– Да ну тебя! – Я ткнула ему пальцем в бок и тотчас спрятала руку, боясь, что Дима перехватит ее и притянет меня к себе.

Моя вера в собственную неприступность значительно поколебалась за последние несколько дней.

– Короче, у твоей мамы я тебя уже отпросил – все решено. Как только сойдет твоя «скиттлстрянка», мы отправимся в Калиновку. Следующий пункт назначения опера, потом… да хотя бы просто парк.

– Ты же сказал «на выбор»?!

– Я обманул.

– Ты и опера? Не смеши меня. В чем ты туда пойдешь? В таком прикиде, или у тебя целый шкаф костюмов и смокингов на выбор? Или нет – самый главный вопрос: что ты там будешь делать?

Его лицо вытянулось от удивления.

– Ты судишь о человеке по внешнему виду? – Дима покачал головой. – Я, вообще-то, из интеллигентной семьи. Мама – заслуженный деятель искусств, а папа – он… – Парень взмахнул руками, подбирая слова. – Self-made! Добился всего сам. И моей мамы, между прочим, тоже. Короче, тоже заслуженный во всех смыслах!

Он рассмеялся, потирая лоб.

– Ладно, обещаю подумать. Но насчет оперы ты загнул. Я – девочка простая, не нужно ходить на голове, пытаясь меня удивить, просто будь самим собой.

– Да я вроде и так, куда еще проще-то?

– Мне интересно было бы посмотреть, как ты ведешь себя с другими людьми – с родными, с друзьями. В другой обстановке. Трудно судить о человеке, общаясь с ним лишь в одной плоскости.

– Хм… Уже напрашиваешься ко мне домой?

– Да блин. – Мои щеки зарделись. – Не это имела в виду! А то, что ты, возможно, со мной такой, а с друзьями – другой.

– Ты мне не веришь?

– Ну, как бы… – Выдохнув, я присела на стул. – Не очень доверчивый человек с некоторых пор, не обижайся.

– Все нормально. – Дима плюхнулся на кровать. – Знаешь, что я о тебе подумал, когда увидел первый раз?

– Что?

– Ты такая…

– Красивая? – Усмехнулась я, перенимая его манеру разговора.

– Нет, это что-то, оно было в твоих глазах. – Он уставился на потолок. – Ты такая…

– Дерзкая?

– Да нет же.

– Какая тогда?

– Одинокая.

– Да? – Удивилась я.

В горле моментально пересохло.

– И у меня ведь тоже почти нет друзей. – Дима закусил губу. – Ты живешь-живешь привычной жизнью и в какой-то момент вдруг останавливаешься и понимаешь, что люди, которые были рядом – кто они, вообще? И не вспомнят о тебе, если закончатся бабки, или случится что похуже. Ты крут, с тобой хорошо и весело – сейчас, пока ты спонсируешь все их вечеринки. Но если вдруг отстраняешься и хочешь побыть один – ты странный, ты тухлый, ты «вообще-какой-то-не-такой».

– Это ты про своих американских друзей?

– Да про всех. – Он дернул плечом.

– Сочувствую.

– Фигня. – Дима улыбнулся мне одной из самых ярких своих улыбок. – До этого момента даже не вспоминал о них. Пошли они все!

Его смех явно был призван перекрыть собой легкую грусть, отразившуюся на лице.

– А… как там в универе? – Снова спросила я, уже серьезно.

– А что там? – Перестав смеяться, спросил он.

– Подружился с кем-нибудь?

– Как сказать. – Калинин вытянул свои длинные ноги: в этот раз его носки были идеально белоснежными, без глупых рисунков. – Нормальные ребята. Даже странно, что у тебя не вышло найти с ними общий язык.

– А на парах?

– На лекции было скучно. Пытался писать, старался не уснуть, но, кажется, уснул – даже дважды. В перерыве был в столовке.

– Ой, нет…

– Вот именно. Меня так долго мутило потом! А котлеты…

– Только не котлеты…

– Да, я же не знал. – Дима закрыл лицо руками. – Это патроны апокалипсиса, пища сатаны… Если бы хоть кто-то меня предупредил!

– Бедный. – Хихикнула я. – Хочешь чаю?

– Давай. – Он лег на мою подушку и уставился в потолок. – Если тебе пока тяжело, сам могу сделать.

– Мне не трудно, я уже в порядке.

– Только давай кофе, иначе усну. – Парень заложил руки за голову. – Умеешь варить кофе?

– Забыл, где я работаю?

Он улыбнулся.

– Точно.

– Так что лежи.

– Правильно. – Дима зевнул. – Не царское это дело – кофе подавать.

– Вот наглец!

27

Когда я вернулась в комнату, он уже спал – на моей подушке. Так сладко и мирно, что все мои внутренности дружно сжались в комок. Калинин лежал на покрывале, поджав под себя ноги, подложив правую руку под голову и вытянув левую.

Поставив кофе на стол, я накрыла его своей кофтой. Обошла со всех сторон и поймала себя на мысли, что любуюсь. Любуюсь, черт возьми! Он даже во сне был привлекателен: ни тебе слюней из открытого рта, ни храпа, ни губ-вареников. Просто лицо – расслабленное, умиротворенное, спокойное. Длинные ресницы больше не трепетали, заставляя меня вздыхать, и даже маленькие гусиные лапки в уголках глаз, часто появляющиеся в паре с его улыбкой, разгладились и уступили место безмятежности.

Взяв в качестве алиби Димкины конспекты, я легла рядом. Бросила тетрадки на подушку и легла на них щекой. Его левая рука лежала возле моего лица ладонью вверх. Стараясь не разбудить его, я очень осторожно вложила свою руку в его – с ума сойти, моя ладонь казалась совсем крошечной по сравнению с его. Так необычно. И круто.

Приподняв руку, я аккуратно положила пальцы на гладковыбритую щеку парня. Его кожа была горячей и пахла свежестью лосьона после бритья. Что-то внутри меня колыхнулось, радуясь, что этот запах останется теперь и на моей подушке – значит, смогу спать, окунаясь в него и представляя, что сплю в его объятиях. От этих мыслей самой стало жутко: не рановато ли они забрались в мою голову? Нет?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имеется в виду композиция «Don’t Turn The Lights On» исполнителя Chromeo

Вернуться