Кирилл Шелестов
Смерть Отморозка. Книга Вторая

Часть четвертая. Чужая жена

Глава первая

От Анны Норов вернулся уже далеко за полночь и, едва лег, сразу провалился в сон. В три он привычно поднял голову с подушки, сонно посмотрел на часы и впервые за долгое время не захотел вставать. Он закрыл глаза и тут же опять забылся. Спал он чутко; его разбудил звук осторожных шагов по скрипучим ступенькам. Сквозь щель входной двери он увидел полоску света, автоматически зажигавшегося, как только кто-то выходил из спальни или появлялся на лестнице.

Спросонья он подумал, что Анна зачем-то спускалась на кухню и теперь возвращается, но шаги были не ее, более тяжелые. Ляля? Но что понадобилось Ляле на втором этаже, где кроме их спален других комнат не было?

Он с трудом поднялся, голый, все еще туго соображая. Не зажигая ночника, в слабом отблеске светящихся часов, протирая глаза, прошлепал босиком к выходу, но тут шаги замерли. Норов открыл дверь, чтобы посмотреть что происходит, невольно зажмурился от света и тут же получил сокрушительный удар кулаком в лицо.

Он влетел назад в спальню, упал на спину и выключился. В себя он пришел от боли; его избивали ногами. Пинали тяжелыми ботинками, куда придется: по ребрам, голове, бедрам. Ничего не видя, не понимая, он инстинктивно попробовал закатиться под кровать, но не смог – пространство было слишком узким. Прижатый к комоду, он корчился на спине, пытаясь прикрыть то голову, то гениталии; спрятаться было некуда.

Удары сыпались один за другим. С такой яростью Норова еще не били. Оглушенный, ослепленный, он предпринял последнюю попытку вырваться. Перекатившись на бок, прямо под удар, получил еще раз, но прыгнул вперед, через угол кровати в узкий промежуток между нею и стеной; сильно ударился плечом об острый угол радиатора, и, несмотря на боль, вцепился в рюкзак со спасительным пистолетом. Кто-то схватил его за ногу и потащил назад, и, перевернувшись на спину, он, не целясь, пальнул в темноту.

***

Еще на Украине Норов начал думать о том, как он потратит свою долю за сахар. Он рассчитывал получить тысяч двести двадцать-двести сорок долларов, – в тогдашней России это были огромные деньги. Но вышло еще больше, даже после подарка тренеру и расплаты с чеченцами.

В науку его не тянуло, у него был слишком живой ум. Вариант госслужбы он даже не рассматривал; оставался частный бизнес. Но чем заняться? Все вокруг что-то лихорадочно покупали и тут же перепродавали, но Норов торгашей презирал, деньги копить не умел, коммерческой жилки в нем не было.

Приятель-журналист уговаривал его запустить собственную газету. Соблазн был велик, и все же Норов после долгих колебаний отказался от этой затеи по соображениям сугубо практическим: в России не существовало ни одного прибыльного издания, все средства массовой информации финансировались либо государством, либо частными лицами. Торчать в чужих приемных, выпрашивая деньги, его совершенно не прельщало.

В конце концов, в его голове сложился проект, отчасти медийный, но в большей степени коммерческий. Он слышал, что где-то в Сибири предприимчивые ребята запустили газету бесплатных объявлений, окупавшуюся за счет рекламы. Это был первый опыт в стране, результатов эксперимента Норов еще не знал; затея показалась ему рискованной, но перспективной.

Однако пускаться в такое предприятие в одиночку он побаивался; ему нужен был партнер, надежный, деловой, обладающий способностями к коммерции, которых он сам был лишен. Но где же такого найти? Толковые ребята среди его друзей, конечно же, имелись, но все они уже где-нибудь работали.

Многократно перебрав в голове своих приятелей, переговорив с тем и другим и нарвавшись на отказ, Норов решился обсудить предприятие с Володей Коробейниковым. С Володей он познакомился уже работая в газете; близкой дружбы между ними не завязалось; они были разными людьми и по темпераменту, и по интересам. Володя был высоким блондином, склонным к полноте, рассудительным, осторожным, с деловой хваткой. Он был старше Норова тремя годами, закончил Плановую академию по специальности «экономика и финансы» и возглавлял коммерческий отдел в Саратовском книжном издательстве.

Еще несколько лет назад это была завидная должность: при советской власти издательство процветало и насчитывало несколько сотен сотрудников, у него имелись собственные производственные мощности. Теперь, лишенное государственной поддержки, оно сокращало объемы. Техника изнашивалась, росли задолженности, издательство катилось к банкротству. Заработки сотрудников неуклонно падали, а у Володи имелась семья, которую нужно было кормить. Норов слышал, что Володя ищет новую работу.

Он предложил Коробейникову партнерство: тридцать процентов будущей прибыли, притом что финансирование на первом этапе Норов целиком брал на себя. Тот думал целых три недели, наконец согласился, но с условием, что уволится из издательства не раньше, чем убедится, что новое предприятие выходит на прибыль. Условие показалось Норову несправедливым: получалось, что Коробейников, становясь партнером, будет работать по остаточному принципу, тайком от своего начальства. Но выбора у него не было; они пожали руки.

***

Начали они скромно: сняли в офисном центре кабинет, где сидели секретарша и верстальщик, он же компьютерный дизайнер. Третьим в их компании был сам Норов. Первый номер вышел на четырех полосах форматом А4; все объявления Норов беззастенчиво позаимствовал из других изданий.

Газета выходила раз в неделю, и уже третий номер был на четверть заполнен объявлениями, которые присылали по почте и телефону, а для шестого выпуска заимствовать и вовсе не понадобилось. К середине четвертого месяца Норов и Коробейников перешли на восемь полос.

Чтобы оживить содержание и увеличить число читателей, Норов придумал печатать истории из жизни голливудских звезд и прочих знаменитостей. Интернета и социальных сетей в ту пору еще не существовало; провинция жила скучно, но американские фильмы, распространяемые на кассетах без всяких лицензий, смотрела жадно и знаменитостями интересовалась живо. В отсутствии достоверной информации, о них ходили самые невероятные сплетни.

Норов нанял в Москве агента, который в отелях, специализированных магазинчиках «Союзпечати» и у частных лиц скупал за гроши иностранную периодику недельной, а то и месячной давности. Раз в неделю поездом через проводников он переправлял газеты в Саратов. Бывшая однокурсница Норова, преподававшая в университете английский, девушка с чувством юмора, к тому же не лишенная литературных способностей, согласилась делать для его издания дайджесты зарубежной прессы в той части, где рассказывалось о нравах звезд: разводах, скандалах, судебных процессах, новых ролях. Ее веселые обзоры имели большой успех; саратовская публика их проглатывала.

В течение первого квартала Норову пришлось покрывать убытки, приносимые газетой. Деньги таяли, он нервничал, но Володя не сидел без дела. Он обзванивал десятки предприятий в поисках рекламы, заставлял этим заниматься секретаршу и соглашался на бартер, который более или менее успешно продавал через газету. Вскоре он принял в рекламный отдел двух сотрудников, посадив их на проценты от прибыли, а затем еще двоих – в коммерческих отдел; они отвечали за реализацию бартера. Тиражи постепенно начали расти. Через полгода газета вышла на окупаемость, а потом стала приносить и прибыль.

К концу второго года Норовская газета выходила уже дважды в неделю на шестнадцати полосах и распространялась не только по всей губернии, но и еще в двух поволжских регионах: Самарском и Астраханском. На третий год присоединились Казань и Нижний Новгород. Это был успех, на который не рассчитывали ни Норов, ни Коробейников.

Через два года после выхода первого номера Норов получал в среднем от двенадцати до пятнадцати тысяч долларов от рекламы в газете и не меньше пятнадцати от деятельности коммерческого отдела, который покупал и продавал все подряд по всему Поволжью. Володя, давно уволившийся из издательства, развернулся в полную силу. В отличие от Норова, он вовсе не считал зазорным «крутить купи-продайку» и делал это с размахом и удовольствием; в коммерческом отделе насчитывалось уже четыре человека и шестеро в отделе рекламы. Кроме них в газете работало два верстальщика, два выпускающих редактора, компьютерный дизайнер, корректор. Были и журналисты фрилансеры, в основном писавшие статьи на криминальные темы. Редакция занимала в офисном центре четыре комнаты; у Норова и Коробейникова был кабинет на двоих.

С тридцатью тысячами долларов ежемесячного дохода Норов чувствовал себя в Саратове вполне состоятельным человеком. Он приобрел трехкомнатную квартиру в центре, сделал там евроремонт и поменял свою изрядно потрепанную «девятку» на новый джип «Гранд Чероки».

***

В небольшой спальне выстрел прогремел как из пушки; у Норова от грохота заложило уши. Нападавший отпрянул, выпустил его, повернулся и кинулся бежать. Норов, голый, с пистолетом в руках, ринулся следом.

Свет на лестнице снова включился. Норов успел разглядеть огромную мужскую фигуру в черной одежде, с черной балаклавой на голове, с прорезями для глаз и рта. Разбуженная выстрелом Ляля уже сидела на диване, вытаращив глаза. При виде зловещего незнакомца и голого Норова она громко закричала и зажмурилась.

Огромный человек кубарем скатился с лестницы и через гостиную, мимо Ляли рванул к выходу. Норов поскользнулся на ступеньках, упал, больно ударился копчиком и спиной. Не желая упустить врага, он выстрелил ему вдогон, пуля ударилась в каменную стену.

– На пол, сука! – по-русски крикнул Норов.

Человек на мгновение замер, колеблясь. Норов пальнул еще раз, беря в полуметре над головой громилы. Пуля попала в высокое французское окно гостиной, звук выстрела слился со звоном двойного стекла; часть осколков брызнула внутрь на каменный пол. Ляля на диване пронзительно заверещала. Незнакомец бросил отчаянный взгляд на дверь, до которой еще оставалось несколько метров, понял, что не успеет, и неохотно растянулся на полу, прямо посреди осколков.

***

Когда тираж Норовской газеты перевалил за сто тысяч, в нее со всех сторон полилась политическая реклама. Особенно интенсивной она становилась накануне очередных выборов. Единого дня голосования в России долгое время не было; законодательные собрания всех уровней сами назначали дату перевыборов. Помимо районных, городских, областных и общероссийских депутатов избирались еще главы районных администраций, мэры и губернаторы; короче, выборы в стране шли беспрерывно.

У Норова было много друзей среди демократов. Ссылаясь на бедность, они просили его бесплатно размещать их материалы. Он готов был идти навстречу, однако Володя Коробейников решительно этому воспротивился. Володя был равнодушен к политике, но деньги считать умел.

– Бабки сначала нужно заработать, а уж потом их раздавать, – внушал он Норову. – Иначе сам окажешься среди нуждающихся.

За деньги Коробейников готов был печатать и демократов, и коммунистов, и правых, и левых.

– Нравятся тебе демократы? – насмешливо спрашивал он. – На здоровье! Помогай им из своих личных средств. Но за политическую рекламу платить будут все, даже ты, на общих основаниях.

По этому поводу они долго спорили и едва не поссорились. Норов был уязвлен цинизмом партнера, но не признать правоту его делового подхода не мог. Скрепя сердце, он уступил.

***

Однокурсник Коробейникова, богатый саратовский бизнесмен, задумал двинуться в областную думу и обратился к Володе за советом. Шансы у него, по мнению социологов, были невелики, он и сам это понимал и собирался пригласить пиарщиков из Москвы. Но тут возникала опасность. Пиар-агентства росли в ту пору, как грибы после дождя, доморощенные политтехнологи развешивали в своих кабинетах сомнительные дипломы американских университетов и спешили рубить капусту. Однокурсник не хотел нарваться на проходимцев, заплатить большие деньги и остаться ни с чем. Он спрашивал, нет ли у Володи знакомых в этой среде.

Бизнесмену повезло, у Володи имелся отличный специалист по части выборов. Все избирательные технологии он знал, как свои пять пальцев, никогда не проигрывал и как раз сейчас был еще свободен. Брал он, правда, за свою работу дорого, но меньше, чем москвичи. Этим специалистом оказался никто иной как Норов.

Когда Володя поздравил Норова с назначением начальником избирательного штаба и сообщил, что завтра ему предстоит познакомиться с кандидатом, Норов оторопел. Он, конечно, имел некоторое представление о выборах, но сам этим никогда не занимался. Он категорически заявил, что не станет участвовать в подобной афере, но Коробейников со смехом возразил, что отказываться поздно, так как он уже взял аванс. Что касается технологий, то, по мнению Володи, это просто – чушь собачья, они у всех одинаковы. Толпы дураков зарабатывает этим на жизнь; неужели они, два умных человека, не выберут хорошего парня куда ему хочется?

Для Норова это была первая кампания, он страшно нервничал, дергался и без надобности входил в каждую мелочь. Коробейников держался довольно спокойно, повторял, что не сомневается в успехе и, чтобы ободрить Норова, нередко задерживался допоздна на заседаниях штаба, несмотря на скандалы с женой.

Бизнесмен, вопреки социологическим прогнозам и своей неказистой внешности, в депутаты прошел. Торжествующий Володя изо всех сил раздувал значение этой победы в деловых и политических кругах Саратова, создавая Норову репутацию непревзойденного политтехнолога. Уже на следующий год на выборах в городскую думу к Норову обратились сразу три кандидата. Богатых среди них не было, но тариф Володя назначил умеренный; они согласились без возражений. Все трое финишировали успешно. Победу Норов и Коробейников отпраздновали бурным загулом с девочками. Сдержанный Коробейников на сей раз не скрывал своей радости по поводу открывшегося у Норова таланта, сулившего большие заработки.

Норов действительно тонко чувствовал политическую конъюнктуру, понимал, какой образ лучше всего подойдет кандидату; что и когда он должен говорить и делать; как правильно выстроить кампанию, чем должны заниматься активисты и какие тексты сочинять пиарщики. Ему нравилось организовывать процесс, он получал настоящее удовольствие, когда выстроенный им механизм набирал обороты. При этом сам он не испытывал никакого желания куда-то выдвигаться, предпочитая оставаться за кулисами.

Так у них с Коробейниковым возникло еще одно прибыльное направление: выборы. Политика не только приносила хорошие деньги, но и способствовала возникновению полезных связей, позволяя Володе расширять бизнес. Через четыре года после запуска газеты они уже были долларовыми миллионерами: оба ездили на черных «Мерседесах» с охраной, часто отдыхали за границей, купили по большому участку на берегу Волги и построили там дома.

***

Ляля визжала так, что заглушила бы полицейскую сирену.

– Да замолчи же! – сердито прикрикнул на нее Норов.

Та испуганно зажала рот рукой. Наступила тишина, и Норов сразу испытал облегчение.

Свет на лестнице уже погас, дом погрузился в темноту. На ночь Норов, по французскому обычаю, оставлял снаружи на участке подсветку; перед сном Ляля опустила в гостиной все жалюзи, но на входной стеклянной двери экрана не было, и попадавший сквозь нее причудливый свет цветных лампочек позволял рассмотреть и предметы в гостиной, и огромную черную фигуру, распростертую на полу. Притихшая Ляля, сжавшись на диване в игривой ночнушке, сползшей с одного плеча, не сводила с мужчины перепуганных глаз.

– Кто это? – со страхом спросила она у Норова.

– Друг детства, – морщась от боли, сквозь зубы ответил Норов. У него еще не восстановилось дыхание. – Забыл постучаться.

– Ты весь в кровище! Как думаешь, его Вовка прислал? Он меня хотел убить, да?

– Нет, только изнасиловать. Спальни перепутал.

– Пидарас!

Лялина неспособность думать о ком-то, кроме себя, была почти трогательной. Потрясенная, она даже не среагировала на наготу Норова.

На лестницу выскочила Анна, бледная, перепуганная, в своем длинном мягком платье. Увидев голого окровавленного Норова с пистолетом в руках, она воскликнула в ужасе:

– Господи, что здесь происходит?!

– Пытаюсь выяснить, – проворчал Норов.

Капая кровью из разбитой брови, он босиком прошлепал по ледяному каменному полу к выключателю у камина; чувствуя, как все еще колотится сердце, зажег свет, переложив пистолет в левую руку, взял в правую небольшую увесистую чугунную кочергу. Затем осторожно, стараясь не наступить на осколки стекла, приблизился к распростертому на полу мужчине.

– Привет, – сказал он по-русски.

Ответа не последовало, но Норов был уверен, что непрошеный гость – русский. Французы не вламываются в чужие спальни, ночью, в балаклавах, да и кому он мог так насолить во Франции?

***

Как-то в офис к Норову нагрянул знакомый бригадир и таинственно сообщил, что с ним желает встретиться «один человек». «Людьми» бандиты уважительно именовали лишь криминальных авторитетов, обычные граждане под эту категорию не подходили.

Встреча состоялась на следующий же день, – бандиты и уголовники нетерпеливы и тянуть не любят. «Человек» оказался вором в законе из Энгельса, втором по величине городе Саратовской области. Это был невысокий, худощавый мужчина, с плоским черепом, покрытым редкими пегими волосами, лицом в резких морщинах, серым волчьим взглядом глубоко посаженных глаз и сильным носом над тонкими губами. Прозвище, или как выражаются в уголовных кругах, «погоняло», у него было Моряк. Моряком он, впрочем, не являлся, во флоте не служил, он вообще нигде никогда не служил, ибо большую часть своей жизни чалился не в портах, а совсем в других местах, далеких от морей и океанов.

Моряк прибыл к Норову в сопровождении долговязого парня бандитского вида, представившегося Вадиком. На Моряке был черный, дорогой, но мешковатый костюм; слишком длинные рукава пиджака налезали на красные, обветренные, покрытые татуировками кисти. Пальцы были с грубыми жесткими костяшками, зато над ногтями явно поработала маникюрша. Голос у Моряка был тихий, хрипловатый; говорил он мало, веско, матерных слов почти не употреблял, курил марихуану, держа самокрутку большим и указательным пальцем. Предупредивший о его визите бригадир играл роль посредника.

Кроме Норова присутствовал еще Володя Коробейников. Моряк оглядел обоих цепким взглядом и, не пожимая рук, опустился в кресло за стол; бандиты последовали его примеру, секретарша Норова внесла зеленый чай и сухофрукты, – Норов знал предпочтения уголовников.

Начал Вадик. Он без обиняков поведал, что мэр Энгельса, оседлавший город еще с советских времен, всем давно остозвиздел, коммерсов обдирает, работает с мусорами, а местных пацанов щемит; бухает, лось охерелый, а для города ниче не делает. Поймал, бля, мыша и еб-т не спеша. Отгрохал себе домину, как у президента; под зятя все МУПы отдал, дочке торговый центр в собственность отжал; катит, сука, по беспределу, а нормальные пацаны из-за него лапу сосут. Им, бать, саратовским пацанам в глаза смотреть стремно.

Слушая его, саратовский бригадир сочувственно кивал. Потом заговорил Моряк. Не сводя с Норова жесткого, оценивающего взгляда, он сообщил, что имеется пацанчик, коммерс, но путевый, не замусоренный, не ссученный, с головой. Короче, надо его задвинуть на место мэра.

Норов и Коробейников переглянулись, несколько ошеломленные.

– Ну че, возьмешься? – нетерпеливо спросил бригадир. – А то нам, бляха-муха, еще в одно место заскочить надо.

***

Круглыми от ужаса глазами Анна смотрела вниз, на распростертого на полу незнакомца в черном.

– Ты его убил? Убил?!

– Нет еще.

– Как он сюда попал?

– Сейчас узнаем. Ты кто?

И не дожидаясь ответа, Норов с размаху врезал лежавшему кочергой по спине.

– Уй, бля! – взвыл тот.

– Это фамилия или имя? – спросил Норов и влепил кочергой еще раз, по ребрам.

– Сука!

– Видать, все-таки, фамилия, – заключил Норов, замахиваясь вновь.

– Не бей его! – крикнула Анна, торопливо сбегая по лестнице вниз. – Это же Миша!

– Миша? – удивленно оглянувшись, повторил Норов, все еще не понимая.

– Какой Миша? – подхватила с дивана Ляля. – Ты его знаешь, Ань?

– Снимай свой колпак! – потребовал Норов.

– Пошел на х.й!

Теперь догадался и Норов.

– Вежливый он у тебя, – сказал он Анне.

Анна уже сбежала вниз, метнулась по направлению к мужчинам, но остановилась, вернулась и бессильно опустилась на ступеньку, держась за сердце.

– Миша, что ты тут делаешь? – неверным дрожащим голосом спросила она.

Человек на полу завозился, сел, медленно, неохотно стянул с головы балаклаву. Это был Гаврюшкин.

– Че, че! – сварливо отозвался он. – За тобой приехал!

– Да кто это?! – воскликнула Ляля с недоумением.

Анна ответила не сразу.

– Это мой муж, – проговорила она едва слышно.

– Ладно?! – ахнула Ляля. – Долбанись! Хорошо, что я не замужем!

***

В девяностые годы прошлого века бандиты и уголовники были едва ли не более горячими сторонниками реформ в России, чем демократы. Перемены открывали им путь во власть и к легким деньгам. К слову сказать, подмяв под себя большие заводы, города и поселки, они зачастую оказывались отнюдь не худшими владельцами. Те, кто с помощью силовых структур позже сменили их, были жаднее и беспощаднее.

– Прежде чем ответить, я должен познакомиться с кандидатом, – сказал Норов.

– Знакомься, кто тебе мешает, – усмехнулся Моряк. – Вадик, свистни Илюху.

Оказалось, что кандидат прибыл с уголовниками и остался дожидаться в машине. Вадик сгонял вниз и вскоре вернулся вместе с ним.

«Пацанчик» был высоким крупным молодым очкариком, лет тридцати пяти, не больше; с темно-русыми волосами и добродушным улыбчивым лицом. Двигался он косолапо, вперевалку и производил впечатление увальня, однако голубые глаза из-под очков смотрели умно и лукаво. С Моряком он держался уважительно, но без страха, свойственного большинству коммерсантов в отношении грабивших их бандитов. Такой же доброжелательно-вежливый тон он взял и с Норовым. Звали его Илья Круглов.

Норов попросил его рассказать о себе; тот охотно поведал, что родился и вырос в Энгельсе, закончил с отличием Саратовский университет, вернулся в родной город, где открыл собственное дело, – фабрику по производству мебели. К этому он вскоре добавил торговлю матрасами и световыми приборами; у него было два магазина в Энгельсе и четыре больших – в Саратове. Бизнес его шел успешно, – на его предприятиях работало около тысячи человек, хотя местные власти строили против него козни и всячески притесняли, поскольку дочка мэра тоже хотела заняться светом и мебелью.

Городские нужды Круглов знал во всех подробностях, особенно занимала его тема ливневки, старой и прогнившей. Он считал, что ее необходимо менять и строить новый коллектор, иначе город захлебнется в дерьме. В разговоре он часто останавливался и, заглядывая в глаза собеседнику, спрашивал с утвердительным нажимом:

– Согласен? Правильно?

Его знакомство с Моряком Норова не удивило. В небольших городах вроде Энгельса все друг друга знали, тем более что Илья был, по местным меркам, большим коммерсантом, а Моряк – главным уголовным авторитетом.

– Нужно подумать, – сказал в конце встречи Коробейников, почесывая висок с видимой озабоченностью. Он никогда не отвечал сразу, – пауза позволяла назвать правильную цену.

– А че думать-то? – отозвался бригадир с легким неудовольствием. – И так все ясно.

– С нашей стороны все будет правильно, – выразительно прибавил Вадик. – Это означало, что оплата гарантируется.

– Мы посчитаем, – пообещал Володя.

– Считай, – усмехнулся Моряк.

Легкое презрение, – презрение вора к барыге, прозвучавшее в его интонации, Норова задело.

– Мы примем во внимание только общие расходы, – проговорил он спокойно. – Наших гонораров в смете не будет. Бухгалтера можете дать своего. Если мы, конечно, возьмемся.

Он перехватил сердитый взгляд Володи.

– А ты че, бесплатно что ль пахать будешь? – удивился бригадир.

– Мы разберемся, – сказал Норов и, улыбнувшись Пацанчику, прибавил его любимую фразу: – Согласен? Правильно?

– А если я пролечу? – забеспокоился тот.

– Ты не пролетишь.

Его уверенность понравилась Моряку.

– Должок за нами хочешь оставить? – хитро прищурился Моряк. – Тоже дело. А скоко ты, в натуре, на этих замутках навариваешь?

– У вас какое население? Двести тысяч?

– Двести пятьдесят, – поправил Круглов.

– Примерно две сотни зеленью, – подытожил Норов. – Плюс сотня в случае победы.

– Нормально, – кивнул Моряк. – Короче, в доляну решил зайти? Ладно, поглядим.

Уходя, он пожал руки Норову и Коробейникову, чего не сделал при знакомстве.

***

Норов бросил кочергу, отошел от Гаврюшкина к лестнице и тяжело опустился на ступеньку рядом с Анной. Кружилась голова и подташнивало, вероятно, из-за сотрясения мозга. Он хотел взять Анну за руку, но не решился. Она подняла на него трагические глаза, полные слез.

– Ты весь в крови! Тебе нужен врач! Постой, я сейчас.

Она вскочила, взбежала по лестнице в спальню, вернулась с мокрым полотенцем и принялась обтирать ему лицо и тело.

– Бровь разбита, вот тут тоже все рассечено. Надо зашивать!

– Потом. В холодильнике есть лед. Сунь его в пакет и принеси, хорошо? Лучше в два пакета.

– Да, да, одну минуту! Только немного вытру тебя.

Норов действительно был весь измазан кровью, которая шла не только из рассеченной брови и скулы, но и из уха.

– Больно? Тебе больно? – осторожно прикладывая полотенце, повторяла Анна, заглядывая ему в глаза.

– Ты не его жалей, ты меня, блин, жалей! – мрачно подал голос сидевший на полу Гаврюшкин.

– Тебя-то за что? – отозвалась Ляля. – Тебе-то ничего, а он, вон, весь пораненный!

– А может, у меня душа поранена?! – с глухим надрывом возразил Гаврюшкин.

– А ты стишок сочини, авось, полегчает, – посоветовал Норов.

***

Мэром Энгельса был некто Сидихин, толстый, краснолицый самоуверенный хам. Подчиненные боялись его раздражительного нрава: он устраивал им разносы на совещаниях, крыл матом без всякого стеснения и увольнял при малейшем выражении несогласия.

Городом он управлял почти пятнадцать лет, привык ощущать себя хозяином и любые посягательства на свою власть считал наглостью. Его встречи с избирателями обставлялись торжественно: с хлебом-солью, обязательной трибуной и толпой угодливых чиновников. Муниципальных служащих на них привозили автобусами, раздавали им плакаты и портреты мэра. Выступал Сидихин резко, бранчливо, ругал оппонентов, уверял, что такие как они прохиндеи и развалили страну, а такие как он, Сидихин, ее спасают; на них она и держится.

Изучив его манеру и замашки, Норов рекомендовал Пацанчику контрастную линию поведения: тот сам ездил за рулем, повсюду появлялся без охраны, с жителями держался запросто, говорил с ними не «в государственном масштабе», а об их насущных проблемах. Его предвыборным лозунгом, написанном на борту его «нивы», было: «Долой старый мусор с наших улиц!». В этом призыве горожане легко улавливали намек на надоевшего мэра и, завидев машину Пацанчика, многозначительно ухмылялись.

Административный рычаг, сильно расшатанный перестройкой и нетрезвыми непоследовательными реформами Ельцина, не был тогда давящим неумолимым прессом, каким он сделался позже. Главным оружием обеих сторон – и правящей и оппозиции, – являлись подкуп и компромат. Подкупом занимались бандиты – они знали в Энгельсе все ходы и выходы; Норов оставил за собой идеологию и агитацию. Он не столько топил Сидихина в грязи компромата, сколько делал его смешным на грубый простонародный лад.

Например, тот, в числе прочего, напирал в своих выступлениях на семейные ценности, призывая женщин рожать больше. Как-то утром жители Энгельса, проснувшись, обнаружили, что городские фасады и заборы покрылись призывами: «Засадихин, отдай алименты!». «Засадихин» звучало обидно; о реакции мэра можно было догадаться по тому, что все дворники в этот день старательно замазывали надписи краской. Народ потешался.

Вскоре появился еще один призыв, отражавший невоздержанность мэра в употреблении алкоголя: «Засадихин, пора опохмеляться!». Замазали и его, но прозвище «Засадихин» к мэру уже приклеилось.

***

– Ляля, брось, пожалуйста, одеяло, я завернусь, – попросил Норов. – А то я чувствую себя Роденовским мыслителем.

– Возьми халат, – Ляля кинула ему его же банный халат, который надевала накануне. – А почему мыслителем?

Халат упал, не долетев до лестницы. Анна вскочила, подняла его и укутала Норова.

– Это такая скульптура, – пояснил Норов. – Сидит голый мужик и думает, кому вломить.

Гаврюшкин расслышал в этих словах намек на себя.

– А че тут думать? – враждебно отозвался он, поднимаясь на ноги и потирая бок. – Тебе!

Анна вышла на кухню за льдом. Пересекая гостиную, она на секунду задержалась подле Гаврюшкина, коротко на него взглянула и прошла мимо. Гаврюшкин насупился.

– Я тебя все равно достану, Нор! – угрюмо пообещал он.

– Не надо мне «тыкать», – сказал Норов. – И не называй меня «Нором».

– А как мне тебя называть? – огрызнулся Гаврюшкин. – Ты будешь мою жену трахать, а мне тебя за это Пал Санычем величать?!

– Это было бы уважительно по отношению к твоей жене.

– Сука!

– Ты другие слова знаешь?

Услышав их перепалку, с кухни прибежала Анна с пакетами льда.

– Что здесь опять происходит?! – воскликнула она.

– Общаемся, – ответил Норов. – Учимся хорошим манерам.

– От–бись ты со своими манерами! Учитель, бля!

– Похоже, он – необучаемый, – вздохнул Норов.

– Да перестань же! – взмолилась Анна. – Пойдем в ванную, я помогу тебе умыться, и смажем твои раны мазью…

– Сделай мне, пожалуйста, кофе, а потом уж я пойду рожу мыть.

– Ты уже ему кофе делаешь?! – ревниво осведомился Гаврюшкин.

– Я всегда ему кофе делала, – сдержанно ответила Анна.

***

Илья Круглов победил в первом же туре, набрав почти 53 процента; Сидихину не помогли даже подтасовки. Тот долго не мог поверить в свое поражение, требовал пересчета голосов и пытался оспорить результаты выборов в суде, но из этого ничего не вышло.

Пацанчик оказался отличным мэром, трудягой, лишенным тщеславия. Он выбивал фонды в Москве и в областной администрации, ремонтировал дороги и дома, знал меру в воровстве; даже обновил-таки ливневку и построил желанный новый коллектор. Он по-прежнему ходил по улицам без охраны; жители Энгельса его очень любили, он легко переизбрался на второй срок, затем и на третий.

В течение многих лет Норов два раза в месяц приезжал в Энгельс и парился в русской бане с ним и Моряком. Норов не был страстным поклонником русской бани, но из уважения к хозяевам, хвалил ее. Между ними сложилась своеобразная дружба; они гораздо реже говорили о возникавших время от времени практических делах, чем о жизни, женщинах или запутанных житейских ситуациях, в которые случалось попадать им самим и их знакомым. То, что им удавалось находить общий язык, на первый взгляд, казалось необъяснимым: Моряк был уголовником-рецидивистом, жившим по воровским законам; Илья – напротив, порядочным, законопослушным человеком, изобретательным предпринимателем, технарем, искренне переживавшим за простой народ. Норов – одиночкой, правдоискателем, которого характер и судьба занесли в политику. Их взгляды не всегда совпадали, они нередко спорили; но главным было то, что свои убеждения все трое ставили выше личной выгоды.

Конечно, каждому случалось, в силу тех или иных обстоятельств, изменять принципам, но они понимали, что поступать так нехорошо, неправильно, и старались этого избегать. Недостаток гибкости не позволял им занять положение выше того, которое они уже достигли, но никого из них это не огорчало. Друг с другом им было легче, чем с людьми своего социального круга.

Традицию совместных походов в баню они сохранили даже когда Норов после уголовного дела вышел в отставку. Илья сильно переживал за него, пытался помочь, жалел, что ему пришлось уйти с должности. Моряк же, наоборот, сокрушался, что Норов не сел, соскочил. Он был уверен, что если бы тот «оттянул хотя бы трешку», то с помощью Моряка верняком бы короновался. Высокое мнение Моряка о себе Норов ценил, но сожалений его не разделял. «Тянуть треху» в обмен на воровскую корону его не прельщало.

***

На кухне Норов попробовал устроиться с чашкой кофе на высоком табурете, но острая боль в ребрах заставила его снова встать и выпрямиться.

– Болит? – с беспокойством спросила Анна, заметившая его гримасу.

– Не очень. Пройдет.

Через минуту на кухне появился Гаврюшкин, а за ним и Ляля, в пуховике, накинутом поверх ночнушки. Она поеживалась от холода.

– Я тоже кофе хочу! – буркнул Гаврюшкин, ни на кого не глядя.

Анна молча сделала большую чашку и ему. Гаврюшкин уселся на табурет, шумно отхлебнул и сморщился.

– Горько! А сахар есть?

– Нет, – ответил Норов. – Там, в вазочке – шоколад.

– Я не ем сладкого.

– Тогда зачем тебе сахар?

– Как ты сюда добрался? – спросила Анна мужа. – Разве самолеты еще летают?

– Чартером. До Ниццы чечены подбросили. Помнишь, мы с ними в прошлом году в Москве в ресторан ходили? Они с Каримовым работают…

– Каримов – это который сенатор, миллиардер? – вмешалась Ляля. – Мы с Вовкой тоже с ним обедали в «Президент-отеле». Умный мужик, импозантный такой, одевается стильно. Только, когда нанюхается, дурной становится, прям наглухо крышу сносит. А с другой стороны, может себе позволить, – денег-то у него хватит любой скандал замять. У него ж тут вилла в Ницце, он ее за сто сорок миллионов евро купил.

– За сто двадцать, – поправил Гаврюшкин.

– Вилла – роскошная! Я, правда, сама там не была, мне Вовка ее издали показывал…

– Ты будешь чай? – перебила Анна, включая чайник. Тема чужого богатства ее, в отличие от Ляли, не занимала.

– Можно, – согласилась Ляля. – Хоть согреюсь, а то тут теперь такой сквозняк, караул! Пашк, тебе правда нужно бровь зашивать, там прям мясо видно!

– А ты не смотри, – посоветовал Норов.

– Она права, – начала было Анна.

– Не права, – упрямо мотнул головой Норов.

– Он решил сюда перебраться на время эпидемии, – продолжил свое Гаврюшкин. – Каримов-то.

– Ну, правильно, а че в России торчать? – вставила Ляля. – А есть чем зашить, Паш?

– А чеченов своих вперед послал, чтобы они к его приезду все приготовили. Вот я с ними вчера и проскочил. Утром в Москву, а вечером – во Францию. Одним днем управился. До Ниццы долетели, там я у них «мерс» взял и сюда. Всю ночь гнал.

Последняя фраза прозвучала упреком Анне.

– Как же тебя не остановила полиция? – спросила она.

– Так они мне пропуск электронный сделали, дипломатический, из нашего консульства, прямо на телефон прислали.

– Российского дипломата и без пропуска видно, – заметил Норов. – Кто еще ночью в балаклаве по Франции на «Мерседесе» гоняет?

– Отвянь, Нор!

– Как ты меня нашел? – спросила Анна.

– Нашел вот…

– Ты за мной следил?

– Ниче я не следил!..

– Ты следил! – Анна была возмущена. – Как ты мог?!

– А ты как могла?! – парировал Гаврюшкин.

Вопрос, между прочим, был не лишен оснований. Анна не нашлась что ответить.

***

Одним из самых верных показателей народного обнищания является проституция. Чем беднее население – тем она выше. В девяностых годах прошлого века борделей, именуемых массажными салонами, в России было больше, чем булочных, но и они не вмещали всех особ женского пола, нуждающихся в заработке. Проститутки десятками выстраивались вдоль оживленных трасс; выходили на дороги и в городах. Конкуренция между ними была страшная, доходило до драк. Салоны нуждались в рекламе. Серьезные общественно-политические издания размещать их объявления отказывались, и они тащили их в газету Норова.

Набранная средним шрифтом, реклама массажных салонов занимала не меньше двух полос и не только обеспечивала постоянный приток наличных, но способствовала росту популярности газеты: братва и таксисты начинали чтение именно с этих объявлений; ими же, как правило, и заканчивали.

Мамок и сутенеров в рекламном отделе знали в лицо и по именам. Денег им всегда было жалко, и они норовили рассчитаться бартером, хотя бы частично. Коробейников и его ребята пользовались бесплатными услугами девочек, но Норов от этих развлечений уклонялся; он с юности не испытывал удовольствия от заученных ласк. А уж о том, чтобы не заплатить женщине, в его случае не могло быть и речи.

Содержатели притонов, всегда отличавшиеся чрезвычайной сообразительностью, быстро поняли его запросы и стали предлагать ему не профессионалок, а любительниц, – девушек, избегавших работать в салонах из страха огласки, но нуждавшихся в деньгах и не возражавших против тайных нечастых встреч с солидными нежадными мужчинами. Такой контингент мамки называли «чистенькими». В основном это были студентки, приехавшие в Саратов из сел и пригородов; продавщицы и официантки. Очень много было молодых учительниц и медсестер, которым платили гроши. Большинство из них было замужем или имело постоянных партнеров.

От профессиональных проституток они отличались и внешне, и манерами. Богатым сексуальным опытом они не обладали, оказавшись в постели с малознакомым мужчиной, смущались. Многие даже не решались просить потом деньги.

Норов был с ними деликатен и щедр. Перед тем как везти девушек к себе, он проводил с ними вечер в ресторане, чтобы они успели немного привыкнуть, и его охрана доставляла туда пышные букеты роз. Кроме цветов, он обязательно делал им подарки: духи или мелкие ювелирные украшения, а утром незаметно совал в их сумочки по две стодолларовые купюры, что существенно превышало тогдашние тарифы в провинции. Если девушка не производила на него впечатления, он просто давал ей сто долларов, и водитель сразу после ресторана отвозил ее домой.

В постели он был бережен, никогда не принуждал женщин к тому, чего они не хотели. Порой ему удавалось доставить удовольствие партнерше, в таких случаях он был так рад и горд, что платил вдвойне.

***

Глядя на распухавшее лицо Норова, Анна не находила себе места.

– Послушай, ты понимаешь, что может начаться заражение?! – не выдержала она.

– Хорошо. Принеси, пожалуйста, перекись и пластырь.

Пока Анна искала то и другое, Норов включил холодную воду и сунул лицо под струю, чтобы промыть рану. Потом он велел Анне покрепче промокнуть ее салфеткой и обработать перекисью. После этого она, следуя его указаниям, порезала пластырь мелкими полосками и, соединив края раны, заклеила ее вдоль и поперек сеточкой. Ссадина на скуле была не такой глубокой, но Анна, на всякий случай, таким же образом обработала и ее.

Прижимая к лицу пакет со льдом, глотая горячий кофе и кутаясь в халат, Норов исподволь рассматривал Гаврюшкина. За годы что они не виделись тот набрал килограммов двадцать, раздался в плечах и спине, разбух в животе, огрубел и начал лысеть на темени. Он все еще оставался красив и моложав, но печать брюзгливости, которой отмечены физиономии российских чиновников, портила и его черты.

– Че уставился? – с вызовом осведомился Гаврюшкин.

Норов не стал отвечать, просто отвел взгляд. Анна избегала смотреть на мужа. Неловкость испытывали все четверо.

– Может, покушать хочешь? – обратилась к Гаврюшкину Ляля.

– Можно. Только что-нибудь легкое, – ответил Гаврюшкин.

– Совсем диетическое, – пообещала Ляля, открывая холодильник.

Норов усмехнулся, удивляясь про себя его способности испытывать голод в такую минуту.

– Че щеришься? – тут же вскинулся Гаврюшкин.

Норов вновь не ответил.

– У чечен обратный рейс на послезавтра заказан, – проговорил Гаврюшкин, обращаясь к Анне. – Надо на него успеть, иначе застрянем неизвестно, насколько.

– Вы в Москву, да? – встрепенулась Ляля. – Ой, а возьмите меня с собой!

Ей никто не ответил.

– Где Левушка? – спросила Анна Гаврюшкина.

– У моей мамы,

– Почему ты не отвез его к моим родителям?

– А почему ты своей маме доверяешь больше, чем моей? – с обидой возразил он.

– Что ты ему сказал?

– Что мы с тобой скоро прилетим, а че еще? Что ты к чужому дядьке от него сбежала? Знаешь как он обрадовался, что мы скоро вернемся?! Прыгал даже! Он уж подарок тебе приготовил, своими руками сделал… не буду тебе говорить, он не велел, после сама увидишь…

Анна подняла на него влажные глаза, губы у нее дрогнули, она принялась нервно теребить манжет своего платья.

– Скучает очень по тебе, – еще нажал Гаврюшкин. – Каждый день спрашивает, когда ты вернешься,… – он вздохнул.

– Мы с ним общаемся по телефону дважды в день, – проговорила Анна будто оправдываясь.

– Ну, телефон же матери не заменит! Он тебе не показывает, а сам расстраивается, что тебя нет.

– Меня нет всего четыре дня!

– Пять! Ты ж из Саратова в Москву в четверг улетела. А он без тебя не может! У него опять аллергия началась на этой почве…

– Насморк? – Анна сразу забеспокоилась.

– Да там не только насморк! Нужно к врачу вести, может, снова курс пропишет.

– Я в Москве отличного детского аллерголога знаю, – вновь встряла Ляля. – Он в мой клуб ходит. К нему и депутаты детей водят, и из администрации. Сейчас ведь у многих эта проблема, аллергия.

– Я нашим докторам не сильно верю, – возразил Гаврюшкин. – Особенно детским. Их только бабки интересуют. Угробят ребенка и глазом не моргнут. Мы его в Германию собираемся везти. Там и врачи лучше, и оборудование – не сравнить.

– Ну, Германия – конечно, главнее, – согласилась Ляля.

Разговор о здоровье сына растревожил Анну. Чтобы скрыть охватившее ее волнение, она подошла к раковине и, открыв кран, принялась мыть чашки, оставшиеся с вечера. Норов видел ее спину с опущенной головой, и в другое время подошел бы и попытался ее успокоить. Но в присутствии Гаврюшкина сделать этого не мог.

***

Богатый, галантный и щедрый Норов казался бедным девушкам принцем из сказки. Они в него часто влюблялись; он тоже, случалось, увлекался, и между ним и какой-нибудь из них порой завязывались романтические отношения. Впрочем, далеко это не заходило, – типаж был для него все-таки простоват. Бальзаковских белошвеек или флоберовскую аптекаршу среди них, пожалуй, еще можно было отыскать, но ни тургеневских девушек, ни Татьяны Лариной не наблюдалось даже близко.

Иные, побойчее, привозили с собой на свидание подруг, предлагая заняться любовью втроем. Норов быстро вошел во вкус группового секса, и обычный – вдвоем – вскоре стал казаться ему пресным.

Отец Николай, которому Норов каялся на исповедях, неустанно порицал его за разврат. Он ругал Норова «прелюбодеем», читал душеспасительные нотации, пугал тем, что на том свете бесы таких, как он, подвешивают за «грешный уд», накладывал епитимьи и даже несколько раз не допускал до причастия. Чрезмерной суровости он, впрочем, избегал, – и по дружбе, и потому что уже приступил к строительству Собора Святых Новомучеников, а Норов был там главным спонсором.

Епитимьи Норов переносил стойко, лишение причастия было для него суровым наказанием, но от распутства он не отступал. Оказаться подвешенным на том свете за «грешный уд» он не боялся; он вообще был убежден, что, вопреки сентенциям отца Николая, его образ жизни никому не причиняет зла. Разве не радовались девушки встречам с ним? Разве не обрывали они телефоны его охране? Звонили даже те, которых он не видел в глаза, слышавшие о нем от подруг и жаждавшие познакомиться.

Да вернись он на путь целомудрия и воздержания, как того требовал отец Николай, десятки саратовских девчонок остались бы безутешными и, что гораздо хуже, – без средств к существованию. Что ж тут хорошего?

***

– У него каждые полгода – обострения, – продолжал Гаврюшкин, будто бы объясняя Ляле семейную проблему, но косясь на Анну. – Задыхается, нос закладывает, глаза слезятся. А всякий раз курс колоть тоже нельзя, – иммунную систему ребенку посадишь. Жалко пацана, лекарство-то сильное. Вот и не знаем, что делать.

Анна, не поворачиваясь, продолжала возиться с посудой, но Норов видел, что она вот-вот расплачется.

– Ну и скотина! – не удержался Норов.

– Я скотина?! – вскинулся Гаврюшкин, будто только этого и ждал. – Потому что за сына переживаю? А ты – кто? Тебе ж на всех класть, и на людей, и на семью, и на работу! Только о себе думаешь! Своей семьи нет, так ты в чужую полез? Телок тебе, старому козлу, не хватает?! Тебя убить за такое мало! В тебе вообще есть что-нибудь человеческое?! Ты, поди, даже и не знаешь, сколько у тебя детей!

– Не знаю, – согласился Норов. – А ты знаешь?

– Лично у меня – один сын! И я для него все делаю!

– Неужели ты за десять лет больше никого не изнасиловал? – саркастически осведомился Норов. – Стерилизовался что ли?

– А я и тогда никого не насиловал!

– Нет, конечно. Это Маша тебя изнасиловала, ты же вон какой беззащитный. Ты, поди, и не воруешь, и взяток не берешь, столп общества!

Анна повернулась к Норову, кусая губы. Глаза ее были полны слез.

– Он не насильник, – проговорила она тихо, с трудом.

Норов взглянул на нее с сочувствием.

– Он хороший, порядочный парень, – кивнул он. – Извини, что затронул эту тему. Будем считать, что Маша сама себя избила и изнасиловала.

– Конечно, сама! Я что ли?! – вскипел Гаврюшкин.

Анна коротко взглянула на него, и он сразу замолчал. Вообще было заметно, что при всей своей агрессии и габаритах, он слушается ее и дорожит ею.

– Он не насиловал ее, – повторила Анна, уже тверже, спокойнее. – У них были близкие отношения, довольно долгие…

***

Для осуществления своей давней мечты – пристроить сына в Москву на большую должность, – Мураховский-старший не жалел ни времени, ни денег. Пустив в ход все свои связи, раздав огромные взятки, он, наконец, сумел пропихнуть Леньку вице-президентом в одну из крупных структур «Газпрома» с перспективой возглавить ее в ближайшие два года. Леньке полагалась не только большая зарплата, но и бонусы, которые выплачивались привилегированными акциями компании. Нефть и газ в ту пору, правда, торговались на низкой отметке, но Мураховский-старший твердо верил, что они взлетят вверх, а с ними – и карьера сына.

Отходную Ленька делать не стал, хотя приятели этого от него ждали. Уехал он тихо, ни с кем особенно не простившись, «по-еврейски», – как недовольно заметил отец Николай, по-прежнему большой любитель выпить, напрасно надеявшийся на грандиозный праздник.

С Норовым накануне отъезда Ленька, однако, встретился, звал с собой, опять соблазнял деньгами и перспективами. Но Норов в очередной раз отказался. Москвы он не любил, денег ему хватало, а своей свободой он поступаться не желал.

***

– У них с Машей была любовь? – недоверчиво усмехнулся Норов. Слово «любовь» он произнес с подчеркнутой иронией.

– Примерно с полгода, – подтвердила Анна, без тени улыбки.

– Даже больше! – вставил Гаврюшкин.

– Просто ты не замечал, – продолжала Анна. – Она действительно в него влюбилась…

– Рожать от меня хотела, – вновь не утерпел Гаврюшкин. – Я потому ее и послал! На хрен мне такое счастье!

– И она решила ему отомстить, – заключила Анна.

Норов смотрел на нее во все глаза. Он и впрямь не замечал ничего подозрительного между Гаврюшкиным и своей секретаршей. После пары ночей, проведенных с Машей в его доме, и нескольких эпизодов на работе, в комнате отдыха, он самонадеянно полагал, что Маша питает к нему нежные чувства. Собственно, он и держал ее в приемной и платил ей приличные деньги лишь потому, что ощущал себя перед ней обязанным. Да знай он о ее связи с Гаврюшкиным, он, конечно же, не преминул бы избавиться от такой бестолковой сотрудницы!

– Это он тебе рассказал? – все еще сохраняя сарказм, спросил Норов, кивнув на Гаврюшкина.

– Я знала с самого начала. Вернее, знала об их отношениях, ну и догадалась о том, что произошло на самом деле. Когда ты ему не поверил, я сказала Маше, что она должна рассказать тебе всю правду, иначе это сделаю я. Она пообещала, но все тянула, боялась, что ты ее уволишь. А потом началось уголовное дело, и тебе стало не до нее.

Сейчас Анна пыталась говорить в своей прежней интонации помощника – сдержанной и бесстрастной, уже забытой Норовым. Но это не вполне ей удавалось, она волновалась.

– Если она хотела ему отомстить, почему же попросила меня его не наказывать?

– Испугалась в последнюю минуту, когда увидела, что ты серьезно настроен. Она все-таки не совсем бессовестная.

– «Не совсем»! – передразнил Гаврюшкин. – Крыса толстая!

– Не говори так! – строго прервала его Анна. – Она тебя любила.

– Ничего себе любила! Меня чуть не переломали из-за нее!

– А кто эта Маша-то? – встряла Ляля. – Откуда она взялась-то, жаба такая?

Все посмотрели на нее, но никто не ответил.

– А че, не жаба что ли? – продолжала Ляля. – На ровном месте оговорила человека!

Ее возмущение, вероятно, отчасти объяснялось тем, что ей нужно было побыстрее выбраться из Франции, и она надеялась, что Гаврюшкин ей в этом поможет.

***

Через месяц после отъезда Леньки обнаружилось одно неприглядное обстоятельство: не добившись успеха с Норовым, он сманил в Москву Володю Коробейникова, причем все переговоры велись за спиной Норова. Норов обоих считал близкими друзьями и был уязвлен этим двойным предательством. Из гордости он не показал своей обиды ни тому, ни другому. Да и что толку было на них обижаться? Оба были людьми деловыми, коммерческими, на жизнь смотрели трезво и практично: купил, продал, обменял. Не то что он, с его дурацким неизжитым романтизмом.

Володя, впрочем, попытался с ним объясниться. Он поведал Норову, что всегда мечтал поработать в большой корпорации на серьезных оборотах. Ведь «на трубе» можно по всей Европе развернуться, а тут – что? Нет, ну правда, Паш, что здесь делать? Телок по бартеру жарить? Нормальному человеку тут торчать – только время терять.

Норов удержался от упреков, ограничившись сухой констатацией того, что он, собственно, телок по бартеру и не жарил. Они договорились, за какую сумму и в какие сроки Норов выкупит долю Володи, и Норов подарил ему на память свой «Патек Филипп» из белого золота, – Володя очень любил дорогие часы. Тот был страшно рад, но в ответ ему ничего не подарил.

Ленька и вовсе виноватым себя не считал. Он позвонил Норову как ни в чем не бывало, произнес длинную тираду о том, что люди имеют право выбора, каждый живет и работает с кем хочет. Он, Ленька, Норову, между прочим, первому Москву предлагал, он и сейчас готов его взять к себе. Норов сдержанно поблагодарил и ответил, что не видит смысла возвращаться к данной теме.

С некоторым опозданием ему стало ясно, что близкой дружбы между ними уже не существует. Наверное, ее никогда и не было, во всяком случае, с Ленькиной стороны, а, может быть, Ленька просто не умел дружить иначе.

***

Норов, избитый и обескураженный, сидел на табурете и молчал, не зная, что сказать. Гаврюшкин злорадствовал.

– Я тебе это с самого начала объяснял! – торжествовал он. – Но ты же у нас самый умный, на хер ты других слушать будешь?! Я тогда на тебя как на бога глядел, а ты какой-то бляди поверил, а мне – нет! А эта сука толстожопая, между прочим, потом и Мухину давала, которого на твое место поставили, – он сам мне рассказывал. Прям в кабинете ему сосала! Только он ее все равно выгнал! И правильно сделал. А че со всякой тварью церемониться? Он себе помоложе и покрасивее взял. Вот так, Нор, нормальные люди поступают!

– Прекрати! – осадила его Анна.

Норов автоматически сделал глоток, обнаружил, что кофе в его чашке уже нет, поднялся со стула, и, скрывая, замешательство, приготовил себе новую порцию.

– И я тебе еще одну вещь скажу, чтоб уж до кучи! – ликуя, продолжал Гаврюшкин.

– Да перестань же! – воскликнула Анна.

Но Гаврюшкина было не удержать, слишком много в нем накопилось за прошедшие годы.

– Ты ведь на меня думал насчет тех бумаг по «Наружной рекламе»? Так, да? Что это я их Шкуре слил, Курт Аджикину этому, алкашу долбанному? В предатели меня записал! А я тебя не сдавал, Нор! У меня такой привычки сроду не было: людей сдавать! Я там вообще не при делах!

Норов остро взглянул на Анну. О его подозрениях относительно той давней истории Гаврюшкин мог узнать только от нее, другим Норов их не высказывал. Анна потупилась.

– В таком случае, как у него оказались документы? – холодно спросил Норов у Гаврюшкина.

Но Гаврюшкин вдруг осекся. На его лице, еще мгновенье назад торжествующем, неожиданно появилось виновато-испуганное выражение, будто он в запале сболтнул лишнее. Он бросил торопливый взгляд на жену, но та молчала. Молчал и Норов, ожидая ответа. Напряженная пауза тянулась не меньше минуты, пока наконец Ляля не решила прийти им на помощь.

– Ой, да мало ли как… – начала она.

– Не надо, – оборвал ее Норов.

– Только не говори, что документы слили аудиторы, – обращаясь к Анне, металлическим голосом произнес он.

Гаврюшкин беспокойно заерзал. Анна наконец подняла голову и посмотрела в лицо Норову. Сейчас ее круглые глаза были светлыми и прозрачными; в них он увидел такой страх, что сам невольно испугался. Ему вдруг расхотелось знать правду.

***

Уход Володи Коробейникова поставил Норова в трудное положение. Володя вел дела расчетливо, умно и умело, к тому же был отличным финансистом, тогда как сам Норов в бухгалтерии плавал. Считать деньги он не умел.

Ему позарез нужно было найти замену Володе, но среди знакомых никого подходящего он не видел, – он и Володю-то нашел почти чудом. Умные ребята еще, пожалуй, встречались, но вот с порядочными в России всегда была незадача. Агентства по персоналу приводили к нему разных претендентов, он брал трех или даже четырех, но ни один не прошел испытательного срока. Прибыль, между тем, начала падать, и Норов совсем загрустил. Пребывая в полном тупике, он все чаще вспоминал Сережу Дорошенко.

***

– Аудиторы не отдавали документы, – наконец медленно и с усилием выговорила Анна.

– Значит, все-таки он? – Норов ткнул пальцем в Гаврюшкина, не поворачиваясь в его сторону.

Она отчаянно замотала головой.

– Кто?

Она не ответила, только сглотнула.

– Кто, я тебя спрашиваю?! – он почти кричал.

Она смотрела на него напряженными круглыми глазами и молчала. По лицу ее разливалась бледность.

– Да я, Нор, я! – вдруг хрипло и зло выкрикнул Гаврюшкин: – Я их отдал!

– Нет, – возразила Анна очень тихо. – Это… это… я отдала документы…

– Ты?! – вытаращился на нее Норов. – Ты?!

– Я, – повторила она неслышно.

– Мамочки! – испуганно выдохнула Ляля.

***

Сережа прозябал в Кривом Рогу и писал Норову длинные жалостливые письма. Деньги за сахар, на которые он так рассчитывал, не принесли ему удачи; он купил на них квартиру, а оставшиеся вложил в какое-то предприятие, сулившее небывалую выгоду. Но, как водится, его кинули; он остался ни с чем, чуть ли не в долгах.

В своих посланиях Норову он пытался оправдаться за прошлое, объяснял, что не догадывался о происхождении сахара, просил прощения за то, что втянул Норова в такую аферу. Последнее письмо он прислал на день рождения Норова. В нем он трогательно и поэтически вспоминал об их долгих прогулках в Саратове, о разговорах об Эсхиле, Платоне и Плутархе, рассуждал о музыке и театре. Он признавался, что общения с Норовым ему не хватает, как воздуха.

Норов видел, что Сережа ни словом не упоминал ни про Костю Ляха, ни про Петро. Его молчание относительно Кости еще можно было как-то объяснить, – в конце концов, Сережа был далек от бандитских кругов и судьба известного полтавского бригадира его не особенно волновала. Но ведь Петро-то являлся близким родственником его жены! Не могло же его внезапное исчезновение оставить их обоих равнодушными! Тем более что у Петро осталась семья, малолетние дети…

Нет, Сережа, несомненно, о многом догадывался! Но он не желал знать правду, он ее боялся. Он прятал голову под крыло, – так он поступал всегда. В этом трусливом молчании он был весь. Тот Сережа, которого Норов прежде не понимал, но теперь знал как облупленного, до кончиков ногтей, до донышка его мелкой души. Он обманул и предал Норова не по подлости, а по слабости; все по тому же нежеланию знать правду. А сейчас по слабости просил его о помощи.

Он был слабым человеком, слабым и ненадежным. Но в одном, по мнению Норова, на него можно было положиться: Сережа не был вором. Он вышел из тех же интеллигентских кругов, что и сам Норов; в этих кругах могли дать слабину, испугаться, спрятаться. Но в них не крали.

***

Кровь бросилась в голову Норова и застучала в висках. Он смотрел на Анну и не видел ее, у него расплывалось в глазах.

– Зачем ты это сделала?! – не слыша своего голоса, в бешенстве закричал он.

– Я хотела, чтобы ты уволил Серпер! – пролепетала она дрожащими губами. – Она интриговала против меня, искала тебе новых помощников, пыталась от меня отделаться! Я боялась, что ты ее послушаешь…

– Ты что, совсем идиотка?! – грубо и зло оборвал Норов. – Да я бы ее и так выгнал! Из-за каких-то бабьих страхов ты меня предала?!

– Я не предавала тебя! – испуганно вскрикнула Анна. – Разве я могла тебя предать?! Я понимаю, что совершила ужасную подлость, но я не хотела! Клянусь тебе, не хотела!.. Я без умысла! – Она всхлипнула. – Ты же понимаешь, что я никогда не смогла бы сознательно причинить тебе зла! Я собрала все эти документы для тебя… из них было видно, что она ворует, Серпер! Что они все там воруют! Я думала, ты ее уволишь, а ты возил их с собой… и ничего не предпринимал… неделю за неделей…

Она всхлипывала все чаще.

– Я поняла, что ты решил оставить все как есть! А Серпер мне сказала: «Все равно ты отсюда уйдешь!». И… я… ревновала ее к тебе!

Она задохнулась слезами, но Норова это не смягчило. Гаврюшкин поднялся, неловко подошел к ней, хотел обнять, но она замахала на него руками.

– Я не думала, что эта публикация причинит какой-то вред тебе! – причитала она сквозь всхлипывания. – Я консультировалась с двумя юристами, они мне сказали, что для тебя это совершенно безопасно! Что тебе ничего не будет!

И видя, что все ее объяснения бесполезны, что он остается чужим и враждебным, она завыла, как простая баба на похоронах. Лицо ее сделалось некрасивым.

– Почему ты не призналась мне раньше?

– Я… я… не смогла!.. У тебя был такой трудный период… Прости!.. Прости, пожалуйста! Я приехала сюда сейчас, чтобы рассказать тебе правду.

– Но ты ее не рассказала!

– Я… не успела… Я испугалась потерять тебя… навсегда!

– Паш, да хватит ее мучить! – не выдержала Ляля. – Она ж не со зла! Ты погляди на нее, неужели тебе ее не жалко?

– Нет! – отрезал Норов. – Мне никого из вас не жалко!

Рыдающая Анна протянула к нему руку, но он отступил.

– Не подходи! – проговорил он с отвращением.

– Прости, прости, пожалуйста! Я не хотела! Я бы лучше умерла, чем причинила тебе вред! Я хотела лишь вывести ее на чистую воду…

Ему было жарко и не хватало воздуха. Он сдерживался из последних сил и боялся, что вот-вот потеряет самообладание.

– Дура! – зло выплюнул он и выскочил с кухни.

Забыв про острую боль в боку, он пулей взлетел по лестнице, ворвался в свою спальню и лихорадочно принялся одеваться. Анна в слезах вбежала следом.

– Прости меня, пожалуйста! – молила она, подвывая. – Я собиралась признаться тебе… мне не хватило мужества!

– Уйди отсюда, – процедил он сквозь зубы. – Я тебя видеть не могу!

– Не говори так! Не говори так, я прошу тебя!

Он шагнул к двери.

– Прочь с дороги!

– Куда ты? Не уходи, пожалуйста! Я прошу тебя! Ну пожалуйста!

Гаврюшкин, не усидев на кухне, тоже поднялся следом за женой, не зная, как ее утешить.

– Ань, да идет он на хер! – с состраданием выговорил он. – Сдался он тебе, хорек старый!

– Когда я вернусь, чтоб вас обоих тут не было! – отчеканил Норов. – Ни тебя, ни этого твоего…

Он не договорил. Анна попыталась преградить ему дорогу, но мимо нее и ее мужа, высоких, красивых, крупных, он, маленький, худой, яростный, с распухшим безобразным лицом, вылетел прочь.

Глава вторая

Темнота на улице была беспросветной. Тяжелые мартовские тучи, обложив небо, прятали и луну, и звезды. Где-то вдалеке, меж деревьями, мерцали огоньки Кастельно, но дороги они не освещали. Норов ринулся в гору, ничего не видя вокруг, будто в черной бездне. В спешке он не захватил фонарика и теперь то и дело соскальзывал с асфальта на обочину, в мокрую траву, выскакивал назад, забирал в противоположную сторону и двигался зигзагами.

Черт, как она могла?! Он так доверял ей! Он доверял ей больше, чем кому бы то ни было! Чем всем на свете! Что вообще-то, Кит, свидетельствует лишь о том, что ты никогда не умел разбираться в людях. Гаврюшкин прав: ты не был таким умным, как думал о себе. Ты и сейчас не такой умный, Кит… Идет он к черту, Гаврюшкин! Идут они оба к черту! Пусть катятся на все четыре стороны вместе с этой вечно жующей Лялей! Откуда они все взялись на мою голову?! Постой, Кит, а как же любовь? Любовь с чужой женой? Мне не нужна чужая жена! Мне вообще никто не нужен!

Пронизывающая боль в боку не позволяла набрать в легкие воздуха, и он дышал часто и неглубоко открытым ртом. Похоже, Гаврюшкин сломал ему ребро. Черт! Муж сломал тебе ребро; жена – карьеру. Неплохо ты умеешь подобрать себе компанию, Кит.

Да черт бы с ней, с карьерой! Я едва не схлопотал «червонец»! Меня до сих пор тошнит от одного воспоминания о камере! Этот ночной храп, духота, запах чужого пота и кислой капусты, вонь от нестиранных носков! Тощий матрас, жесткие нары, тупые, тягучие разговоры сокамерников, – с утра до вечера одно и то же! Гул труб по ночам, грохот кормушки! А эти огромные крысы в подвале, разбегавшиеся при приближении, когда вели на допрос. А шмон! А осмотр! «Повернись! Наклонись! Раздвинь ягодицы! Подними мошонку!».

Брось, Кит, не строй из себя недотрогу. Экий ты стал стыдливый! Небось, когда ты телок драл так, что сережки брякали, то и мошонка сама поднималась, и ягодицы раздвигались, и ноздри раздувались! Конечно, тюрьма – не самое приятное место, кто спорит, но шмон в ней – не худшее из того, что случается в жизни. Подумаешь, встать раком со спущенными штанами и раздвинуть жопу! Средний российский чиновник проделывает это десять раз на дню. А после ставит в такую же позу своих подчиненных. У нас это именуется чинопочитанием. Запомни, Кит, пригодится.

Мне не пригодится!

***

Городской бюджет был вечно пуст. Наличные в мэрии добывались главами районных администраций и начальниками профильных департаментов, собиравшими их с коммерсантов. Они аккумулировались у первого зама и дальше распределялись в соответствии с указаниями мэра. Бегать к первому заму с просьбами о деньгах Норов считал ниже своего достоинства; вместо этого он запустил несколько проектов, одним из которых явилось создание муниципального предприятия «Городская наружная реклама». Эта затея в финансовом отношении оказалась одной из самых удачных.

В девяностые годы рынок наружной рекламы переживал период бурного роста в Москве и Петербурге, но в провинции он еще только складывался. Шустрые москвичи одолевали Норова просьбами о выделении мест под рекламные конструкции; предлагали взятки и взаимовыгодное сотрудничество. Но Норов не хотел взяток. Он разрешил москвичам войти в Саратов со своими сетями, обязав их за это составить подробную карту города, с указанием всех лучших мест.

Сережа Дорошенко, к тому времени уже работавший с Норовым, едва увидев размеченную москвичами карту, чрезвычайно возбудился. Он предлагал Норову оформить лучшие места на собственные фирмы и заключить с мэрией долгосрочные договоры о рекламном обслуживании. Осинкин, мэр Саратова, согласился бы без всяких колебаний. Он был обязан Норову победой и в благодарность поначалу готов был сделать для него все что угодно.

Поступить таким образом было бы и дальновидно, и прибыльно и, в конечном счете, безопаснее. Но Норову мешала природная щепетильность; это означало бы открыто воспользоваться служебным положением. Так делали все вокруг, а он не мог. Десятую часть этих мест он распределил между столичными фирмами, остальные передал в долгосрочную аренду «Наружной рекламе».

Москвичи помогли и с изготовлением первых конструкций, они же обеспечили крупные заказы, за которые брали агентское вознаграждение. А вот с директорами Норову не везло. Их подбором занимался Сережа, и после полугода его безуспешных стараний Норов отдал сеть в управление москвичам. Это приносило хорошие деньги, но потом вышло постановление, запрещавшее государственным муниципальным предприятиям такую форму сотрудничества. К тому времени в приемной Норова уже утвердилась Анна, и он, видя, что она исполнена служебного рвения, поручил поиски директора ей.

Анна не доверяла агентствам по подбору персонала, Анна вообще не доверяла никому и стремилась все делать сама. Разместив объявления о найме на работу, она приступила к собеседованиям. В итоге из доброй сотни кандидатов она выбрала Свету Серпер.

***

Серпер была маленькой, щуплой, некрасивой молодой женщиной, сутулой, с напряженным взглядом исподлобья, редкими светлыми волосами, толстыми губами и крупными кривыми зубами. На Норова она произвела неприятное впечатление, да и не только на Норова. Маша, с присущей ей бесцеремонностью, назвала Серпер «страхолюдиной». Но Анна была настойчива, как умела быть только Анна.

– Мы же не фотомодель ищем, а директора, – убеждала она Норова. – Я навела о ней справки; она чрезвычайно целеустремленный человек. Работа для нее – на первом месте, а семья – на втором!

– У нее есть семья? Вот уж не подумал бы!

– Она замужем и у нее дочь. Она очень умна, Павел Александрович, честное слово! Вы поговорите с ней еще раз, – сами убедитесь.

– Сколько ей лет?

– Тридцать четыре.

– Выглядит она старше. В ее возрасте умные целеустремленные люди давно уже департаментами командуют, а она все еще где-то прозябает.

– Это потому что у нас в стране большинство женщин начинает карьеру с постели начальника, а у Светы для этого неподходящая внешность. У нее просто не было шанса.

– Умный человек всегда находит свой шанс; на везение рассчитывают дураки да бездельники. И зря ты не принимаешь во внимание внешность. Недостатки в лице – это своего рода предупреждение, вроде дорожных знаков, можешь их игнорировать, но потом – не жалуйся!

– И что же, по-вашему, написано у нее на лице?

– «Осторожно, злая собака!». Характер – скрытный, злопамятный, самолюбивый, с плохо скрываемым чувством неудовлетворенности да еще каким-то большим комплексом, возможно, вывихом психики, который может обнаружиться в любую минуту и доставить много проблем окружающим.

– Павел Александрович, да ведь она же не уродлива, просто некрасива.

–Не просто некрасива, а очень некрасива. И зубы у нее кривые, и в глаза не смотрит, а косит в пол, и фамилия у нее недобрая: что-то среднее, между змеей и Цербером.

–Вы придираетесь! Так любого человека можно забраковать. Это, между прочим, фамилия ее мужа.

–А какая у нее девичья?

–Кособрюхова.

–Знаешь, я бы на ее месте, пожалуй, тоже взял фамилию мужа.

–А вот я в ней уверена!

И Норов в конце концов уступил. Лучшей кандидатуры у него на тот момент все равно не было.

***

На вершине холма он свернул налево. Отсюда дорога описывала круг и через Кастельно возвращалась к его дому; в сумме получалось около девяти километров – с учетом местности примерно два часа ходьбы быстрым шагом. Анне с ее Гаврюшкиным вполне хватит времени, чтобы собраться, а ему – чтобы остыть и успокоиться. Надеюсь, они прихватят с собой Лялю; да она сама теперь от них не отцепится. Кстати, Кит, тебе не кажется, что Гаврюшкин и Ляля были бы отличной парой? Она подходит ему гораздо больше, чем Анна. Они будто вылеплены из одного теста, вернее, из того вещества, из которого вылеплена вся нынешняя Россия за редким исключением.

Ни один народ не придумал столько красивых сказок о себе, сколько сочинили мы. Особенно любим мы распространяться о своей душе. Она у нас щедрая, отзывчивая, при этом еще и страшно загадочная. Нас послушать, у нас не душа – а кот в мешке. А ведь в большинстве своих поступков русский человек совершенно предсказуем. Куда он бросит мусор: в урну или на тротуар? Высморкается в носовой платок или под ноги прохожим? Оставит машину на стоянке или где придется? Соврет или скажет правду? Украдет, если представится возможность? Выругается матом при женщине? Пролезет без очереди? За кого проголосует на следующих выборах? То-то и оно, что все про него известно наперед! И никакого кота в мешке!

А ты не думал, Кит, что, возможно, именно в этом и был смысл русской революции: в окончательном разрыве с Европой? Не в свержении самодержавия, конечно, нет! Мы ничего не имеем против самодержавия: большевики сразу же установили кровавую диктатуру, которая в несколько ослабленном виде держится и до нашего времени. Глубинной целью русской революции, несознаваемой нашим дремучим народом, было уничтожение ростков европейской цивилизации, – виноградной лозы, привитой Петром к дикому, косматому русскому карагачу.

Мы не любим учиться. В Европе университеты возникали уже в XII веке, а у нас вплоть до второй половины 19 века не существовало школ для крестьянских детей; в результате еще сто лет назад 80 процентов населения оставалось безграмотным. И никакой потребности в образовании оно, наше население, не испытывало. Зачем нам учиться? Чему? Мы и так все знаем. Последние опросы показывают, что 75 процентов россиян и сегодня считает, что учиться им нечего.

Русский народ всегда инстинктивно ненавидел европейское просвещение, носителем которого являлась русская интеллигенция. Представителем которой, к слову сказать, ты, Кит, являешься, пусть и не вполне типичным. Ни в одной стране мира интеллигенция не совершала таких страшных преступлений и таких героических подвигов ради свободы своего народа, как в России. И ни в одной стране мира народ с таким зверским остервенением не терзал, не мучил, не топтал и не убивал свою интеллигенцию.

Образованное сословие вырубили под корень, выжгли землю, из которой оно вырастало, и посыпали пеплом и солью. И наступили Гаврюшкины, Ляли и Брыкины. Аминь.

***

Серпер привела с собой толстую, коротконогую бухгалтершу, не то татарку, не то казашку, очень кокетливую; худую, молчаливую, белоглазую, бесцветную женщину, по имени Вера, и исключительно уродливую особу женского пола, с глубоким сексуальным голосом, которую Серпер представила как мастера «горячих продаж по телефону». Все дамы были ровесницы Светы: от тридцати до тридцати пяти лет; их она называла «своей командой».

Среди Норовских подчиненных крутился симпатичный улыбчивый паренек, Гена Шишкин, лет двадцати семи. Числился он ведущим специалистом, но в чем именно Гена Шишкин специализировался, Норов никак не мог запомнить. Проку от него не было, но и выгонять было жалко; зла он никому не причинял; отличался предупредительностью и услужливостью, к тому же имел семью, – на его рабочем столе стояла фотография двух симпатичных детишек. Серпер искала коммерческого директора, и Норов предложил ей попробовать Гену, авось сгодится?

В команду Серпер добавила еще и юриста, который, по ее словам, хорошо разбирался в хозяйственном праве и обладал полезными связями в нужных инстанциях. Норову юрист показался косноязычным пьяницей, о чем он и сообщил Серпер. Та, вероятно, передала его слова юристу, потому что с тех пор тот его боялся, как огня, и при появлении Норова в «Наружной рекламе» запирался в своем кабинете.

За работу Серпер взялась рьяно. Она была агрессивна, безжалостна к конкурентам, последовательна и умела выжать из подчиненных все, до последней капли. Набрав около пятнадцати менеджеров по продажам и распределив между ними обязанности, она ежедневно требовала персональные отчеты с цифрами, проводила с ними частые тренинги и регулярно обновляла их состав, переманивая из других фирм лучших сотрудников.

Помимо обычных конструкций она занялась так называемыми «перетяжками» – длинными полосками специальной материи с напечатанной на них рекламой, которые натягивались над дорогами. Эти «перетяжки» начались в Москве и Петербурге и быстро распространялись по провинции.

В столице их, по выражению рекламщиков, «пристреливали» к домам, но Света крепила их к световым опорам, то есть, уличным фонарям, принадлежащим «Горсвету», подчиненному мэрии. Это позволило ей быстро монополизировать рынок «перетяжек». С учетом изношенности этих опор, подобный вид рекламы был довольно опасен; во время сильного ветра фонари угрожающе раскачивались и под тяжестью растяжек того и гляди могли рухнуть на дорогу, прямо на проезжавшие машины. Гаишники бурно протестовали против «перетяжек», однако Серпер сумела их умаслить посредством ежемесячной мзды начальнику «ГорГАИ».

Через полгода после назначения Серпер «Наружная реклама» приносила уже по триста тысяч долларов в месяц, большую часть которых Серпер отдавала наличными. Эти деньги давали Норову возможность платить в конвертах и своим сотрудникам, и подкупать прессу. Самой Серпер он неофициально положил восемь процентов от чистой прибыли и еще регулярно награждал ее премиями. Оклады ее «команды» тоже были очень высокими.

Анна не одобряла подобной щедрости, а Сережа Дорошенко, которого Норов к тому времени уже сделал своим младшим партнером, называл это непростительным расточительством.

«Неужели ты не понимаешь, что если я переменюсь и стану жадным, то это отразится и на тебе? – уговаривал его Норов.

Дорошенко все понимал, но денег на Серпер ему все равно было жалко.

***

Первые километра четыре Норов прошел быстрым шагом, почти бегом. Постепенно лихорадка внутри него несколько улеглась, сердце застучало ровнее, гнев отступил. От испарины на лбу голове сделалось холодно; он набросил капюшон и сбавил темп. Он давно не вспоминал те события, – не было желания.

Поначалу Серпер вела себя с Анной заискивающе, старалась подружиться, но Анна с сотрудниками не сближалась, держалась особняком, показывая, что на работе для нее существует лишь один человек – Норов, и служит она только ему. Вечная отличница, она вообще отличались высокомерием, и порой брала начальственный тон с руководителями подразделений, многие из которых были гораздо старше ее по возрасту. Ее самоуверенность людей раздражала, но, видя расположение к ней Норова, народ сносил ее манеры молча.

А вот Серпер, освоившись, с поведением Анны мириться не стала. Характером она, как верно угадал Норов, обладала самолюбивым и властным, и вмешательства в свои дела не терпела. Встав на ноги и почувствовав себя увереннее, она несколько раз осадила Анну, и та надулась, ведь Анна была убеждена, что своей карьерой Серпер обязана именно ей. А вот Серпер уже так не считала. Отношения между ними испортились.

Неприязнь быстро переросла во вражду, обострявшуюся соперничеством за сферы влияния. Анна, не удержавшись в привычных ей границах служебной корректности, даже несколько раз намекнула Норову, что Серпер вовсе не так честна в расчетах, как он полагает. Серпер, в свою очередь, попросила оградить ее от мелочных придирок Анны и не позволять Анне отдавать приказы сотрудникам «Наружной рекламы», через голову Серпер.

Норов служебных склок не выносил; выйдя из терпения, он вызвал обеих к себе, отчитал и под угрозой увольнения запретил им взаимные жалобы. Но это остудило их лишь на время.

***

В городской администрации Норов командовал несколькими департаментами, однако его собственный штат был сравнительно небольшим – около полусотни человек. С ними вместе Норов занимал нуждавшийся в ремонте старинный двухэтажный особняк в центре города. Под «Наружную рекламу» он отдал небольшое здание, тоже принадлежавшее мэрии, расположенное в нескольких кварталах. Во избежание ненужных конфликтов между Серпер и Анной, Норов почти перестал вызывать Серпер к себе; вместо этого он начал заглядывать к ней. Это только растравляло Анну, заставляя ее подозревать Серпер в интригах за своей спиной. Ее отзывы о Свете сделались резче и несправедливее.

Серпер была старше Анны, хитрее и гораздо искушеннее в закулисных маневрах. Оценив ситуацию, она сменила тактику: в то время как Анна не скрывала своего недоброжелательства, Серпер предпочитала его не демонстрировать; наоборот, об Анне она отзывалась с неизменным уважением, хвалила ее служебный пыл и преданность Норову, но при этом сожалела, что работа совсем не оставляет девочке времени для личной жизни. В таком напряженном режиме, без отдыха, Анна легко может подорвать свое здоровье, а ведь она еще так молода! Конечно, Серпер не берется советовать шефу, но может быть, стоит поберечь Анечку? Принять, например, еще одного помощника? Ведь работают же с ним два секретаря, так почему же помощник – один?

Серпер взялась даже подыскать подходящего кандидата, дабы не нервировать Анечку всеми этими собеседованиями и смотринами, она ведь у вас – такая собственница! Вскоре она уже показывала Норову то одну, то другую красивую, холеную, длинноногую девушку с университетским дипломом и знанием английского. Девушки оптимистично заверяли, что готовы трудиться днем и ночью, при этом их вид и наряд свидетельствовал, что ночь они, пожалуй, считают более подходящим временем для самоотверженного труда.

Об этих встречах Норов Анне не говорил, но она каким-то образом узнала. Это совсем выбило ее из колеи. Она ходила напряженная, молчаливая, путала поручения и в письмах допускала несвойственные ей глупые ошибки. Она похудела еще сильнее, и сыпь на бледном лице сделалась ярче, заметнее. Наконец, она спросила Норова напрямую, звенящим голосом, собирается ли он ее уволить.

Он искренне удивился: что за ерунда? С чего она взяла? Конечно, не собирается! Даже если она сама подаст заявление, он ее не уволит, пусть не надеется. Тогда почему он ищет ей замену? Он не ищет… Ищет! Она точно знает! Серпер набирает девушек через кадровые агентства на ее должность! Ах это… Вот выдумала! За свою должность она может быть спокойна. Он всего лишь подумывает о том, чтобы ее немного разгрузить, взять ей помощника. Помощника к помощнику?! Почему бы и нет? Ей не нужен помощник! Ее не надо разгружать! Она сама справляется со своими обязанностями и, если нужно, готова работать больше.

Видя, как болезненно она реагирует, Норов попросил Серпер прекратить поиски.

***

В Кастельно он вошел еще до рассвета. Окна домов в деревушке оставались темными, но на подходе горели фонари. Норов двинулся по насыпи вдоль городской стены, выходившей на кладбище и красиво освещенной ночными прожекторами. При виде высоких каменных крестов, молчаливо выступавших из черной ночи, он невольно замедлил шаг.

Он любил деревенские кладбища. Здесь, на тихих небольших погостах, среди крестов, памятников и засохших цветов ему было хорошо и спокойно. Смерть не пугала его. Он часто о ней думал; она представлялась ему не страшным обрывом в пропасть, а обретением покоя, отдыхом. «Устал я жить, зову покой и смерть»… «Отрадно спать, отрадней камнем быть…»… «И пусть у гробового входа Младая будет жизнь играть, И равнодушная природа Красою вечною сиять». Да, это было бы хорошо. Кстати здесь, через стену от кладбища, часто играли дети.

Теперь, когда он дышал ровнее, боль в боку отступила. Собственно, в чем виновата Анна, Кит? Уйти с работы тебе пришлось бы в любом случае, это был вопрос времени. Ты же понимаешь, что с твоим характером ты не мог оставаться на государственной службе. Судьба каждого человека определяется его поступками; а поступки – характером. А чем определяется характер? Наследственностью. Еще волей и отчасти воспитанием. Тогда получается, что все в значительной степени предопределено этой самой наследственностью, – наличием или отсутствием неких качеств? А как же свобода воли? И, кстати, чем определяется воля: характером или воспитанием?

Черт, откуда я знаю! Воля определяется Шопенгауэром! Посредственный каламбур, Кит. Ничего, для деревенских покойников сойдет. Никогда не мог осилить философию. Еще с университета, едва заслышав «оно», «единое», «иное», начинал нервно чесаться, как одолеваемая блохами собака. В конце концов, все эти философские категории: пространство, время, субстанция, акциденция сходятся здесь, на кладбище. Разве нет?

***

Да, я знаю, что и Цезарь, и последний бродяга одинаково ответственны за свою судьбу, за свои взлеты и падения. Палач, рубящий голову, или убийца, вонзающий нож в спину, – всего лишь ставят точку в конце строки, но строка эта всегда написана тобой и никем иным. Разница между сильным человеком и слабым лишь в том, что сильный это понимает, а слабый винит в своих несчастьях окружающих и обстоятельства.

Понимаю, что оказался в тюрьме не из-за Анны и не из-за тех дурацких документов. Формально, с точки зрения закона, нарушения в «Наружной рекламе» меня не касались; прокуратура не имела права меня арестовывать, но ей отдал распоряжение губернатор. В те годы от губернатора зависело назначение областного прокурора; прокурор желал перед ним выслужиться, а губернатор жаждал меня убрать…

Нет, Кит, ты не прав. Дело не в губернаторе. Суть в том, что в стране наступили другие времена, сменились нравы. Чиновники еще при Ельцине воровали так, что брала оторопь; они вошли во вкус, они хотели большего. Демократия им мешала; свободная пресса кусала их, не давала покоя. Новая власть разделяла их чаяния, она готова была закрыть глаза на грабеж и мародерство, но требовала от них безоговорочного подчинения. Она их нагибала, по ее любимому вульгарному выражению. И подавляющее большинство нагнулось, не задумываясь. Какая разница, как воровать, лишь бы воровать! И большинство получило индульгенции, а жалкое меньшинство уехало за рубеж, впрочем, тоже не с пустыми руками.

Губернатор нагнулся и раздвинул ягодицы одним из первых. А ты не пожелал нагибаться; в этом, собственно, и заключалась суть конфликта. Заметь, Кит, не конфликта между тобой и губернатором, а между тобой и всеми остальными. Ведь в мэрии к тому времени тоже уже не чаяли от тебя избавиться. Ты стал всем чужим, Кит. Разве ты это не понимал? Понимал, но… короче, да, тут я малость не рассчитал, признаю…

Малость? Не смеши, Кит. Ты не осознал главного, Кит. Того, что так жить хотела вся Россия, от мала до велика: воровать, врать и нагибать. Собственно, так она всегда и поступала, как только у нее появлялась к тому хоть малейшая возможность. Она молилась не Христу, проповедовавшему милосердие и прощение, а Ивану Грозному и Сталину, истреблявших людей толпами, десятками тысяч, со зверской жестокостью. Она жестока, Кит, твоя Россия. Она любит кровь и не прощает слабость.

Перед каждым новым зверем она встает раком, раздвинув жопу. И вовсе не от страха, Кит, а в экстатическом обожании! Потому что зверь обещает ей, России, поставить в эту позицию весь прочий мир. А это и есть заветная русская мечта: нагнуть весь мир, отыметь его и ограбить. С нее начинаются древнерусские летописи, сочиненные нашими святыми монахами, – с хвастливых выдумок о наших грабительских походах; ее проповедуют сегодня продажные телевизионные пропагондоны. Мы всех нагнем! С нами Бог!

Ты не хотел в этом участвовать, Кит. Что ж, твое право, но не мешай другим! Ты попер не против губернатора, а против всей России. Ты сделался врагом народа, Кит. И тебя убрали.

Грустно. Я ведь был убежден, что воюю как раз за народ… не за себя же! Ведь лично я ни в чем не нуждался: я был богат, окружен красивыми женщинами; у меня была семья, прекрасный дом, вояжи по Европе, в глазах толпы, это же сказка!.. Жалеешь, Кит? О, нет, ничуть. Если бы я за это держался, я бы вел себя иначе. Нет, я не жалею. Мне лишь немного стыдно за то, что тогда мне не хватило ума и цинизма правильно оценить ситуацию и уйти самому. Что поделать, я был моложе и глупее.

Ты полагаешь, что сейчас поумнел? Посмотри на свою побитую рожу, – разве умные люди в старости так выглядят? Иди ты к черту, умник! На себя посмотри!

***

Однажды, забирая у Норова документы, Анна поинтересовалась, как бы невзначай:

–Вы уже подписали Серпер командировку в Штаты?

–Еще не успел, а что?

–Но собираетесь?

–Пусть едет. Она любит учиться, это хорошо.

Света действительно часто ездила в командировки на разные семинары, проводившиеся в России и заграницей. Норов приветствовал подобную любознательность.

– Интересно, чему она там собирается учиться? – словно размышляя вслух, произнесла Анна. – Что общего между рекламой в Майями и саратовскими перетяжками на фонарях?

Норов хмыкнул. Это простое соображение как-то не приходило ему в голову, он был занят другими проблемами и предоставлял Серпер самостоятельно определять маршруты своих командировок. Рекламный рынок стремительно рос, и Серпер наращивала обороты. Она приносила уже по четыреста тысяч долларов ежемесячно, причем, по-прежнему значительную часть – наличными. Зачем было вмешиваться?

Он вообще подумывал о том, чтобы доверить ей серьезную должность в мэрии, скажем, руководителя департамента в одном из профильных комитетов.

– Значит, Света едет в Майями? – рассеянно уточнил он.

– Причем вместе с Геной Шишкиным.

На сей раз Норов удивился.

– Зачем ей там Гена Шишкин?

– На этот вопрос я вам ответить не могу. Может быть, он носит ей чемодан, а может быть, записывает ее гениальные высказывания. Английского, кстати, Гена Шишкин не знает, он и по-русски то изъясняется через пень колоду. Но Серпер берет его во все свои поездки, включая заграничные, и отели при этом выбирает не самые дешевые. В прошлом году, например, они вдвоем накатали на сорок тысяч долларов. Я видела бумаги из бухгалтерии… случайно.

– Прилично, – покачал головой Норов, отметив про себя, что вряд ли бумаги из бухгалтерии могли попасть к Анне случайно.

– Огромные деньги, – бесстрастно подтвердила Анна. – Ваши командировки обошлись дешевле…

– Просто я оплачиваю отели из своих денег.

– Она тоже оплачивает из ваших. Между прочим, Шишкин моложе ее на восемь лет…

– Меня это не касается, – холодно ответил Норов.

Продолжать подобный разговор было, с его точки зрения, некорректно.

***

Дня через два он заехал к Серпер на чай; она встретила его нарядная, веселая, в макияже. С некоторых пор Норов стал замечать в ее внешности перемены; она начала краситься, носить платья вместо прежних бесформенных джинсов, посещать парикмахера и маникюршу. Выглядела она теперь гораздо привлекательнее, чем прежде. О причинах подобных метаморфоз он как-то не задумывался, просто делал ей комплименты, дарил духи или что-нибудь из золота.

Ходить вокруг да около он не стал. Как только секретарша Светы, разлив чай, удалилась из кабинета, он спросил прямо:

– У тебя роман с Геной Шишкиным?

Улыбка сразу сползла с ее лица.

– С чего вы решили?

– Я задал вопрос.

– Это имеет значение?

– Имеет.

Она слегка оскалилась, показав кривые зубы.

– Потому что я женщина?

– Потому что это – нарушение производственной этики.

– Если бы я была мужчиной, вы не стали бы спрашивать! Мужчинам можно иметь служебные романы, а мне нет?!

Голос у нее срывался, некрасивое лицо стало злым.

– Послушай, – успокаивающе заговорил Норов. – Служебные романы это всегда плохо. Но они действительно случаются, в том числе и у меня. Однако тут есть грань, которую я никогда не перехожу и тебе не советую, потому что в моем понимании она отделяет мелкий проступок от серьезного. Секс с секретаршей нежелателен, но сравнительно безопасен, секс с бухгалтером или коммерческим директором недопустим. Улавливаешь разницу? От них зависят финансы, ты можешь оказаться в неприятном положении, когда тебе придется закрывать глаза на злоупотребления…

Вместо ответа Света всхлипнула, коротко, конвульсивно, вздрогнув узкими плечами.

– Вы хотите, чтобы я его уволила?

– Это было бы самое правильное.

Она заплакала. Сидя перед Норовым, опустив голову, она размазывала по лицу слезы, оно пошло безобразными красными пятнами. Ему стало жаль эту сильную, умную некрасивую женщину, которая, видимо, никогда прежде не была счастлива.

– Ну, хорошо, – смягчился он. – Оставь его, если хочешь, только убери от коммерческой деятельности, переведи в помощники.

– Он не пойдет!

– Почему?

– Ему гордость не позволит!

– Кому гордость не позволит, Гене Шишкину? Откуда у него гордость?

– Он совсем не такой человек, как вы о нем думаете! Вы его не знаете!

– Ну раз гордый, тогда увольняй.

– Я не могу!

– Почему?

– Потому что!.. Потому что… я люблю его!

Она разрыдалась и выбежала из кабинета. Норов посидел еще с минуту, допил чай, поднялся и вышел в приемную. Серпер нигде не было видно.

– Когда Светлана вернется, передайте ей, пожалуйста, чтобы она на днях заехала ко мне для завершения разговора, – сказал он секретарше, смотревшей на него с испугом и недоумением.

***

Так в чем же, Кит, виновата перед тобой Анна? Разве она толкала тебя во власть, уговаривала начать войну с губернатором, фрондировать перед Кремлем? Ты всю свою жизнь делал что хотел, ты был слишком своеволен, Кит, а за своеволие нужно платить.

И потом, Кит, разве ты не счастлив сейчас? У тебя есть все, о чем только можно мечтать: ты свободен, ты независим! Ты живешь там, где тебе хочется, ты занимаешься тем, что тебе нравится! Разве у тебя есть хоть одно несбыточное желание?

Так из-за чего же ты взбесился? Из-за каких-то бумажек, неосторожно отданных много лет назад глупой девчонкой, боявшейся тебя потерять? Ты не прав, Кит, ты кругом неправ. Ты промахнулся даже со злосчастным Гаврюшкиным, все эти годы презираемым тобой. Он оказался отнюдь не насильником и не негодяем, а совсем даже неплохим, порядочным парнем. Если уж на то пошло, это ты предал его, а не он тебя!

Согласен: я ошибся с Гаврюшкиным, но зла ему я не причинил. Мое увольнение из администрации, в конце концов, обернулось мне лишь во благо, это тоже правда. Но все же отдавать те документы Анна не имела права. Мои прошлые ошибки так же мало служат ей оправданием, как и мои нынешние приобретения. Моя судьба – это мой выбор, но с ее стороны такой поступок был предательством.

Пусть так. И ты не простишь, Кит? Прогонишь от себя женщину, которая тебя любит? Не нагнетай по поводу любви. Любовь – это жертва, ей никогда не приходилось жертвовать ради меня; тайный побег от мужа на недельку во Францию – не великий подвиг.

Хорошо, Кит, давай иначе: кто любит тебя, кроме нее? Сестра? Наверное и мать тоже… А из посторонних? Не знаю, допускаю что никто. Вот видишь!.. Не вижу. Какая мне разница, любит меня кто-то или нет? Я не нуждаюсь в этом. Зачем? Чужая любовь накладывает обязательства, а я хочу оставаться свободным.

А сам ты ее любишь? Тоже не знаю. Я был с ней счастлив в эти дни, неожиданно и полно,.. но можно ли это называть любовью? Скажем так: ее я люблю, больше, чем других. Но ведь других ты прощаешь! Ну, это совсем не трудно: я к ним равнодушен, они не могут сделать мне больно; они не предают меня, ибо я на них не полагаюсь. Обманывают, по мелочи, бывает, но это даже забавно.

Получается, ты не можешь простить единственного человека, которого, возможно, любишь? А можно ли вообще любить, не прощая, а, Кит? Запросто! Любовь нередко бывает беспощадной. Ну уж нет, Кит! Только в том случае если любовь к себе выше любви к другому… Тебе не кажется, что опять мы ступаем на топкую почву философских дефиниций? Сейчас увязнем.

Никаких дефиниций, Кит. Объясняю на пальцах. В детстве мать твердила тебе: «Простить можно все, кроме предательства!». Помнишь?.. Еще бы! Определение предательства целиком зависело от нее, вернее, от ее настроения. Под эту категорию подходило все: и порванные штаны, и двойка в дневнике. Ну да, а как же иначе? Ведь она отдала мне всю жизнь, а я ответил ей черной неблагодарностью, не выучил урок! Подрался! Не вымыл полы! Нашел потерянные кем-то деньги и не отнес в милицию! Потащился в церковь на Пасху! Она на меня полагалась, а я ее предал!

Боже, как я ненавидел эту ее фразу! Больше, чем рассказы в учебнике о коммунистической партии. По сути она означала, что не прощается ничего. Ни-че-го! Однако из того, что моя мать была не права, вовсе не следует, что простить можно все. Даже Бог не прощает всего… Откуда ты знаешь, Кит? От попов? Не слушай попов, Кит, они учат за деньги. Бог прощает все или это – не Бог.

Да, но я-то точно не бог, и я не способен простить абсолютно все. Нет, Кит? Нет. Даже любящей раскаявшейся женщине? Фу, как мелко! Quelle honte, Kit! (Стыдно, Кит!) Ты меня разочаровал!

***

Серпер не появлялась целую неделю. Норов не звонил ей, ждал. Он не собирался менять свою позицию. Серпер отвечала за финансы, которые были нужны для больших политических планов, он считал недопустимым ставить эти планы в зависимость от ее запоздалых увлечений.

Как-то вечером, уже ближе к девяти, когда он по обыкновению еще сидел в кабинете, секретарша доложила, что к нему просится Шишкин по личному вопросу.

– Пусть войдет.

Гена появился, смущенно улыбаясь, и остановился в дверях, всем своим видом изображая, как ему неловко отрывать Норова от важных дел. На щеках у него были симпатичные ямочки, должны быть, они нравились Серпер. Норову они не нравились, весь Гена ему теперь не нравился в своем новом качестве любовника стареющей некрасивой директрисы.

– Проходи, – Норов кивнул ему на кресло перед собой. – Слушаю.

Ни чая, ни кофе он Гене не предложил. Гена все понял и поскучнел с лица.

– Пал Саныч, – нерешительно начал он. – Мне тут Света сказала, что вы меня увольнять хотите?..

Он запнулся и посмотрел на Норова, возможно, надеясь на возражение. Норов молчал.

– Из-за того, что у нас с ней… короче, из-за наших с ней отношений?..

По большому счету, Серпер не имела права передавать Гене их разговор, хотя, каким образом она могла бы объяснить ему его внезапное увольнение? Норов вновь не ответил, рассматривая Гену с любопытством, будто видел впервые. Гена был смазлив, что-то ухарское проглядывало в его замашках, – он хорошо бы смотрелся в русском народном хоре – в поддевке и сапогах.

– Пал Саныч! – взмолился Гена. – Войдите в мое положение!

– В каком смысле? – усмехнулся Норов. – Сгонять сегодня к твоей жене, пока ты будешь ублажать Свету? Или наоборот, вдуть Свете, пока ты попыхтишь на жене?

– Пал Саныч! Я что, по своей воле, что ли?! Да на хрен мне эта страхолюдина старая?! У меня жена – на одиннадцать лет ее моложе! Красивая девчонка! Мне с ней в постели – вышак! У нас с ней детей двое! Да если уж так, между нами, Пал Саныч, разве мало вокруг телок, молодых да симпатичных?

– У Светланы есть свои неоспоримые достоинства, – с сарказмом произнес Норов. – Она – твоя начальница. Твой заработок зависит от нее.

– О чем и речь! – простодушно подхватил Гена. – Я ее видеть уже не могу! Меня от нее иногда блевать тянет.

– Тем не менее, ты с ней спишь.

– А куда мне деваться, Пал Саныч?! Она меня, можно сказать, приговорила. Мне ж семью содержать нужно, а там зарплата хорошая, она мне премии выписывает. Вот и приходится терпеть. Я, считайте, в сексуальном рабстве.

Он сокрушенно вздохнул.

– Да ты никак хочешь, чтобы я тебе посочувствовал?

– Пал Саныч, заберите меня от нее, а? Вот как мужчина мужчину прошу! Поставьте на какую-нибудь фирму, у вас же их много! Хоть на вашу собственную, хоть на государственную. На МУП какой-нибудь направьте.

– Кем же ты себя видишь?

– Ну… если честно… директором! Я не подведу, Пал Саныч!

– Точно не подведешь? – насмешливо прищурился Норов.

– Отвечаю! Я работы не боюсь.

Норов задумчиво потер подбородок.

– Проблема, однако, тут имеется.

– Какая, Пал Саныч?

– У нас с тобой могут не сложиться отношения. Видишь ли, в отличие от Светы, я не живу со своими директорами.

– Пал Саныч, я ж серьезно! Заберите, а? Ну, пожалуйста! Христом Богом прошу!

– Да ты, никак, православный?

– А как же!

Гена, расстегнув пуговицу на рубашке под галстуком, вытащил наружу средних размеров золотой крест. Скорее всего, это был подарок Серпер, вряд ли бы он купил такой крест сам.

– Я подумаю, – ответил Норов сухо.

***

После визита Гены уважения к Серпер у Норова значительно поубавилось. Если она не догадывалась об истинных чувствах любовника, значит, была толстокожа и не так умна, как он о ней думал. А если все же догадывалась и, тем не менее, продолжала с ним отношения, то в этом было какое-то паучье сладострастие, как выражался Достоевский. Сама она, однако, еще не появлялась. Неужели надеялась, что все как-нибудь само собой обойдется?

Анна чувствовала, что над Серпер нависла угроза; она торжествовала и едва это скрывала. Видимо, желая поторопить вынесение приговора, она прибегла к решающему аргументу: положила на стол Норова папку с секретными документами. Это был анализ деятельности «Наружной рекламы» за предыдущий год, проделанной серьезной аудиторской фирмой. Тут были копии бухгалтерских отчетов, «черных» и «белых», к которым Анна имела доступ, а также фотографии рекламных конструкций и «перетяжек».

Из заключения аудиторов следовало, что Серпер грубо занижала цифры, показывая среднюю заполняемость конструкций по году на уровне 75 процентов, в то время как она составляла не меньше 90. Предоставляемые ею скидки рекламодателям были больше тех, что существовали на рынке; некоторые кратковременные рекламные кампании, оплаченные наличными, не были отражены даже в черных финансовых отчетах. И прочее, и прочее…

Проще говоря, не довольствуясь огромной зарплатой, премией и расходами на свое содержание, Света со своей командой ежемесячно «отвинчивала» около ста – ста двадцати тысяч долларов. Крали, похоже, все: смазливый Гена Шишкин, блеклая белоглазая Вера, толстозадая кокетливая бухгалтерша, даже алкоголик-юрист; но больше всех, конечно же, сама Света. Она, несомненно, руководила процессом и распределяла украденное.

Особую статью составлял бартер. Некоторые торговые фирмы оплачивали изготовление и размещение рекламы не живыми деньгами, а своими товарами и услугами. Бартер среди рекламщиков всегда считался невыгодным, поскольку стоимость товаров фирмы неизменно завышали; Света объясняла Норову, что отдает под него лишь непроданные конструкции, чтобы те не пустовали. Но это не соответствовало действительности, – согласно отчету, под бартерную рекламу часто шли и хорошие места.

В счет бартера Серпер и ее сотрудники отдыхали в отпусках за границей, делали ремонты и обставляли квартиры, одевались, лечились в платных клиниках. Бесцветная белоглазая Вера сумела удивить Норова: оказывается, она по бартеру вставила себе грудные импланты и брала по четыре норковых шубы за сезон.

Общий объем бартера определить было сложно, но по осторожным неофициальным оценкам специалистов из двух московских рекламных фирм, он составлял не менее тридцати-сорока тысяч долларов в месяц. И это – в дополнение к тем ста с лишним сотням, которые нашли аудиторы! Частично это подтверждалось документами. Получалось, что Света и ее шайка прикарманивали почти треть прибыли.

Такой наглости Норов от Серпер не ожидал.

***

Пройдя вдоль городской стены, Норов вышел из Кастельно с другой стороны. К дому вело две дороги: одна короче, другая – длиннее. Он свернул на боковую, описывавшую более широкий круг. Сейчас он, уже не торопясь, двигался по тропинке, заросшей травой, – старой, длинной и жухлой, и свежей, еще мелкой. В темноте травы почти не было видно, но ноги быстро промокли от росы; во время его прогулок это случалось часто, он привык и не обращал внимание.

Света Серпер, которую он считал серьезным умным руководителем, которую он собирался назначить на важный пост в городской администрации, оказалась воровкой и бессовестной невоздержанной бабой, которая на украденные деньги содержала смазливого молодого любовника.

От нее необходимо было избавляться как можно быстрее, но без лишнего шума. Мэрия находилась в войне с областной администрацией; область имела существенный перевес в силах, – губернатор не преминул бы воспользоваться скандалом. Прежде всего, требовалось срочно подыскать Серпер замену. Норов конфиденциально переговорил с Дорошенко, тот взял на поиски нового директора месяц.

В эти дни Норов ходил хмурый, злой и пару раз срывался по пустякам. Особенно его раздражал победный вид Анны, – как будто это не она уговорила его взять на работу Серпер. О своем решении уволить Серпер он ей не говорил, не хотел добавлять ей удовольствия. Поначалу он брал папку к себе домой, потом с отвращением засунул подальше в ящик стола.

***

Серпер все-таки явилась к Норову, через три недели после их разговора, – отсиживаться дальше в кустах было уже невозможно. Была она притихшая и заискивающая, без тени свойственной ей агрессии. С жалкой улыбкой она сообщила, что подыскала Гене Шишкину место в крупной фирме, и что в течение месяца он из «Наружной рекламы» уйдет. Кажется, она ожидала одобрения, но Норов лишь уточнил дату и сдержанно кивнул.

Чувствуя его холодность, она принялась распространяться о своей благодарности ему, – без него она бы так и оставалась мелкой сошкой, сидела бы пыхтела в какой-нибудь конторе, а он ее оценил и поднял. Напоминание о его кадровом промахе, заставило его поморщиться. Серпер истолковала его гримасу по-своему, решила, что он счел ее слова недостаточными, и добавила пафоса.

Норов пересилил себя, простился с ней ровно, без видимых признаков неудовольствия, и Серпер ушла от него повеселевшая, в убеждении, что ей удалось все исправить и вернуть его расположение. Она даже почти дружески поболтала с Анной, чего давно уже не случалось.

Должно быть, именно этот визит и послужил для Анны последней каплей. Она испугалась, что Норов простил ее врага.

***

После статьи Курта Аджикина прокуратура возбудила проверку. В «Наружную рекламу» нагрянули следователи с обыском, изъяли документы; Серпер и ее «команду» вызвали на допрос. Серпер запаниковала.

Она примчалась к Норову в состоянии близком к истерике, бледная, безобразная, с трясущимися от страха толстыми губами. Он выслушал ее и попытался успокоить. Он объяснил, что прокуратура наведывается в мэрию регулярно, как только у нее возникает нужда в деньгах или в чем-то еще, вполне материальном. Это, так сказать, издержки производства; неприятно, но не смертельно. Он все уладит, ей нечего опасаться.

Затем он позвонил лучшему адвокату Саратова, с которым сотрудничал уже несколько лет, попросил, чтобы тот представлял интересы Серпер в ходе следствия, расходы он, разумеется, брал на себя. Потом, прямо при ней, связался с городским прокурором и договорился о встрече. У Серпер отлегло.

На первый допрос она отправилась с адвокатом Норова. Позже адвокат рассказывал, что следователь был вежлив, но давил. Серпер сильно нервничала, сбивалась и запиналась. Адвокату ее поведение не понравилось, уверенности в ее стойкости у него не было.

С ее подчиненными дело обстояло еще хуже: белоглазая Вера исчезла и на работе не появлялась, Гена Шишкин готовился удариться в бега, о чем откровенно сообщил адвокату. Толстозадой коротконогой бухгалтерше бежать было некуда, – ее ребенку едва исполнился год, она пребывала в ступоре и, по циничному выражению адвоката, готова была ради спасения своей шкуры не только подписать все, что угодно, но и дать следователю прямо на столе.

Адвокат недоумевал: неужели Норов не мог подыскать для руководства такой важной фирмой кого-то посерьезнее, чем эта шайка мелких жуликов? В ответ Норов лишь виновато разводил руками.

Хорошая новость заключалась в том, что самому Норову, по твердому убеждению адвоката, опасаться было нечего, – против него не существовало ни единой улики, ни одного документа. Даже если бы из Серпер и выжали неблагоприятные для него показания, это был бы ничем не подтвержденный оговор, который ни один суд не примет в качестве доказательства. Мнение адвоката единогласно разделяли и юристы Норова.

***

И все же ситуация Норову совсем не нравилась, в нем постепенно нарастало чувство тревоги. Первым делом он встретился с городским прокурором, своим давним приятелем, которому было поручено проведение проверки. Тот несколько виновато объяснил, что никогда не начал бы действий против Норова по собственному почину, но приказ областного начальства не подлежал обсуждению. Он, впрочем, обещал, что проверку его ведомство проведет формально; никаких уголовных дел по ее итогам возбуждаться не будет.

Убаюканный его заверениями, Норов недооценил размеров угрозы и не стал обращаться к друзьям в Москве. А зря. На второй допрос Серпер взяла не Норовского адвоката, а другого, рекомендованного ей пьяницей-юристом, – видимо, Норовскому она не доверяла. Вернувшись из прокуратуры, она не позвонила Норову. Это его насторожило, однако звонить ей и узнавать, как прошел допрос, Норов не стал, чтобы она вдруг не подумала, будто он опасается.

На следующий день вызвали уже его самого. Он поехал и не вернулся; его арестовали.

***

Гораздо позже он узнал, что допрашивал Серпер лично городской прокурор, его друг и собутыльник, с которым они вместе ездили на охоту и парились в бане с девочками. Друг-прокурор положил перед Серпер постановление об ее аресте и без обиняков предложил на выбор: либо дать показания против Норова, либо немедленно отправиться в камеру. К Норову прокурор действительно относился неплохо, но рисковать из-за него карьерой, конечно, не собирался.

Адвокат, рекомендованный пьяницей-юристом, тут же посоветовал Серпер сотрудничать со следствием. И она написала явку с повинной.

Двумя часами позже таким же образом поступила и толстозадая бухгалтерша.

***

Согласно показаниям Серпер и ее бухгалтерши, на путь преступления их толкнул лично Норов. Он давал им прямые распоряжения о том, с кем заключать договоры и на каких условиях. Он запугивал их, угрожая в случае неповиновения физической расправой.

От Норова же Серпер и бухгалтерша узнавали расчетные счета «однодневок», на которые они отправляли полученные за рекламу деньги. Что происходило дальше с деньгами, они не имели ни малейшего понятия. По-видимому, их забирал себе Норов, который жил роскошно, на широкую ногу, в отличие от них, перебивавшихся с хлеба на воду. Обеих он склонял к сожительству, обещая крупное финансовое вознаграждение, но они, будучи женщинами замужними и твердых принципов, его домогательства отвергли.

Они раскаивались в содеянном, готовы были компенсировать государству причиненный ими материальный ущерб. Обе просили себе охрану, поскольку опасались беспощадной мести со стороны Норова, известного своими связями с бандитами.

Их показания составили канву обвинительного заключения, предъявленного Норову. На основании полученных сведений, следователь вынес решение заключить Норова под стражу с целью обеспечения безопасности свидетелей и устранения помех следствию.

***

В камере Норов провел лишь три с небольшим недели, точнее, 26 дней, потом вмешалась Москва, и губернатора вынудили сдать назад. Что такое 26 дней? Миг, щелчок пальцами, если ты на свободе. Но тот, кто оказался за решеткой, считает свой срок до часа.

Через две недели после выхода на волю, в Нижнем Новгороде, в кабинете заместителя полномочного представителя президента по Приволжскому федеральному округу Норов, похудевший, почерневший, с запавшими глазами, лихорадочно блестевшими от бессонницы, торговался со своим бывшим другом, городским прокурором, о деталях завершения дела.

Уход Норова из мэрии был делом решенным, к этому уже не возвращались; речь шла о формулировках. Для обеих сторон они были важны. Прокуратура предлагала закрыть дело в отношении Норова «за недоказанностью», Норов настаивал на «отсутствии состава преступления». Заместитель полпреда был в этом вопросе на стороне Норова, так что Норов здесь мог рассчитывать на победу. Камнем преткновения оставалось то, как поступить с Серпер и ее «командой». Вот тут согласия достичь никак не удавалось.

Стараниями губернатора, история получила большую огласку, о ней много писалось в прессе: и в местной, и в центральной. Практически во всех публикациях Норов выставлялся вором и бандитом; везде говорилось о признаниях, данных его подчиненными. Соответствующие сюжеты были показаны в новостях федеральных каналов. Губернатор знал, что делает: он понимал шаткость обвинений, и нарочно, еще в ходе следствия сжигал мосты, только не за собой, а за прокуратурой.

Своего он добился: прокурор области полагал, что после подобной шумихи полное снятие обвинений со всех участников поставит его в глупое положение и отразится на его дальнейшей карьере. Ему перевалило за 50, и он резонно опасался отправки на пенсию.

И вот теперь прокуратура жаждала отправить за решетку всю шайку из «Наружной рекламы». Серпер как организатор должна была получить лет шесть, толстозадой бухгалтерше можно было выписать и поменьше, с учетом малолетнего ребенка и чистосердечного раскаяния. Ну, а с Геной Шишкиным и белоглазой Верой можно было вообще не заморачиваться, влепить по «трешнику» и – до свидания. Заместитель полпреда в принципе не возражал, их судьба его не волновала, но Норов упирался.

– Да пусть сидят, Саныч, – по-приятельски уговаривал его прокурор. – Ты че, их жалеешь, что ли?! Они ж тебя предали, со всеми потрохами сдали! Ты их показания-то почитай, я их нарочно с собой прихватил, – Он хлопнул рукой по пухлому портфелю из черной кожи, лежавшему на столе. – Почитай, не пожалеешь! Никакого романа не надо, я тебе отвечаю!

Читать показания в кабинете заместителя полпреда Норов не собирался, он и так их знал. Знал он и том служебном рвении, которое проявлял его друг в ходе следствия, как он давил на обвиняемых и запугивал свидетелей; лез из кожи, выслуживался, ему было не до дружбы. Собственно, ему и сейчас было не до дружбы – чего дружить с отставленным чиновником – он просто выполнял поручение начальства.

Внутри Норова все кипело, он с удовольствием разбил бы своему другу его толстую рожу в кровь, но он заставлял себя оставаться спокойным и насмешливым.

– По моему мнению, прокуратуре надо проявить гуманность, – с легкой улыбкой говорил он. – Все-таки, обвиняемые добросовестно сотрудничали со следствием, а в обмен, я уверен, им давались обещания…

– Да какие еще обещания, Саныч?! – прокурора раздражала его несговорчивость, причины которой он не понимал. – Ты бы слышал, как они тебя поливали! Все приплели, что было и чего не было, как говорится, и друзей и бл…й!

Заместитель деликатно кашлянул.

– В самом деле, Павел Александрович, – вкрадчиво вмешался он. – Почему вы не хотите отдать их в руки правосудия? Пусть суд решает. Зачем ставить наших коллег из прокуратуры в неловкое положение?

Норов посмотрел на руки прокурора, хваткие, с короткими мясистыми пальцами – руки правосудия. Он не раз видел, как они считают доллары в пачках, как мнут груди проституток, как нажимают курок подаренного дорогого ружья на браконьерской охоте, как лихо поднимают рюмки с коньяком.

Он чуть заметно усмехнулся.

– Полагаю, затея с судом принадлежит губернатору, – пояснил он заместителю. – Он надеется поймать меня в ловушку. В суде обвиняемые и их адвокаты начнут выгораживать себя, валить все на меня, – у них просто не останется иного выхода. Я не хочу, чтобы мое имя опять трепали. Моя вина не доказана, я был арестован незаконно. Тем не менее, я ушел в отставку, заплатил за свои ошибки должностью, разве этого недостаточно?

Заместитель задумчиво потер переносицу. Его руководитель, полномочный представитель президента, высоко ценимый в Кремле, в конфликте между Норовым и губернатором неофициально был на стороне Норова. Заместитель получил инструкции: в переговорах по возможности идти Норову навстречу. Но не слишком ли многого требовал Норов?

– Я должен посоветоваться, – проговорил заместитель, поднимаясь.

Отсутствовал он примерно полчаса. В это время прокурор горячо уговаривал Норова не упрямиться и войти в его, прокурора, положение, – не может же он вернуться к начальству с пустыми руками. Норов слушал его с рассеянной улыбкой, неопределенно кивал, но не отвечал. Прокурор даже в конце засомневался: в себе ли он?

Заместитель вернулся и занял свое место во главе стола.

– Суда не будет, – объявил он. – Дело Павла Александровича закрываем «за отсутствием», по остальным – «за недоказанностью».

– Бл.ь! – в сердцах выругался прокурор. – Ну вот какая тут на хер справедливость?! Насмешка над законом! Эх, был бы Сталин, навел бы порядок!

Разобиженный, он ушел, даже не пожав Норову на прощанье руку.

– Передайте мою искреннюю благодарность вашему руководителю, – сказал Норов заместителю.

– Обязательно, – осклабился в ответ заместитель. – Он хотел бы встретиться с вами лично, недельки через три-четыре, когда все уляжется. Он поручил мне это организовать. Вы не против прилететь в Москву? Полагаю, речь пойдет о ваших дальнейших служебных перспективах, – эти слова он произнес, понизив голос, хотя в кабинете кроме них никого не было.

Перспектив Норов не видел, государственная служба для него закончилась. По большому счету, можно было и не встречаться, но поблагодарить полпреда лично все-таки следовало.

– Буду рад, – кивнул Норов.

***

Суда Норов не желал не только по причине огласки. За годы работы в мэрии пресса полоскала его вдоль и поперек, он давно уже утратил прежнюю чувствительность. Главная причина, по которой он не отдал Серпер и ее шайку прокуратуре, заключалась в том, что он собирался решить их судьбу сам. Возможности рассчитаться с ними у него были.

Месяц спустя после встречи в Нижнем Новгороде Норов парился в бане с Ильей Кругловым, мэром Энгельса, и Моряком. Баня была русской, простой, без всякой роскоши, но с хорошей парной, выложенный каким-то особым способом, а в предбаннике имелся небольшой бассейн с ледяной водой. Девочек они никогда не вызывали; Моряк считал, что люди они – серьезные, и базар у них серьезный. А с шалавами – какой базар? Дурь одна, баловство. Остальные не возражали: Пацанчик был примерным семьянином, а Норов проституток не любил.

И мэр, и вор были в курсе Норовской истории, – у обоих имелись свои источники в органах – однако, эту тему они не затрагивали, проявляли деликатность. И лишь когда красные, истомленные, они, завернувшись в длинные простыни, перебрались из парной в комнату отдыха, где их ждал накрытый стол, Моряк закурил самокрутку с марихуаной и спросил, как бы между прочим:

– Ты корешей-то своих лечить думаешь, или как?

– Думаю, – подтвердил Норов. – Как раз хотел посоветоваться.

Для него это был главный вопрос. Собственно, он и приехал, чтобы обсудить способы «лечения» Серпер и ее «команды».

– Что пьем, Паш? – спросил мэр, по-хозяйски оглядывая бутылки.

– Да он винишко красное всю дорогу тянет, – с усмешкой ответил за Норова Моряк. – Фраер козырный.

Ему нравилось поддразнивать Норова; «козырный фраер» звучало насмешливо и в то же время уважительно. Себе он налил в хрустальный бокал минералки и с удовольствием выпил. Заядлый наркоман, он был равнодушен к спиртному. Пацанчик предпочитал пиво, крепкие напитки употреблял редко, хотя выпить за компанию мог много, не пьянея. С годами он потолстел, нарастил брюшко, но природного добродушия и веселости не утратил.

– Я, наверное, отойду, а вы тут пока поговорите, – сказал Илья.

Он и раньше сторонился уголовщины, а сейчас, будучи мэром, полагал, что ему не пристало участвовать в обсуждении дел такого рода. Вот только уйти ему было некуда: баня состояла из парной, комнаты отдыха, где они располагались, и предбанника. В предбаннике было холодно, в парной – жарко. Илья взял бутылку пива и отодвинул кресло подальше, в угол, делая вид, что не слышит.

– Ну, что скажешь? – спросил Норов Моряка.

Моряк не спешил с ответом. Вопрос Норова подразумевал, что организацию всего процесса Моряк возьмет на себя. Моряк задумчиво почесал синие наколки на плечах, сделал несколько затяжек и свел брови.

– Ну, гляди, – степенно и негромко заговорил он. – Биксу, которая всю эту херню закрутила, надо на глушняк ставить.

Норов переменился в лице и, не донеся бокал с вином до рта, поставил его на стол. Начало было слишком резким. Моряк заметил его реакцию.

– Че задергался? – хмыкнул он.

– Может быть, все-таки обойтись без мокрухи?

Моряк неодобрительно пожал татуированными плечами и развел руками:

– А как?

Не дождавшись ответа, он прибавил с укором:

– Мне что ль это надо? Ты сам попросил. Я тебе грамотный рамс раскидываю, а ты сразу по тормозам!

– Нет, нет, продолжай, – успокоил его Норов. – Я просто хочу принять во внимание все варианты…

– А какие еще варианты? – ворчливо проговорил Моряк.

Он затянулся и выпустил едкий дым.

– Ну, раз уж ты такой добрый, давай ее кислотой обольем.

– Хорошо, – преодолевая внутреннее сопротивление, кивнул Норов.

Кислота была ненамного лучше убийства, если вообще лучше, но отступать ему уже было некуда. В случае повторного отказа Моряк обиделся бы и прекратил разговор.

– А ебаришку можно просто поломать да на больничку отправить, пускай после всю жизнь на таблетки горбатится.

С этим предложением Норов не спорил.

– А с остальными что? – спросил он.

– А че с ними сделаешь? – скривился Моряк. – Шалавы все же. Морды им бить – стремно. Разве что попугать до кучи?.. Да они, чай, и так испугаются, когда узнают, что с этой падлой сотворили.

Илья, слышавший весь их разговор, не вытерпев, обернулся к ним.

– Бухгалтершу просто так нельзя отпускать! – напомнил он. – Та еще сука! Сначала воровала, а после на Пашку всех собак вешала.

– За то, что воровала, ей не предъявишь, – авторитетно возразил Моряк. – Воровать – не западло, у каждого – своя работа. Мы – че, легавые, что ли, за такое подтягивать? А вот за то что ссучилась да мусорам все слила, можно ее малость того…

Он потер подбородок, прикидывая.

– Ну, допустим, табло порезать слегонца… Чисто для острастки. Как, Саныч? Катит?

Моряк называл Норова «Санычем», так же, как и прокурор.

Норов слушал их, и чувство стыда поднималось в нем. Они были его друзьями, он ценил их готовность помочь ему, но уверенности в том, что именно такой мести он ищет, у него не было. Он отпил вина, выигрывая время.

– Надо подумать, – в затруднении проговорил он.

Илья понимал природу его сомнений.

– Наказывать все равно придется, – сочувственно отозвался он. – Иначе тебя люди не поймут, уважать не будут.

– Ты загасись пока где-нибудь, уехай на полгодика, – обратился Моряк к Норову. – Мусора ведь тоже не дураки, первым делом тебя дернут. В Испании на солнышке погрейся или там в Италии.

– Хорошо.

–Пацанам надо будет че-нибудь кинуть, – прибавил Моряк. – Они с меня много не попросят, но хоть полтинник гринами, чисто на бензин…

Пятьдесят тысяч долларов за такое было по меркам Энгельса многовато. Моряк, вероятно, собирался забрать себе больше половины.

– Я заплачу, сколько нужно, ты же знаешь.

– Ты только не тяни, Паш, – предостерег Пацанчик. – Сам знаешь, у нас доброту за слабость принимают.

– Я подумаю, – повторил Норов.

***

Домой он возвращался поздно ночью и, сидя на заднем сиденье «Мерседеса», мягко гасившего своей тяжестью дорожные ухабы, вспоминал другую встречу, состоявшуюся за несколько месяцев до его ареста, когда он еще и не помышлял о мести.

К нему на работу вдруг нагрянула бывшая подруга, с которой у него в далекие газетные времена был короткий, но бурный роман. Закончился он, однако, болезненно для его самолюбия: девушка без предупреждения и объяснения ушла от него к богатому бизнесмену, за которого вскоре вышла замуж.

Дела у бизнесмена шли хорошо, и жену он любил, она была красива, с роскошной копной рыжеватых волос и великолепной фигурой. Вместе они часто катались в Европу, отдыхали на островах, посещали светские тусовки; ее фотографии мелькали во всех местных глянцевых саратовских журналах. Позже у них родилась дочь.

Норову как-то случайно попалось на глаза ее интервью; она авторитетно давала советы саратовским дамам как одеваться. Советы были претенциозными, бренды она перечисляла известные и дорогие. Норов невольно хмыкнул, вспомнив, как когда-то, приезжая в его съемную, тесную квартиру, она расхаживала по ней голой, – одежда им обоим только мешала. Ее длинные, стройные ноги, в черных чулках сводили его с ума. Она не снимала их в постели; они сходились по пять-шесть раз за ночь, – до жжения в паху.

А потом ее мужа убили, – в девяностых годах с коммерсантами это случалось часто. Ей достался его бизнес: пара магазинов, ресторан, недвижимость, сдаваемая в аренду. Работать с «крышей» покойного мужа она отказалась, – они его не уберегли, у нее не было к ним доверия. Кажется, она обратилась к ментам, и те за плату гарантировали ей неприкосновенность.

Тем не менее, однажды в принадлежавшем ей магазине элитной мебели прогремел взрыв. По счастливой случайности, она вышла из своего директорского кабинета в торговый зал, – это спасло ей жизнь. Однако она получила множественные осколочные ранения, в том числе, и лица.

Она долго лечилась за границей, но подробностей Норов не знал. После того, как она его бросила, он избегал встреч с ней, про взрыв в магазине он услышал в телевизионных новостях. И вот теперь ее привезла к Норову младшая сестра, которая и ввела ее в кабинет, поскольку сама она передвигалась с трудом, на костылях. Она сильно исхудала, широкие брюки на ней болтались. Лицо ее почти полностью закрывал платок, как у мусульманки, глаза прятались под круглыми темными очками. Сестра усадила ее в кресло и оставила их с Норовым вдвоем.

Она приехала просить денег на пластическую операцию, которую собиралась делать в Италии. Операция предстояла трудная, многоступенчатая и стоила дорого, у нее самой денег уже не было; то, чего не забрали менты и бандиты, она потратила на лечение. Просила она «сколько не жалко».

– Смотри, что эти твари со мной сделали, – сказала она.

Она стащила с правой руки тонкую шелковую черную перчатку. Норов увидел безобразный обрубок худой обваренной кисти, на которой не хватало трех пальцев. Она медленно размотала платок и сняла темные очки.

Кожа на лице была оплавлена, как после ожога, в рубцах, буграх и отвратительных шрамах. Один глаз отсутствовал, и пустующая глазница с темной мякотью в глубине смотрелась жутко. Губы были обрезаны, отчего рот скалился. Глядя на эту уродливую маску, он испытал приступ отвращения и невольно отвернулся.

Она следила за его реакцией.

– Страшно? – жалобно спросила она дрогнувшим голосом.

– Извини, – пробормотал он. Но заставить себя посмотреть ей в лицо и ободряюще улыбнуться не сумел.

– Не хочешь меня больше? – Она, должно быть, желала пошутить, но вместо этого заплакала.

Он отдал ей тридцать тысяч долларов, – все, что было у него на тот момент в сейфе. И на следующий день отправил еще двадцать. Вряд ли она рассчитывала на такую сумму, – в конце концов, когда-то она поступила с ним некрасиво и даже не извинилась. Но он желал поскорее забыть о встрече, о той жуткой безобразной маске, которую она теперь носила вместо лица; отделаться от воспоминания, откупиться.

***

И вот сейчас он, умный, сильный, щедрый, справедливый Норов, собирался отдать приказ, чтобы подобное сделали со Светой Серпер. Изуродовали, обезобразили, превратили в отталкивающую калеку. Без этого окружающие его люди не поймут его и перестанут уважать. И он уже не будет в их глазах умным, сильным, щедрым и справедливым Норовым.

Ну уж нет! Плевал он и на окружающих и на их мнение! Он поступит так, как считает нужным.

Он вытащил мобильный телефон и набрал Моряка.

Тот еще не спал.

– Ну че ты там надумал? – весело поинтересовался Моряк.

Похоже, он уже успел вколоть дозу.

– Давай отложим, – прикрывая телефон и глядя в широкую неподвижную спину охранника в черном пиджаке на пассажирском сиденье, негромко проговорил Норов.

– Че так? – удивился Моряк.

– Не хочу.

Моряк помолчал, подумал и хмыкнул.

– Ладно, – насмешливо проговорил он. – Базару нет, дело твое. Гляди, потом не пожалей.

В Энгельс Норов не приезжал месяца два, а когда появился, то ни Пацанчик, ни Моряк к прежнему разговору уже не возвращались. Ему показалось, что их обращение с ним немного переменилось; то ли потому что он уже не был во власти, то ли оттого, что оба сочли отказ от мести слабостью.

После ухода из Кремля Ельцина, Пацанчик в разгар построения «вертикали власти» благоразумно вступил в «Единую Россию», но особого доверия в партии не стяжал, – был слишком самостоятелен и личную преданность выражал недостаточно рьяно. Его мягко вынудили уйти в отставку в 2009-м. Моряк умер еще раньше; в последние годы он сильно пристрастился к наркотикам и загнулся от передозировки. Норов был на его похоронах, хотя понимал, что об этом напишут в прессе. Илья не приехал; в ту пору он еще оставался мэром, и публичное появление на похоронах вора в законе могло обернуться для него серьезными неприятностями.

***

Темнота постепенно рассеивалась, сменялась ровным серым сумраком; впереди на холме смутно проглядывали очертания дома. Последние два километра дорога поднималась круто вверх. Норов хотел прибавить шагу, но ноги уже не слушались, он и так отмахал километров девять.

Правый глаз почти совсем заплыл, он на ходу прикладывал к нему холодную поверхность телефона, чтобы уменьшить опухоль. Стареешь, Кит, раньше ты успел бы закрыться.

Между прочим, смешная история получается, Кит, а? Ты когда-то простил всю серперовскую шайку, этих гадких пиявок, которые тебя обворовывали и в благодарность едва не посадили. Ты из-за них провел месяц на нарах, нахлебался помоев, лишился работы, но простил. А любящую женщину ты простить не хочешь. Молодец, Кит! Вот это – по-нашему, по-норовски! Выгони ее к черту! И еще скажи что-нибудь обидное напоследок, чтоб лучше тебя запомнила! Только поторопись, а то вдруг она уже уехала.

Куда она уехала?! Как куда? Домой, Кит. К мужу и сыну, ты ведь сам велел ей убраться до твоего возвращения! Эй, Кит, постой! Куда это ты так припустил? Я за тобой не поспеваю. Куда ты мчишься, старый конь? Не «старый», а «гордый», умник. «Куда ты скачешь, гордый конь?». Да погоди же! Гордые кони так не летают, Кит. Вот как раз гордые и летают!

Глава третья

Анна и Гаврюшкин сидели за большим кухонным столом, не глядя друг на друга, и молчали. На тяжелом лице Гаврюшкина читалась не проходившая обида, уголок его рта болезненно подергивался; Анна была бледна и измучена. Видимо, все три часа, что Норов отсутствовал, прошли в упреках и ссорах, от которых оба устали. Перед Гаврюшкиным стоял нетронутый йогурт, который достала ему Ляля, и лежал нарезанный в тарелке сыр, – он ни к чему не прикоснулся.

На каменной кухне, продуваемой ветром из разбитого окна гостиной, было холодно и неуютно, включенный электрический радиатор не спасал от сквозняка. Анна зябко куталась в плед; толстый большой Гаврюшкин, сидя на высоком табурете, горбился. Он был в обтягивающем джемпере с низким вырезом, такого же фасона, что и у Брыкина, только черном. На открытой шее, заросшей черной щетиной, нервно катался кадык. Забытый впопыхах Норовым пистолет лежал на столе, ближе к Анне. Она прикрыла его бумажной салфеткой, – должно быть, он ее пугал.

Норов, запыхавшись, влетел на кухню, морщась от боли. Анна поспешно поднялась со стула, нервно сжимая пальцы и затравленно глядя на него, будто в ожидании приговора. Гаврюшкин вскинул черные, ненавидящие глаза. Норов, не снимая куртки, бросился к Анне.

– Прости меня! – выпалил он. – Прости, ради бога, старого, злого дурака!

Он схватил ее руки и принялся их целовать. Она сразу обмякла, тихонько всхлипнула и в следующую секунду, плача, уже обвила его длинными слабыми руками. Норов бережно усадил ее обратно на высокий стул и остался стоять рядом, чтобы она могла, не пригибаясь, прятать лицо на его плече. Она гладила его по затылку в шапке и по спине, прижималась щекой к его щеке и вздрагивала всем своим полным мягким телом. Его щека и шея были мокрыми от ее слез, он и сам ощущал комок в горле.

– Прости! – бормотал он ей на ухо. – Мне стыдно. Угораздило же тебя такого дурака выбрать!

– Ты не сердишься? – спрашивала она, отирая глаза тыльной стороной маленькой ладошки. – Ты больше не сердишься на меня? Я не переживу этого!

Оба на миг забыли о Гаврюшкине; но он был тут и напомнил о себе.

– Нор! – возмущенно взревел Гаврюшкин. – Ты че творишь?

Норов повернул к нему свое опухшее, лицо с мокрыми глазами, один из которых был закрыт красно-лиловой шишкой.

– Ты тоже меня прости! – с чувством произнес он. – Я кругом не прав перед тобой.

Гаврюшкин оторопело замолчал, но лишь на секунду.

– Ну и сука! – взорвался он. – Я так и знал, что ты какую-нибудь подлянку придумаешь! Да пошел ты на х.. со своим прощением! Аня, не верь ему! Это ж – змей! Он это спецом!

Он не мог ясно выразить обуревавшие его чувства. Анна, затихнув на плече Норова, не ответила.

– Сука, Нор! – бесился Гаврюшкин. – Я все равно тебя, гада, прикончу!

Норов, стараясь не потревожить Анну, протянул руку, нащупал выглядывавший из-под салфетки пистолет, и, не глядя, толкнул его по поверхности стола к Гаврюшкину.

– Прикончи, только отстань!

Гаврюшкин схватил пистолет, вскочил и через стол прицелился в Норова. Анна подняла голову с плеча Норова.

– Положи пистолет! – скомандовала Анна мужу спокойно и твердо.

– Ты едешь домой?

– Положи пистолет!

– Да или нет?!

Она не ответила.

– В последний раз спрашиваю?! – он угрожающе возвысил голос.

– Да перестань же! – воскликнула Анна.

– Тогда я убью его!

– Никого ты не убьешь! – сердито возразила Анна и снова опустила голову на плечо Норова. – Хочешь убить, обоих убей! Взрослый человек, а такую чушь несешь, слушать стыдно!

Гаврюшкин подумал и нехотя положил оружие на стол.

– За бабой спрятался, – мрачно заключил он. – Ну и кто ты, Нор, после этого? Сука, самая натуральная.

***

Из Кривого Рога Сережа Дорошенко прибыл в Саратов зимой, с одним старым чемоданом, в высокой потертой ондатровой шапке-ушанке. Эта шапка сильно потешала охрану Норова, – в России таких не носили с советских времен. Когда-то они были признаком принадлежности к номенклатуре; позже их можно было увидеть лишь на пенсионерах. Кроме чемодана и облезлого символа коммунистической эпохи Сережа привез с собой жену и двухлетнего сына.

Норов помог ему снять квартиру и дал денег на обустройство. Ежемесячный оклад Сереже он назначил в 5 тысяч долларов, плюс проценты с прибыли. Это было гораздо меньше, чем получал Володя Коробейников, но по саратовским меркам, очень прилично, а по украинским и вовсе – целое состояние. Сережа был безмерно счастлив.

В дела он въезжал медленно и туго, со скрипом и пробуксовкой. В своих письмах к Норову он рассказывал о том, что занимался бизнесом, но бизнес его, очевидно, был каким-то случайным, мелким. Несмотря на все объяснения Норова, сути того, что делалось в фирме и чем ему предстояло руководить, он никак не схватывал. К тому же у него массу времени отнимали семейные заботы.

Жена его оказалась привередливой, прижимистой и неумной, ей не нравились снимаемые ими квартиры, а плата казалась слишком высокой; они часто переезжали с места на место. Ребенок, не привычный к суровой русской зиме, простывал и болел, Дорошенко искал ему хороших врачей и обзванивал всех знакомых подряд, спрашивая рекомендации. Он собирался вызвать с Украины в помощь свою мать, только что вышедшую на пенсию, но та не хотела ехать без мужа, Сережиного отца, тоже пенсионера. И Дорошенко, и его жена, не успев еще толком обжиться, уже строили планы по покупке собственного жилья и считали, сколько денег нужно для этого накопить.

Вся эта суета раздражала Норова и, видя его реакцию, Сережа в общении с ним бытовых тем избегал. Но с охраной и сотрудниками он постоянно советовался относительно своих проблем. До Норова это конечно же доходило, и он испытывал досаду, понимая, что житейская тина занимает Сережу больше, чем работа, и что с таким отношением к делу хорошим руководителем тот никогда не станет. По его мнению, Сереже вообще не стоило тащить с собой в Саратов жену и малолетнего ребенка; следовало сначала войти в курс дел, найти подходящее жилье, должным образом все подготовить, а уж потом вызывать семью.

Авторитетом у подчиненных Дорошенко не пользовался; в отличие от Володи Коробейникова, с которым они его постоянно сравнивали, он был некомпетентен и нерешителен, по каждому вопросу бегал за советом к Норову. Вскоре сотрудники тоже повадились ходить к Норову, – напрямую, минуя Дорошенко, – так получалось быстрее. Норова это лишь дополнительно сердило.

Дорошенко прозвали в фирме Пыжиком, – то ли из-за нелепой шапки, то ли потому что он безуспешно старался изобразить из себя дельного начальника.

***

Гаврюшкин, никого не спрашивая, хмуро сделал себе большую чашку кофе и, морщась, выпил ее до половины, как горькое лекарство.

– Блин, даже сахара в доме нет! – проворчал он. – А туда же, строит из себя неизвестно кого!..

– Возьми шоколад! – еще раз предложил Норов.

Не отвечая, Гаврюшкин поднял на Анну черные трагические глаза.

– А как же сын? – с надрывом произнес он. – Значит, тебе уже на него наплевать?

– Как ты можешь так говорить?!

– Ты летишь со мной домой?

– Я прилечу сама…позже!..

– На чем? Самолеты в Россию уже не летают!

– Я найду способ.

– А что я скажу Леве? Что мама бросила его ради любовника?

– Это ложь! Ты этого не сделаешь! – гневно воскликнула Анна, вскакивая.

Гаврюшкин понял, что зацепил.

– Сделаю, не сомневайся! Пусть знает правду!

– Ты не способен на такую низость!

– Плохо же ты меня знаешь!

– Ты еще в пианино наложи, – посоветовал Норов. – Оно в гостиной стоит. Уж гадить так гадить!

– Заткнись, Нор! – огрызнулся Гаврюшкин.

Их перепалку прервал звенящий голос Анны:

– Если ты посмеешь сказать Левушке что-нибудь плохое обо мне, я заберу его и уйду от тебя навсегда!

– Не заберешь!

– Заберу.

Она стояла прямая, решительная, ее круглые глаза были сейчас светло-зелеными, прозрачными, как холодная талая вода.

– И я расскажу ему, наконец…

– Стой! – вскрикнул Гаврюшкин, не дав ей договорить. – Молчи! Не вздумай!

Похоже, он испугался.

***

Первый большой провал случился у Дорошенко через месяц после начала работы. Крупные московские компании, имевшие рекламные договоры с газетой Норова, особенно те, в которых был иностранный капитал, отказывались сбрасывать деньги на «однодневки». Они настаивали на официальной оплате безналом напрямую. Эти средства Володя Коробейников обналичивал через фирмы своего приятеля, имевшего в Поволжье большую сеть магазинов по продаже электроники. Зачитывался он с приятелем рекламой, получалось взаимовыгодно.

Эту практику Володя как человек добросовестный, подробно объяснил Дорошенко, для чего даже специально прилетал на выходные в Саратов; он передал ему все координаты и проконтролировал из Москвы первую «обналичку». По завершении процесса Дорошенко заверил, что все понял и дальше справится сам.

Однако, когда он приступил к самостоятельным действиям, то допустил нелепую ошибку в формулировке платежного поручения. В результате сто шестьдесят восемь тысяч долларов ушли не под «обнал», а прямиком на закупку партии широкоформатных телевизоров и прочей техники.

Норов был в ярости от такой глупости. Он крыл Дорошенко последними словами, обещал засунуть ему в зад его облезлую ондатровую ушанку, а его самого отправить назад по почте на Украину в том самом обшарпанном чемодане, с которым Дорошенко сюда притащился. Перепуганный Дорошенко хлопал длинными ресницами, моргал голубыми глазами и умоляюще лепетал:

– Пал Саныч, ну что вы сердитесь, мы эти телики, в крайнем случае, реализуем… Я лично на себя это возьму… Вещь-то нужная…

Сотрудники, набившиеся в приемную, чтобы насладиться разносом Пыжика, прислушиваясь к долетавшим из кабинета угрозам Норова и оправданиям Дорошенко, покатывались со смеху.

Деньги Норову, в конце концов, удалось спасти. Правда, владелец магазинов как истинный торгаш, потребовал за это семь процентов, но все же так было гораздо лучше, чем потерять все. Половину этой суммы Норов вычел из зарплаты Дорошенко. Он считал, что в случившемся виноваты в равной степени они оба: напортачивший Дорошенко и сам Норов, поставивший такого идиота руководить своей фирмой.

Норов уже понял, что, пригласив Дорошенко, совершил большую ошибку, как говорят в бизнесе, «сработал в минус». Однако выгонять его Норову было жалко. Все-таки это был Сережа, старый друг, сочувствовавший ему и во время драмы с Лизой, и когда он расходился с Ланой. С кем еще во всем Саратове Норов мог поговорить о Платоне и Аквинате, Гомере, Лейбнице, Бахе, Дюрере? Да что там в Саратове, кого они теперь интересовали во всей России? Сережа был интеллигентом, как и сам Норов; сколько их еще оставалось?

Но на самом деле разгадка его привязанности к Дорошенко крылась не в Сережиной интеллигентности, а в том, что у сильных людей есть инстинктивная потребность заботиться о слабых, – в этом заключается их собственная слабость.

***

– Неужели ты готова разрушить семью из-за этого старого козла? – предпринял еще один заход Гаврюшкин.

– Нюша, можно я стукну чем-нибудь по этому громкоговорителю? – спросил Норов. – Мне кажется, там что-то заело.

– Я те стукну! – тут же вскинулся Гаврюшкин. – Мало я тебе вломил? Еще захотел? Я тебя, хорька, в унитаз засуну и смою!

Норов выдвинул ящик стола и, порывшись, достал тяжелый металлический молоток с рифленой поверхностью для отбивки мяса.

– Я все-таки попробую, – решил он. – Хуже не будет.

– Да перестаньте же! – воскликнула Анна.

На кухню осторожно заглянула Ляля.

– Я кушать хочу! – проговорила она жалобно. – Я, конечно, извиняюсь, что прерываю, но вы ж мне утром так и не дали покушать! Можно я из холодильника че-нибудь возьму и исчезну? А вы тут дальше ссорьтесь…

– Ладно, – сказал Норов. – Пойду-ка я душ приму. Тоже полезно. Заодно той дрянью от синяков намажусь, которую ты вчера купила.

Он взял пистолет со стола, посмотрел в ненавидящие черные глаза Гаврюшкина, сделал над собой усилие и произнес:

– Еще раз прости. Я виноват перед тобой. Ты честный, хороший парень.

Гаврюшкин молчал, ничуть не смягченный.

– Большой, – не удержавшись, прибавил Норов. – Только без гармошки.

Про гармошку, конечно, можно было и не говорить. Ребячество, Кит. Ребячество и ревность.

***

Дорошенко все-таки нашел свою нишу, к большому облегчению Норова, иначе пришлось бы все-таки отправлять его назад, пусть и не в чемодане и без шапки в заду. Он сумел оказаться полезным в избирательных компаниях, правда, в специфической роли. Норов не умел торговаться и не любил это делать, а вот у Дорошенко к этому были и вкус, и способности. Кандидатов он ошкуривал с безукоризненной вежливостью, уважительно, внешне дружелюбно, но без всякого милосердия. Апеллируя к славе Норова, не знавшего поражений, Дорошенко навязывал им московские цены, и те в конце концов соглашались.

Впрочем, тут была палка о двух концах: за победу предстояло бороться, а некоторые кандидаты считали, что после подписания договора и внесения значительного аванса она им уже обеспечена. Дорошенко было безразлично: победят они или проиграют, в выборах его интересовали только деньги, но Норов ощущал ответственность за результат. К тому же принципы не позволяли ему работать с теми, кого он считал идейными противниками. Дорошенко не понимал подобных ограничений, но, не смея возражать, лишь неодобрительно молчал.

Осенью, во время кампании, объединявшей депутатские выборы нескольких уровней, Дорошенко набрал группу аж из двенадцати кандидатов и уговорил Норова за нее взяться.

Для каждого из претендентов был создан отдельный штаб, который возглавил либо друг кандидата, либо его соратник. Вообще-то, ставленники кандидатов, как правило, мало подходили для такой должности, Норов предпочел бы заменить их другими руководителями, более дельными, но кандидаты больше доверяли своим. Штабы располагались в разных комнатах двухэтажного здания, снятого специально под выборы. Технические сотрудники сидели все вместе в большом зале, заставленном компьютерами, принтерами и ксероксами. К залу примыкала просторная комната, где хранили печатную продукцию, она была завалена плакатами, листовками и пачками газет.

В здание непрерывным потоком шли активисты, агитаторы, расклейщики листовок и ответственные за различные акции, в том числе и не вполне законные, хулиганские, – последних Норов называл «безобразниками». Работа шла круглосуточно, Норов спал по три-четыре часа в сутки, иногда уходил с работы далеко за полночь, лишь для того, чтобы переодеться, принять душ, побриться и вернуться. Он литрами пил кофе, стараясь не терять концентрации на совещаниях, но, едва сев в машину, сразу выключался.

И все же двенадцать кандидатов одновременно было слишком много даже для него. В кутерьме и суматохе он не успевал контролировать работу всех штабов, убежденный, что его страхует Дорошенко. Его уверенность подкреплялась тем, что он по щедрости пообещал Дорошенко тридцать пять процентов с прибыли. Однако, несмотря на всю свою любовь к деньгам и страх перед Норовым, Дорошенко тайком от него то и дело сбегал домой, – у него, как назло, в очередной раз болел ребенок.

В итоге оба забыли про неуклюжего толстого фермера из Обшаровки, выращивавшего подсолнухи, который мечтал протиснуться в районный совет. Тот, конечно, с треском проиграл.

Собственно, больше всех в поражении был виноват начальник штаба, племянник фермера, который посреди избирательной кампании вдруг запил и перестал появляться на работе. Но обиделся фермер на Норова. Он подал на Норова в суд за невыполнение обязательств и проиграл, но не успокоился и разослал всем саратовским изданиям полуграмотную жалобу, в которой ругал Норова мошенником и обманщиком.

Это было первым поражением Норова, он сильно его переживал, хотя и пытался отшучиваться.

***

Ванная комната с туалетом примыкала к спальне Норова, но двери между ними не было, широкий проход оставался открытым, и малейший шум оттуда, включая звук смываемой в унитазе воды, был слышен в спальне. Дом строил отец Лиз, и трудно сказать, чем объяснялась такая особенность: его просчетом или какой-то новой архитектурной модой. Так или иначе, но подобное решение Норов не считал удачным, и если бы в спальне ночевал не один человек, а двое, оно создавало бы кучу неудобств.

Норов стоял перед зеркалом, замотанный полотенцем, рассматривая свой покрытый кровоподтеками и ссадинами торс, когда в спальню постучала Анна.

– Я принесла тебе мазь, – сообщила она через дверь. – Можно войти?

– Конечно, только не пугайся, я без галстука.

Анна вошла, держа тюбик в руке. За ее спиной неотступно маячил Гаврюшкин.

– Господи, ты весь в ранах! – воскликнула она.

– Херня! – тут же ревниво заспорил Гаврюшкин. – Подумаешь, пара синяков и рожа распухла! Когда мы в Чечне воевали…

– Тебе обе ноги оторвало, – перебил Норов. – Но ты все равно пошел в атаку и подбил семнадцать танков. Знаю. Я тебя, кстати, не звал.

– Меня не зовут, я сам прихожу! – парировал Гаврюшкин.

– Я уже заметил. А когда тебя посылают, ты сам уходишь?

– Тебе срочно нужен врач! – взволнованно перебила Анна. – Дай я тебя натру.

Не обращая на мужа внимания, она принялась бережно натирать Норова мазью. Гаврюшкин засопел. Не в силах перенести это зрелище, он повернулся, чтобы уйти, но передумал и остался.

– Ты слышишь меня? – спросила Анна Норова. – Я позвоню врачу!

Он поморщился.

– Что, больно?

– Да нет, терпимо. Вот тут – полегче, не жми, ладно?

– Все-таки больно?

– Похоже, ребро сломано.

– Сломано ребро?!

– Не слушай его, он спецом! – тут же встрял Гаврюшкин из–за ее спины. – Дай-ка я сам пощупаю!

– Себя щупай, – посоветовал Норов. – Гляди, как возбудился!

– Нор, я тебя…

– Не надо! – перебил Норов. – Только не это! Что за разнузданные сексуальные фантазии: насиловать другого мужчину в присутствии собственной жены!

– Я тебя кончу!

– А это я уже слышал. Нют, как ты живешь с таким занудой? Даже наш бессменный вождь хоть изредка да меняет набор своих обещаний.

– Аня, не верь ему насчет ребра, он все врет! – не унимался Гаврюшкин.

– По-твоему, он сам сломал себе ребро?! – гневно обернулась к мужу Анна.

– Он спецом на жалость бьет.

– Говори лучше «сознательно», – посоветовал Норов. – Звучит не так глупо.

– Не умничай!

– Не буду. Нютка, попроси его, пожалуйста, выйти, мне нужно одеться.

– А чем я тебе мешаю? – с вызовом осведомился Гаврюшкин.

– Слишком страстно смотришь, я смущаюсь.

– Бл.ь, Нор!

– Не распаляйся! Сходи на кухню, попей холодной водички и потом попробуй еще раз выразить свои чувства без «бл.дей» и «Нора».

– Сука!

– Месье Поль! – раздался снизу голос Лиз. – Бонжур! Вы меня слышите? Как ваши дела? Я пришла убираться. Ой! У вас тут что-то случилось! Стекло разбито… вы видели?

– Привет, Лиз! – крикнул Норов. – Минуточку! Я сейчас спущусь.

– Пойду тоже переоденусь, – сказала Анна.

– Да и тебе неплохо бы сменить наряд, – заметил Норов Гаврюшкину. – А то в этом джемпере у тебя брюхо выпирает, могут подумать, что ты – беременный. Дать тебе мой халат?

– Пошел на х..! – ответил Гаврюшкин, машинально втягивая живот.

***

Кампания с двенадцатью кандидатами была трудной и нервной, но ее финансовые итоги превзошли ожидания. На двоих Норов и Дорошенко заработали чистыми больше миллиона долларов, и Дорошенко смог осуществить свою заветную мечту – купить загородный дом. Он приобрел небольшой, но ухоженный коттедж с участком в восемь соток, расположенный поблизости от тихого ведомственного санатория, в полукилометре от Волги. Его жена тут же взялась обставлять и благоустраивать новое жилище, и Дорошенко в очередной раз занял у Норова денег.

Сам Норов по-прежнему жил один, в большом красивом доме, куда приезжал лишь ночевать. Дом находился под круглосуточной охраной, туда ежедневно приходила домработница. Необходимость ее присутствия диктовалась тем, что Норов редко возвращался один, обычно его сопровождали две-три девушки, которые, в отличие от него, аккуратностью не отличались.

Им непременно хотелось перепробовать все деликатесы из Норовского холодильника, даже после долгого вечера в ресторане; сладкое шампанское они готовы были пить бутылками, и лучше – в джакузи, куда они обязательно залезали все вместе. Они не укладывались, не исследовав все помещения в доме, не нажав все выключатели и что-нибудь не сломав. Словом, следы своего пребывания они оставляли повсюду и нередко разрушительные.

Если Норов задерживался на деловых встречах, то девушек привозила к нему охрана, и они, дожидаясь его, развлекали себя выпивкой и игрой на бильярде, бывшем тогда в моде. Большой бильярдный стол располагался в цокольном этаже; Норов в одиночестве порой гонял шары. С девушками он играл на раздевание, – это облегчало переход от одной фазы к другой.

Счет девушкам Норов не вел, их было много, контингент постоянно менялся, он не запоминал ни лиц, ни имен, и порой заново знакомился с теми, с кем уже спал. Подобная забывчивость их, конечно, обижала, но они терпели, – он много платил и делал дорогие подарки.

Иногда из дома что-нибудь исчезало: безделушки, аксессуары, дорогие ручки, парфюмерия, мелочи одежды; однажды даже пропал высокий итальянский торшер, – черт знает, как девицы ухитрились его спереть незаметно для охраны. Домработница, обнаружив пропажу, с негодованием докладывала Норову, но он только отмахивался.

Денег на женщин он никогда не жалел. Сережа Дорошенко, ведавший финансами фирмы, был в курсе его трат и сильно сокрушался по этому поводу. Он частенько приговаривал со вздохом:

– Эх, Пал Саныч, вот бы и мне стать вашей женщиной!

Эта шутка, которую Сережа повторял и в присутствии своей жены, заставляла Норова испытывать неловкость.

***

Когда Норов появился на лестнице, Лиз возилась у разбитого окна, заметая осколки стекла в пластиковый совок.

– Бонжур, Лиз, – сказал Норов.

– Бонжур, месье Поль, – отозвалась она, аккуратно орудуя веником. – Я сейчас тут все уберу, вы не волнуйтесь. Интересно, как же такое могло получиться?

Увлеченная своим занятием, она рассуждала, не поднимая головы, стараясь не пропустить ни одного осколка.

– Случается, что птицы ненароком ударяются, но чтобы стекло разбилось, такого еще не было!

Она выпрямилась с совком в руке, только тогда увидела заплывшее лицо Норова и замерла.

– Тут двойные рамы и очень прочные стекла,.. – по инерции еще произнесла она, и, прервавшись на полуслове, замолчала. Совок наклонился, и осколки из него вновь посыпались на пол.

– Я тоже рад вас видеть, – сказал Норов.

– Ой! – опомнившись, воскликнула Лиз. – Простите!

– Надеюсь, у вас все в порядке?

– Э-э… да… спасибо. А у вас?

– Все отлично. Не считая того, что подмигивать теперь могу только одним глазом.

Он показал, как может теперь подмигивать, но Лиз это не позабавило. Она смотрела на него с изумлением и страхом.

– Я тут немного поспарринговал, – пояснил Норов и сделал несколько боксерских движений. – Пропустил пару раз. Отвык уже, годы…

– Разве тут кто-то еще, кроме вас, занимается боксом? – удивилась Лиз.

– Я нашел одного парня, – туманно ответил Норов.

– Здесь? У нас?

– Да нет… он живет в другом месте, неподалеку. Можно сказать, мне повезло.

– Вы считаете, вам повезло? – с сомнением отозвалась Лиз.

***

К середине девяностых годов русские уже прочно освоили все заграничные морские побережья. Большинству полюбились недорогие Египет и Турция, те, кто побогаче, предпочитали Лазурный берег, Испанию и Италию.

Норов курорты не любил. Забитые туристами отели, груды некрасивых лоснящихся от пота и крема тел на пляжах, обжорство, праздность, лень, –

все это было не для него. Он не понимал, как можно получать удовольствие, часами жарясь на шезлонге под палящим солнцем, как бифштекс. Для него провести и пятнадцать минут в таком положении, без движения, было пыткой. Барахтаться в море, крутя над поверхностью волн головой, чтобы не нахлебаться соленой воды, представлялось ему, бывшему пловцу, карикатурой на плаванье, а от вида неприветливых физиономий соотечественников и их пингвиньей походки вразвалку ему хотелось выругаться.

Он пристрастился к подводному плаванию и несколько раз в году улетал на острова: Мальдивы, Маврикий, Кубу, где в компании таких же заядлых ныряльщиков погружался с аквалангом на дно морей и океанов. Он совершенствовался в этом умении, повышал свою квалификацию, регулярно сдавал экзамены и в конце концов получил сертификат инструктора.

Но то было лишь спортивное хобби; его настоящим открытием стала Европа. В Европу он ездил часто, преимущественно осенью и зимой, когда заканчивался туристический сезон и начинался культурный: театральный, выставочный, музыкальный. Он вновь и вновь обходил художественные галереи Рима, Лондона, Парижа, Мадрида, Флоренции и Вены, любуясь полотнами великих мастеров; он посещал концерты классической музыки и оперные спектакли; молился в величественных соборах, игнорируя наставления отца Николая, призывавшего не доверять католицизму.

В прошлом веке Европу еще не запрудили китайцы, еще не терзали терактами мусульмане, ее столицы были праздничными, гостеприимными, чистыми и безопасными. На главных улицах итальянских городов по старинке стелили ковровые дорожки, в музеи можно было попасть без очереди, а на оперных премьерах в Вене и Ля Скала еще встречались дамы в длинных вечерних платьях с высокими шелковыми перчатками и мужчины в торжественных смокингах.

Яркость Европы, разнообразие ее архитектуры, неисчерпаемость ее культурного богатства, улыбчивая приветливость европейцев, пьянящий дух свободы, разлитый повсюду, – все это составляло разительный контраст с тусклой, серой Россией, с ее толстыми, тупыми коротко стрижеными бандитами в черных кожаных куртках; толстыми надутыми новыми русскими в ярких пиджаках, их вульгарными тощими подругами, обвешанными бриллиантами, и непреходящей злобой нищего народа на грязных улицах.

Частые полеты в Европу сделались для Норова жизненной необходимостью, он ждал их с нетерпением, как тайные побеги в «самоволку» из унылой солдатской казармы.

Секретари планировали его вояжи с исключительной тщательностью. Они сравнивали культурную программу в разных городах, созванивались, уточняли, рассчитывали даты так, чтобы каждый визит был максимально насыщен мероприятиями. Затем, получив его одобрение, заказывали места в ложах, сьюты в дорогих отелях, обеды в «мишленовских» ресторанах, лимузины и индивидуальные экскурсии.

Вся эта вип-мишура стоила чертову кучу денег, но она была частью праздника, вроде торжественного вечернего наряда на званом ужине, и он ее тоже любил.

***

Много позже, отойдя от дел и поселившись в далекой французской деревне, он осознал, что та нарядная, сияющая, переливающаяся разными огнями и цветами столичная Европа, в которую он двадцать с лишним лет назад влюбился, с ее музеями, театрами, дорогими отелями, лимузинами и вышколенной обслугой, была чем-то вроде великолепного, хорошо срежиссированного спектакля, в котором принимали участие десятки тысяч человек, а зрителями, купившими дорогие билеты в партер и ложи, были богатые туристы, вроде него.

Настоящая Европа, будничная, работящая, прозаичная, скупая и скромная, была совсем иной, похожей на ту, праздничную, ничуть не больше, чем рабочая спецовка на расшитое мишурой и блестками вечернее платье. Подавляющее число простых европейцев бывали в столицах своих стран не больше одного-двух раз в жизни; роскошь видели разве что в кино и, в отличие от русских, воспитанных на сказках про щучье веленье, не отравляли себя грезами о богатстве.

К этой непритязательной, приветливой, повседневной Европе он привязался даже сильнее, чем к той, парадной, показной. Он перестал ездить в любимые им когда-то столицы, тем более что облик их стремительно менялся: целые кварталы заселяли мигранты, не говорящие на европейских языках, по главным улицам толпами бродили туристы в трусах и сланцах; в музеи выстраивались многочасовые очереди… Нет, туда его давно не тянуло. Все переменилось, а главное – он сам.

***

– Как вы думаете, Лиз, сколько времени займет замена стекла? – спросил Норов, чтобы вывести Лиз из оцепенения.

– Я попробую вызвать людей из фирмы, которая устанавливала здесь окна, – озабоченно проговорила Лиз. – Но неизвестно, работают ли они во время карантина?

– Может быть, пообещать им двойную оплату? Разумеется, все расходы – за мой счет.

– Спасибо, месье Поль, это очень любезно с вашей стороны, но не уверена, что это поможет. Боюсь, установка новых стекол займет время. Как же вы будете тут жить с разбитым окном?

– Неудобно, – согласился Норов. – Может быть, дырку как-то получится заделать?

– Я поговорю с папа, надеюсь, он что-то придумает, иначе вы тут совсем замерзнете! Особенно мадам Анна, она же любит тепло. Может быть, вы с мадам Анной на время переедете в другой наш жит? Там сейчас как раз никого нет. Мы с Жаном-Франсуа поможем вам с переездом.

– Благодарю вас, Лиз, это хорошая идея, я обсужу ее с Анной… А вот и она!

На лестницу из своей спальни вышла Анна в джинсах и свитере, а следом Гаврюшкин.

– Бонжур, Лиз, – произнесла Анна.

– Бонжур, мадам Анна, – ответила Лиз, не без удивления разглядывая Гаврюшкина.

– Хэлоу, – сказал Гаврюшкин.

И, видимо, чтобы Лиз лучше его поняла, без улыбки помахал ей с лестницы рукой.

– Хэллоу, – озадаченно пробормотала Лиз.

– Дальний родственник, – пояснил Норов. – Нагрянул сегодня утром без предупреждения, хотел сделать нам приятный сюрприз.

– Ваш родственник, месье Поль?

– Не совсем. Скорее, родственник Анны. В каком-то смысле – друг семьи.

– Месье говорит по-французски?

– Сомневаюсь. Он и по-русски-то не особенно красноречив. Да вы не беспокойтесь из-за него, Лиз. Он скоро улетит назад. Просто не обращайте на него внимания.

Гаврюшкин между тем подозрительно прислушивался к их разговору, пытаясь уловить, о чем они беседуют. Лиз вновь посмотрела на него.

– Вы уверены, что месье не останется здесь ночевать? – спросила она. – Может быть, привезти еще один комплект постельного белья?

– Че она на меня так таращится? – по-русски поинтересовался Гаврюшкин у Анны. – Нормальных людей что ли не видела?

– Просто у нее другие представление о норме, чем у тебя, – ответил Норов.

Объяснение не показалось Гаврюшкину убедительным.

– Ю – окей? – сурово обратился Гаврюшкин к Лиз.

Лиз поспешно закивала.

– Простите, я очень плохо говорю по-английски, – произнесла она с сильным акцентом.

– А вы общайтесь с ним через Анну или меня, – предложил Норов. – Мы постараемся ему объяснить.

– Спасибо, месье Поль.

– Че ты ей сказал? – подозрительно осведомился Гаврюшкин.

– Что с тобой лучше не разговаривать.

– Это почему еще?

– Потому что любой человек после первой же фразы жалеет, что с тобой заговорил.

– Бля, Нор! Ты опять?

– Именно это я и имел в виду.

– Если месье все же захочет остаться, он может переехать с вами, в другой жит, – предложила Лиз. – Там много места. Целых шесть спален – хватит на всех.

– В этом нет необходимости, – прохладно возразил Норов. – Месье торопится домой.

– В Россию?

– Да, в Россию.

– Че-че про Россию? – насторожился Гаврюшкин.

– Кстати, у нас тут еще одна знакомая, – продолжал Норов, не отвечая ему.

– Месье приехал не один? – догадалась Лиз, бросая взгляд на постельные принадлежности, разложенные на диване.

– Русские любят компании, – уклончиво заметил Норов. – Сейчас я вас познакомлю. Ляля, ты где? – позвал он.

***

В свои европейские путешествия Норов пытался брать девушек, но архитектура, живопись и музыка их волновали меньше, чем модные бутики и обеды в «звездных» ресторанах, и он отказался от их компании. Он приглашал с собой и Дорошенко, но тот, в прошлом заядлый театрал, уклонялся, несмотря на всю свою услужливость. Пыжик как раз предпочитал морские курорты, снимал дорогие виллы в Ницце или Италии и отдыхал там со своей глупой невежественной женой, для которой, по мнению Норова, и Египта-то хватило бы за глаза.

Европа пробудила в Норове еще одну страсть: к красивой одежде. Тряпки надолго стали его слабостью. В нем с детства нарастал протест против замызганной, неухоженной, грязной и тусклой советской провинциальной жизни. Одеваясь элегантно, он будто разрывал свою связь с ней, переставал быть обитателем болота.

Он привозил из Европы вороха одежды. В лучших бутиках Парижа, Рима и Лондона его узнавали в лицо, и однажды директор очень известного торгового дома, специализирующегося на элитной мужской одежде, предложил ему заказывать вещи по индивидуальной мерке, напрямую. Норов согласился и вскоре горько об этом пожалел.

Итальянские дизайнеры дважды в год стали доставлять ему в Саратов коллекции, состоявшие из десятков летних и зимних костюмов, рубашек, брюк, плащей, пальто, джемперов, даже носков и белья. Стоила каждая коллекция не меньше полутора сотен тысяч долларов. Но дело было не только в дороговизне, но и в том, что его безупречные костюмы смотрелись в саратовском захолустье неуместно, как нарядная новогодняя елка на летнем замусоренном волжском пляже. К тому же вещей было так много, что Норов даже не успевал их надеть хотя бы по разу, – появлялись новые. Он не раз давал себе слово отказаться от этой комедии, в которую ввязался по глупому тщеславию, но итальянцы были так обходительны и любезны, так старались угодить, так тонко хвалили его изысканный вкус, что он вновь и вновь откладывал разрыв. Злясь на себя, он с грустью наблюдал, как они, отправляясь в аэропорт, радостно набивают карманы пачками долларов, – как и все европейцы, они предпочитали наличные.

Его огромный, почти ненадеванный гардероб теперь пылился в подвале его саратовского дома, куда он никогда не спускался. Ни костюмов, ни меховых пальто, ни плащей из змеиной кожи он давно уже не носил, а подарить их было некому; все вещи были сшиты точно по его фигуре, он же при маленьком росте был хорошо сложен: широк в плечах и груди, узок в талии и бедрах. Выбросить все это барахло за ненадобностью было бы варварством, – некоторые вещи были подлинными произведениями искусства. И он хранил этот музей одежды как напоминание о прежнем расточительстве и суетности, – неприятное, но полезное.

***

Пашенька, сын Норова и Ланы, подрастал, но отношения между ним и отцом теплее не становились. Лана еще раз вышла замуж, за бизнесмена из Новосибирска и, бросив свой театр, уехала жить к новому мужу. Бизнесмен прежде был женат, причем дважды, у него имелись дети от обоих браков, сын и дочь, которых он не отдал женам, и которые проживали с ним. Лана забрала с собой старшего сына, Никиту, а Пашеньку оставила на попечении родителей.

Пашенька был светлоглаз, темнорус и в детстве очень красив. Он отличался природной смышленостью и превосходной памятью, но был слишком непоседлив и нетерпелив. Норовской любви к книгам он не унаследовал. Читать он научился рано, ему еще не было и четырех, но к шести годам чтение разлюбил и совсем забросил. Он был очень непоседлив, ничто его не интересовало и не могло занять надолго; сосредоточиться на чем-то одном хотя бы пять минут было выше его сил.

Пашенька ходил в частный детский сад и, знакомясь с другими детьми, выбирал в друзья тех, кто был слабее него, кем он мог командовать. Лет с шести он уже пристрастился к компьютерным играм и проводил за ними часы. Норову это не нравилось, он пытался ограничивать сына, но бабушка с дедушкой заступались за внука и объясняли Норову, что теперь «все дети так».

Бабушку и дедушку Пашенька не слушался, собственно, он никого не слушался, кроме Норова, которого скорее побаивался, чем любил. Норов, в свою очередь, старался подружиться с мальчиком, но у него не получалось. Пашенька был равнодушен к искусству, спортом занимался лишь из-под палки и избегал всего, что требовало усилий. Норов не знал, чем увлечь сына, как привить ему полезные навыки. Обеспокоенная бабушка даже показывала Пашеньку врачам, и те нашли у мальчика «гиперактивность», считавшуюся особенностью развития современных детей. Этим специалисты объясняли Пашенькину неусидчивость. Но Норов в новомодные диагнозы не верил; в глубине души он полагал, что сын просто слишком избалован и капризен.

Норов купил им просторную «трешку» в центре города, с хорошим ремонтом, предоставил машину с водителем и ежемесячно отправлял солидные суммы. От их прежнего недоброжелательства не осталось и следа, теперь они вели себя с ним чрезвычайно предупредительно.

Приезжал он к ним раз неделю, ссылаясь на дела, и они понимающе кивали. Но настоящая причина заключалась в том, что ему трудно давалось общение с мальчиком. Душевного родства, искренности и непосредственности между ними не существовало. Отправляясь к сыну, Норов, заранее настраивался и придумывал, куда с ним поехать, о чем говорить, во что играть. Пашенька тоже в его обществе чувствовал себя скованно и, похоже, по нему не скучал.

Когда пришло время отдавать Пашеньку в школу, Норов выбрал английскую гимназию, которую заканчивал сам. Там была все та же директриса, постаревшая, еще больше отяжелевшая, но отнюдь не утратившая деловой хватки.

Норова и его сестру она отлично помнила, чем он занимался теперь, знала, держалась с ним доброжелательно и уважительно. Обсудив возможность добровольного взноса на ремонт школы десяти тысяч долларов и последующих небольших инвестиций в объеме двух-трех тысяч в год, она приняла Пашеньку под свое крыло и пообещала лично следить за его успехами.

***

Ляля выплыла из кухни со своей прежней светской улыбкой, о которой Норов уже успел забыть, и чашкой кофе в руке. Норов представил их с Лиз друг другу.

– Мы виделись на дне рождения Мелиссы, – вспомнила Лиз. – Ведь это вы покупали Паниссо у бедного месье Камарка, не так ли? Очень красивое шато и расположено замечательно. Ваш друг тоже здесь?

Улыбка сошла с лица Ляли.

– Нет, он уже уехал, – состроив гримасу, ответила она на своем ужасном французском.

– Такое несчастье, что месье Камарка убили!

Ляля погрустнела и молча кивнула. Лиз заметила перемену в ее лице, но истолковала ее по-своему.

– Теперь, наверное, ваша покупка отложится? – сочувственно продолжала она. – Бедную Клотильду тоже убили, вы слышали? Такая красивая женщина! Настоящее зверство! Ее родители в отчаянии, особенно Ришар, ее отец. Она была их единственной дочерью. Даниэль все время плачет, всем так его жаль! Но особенно жалко Мелиссу. Такое горе для девочки! Ей только-только исполнилось девять лет! Все вокруг потрясены этими преступлениями! Подобного у нас еще не было!

Она разволновалась.

– Это все иммигранты! – с неприязнью отозвалась Ляля. – Вы, французы, слишком добрые. Пускаете к себе, кого попало, а потом удивляетесь, что у вас преступность растет да теракты на улицах!

– Вы считаете, что это был теракт? – удивилась Лиз.

– Нет, конечно, но убил наверняка кто-то из них!

– Я че-то не пойму, это кто? – негромко обратился Гаврюшкин к жене, указывая глазами на Лиз. – Домработница?

– Домовладелица.

– Домовладелица? – переспросил он. – Прям хозяйка дома? А зачем она тогда тут убирает? Прислать что ль некого?

– Здесь это не считается зазорным, – сухо ответила Анна.

– Так это – не его дом? – сообразил Гаврюшкин. – Не Нора? Блин, у него че, даже денег нет дом купить?!

– Лиз предлагает перебраться в другой жит, пока не вставят новые окна, – прервал их дискуссию Норов, адресуясь к Анне.

– Здорово! – обрадовалась Ляля. – А то мы здесь без стекол вконец задубеем!

– Нам с Аней без разницы. Мы сегодня уезжаем в Ниццу, – заявил Гаврюшкин.

Анна посмотрела на него прозрачными прохладными глазами, но ничего не сказала. Лиз слушала их, не понимая, щурясь, с некоторым беспокойством, как делают французы, общаясь с иностранцами.

– Мы обсуждаем перспективы переезда, – пояснил ей Норов.

– Только боюсь, сегодня это сделать не получится, – предупредила Лиз. – Мне потребуется немного времени, чтобы все там подготовить. Завтра с утра, подойдет? Но я попрошу папа приехать сюда и заделать эту дыру, – не спать же вам с разбитым окном…

– Ой! – перебила Ляля по-русски. – Ребята, к нам, кажется, жандармы!

Все обернулись к окну. На площадку перед домом неспешно въезжал полосатый джип с надписью «жандармерия».

***

Учеба в начальных классах давалась Пашеньке легко, но учиться он не любил; не слушал объяснения учителей, тайком играл в принесенные из дома компьютерные игрушки, а когда их отбирали, принимался крутиться и мешать другим. Ему часто делали замечания и оставляли записи в дневнике. Усадить его за домашнее задание стоило немалых усилий; родители Ланы пускали в ход и уговоры, и посулы. Обычно дедушка помогал ему делать уроки, впрочем, вернее было сказать наоборот: Пашенька помогал дедушке с уроками, потому что большая часть работы приходилась как раз на дедушкину долю.

Все это Норова сильно беспокоило, и своими сомнениями в отношении сына он делился на исповеди с отцом Николаем. Тот делал скорбное вдумчивое лицо и назидательно объяснял Норову, что так оно всегда и бывает: грешат родители, а страдают детки. Жил-то ведь Норов с матерью сына невенчанным, а это, по церковным понятиям, прелюбодейство, смертный грех, вот и расплата. Отец Николай, кстати, Норова предостерегал, да он слушать не хотел. Теперь трудно что-то исправить, но все в руках Божьих. Надо верить, чаще молиться и, главное, – приобщать мальчика к православной вере, водить в храм, заставлять трудиться, помогать по дому, а если не слушается, то и ремешком немного поучить, – с любовью, конечно.

Родительский опыт отца Николая был гораздо богаче Норовского. У него к тому времени имелось уже трое детей, которых он вместе с женой с ранних лет учил грамоте, счету, Закону Божьему и английскому языку. Отцом он был любящим, но суровым и требовательным; провинившихся наказывал без колебаний. Результатами своего строгого воспитания он заслуженно мог гордиться: ребята помогали по дому, заботились друг о друге, двое старших ходили в школу и учились на «пятерки». Младший тянулся за ними.

И все же в полезности ремня Норов крепко сомневался. Он часто думал о том, что было бы правильно забрать Пашеньку от бабушки с дедушкой к себе, но не представлял, как это осуществить в реальности. Пришлось бы полностью поменять образ жизни, а к такому подвигу он не был готов. Да и результат такого эксперимента был неясен. А вдруг он закончился бы не сближением, а ссорами и еще большим отчуждением? Однако, сознание того, что он по малодушию и эгоизму уклоняется от выполнения своего отцовского долга, увеличивало чувство вины перед сыном, и без того в нем сильное.

Это покаянное настроение отца Пашенька чутко улавливал и порой пытался на нем играть. Однажды утром бабушка позвонила Норову на работу и сообщила, что Пашенька наотрез отказался идти в школу, не помогли ни ее уговоры, ни угрозы дедушки. Как быть, она не знала, плакала, просила Норова приехать и «повлиять».

***

Дверь она открыла ему заплаканная. Смущенный и раскрасневшийся дедушка виновато выглядывал из гостиной. К приезду Норова они уже успели поссориться между собой, наглотаться валидола и напиться валерьянки. Из их рассказа выяснилось, что Пашенька уже дважды пропускал школу, но от Норова это скрывали.

Узнав о вызове отца, Пашенька струхнул, убежал в свою комнату, разделся и залез в кровать, изображая больного. Норов прошел к нему; тот лежал под одеялом, глядя на отца расширенными от страха светлыми глазами. Норов был не столько рассержен, сколько расстроен.

– Здравствуй, мой хороший, – сказал он, сохраняя свой обычный тон. Он всегда называл сына «мой хороший», пряча за внешней доброжелательностью неловкость, которую испытывал в его обществе. – Что случилось?

– Да вот, пап, заболел немного, – ответил Пашенька, отводя взгляд.

– Чем?

– Не знаю… голова что-то побаливает.

Норов потрогал его лоб и убедился, что он прохладный, температуры у мальчика не было.

– Вызвать врача?

Пашенька замялся.

– Может, я так отлежусь? – неуверенно произнес он.

– Так не получится, – возразил Норов. – Нельзя прогуливать школу.

– Я не прогуливаю, пап. У меня голова болит.

– Полагаю, тебе лучше встать и отправиться на занятия.

– Да ведь уроки уже закончились!

Норов посмотрел на часы.

– Еще нет одиннадцати. Я подвезу тебя, и на пару уроков ты еще успеешь.

– А что я скажу учительнице?

– Попробуй рассказать ей про больную голову.

– Она мне не поверит!

– Тогда почему в это должен верить я?

Тон Норова становился неласковым, и Пашенька сменил тактику.

– Я к маме хочу! – вдруг захныкал он. – Отправь меня к маме!

– Я не могу сделать этого сейчас посреди учебного года, – возразил Норов. – Давай дождемся лета, когда мама приедет, и обсудим с ней эту возможность.

– Я не хочу ждать лета!

– А вот капризничать не надо, – произнес Норов строго. – Я этого не люблю.

Пашенька перепугался еще больше.

– Почему мама меня бросила? – вновь принялся хныкать он. – Никиту взяла, а меня бросила! Все дети с мамой живут, я один – с бабушкой и дедушкой!

Ему, наконец, удалось довести себя до нужного состояния, страх перед отцом ему помог, – он расплакался, как-то через силу. Норов смотрел на него молча, не успокаивая и не ругая, с тяжелым чувством. Ему было неловко за Пашеньку, за его притворные слезы, и в то же время он не мог не испытывать вины перед этим слабым, избалованным мальчиком.

Видя, что разжалобить отца не удается, Пашенька перешел от всхлипываний к подвыванию. Норов молча поднялся и вышел из его комнаты. Бабушка с дедушкой караулили его у входа.

– Ну что? – спросила бабушка с надеждой.

Норов лишь пожал плечами.

– Павел Александрович! – взмолилась бабушка. Родители Ланы теперь обращались к нему по имени-отчеству. – Павел Александрович! Вы должны что-то с ним сделать!

– Например?

– Выпороть!

– Что ты несешь?! – возмутился дедушка. – Как можно бить ребенка?!

– Можно! – убежденно воскликнула бабушка. – Когда других средств не остается, то можно! Тебе – нельзя, ты – не отец, а Павел Александрович – отец! Он имеет право! Павел Александрович! Я сама против физических наказаний, но есть же исключения… особые случаи,.. – голос ее прервался, она задыхалась от волнения.

Норов смотрел на нее и ничего не отвечал. Она закрыла лицо пухлыми руками и расплакалась.

– Я не знаю, что делать! – всхлипывала она. – У меня нет сил! Я чувствую себя беспомощной старухой…

Дедушка обнял ее и прижал к себе.

– Ну будет, будет, – приговаривал он, гладя ее по седой голове. – Ну что ты в самом деле…

Норов поспешно вышел из квартиры в подъезд, где его на этаже ждала рослая охрана. Возможно, все они были правы: и бабушка, и отец Николай, – но бить Пашеньку он не мог. Рука у него не поднималась.

***

Жандармский джип припарковался поближе к дому, из него сначала бойко выпрыгнул чернявый водитель, затем неспешно вылез толстый важный большой Лансак в фуражке и золотых круглых очках. Сегодня с ними был еще долговязый белобрысый худой жандарм в форме.

– Я сваливаю! – поспешно объявила Ляля, кидаясь к лестнице. – Только ментов мне не хватало! Ань, я у тебя посижу!

И, прыгая через ступеньки, она исчезла в спальне Анны. Лиз проводила ее изумленным взглядом.

– Все равно Лиз тебя видела! – попыталась урезонить Лялю Анна.

– Паш, скажи, чтоб она меня не сдавала! – крикнула уже из-за двери Ляля.

Через мгновенье она высунулась вновь.

– Тут, кстати, интернет есть?

– Есть, – отозвался Норов. – Только Лиз мне не подчиняется!

– Ты ей деньги платишь! – парировала Ляля и вновь закрыла дверь.

Видя реакцию Ляли, Гаврюшкин тоже заволновался.

– Зачем они сюда приперлись, Нор? Че им надо? – беспокойно спрашивал он. – Нор, ты не говори им, кто я! Мне нельзя светиться! Никто на работе не знает, что я тут.

– А ты залезь на дерево и каркай, – посоветовал Норов. – Вдруг жандармы примут тебя за большую беременную ворону?

Неожиданный визит был неприятен ему самому; ничего хорошего он не сулил.

Глава четвертая

После переезда Дорошенко в новый дом Норов взял привычку наведываться к нему в гости по выходным. Сережиной жене он что-нибудь дарил из запасов, хранившихся на такой случай в багажнике машины, а ребенку привозил сладости или игрушки. Пользуясь тем, что дружеский визит начальника воспринимается подчиненными как знак особого отличия, он о своих визитах заранее не предупреждал, – звонил уже с дороги. Ему всегда были рады, во всяком случае, делали вид.

Норов приезжал то один, то в компании своих случайных подружек, одной или двух, – в зависимости от того, сколько их оказывалось под рукой. Привозить в семейный дом дам такого пошиба было, конечно, не особенно прилично, но Норов по-свойски не стеснялся ни Сережи, ни его жены.

Однажды в конце лета Норов застал у Дорошенко симпатичную семейную пару; оба были молоды, стройны, спортивны, – такие не часто встречаются в провинции, где толстеют и опускаются рано. Муж, высокий, темноволосый, с задумчивыми карими глазами и приятным баритоном, был немногословен, серьезен и внимателен к жене – голубоглазой блондинке, тоже высокой, которая, в отличие от него, легко и задорно смеялась. Звали их одинаково, Олег и Ольга, и совпадение имен подчеркивало их сходство.

Приехали они на скромных отечественных «Жигулях», оставленных у ворот дома, снаружи. Машина была чисто вымытой, без вмятин и царапин, – за ней следили. С собой они привезли девочку, лет 12, темноволосую и темноглазую, еще нескладную и застенчивую, похожую на Олега. Ее тоже звали Ольга.

Женщины готовили на кухне обед, а мужчины жарили во дворе шашлык; Дорошенко считался по этой части большим специалистом. Олег умело, со знанием дела помогал ему, а младшая Ольга под руководством матери накрывала на стол. Норов присоединился к мужчинам. В ходе необязательного разговора выяснилось, что у Олега и Ольги есть еще сын, 16-ти лет, который остался дома.

– Сколько вам лет? – удивился Норов.

– Мне – 38, Ольга – на год старше.

– Вы оба выглядите гораздо моложе!

– Спасибо, передам Оле, она будет рада. Женщины всегда переживают по поводу возраста и внешности.

– Все переживают, – заметил Дорошенко, помахивая картонкой над потрескивающим шашлыком и морщась от дыма.

– Ты тоже? – спросил Норов.

– Конечно! Хочу всегда выглядеть молодым и красивым.

– Зачем?

– Чтоб девочкам нравиться!

– А как же твои семейные ценности?

– Одно другому не помеха, – Дорошенко хмыкнул.

Норов заметил легкое неодобрение, мелькнувшее в лице Олега, – тот, похоже, был из правильных, на сторону не гулял.

Во время общего обеда шашлык запивали красным вином, недорогим и не очень хорошим, видимо, покупая его, жена Дорошенко, по привычке экономила. Олег и Ольга вино хвалили, они явно не были избалованы. Жена Дорошенко, гордясь достатком, объясняла Ольге, как устроен дом, и Ольга искренне восхищалась его удобством. Ей все здесь нравилось: размеры, сад, старый клен возле террасы. Своего желания переехать из квартиры в собственный дом она не скрывала, но зависти не проявляла. Сережа, в свою очередь, держался с Олегом несколько покровительственно и именовал его Олежкой.

Сережа расспрашивал Олега о работе. Тот был главным инженером на машиностроительном заводе, который при советской власти считался флагманом отрасли. В новые времена, в условиях развала промышленности, завод утратил свое значение, его продали за гроши олигарху, который обитал в столице, много времени проводил в Штатах, а в Саратове почти не показывался. Его представители растаскивали завод по кускам, распродавая, в первую очередь, принадлежавшую предприятию недвижимость. Помешать этому Олег не мог. Он говорил об этом сдержанно, с горькой иронией, но было заметно, что гибель предприятия, которое он считал родным, была для него болезненной темой.

Речь зашла о политике, в ту эпоху в России все разговоры неизбежно сводились к политике. Олег оживился, и они с Норовым слегка заспорили. Дорошенко, воспользовавшись моментом, попросил разрешения включить телевизор, там шел футбол. За несколько последних лет Сережа успел побывать и гражданином мира, и демократом-рыночником, и консерватором-государственником, и русским националистом, и украинским националистом, и либералом-западником. Сейчас к политике он относился утилитарно, – он на ней зарабатывал.

Олег в целом поддерживал реформы в стране, но разгул дикого капитализма его удручал. Распродажу производств, доставшихся в наследство от Советского Союза, поспешную приватизацию целых отраслей он считал варварством и новым большевизмом. Норов утешал его тем, что все эти негативные явления носят временный характер, их нужно просто пережить, перетерпеть, чтобы затем встать на новый, цивилизованный путь развития.

В будущее Норов смотрел с оптимизмом. Оперируя цифрами экономических показателей и статистическими данными, он доказывал, что России потребуется десять – пятнадцать лет на преодоление экономического кризиса, после чего должен наступить период долгого и неуклонного подъема. Олег с его доводами не соглашался; он был настроен более скептически. Он не любил Ельцина и высказывал опасения, что у его правительства нет ясной экономической программы, что самого Ельцина волнует только власть и что рядом с ним слишком много воров и проходимцев.

Слушая мужа, Ольга сочувственно кивала и изредка вставляла реплики, подтверждавшие его правоту. Вероятно, все это они не раз обсуждали между собой. Маленькая Ольга, сидевшая за столом вместе со взрослыми, молчала, но по ее лицу Норов видел, что она следит за дискуссией и понимает ее. Жена Дорошенко явно скучала и вскоре вовсе ушла из-за стола под предлогом посмотреть, как там сын, с которым в это время занималась няня.

Когда компания перешла от шашлыка к десертам, Дорошенко принес гитару и попросил Олега спеть. Тот не стал ломаться, взял гитару, покрутил колки и исполнил своим приятным баритоном несколько песен бардовского репертуара, все еще модного с советских времен в интеллигентских кругах. Ольга ему подпевала, не сводя с него веселых, любящих глаз.

***

– Bonjour à toutes et à tous, – со снисходительной начальственной интонацией проговорил Лансак, первым важно входя в гостиную. – О, мадам Пино, вы тоже здесь? Приятная неожиданность! Может быть, нам и с вами удастся побеседовать? Заодно, а?

– Боюсь, не получится, месье Лансак, – вежливо ответила Лиз. – У меня сегодня много работы. Привет, Виктор, привет Мишель.

– Привет, Лиз, – нестройно отозвались жандармы, появляясь следом за своим шефом.

Виктором оказался чернявый; белобрысого звали Мишелем. Они представляли собой занятную пару: невысокий, плотный, черноволосый и подвижный Виктор со смышлеными веселыми глазами, и длинный, светловолосый худой, анемичный простоватый Мишель, с полуоткрытым будто от удивления ртом. Виктору было лет сорок, Мишелю – вряд ли больше 25.

– У вас что-то с лицом, месье Норов? – осведомился Лансак, бесцеремонно разглядывая Норова. – Вы опять упали? На сей раз, похоже, с самого верха лестницы?

Чернявый Виктор прыснул. Долговязый Мишель крутил головой по сторонам с простодушным деревенским любопытством, разглядывая Норова, его гостей и обстановку дома.

– Кажется, у меня аллергия на ваш одеколон, – с досадой ответил Норов. – Едва почувствую, сразу раздувает.

Лансак пропустил эту реплику между ушей.

– Я смотрю, у вас тут была веселая вечеринка, – проговорил он, кивая на разбитое окно. – Отмечали начало карантина, месье Норов? Это, кстати, не пуля сюда попала?

– Пуля, месье Лансак? – недоверчиво переспросила Лиз. – Откуда тут пуля?

– Вот и я удивляюсь, мадам Пино. До того как в наших местах поселился месье Норов, у нас все было тихо-спокойно, сами знаете. А тут вдруг одно убийство за другим. Да вот еще пули летают. Даже мне не по себе.

Он поежился и, обернувшись, посмотрел на Норова сквозь круглые очки. Взгляд его был откровенно насмешливым и недобрым.

– Не могли бы вы объяснить цель вашего визита? – с легким раздражением осведомился Норов.

– Могу, – все так же насмешливо согласился Лансак. – Вы уже знаете про убийство месье Камарка и, конечно, слышали про убийство мадам Кузинье, не так ли? В настоящее время мы опрашиваем всех людей, знакомых с ними и проживающих поблизости.

– Разве убийствами занимается сельская жандармерия?

– Нет, месье Норов, это дело полиции. Но нам часто поручают предварительные опросы. Должен сказать, что со вчерашнего дня во Франции в связи с карантином вообще особое положение. Почти треть отделений в наших краях временно закрыта, людей не хватает. Нам приходится успевать повсюду.

– Я видела в новостях, что в Тулузе какие-то беспорядки? – вспомнила Лиз. – Вы не в курсе?

– Подростки жгут машины, – охотно пояснил чернявый. – В знак протеста против карантина.

– В арабских кварталах? – предположила Лиз.

Лансак посмотрел на нее с многозначительной улыбкой.

– Мы не делим людей по национальности, мадам Пино, – дипломатично возразил он. – Туда сегодня стянуты дополнительные силы полиции и отправилось начальство. Короче, нас призвали на помощь. Надеюсь, вы не возражаете против того чтобы ответить на пару вопросов, месье Норов?

– Если недолго, – ответил Норов.

– Вот и хорошо. Благодарю вас.

Сегодня Лансак держался не столь надменно, как во время предыдущей встречи, однако его вежливость не обманывала Норова. Неприятное ощущение, возникшее при виде жандармов, не покидало его.

– Может быть, нам следует позвонить адвокату? – по-французски спросила Анна, обращаясь к Норову.

Лансак изобразил удивление.

– Простите, мадам Поль-ян,… – он запнулся.

– Полянская, – подсказал Норов.

– Поль-янска, – с трудом раздельно повторил жандарм. – Зачем вам адвокат, мадам Поль-янска?.. Это же не допрос, всего лишь дежурный опрос свидетелей. Вы ведь не совершили ничего дурного, не так ли?

Последнюю фразу он произнес с нажимом и выжидательно посмотрел на Анну, прищурившись сквозь очки. Она ответила ему холодным взглядом прозрачных глаз.

– Мы и в прошлый раз не совершили ничего дурного, – напомнила она. – Всего лишь ехали в аптеку за лекарствами, однако вы все равно едва нас не оштрафовали.

– Но все-таки, не оштрафовал, мадам Польянска, – возразил Лансак. – Хотя формально имел на это право.

– Давайте перейдем к делу, – перебил Норов.

– Конечно, – кивнул Лансак.

– Можно я продолжу работу? – спросила Лиз. – Вам всем, наверное, лучше перебраться на кухню или в кабинет месье Поля, чтобы я вас не беспокоила. Я собираюсь включить пылесос…

– Пойдемте на кухню, – пригласил Норов. Ему не хотелось видеть в своем кабинете жандармов.

– Как скажете, месье Норов, – кивнул Лансак.

***

После обеда жена Дорошенко повела обеих Ольг показывать высаженные ею цветы, она обожала садовничать и огородничать. Мужчины остались одни на веранде.

– А вас не тянет заняться политикой непосредственно? – поинтересовался у Олега Норов. – Чувствуется, она вас сильно занимает.

– Вообще-то я депутат районного совета, – признался тот с негромким, виновато-застенчивым смешком, очень ему шедшим. – Серьезным уровнем, это, конечно, не назовешь, но все-таки…

– От какой партии?

– Я – демократ, но шел как независимый.

Норов понимающе кивнул. После невыполненных обещаний и реформ, разоривших население, демократы в народе утратили свою прежнюю популярность, и то, что Олег не афишировал на выборах свою партийную принадлежность, свидетельствовало об его умении трезво оценить ситуацию.

– Собираетесь идти дальше?

Олег посмотрел ему в лицо своими грустными карими глазами.

– Хочу принять участие в следующих выборах, – серьезно подтвердил он.

– В область, в город? Или уж сразу в Государственную думу?

– В город,.. – он на секунду заколебался и повторил уже тверже: – В город, да.

Норову захотелось его подбодрить.

– Думаю, вас выберут, тем более что времени подготовиться у вас достаточно, ведь следующие городские выборы только через три года.

– Я имел в виду выборы будущего года…

– А какие у нас выборы в следующем году? – удивился Норов.

– Мэра, Павел Александрович, – подсказал Дорошенко.

– Мэра? – переспросил Норов и уставился на Олежку. – Вы хотите избираться мэром?

– Ну… вообще-то, да,.. – смущенно улыбнулся он. – Такие планы у меня имеются.

– Вы считаете, что у вас есть шансы?

Вопрос был слишком прямым, даже бестактным; Норов все еще не мог поверить.

– Ну… как вам сказать… Мне кажется, есть… пусть и немного…

Норов перевел взгляд на Дорошенко, ожидая от него разъяснений, но тот только развел руками, словно снимая с себя всякую ответственность.

***

– Прошу, – сухо сказал Норов Лансаку, указывая в сторону кухни и пропуская его вперед.

Прежде чем пройти, Лансак окинул вопросительным взглядом Гаврюшкина.

– Ваш друг, месье Норов?

– Я бы не сказал.

– Тогда что этот месье здесь делает?

– Заехал в гости.

Гаврюшкин, напряженно прислушивавшийся к их разговору, догадался, что спрашивают про него.

– Че он хрюкает? – подозрительно поинтересовался он у Норова.

– Спрашивает, не друг ли ты мне?

Гаврюшкин даже выпрямился от возмущения.

– Ноу! – решительно заявил он Лансаку и для убедительности помотал головой. – На х.й мне такой друг?! Ай эм хасбанд.

Он постучал себя по груди, затем показал на Анну.

– Pardon? – озадаченно проговорил Лансак. – Vouz voulez dire “un epoux”? Ou non? (Вы сказали «муж»? Верно?)

Лиз вновь напряженно сощурилась, как делают французы, когда не понимают иностранцев.

– Хасбанд зет вуман, – пояснил Гаврюшкин и вновь ткнул пальцем в сторону Анны. – Нор, переведи им.

– Ты и так неплохо справляешься, – с досадой ответил Норов.

– Позвольте ваши документы, – обратился Лансак к Гаврюшкину. – Паспорт, – это слово он старательно произнес по-английски.

Гаврюшкин заколебался.

– Нор, скажи им, что у меня нет с собой документов, – сказал он.

– Тогда тебя загребут для выяснения личности.

– Блин! Ин зе кар, – сказал Лансаку Гаврюшкин, показывая за окно на улицу. – Паспорт ин зе кар.

– Так это ваш черный «Мерседес»? – спросил Лансак по-французски.

Про «Мерседес» Гаврюшкин понял.

– Майн, – подтвердил он, кивая. – Майн кар. «Мерседес».

– Надо тебе было все-таки залезть на дерево, – вполголоса заметил Норов. – Каркать у тебя лучше получается, чем говорить.

– Вы крайне неудачно его запарковали, – продолжал Лансак, обращаясь к Гаврюшкину. – Его очень трудно объехать. Лучше его переставить. Переведите ему, месье Норов, будьте любезны. И попросите месье принести документы.

Норов перевел. Гаврюшкин ругнулся:

– Блин, Нор, все из-за тебя!

– Извини. Зря ты откликнулся на мое приглашение и приехал сюда.

Сердитый Гаврюшкин направился к выходу. Лансак выразительно посмотрел на долговязого Мишеля, и тот поспешил за Гаврюшкиным. Вероятно, Лансак опасался, что Гаврюшкин сбежит, а чернявого Виктора предпочитал держать при себе.

***

– Значит, вы хотите стать мэром Саратова, – с сомнением покачал головой Норов. – Что ж, это по-русски, по-бонапартовски.

– Любить, так уж королеву! – с усмешкой поддакнул Дорошенко.

Норов покосился на женщин, в отдалении присевших у грядки с огурцами. На королеву толстая жена Дорошенко не походила.

– Ну какой из меня Бонапарт! – смутился Олег. – Кстати, моя фамилия Осинкин.

– Тоже воинственно.

Дорошенко засмеялся. Олег не обиделся.

– Я отдаю себе отчет в том, что кампания будет трудной, но я не боюсь.

– Верю.

– Почему вы так скептически улыбаетесь?

– Думаю, вы не боитесь, потому что вас не били по-настоящему.

– Павел Александрович, – примирительно вмешался Дорошенко. – Но ведь совсем не обязательно лезть в драку. Разве нельзя организовать кампанию мирно, в доброжелательном ключе? Мне кажется, люди устали от войн, от этой грязи, которую видят по телевизору, на страницах газет. Везде одно и то же: тот вор, а этот – еще хуже. Бандиты, убийства, коррупция… сколько можно?! Хочется чего-то спокойного, положительного.

Норов нахмурился. Он знал в Дорошенко это обывательское желание отсидеться в кустах в минуту опасности. Оно его раздражало.

– Футбола, например? – саркастически осведомился Норов. – Притомился от сражений, да, Сережа? Ведь ты так много воевал! Раны болят?

– Да я не в этом смысле, Павел Александрович,.. – поспешно принялся оправдываться Дорошенко.

– Сколько, по-вашему, будет стоить кампания в мэры? – не слушая его, спросил Норов у Осинкина.

– Ну… – замялся тот. – Не могу в данную минуту ответить точно. Миллиона три долларов?

– Миллионов десять, – поправил Норов.

– Так много? – недоверчиво переспросил Осинкин.

– Это – если Сережа ничего не украдет.

– Пал Саныч! – с укором воскликнул Дорошенко. – Разве я ворую?!

– Прошу прощения, хотел сказать, «не завысит смету».

– Десять миллионов! – ошеломленно повторил Осинкин. – Я, конечно, не могу не доверять вашей оценке, но мне она представляется несколько… чересчур…

– У нынешнего мэра – в руках весь административный ресурс плюс избирком, – пояснил Норов. – Чтобы получить доступ к прессе и развернуть агитацию, вам придется тратить в три больше.

– Не обязательно, – возразил Осинкин. – Люди ведь не дураки, они понимают, где правда, а где их обманывают.

Подобные разговоры Норов считал пустыми. Он даже не стал спорить.

– Вы найдете три миллиона? – вместо этого спросил он.

– Нет, – ответил Осинкин и немного покраснел. – Таких денег мне никто не даст. Вот если бы вы возглавили мою кампанию…

Он прибавил это как бы в шутку, но с надеждой.

– Я не возглавлю, извините. Вы мне симпатичны, но за утопические проекты я не берусь.

– Жаль, – грустно проговорил Осинкин.

Он помолчал, вздохнул и прибавил:

– Но я все равно пойду.

И он опять издал свой застенчиво-виноватый смешок.

***

Гаврюшкин и долговязый жандарм вернулись через несколько минут. Гаврюшкин протянул Лансаку паспорт в черной кожаной обложке, которую тот снял и принялся листать документ.

– Гав-руш, – начал выговаривать он, но не сумел с первого раза дойти до конца. – Гав-руш-кин. – Он сделал ударение на последний слог и посмотрел на Гаврюшкина. – Так?

– Ну, примерно, – недовольно отозвался тот по-русски и прибавил. – Боле-мене. Ладно, ес.

Перед представителем власти он заметно убавил привычный уровень агрессии.

– Вы сказали, что вы муж мадам Полянски? – продолжал Лансак на ломаном английском. – Я правильно вас понял?

– Ес, ес, – закивал Гаврюшкин.

Лансак еще полистал паспорт, и взглянул на Анну. Она покраснела. Лансак задумчиво перевел взгляд на опухшую физиономию Норова, и в его лице вдруг появилось нечто вроде улыбки, той тонкой, едва приметной улыбки, которой умеют в пикантных ситуациях улыбаться лишь французы, даже если они – толстые важные жандармы.

– А! Теперь понятно, по какому поводу состоялась вчерашняя вечеринка, – как бы про себя негромко заметил он.

Чернявый Виктор хмыкнул.

***

– Ты бы лучше отговорил своего Олежку от этой затеи, – сказал Норов Дорошенко. В понедельник утром они обсуждали дела в кабинете Норова, и Норов вдруг вспомнил про Осинкина. – Жалко его, славный парень. Неглупый, интеллигентный, кажется, порядочный. Сломает себе шею ни за грош.

– Пробовал, не так-то это просто. Олежка только с виду мягкий, а на самом деле – упрямый. А может, пусть его? Поучаствует, набьет шишек, наберется опыта. Не получится с первого раза – вдруг пролезет со второго?

– Не уверен, что он захочет во второй раз соваться. Отобьют желание. Пресса искупает его в канализации, бандиты сожгут его трудовые «Жигули», с работы его выгонят, а в результате наберет он процентов пять, в лучшем случае – семь.

– Паш, – вкрадчиво проговорил Дорошенко. – А, может быть, все-таки возьмешься? Представляешь, избрать мэра Саратова! Вопреки всем прогнозам! Красиво!

– Сережа, в отличие от тебя, я никогда не увлекался фантастикой.

– Я читаю только научную фантастику, Павел Александрович. Если во главе кампании встанете вы…

– То меня вместе с ним похоронят в братской могиле, а ты убежишь в Кривой Рог. Ты, кстати, давно его знаешь?

– Да уже лет десять, если не больше. Когда я в лаборатории работал, мы на их заводе заказы размещали. Он очень порядочный человек; никаких взяток, подарков, – ничего такого. Деньги для него вообще на втором месте. Он – идейный, как ты.

Дорошенко старался льстить Норову при каждом удобном случае.

– Не такой уж я и идейный. Ну, ладно, допустим… в порядке ненаучной фантастики… А деньги мы где возьмем?

– Как только саратовский бизнес увидит, что ты за него…

– То все от нас разбегутся! Коммерсанты никогда не станут ссориться с властью, ты же знаешь.

– Но есть же недовольные! К тому же у нас имеются и другие источники финансирования. Обсуди эту тему с Ленькой, вдруг он заинтересуется? Заполучить в Саратове собственного мэра, плохо ли?

***

На кухне Лансак и чернявый Виктор сели с одной стороны стола, Анна и Норов расположились с другой. Гаврюшкин устроился в торце, а долговязый молодой Мишель остался стоять, – для него табурета не хватило. Лансак достал блокнот и ручку.

– Pardon! – спохватился он. – Забыл вам представить моих подчиненных: жандарм Дабо, – он кивнул на белобрысого Мишеля.

Тот что-то доброжелательно промычал, продолжая с любопытством глазеть на Норова.

– И … Пере, – закончил Лансак, чуть повернувшись в сторону чернявого Виктора.

Перед тем как назвать фамилию своего водителя, он произнес какой-то длинный, по-французски пышный и совершенно непереводимый титул, что-то вроде «marechal des logis» и еще «chef». Подумав, Норов сообразил, что чернявый – сержант, а может быть, даже старший сержант.

– Enchanté! – осклабился Виктор Пере.

– Enchanté! – с опозданием произнес туповатый Мишель.

– Не могу сказать, что рад вас видеть, парни, – по-русски проворчал Норов, но заставил себя вежливо улыбнуться обоим.

– Для начала несколько вопросов общего характера. Ваша профессия, месье Норов?

– Директор по развитию рекламной фирмы.

– Российской?

– Российской.

Норов действительно сохранил одну из своих фирм, совсем небольшую. Существовала она номинально, прибыли не приносила, но позволяла ему получать скромную законную зарплату и без запинки отвечать на вопросы о своем трудоустройстве.

– Вы снимаете этот дом у мадам Пино?

– У мадам и месье Пино, верно.

– Сколько времени в году вы обычно проводите во Франции?

– Около полугода.

– Чем вы тут занимаетесь?

– Размышляю.

Чернявый Виктор взглянул на Норова с веселым недоумением, стараясь понять, шутит ли тот. Но Норов оставался серьезен.

– Размышляете? – Лансак поднял над очками белесые брови; он тоже был удивлен. – О чем же вы размышляете, месье Норов?

– О смысле жизни.

Чернявый хотел хихикнуть, но посмотрел на начальника и передумал. Белобрысый Мишель приоткрыл от напряжения рот, – он не понимал, о чем говорят.

– Вы думаете о смысле жизни? – недоверчиво повторил Лансак. – И фирма вам это оплачивает?

– Да. Ведь это – моя фирма.

– А! – понимающе усмехнулся Лансак. – Это другое дело. Вы неплохо устроились, месье Норов.

– Не жалуюсь.

***

Фамилия мэра Саратова была Пивоваров, ему исполнилось 54 года, он был выходцем из партийно-хозяйственной верхушки, носил один и тот же серый костюм и один и тот же галстук в мелкий горошек. Невысокий, с лысым теменем и остатками редких волос на висках, с бабьим лицом, тусклым взглядом из-под очков, в разговоре он слегка шепелявил, и, как многие люди с дефектами речи, был утомительно многословен. В целом он был настолько невзрачен, что вряд ли его сумела бы описать собственная жена.

Городское хозяйство он знал хорошо и по мере возможностей старался его улучшить, однако возможностей у него имелось совсем немного: муниципальный бюджет трещал по всем швам, – городские налоги забирала областная администрация. Пивоваров, конечно же, воровал, как без этого? но, будучи трусоват, старался держаться в рамках. Ездил он скромно – на «Волге» с одним водителем; хотя и его дочь, и зять раскатывали на дорогих иномарках с телохранителями.

Сам по себе Пивоваров, по мнению Норова, не был серьезным противником, но за ним стоял губернатор, а это была уже совсем другая весовая категория. Там били жестко.

Губернатор Мордашов был из деревенских; нахрапистый, хитрый, честолюбивый. В двадцать три года он уже возглавил отстающий колхоз в родном селе и быстро вывел его в передовые. Методы он при этом практиковал русские народные; нерадивых односельчан выгонял на работу лично, бранью и угрозами, а пьяниц и прогульщиков воспитывал зуботычинами.

Начальство оценило его эффективность; он был назначен первым секретарем райкома партии, затем переведен в горком, откуда его, еще совсем молодого, взяли в обком на пост второго секретаря. Он умел разговаривать с простым народом, которому нравились его напор, решительность и грубый юмор. Перед начальством он, при необходимости, мог разыграть из себя сельского простака, этакого валенка, готового горы свернуть по приказу сверху, – навык в России чрезвычайно ценный, умных ведь у нас в государственных органах не особенно жалуют. Но валенком Мордашов, конечно же, не был.

Когда в стране начались перемены, он быстро перековался в демократы, и был избран главой областного совета депутатов. Во время путча 1991 года Мордашов одним из первых региональных руководителей выступил на стороне Ельцина, и несмотря на противодействие своих бывших коллег – коммунистов, грозивших ему тюрьмой, вывел на улицы народные толпы в поддержку свободы.

Ельцин этого ему никогда не забывал. Он хвалил его, ставил в пример другим губернаторам, не замечал его промахи, закрывал глаза на самодурство, которым и сам отличался; выделял области большие транши из федерального бюджета, а однажды на официальном мероприятии при иностранных журналистах даже назвал своим преемником, чем поверг в шок все свое кремлевское окружение и привлек к Мордашову интерес зарубежной прессы.

Образования у Мордашова практически не было; уже находясь на партийной должности, он заочно закончил сельскохозяйственную академию и защитил кандидатскую диссертацию, разумеется, кем-то за него написанную. Однако он обладал той смекалкой и практичностью, которая, в сочетании с природной силой, делает иного русского человека выдающимся начальником, правда, при этом почти всегда самодуром и казнокрадом.

Мордашову еще не было пятидесяти, он находился в самом расцвете сил. Областью он управлял как своей вотчиной. Весь агропромышленный комплекс возглавляли его родственники, бизнесом в Саратове по существу заправлял его сын, а культурой занималась жена, закончившая торговый техникум. С крупными коммерсантами Мордашов обращался как со слугами; они это сносили и заискивали перед ним. Пивоваров подчинялся ему беспрекословно. Порой свои распоряжения губернатор передавал ему не лично, а через замов, сына или жену, – для Пивоварова и они были начальниками. За это Мордашов его поддерживал, заступался за него в Москве и позволял отламывать куски от городского пирога.

Война с Мордашовым была делом рискованным. Норову было что терять; он отдавал себе отчет в опасности подобного предприятия. Но именно риск его и манил.

***

– Расскажите мне о вашем знакомстве с месье Камарком, месье Норов.

Норов пожал плечами:

– Я практически не был с ним знаком.

– Но у вас с ним был инцидент на дороге? – напомнил Лансак.

– Сколько можно повторять, что это – ваши фантазии! – холодно возразил Норов. – Ни у месье Камарка ко мне, ни у меня к нему не было никаких претензий, вам это отлично известно.

– Вы виделись с ним накануне убийства?

– Да.

– Где?

– В Ля Роке, в субботу, на дне рождения Мелиссы, дочери месье Пино и мадам Кузинье.

– Только там?

– Насколько помню, да.

– Однако месье Кузинье уверяет, что вы встречались с месье Камарком накануне, в пятницу в Броз-сюр-Тарне, в кафе, принадлежащем месье и мадам Кузинье. Вы были там с мадам Поль-янска.

Гаврюшкин прислушивался к их разговору, ничего не понимал, и напряженно морщил лоб.

– Да, мы действительно туда заезжали на чашку кофе.

– Вы помните свою встречу с месье Камарком?

– Она была мимолетной.

– О чем вы с ним говорили?

– Мы с ним в тот день вообще не разговаривали, не уверен даже, что поздоровались.

– Зато на следующий день на дне рождения вы с ним поссорились, не так ли?

– Поссорились? Что за ерунда? Там было множество свидетелей…

– И они утверждают, что у вас с месье Камарком вышел резкий спор о войне, – закончил за него Лансак. – Припоминаете?

– Между обычным застольным спором и ссорой такая же разница, как между жандармом из Кастельно и следователем из Тулузы, – сдерживаясь, возразил Норов. – Мы действительно разошлись во мнениях относительно некоторых исторических событий.

– Например?

– Например, по поводу войны 1812 года.

– И только?

– Еще мы рассуждали об особенностях национальной культуры, французской и русской.

– Каких особенностей?

– Вряд ли я сумею вам объяснить. Для понимания предмета нужны знания хотя бы французской культуры.

Лансак сделал вид, что не заметил колкости.

– У меня складывается впечатление, что у вас с месье Камарком были напряженные отношения.

– У вас складывается ошибочное впечатление. У меня не было отношений с месье Камарком.

– Но вы же с ним спорили!

– Я и с вами сейчас спорю, что отнюдь не означает наличия между нами отношений. Мы дискутировали с месье Камарком об итогах наполеоновских кампаний и причинах возникновения авторитарных режимов. Каждый из нас остался при своем мнении. По-вашему, это достаточная причина, чтобы я в тот же вечер отправился в Альби и забил месье Камарка насмерть подвернувшейся под руку дубиной? Вы полагаете, что я так часто делаю?

Чернявый Виктор хмыкнул и тут же покосился на Лансака: не заметил ли он? Белобрысый Мишель взирал на Норова в недоумении, не понимая, как он может противоречить его начальнику. Лансак расслышал сарказм.

– Я не утверждал, что это сделали вы, месье Норов, – несколько мягче проговорил он, поправляя очки.

– А я, в свою очередь, не настаиваю, что это сделали вы, – вернул ему Норов.

Лансак не ожидал подобного выпада.

– Я?! – уставился он на Норова.

– Почему бы и нет? Вы, например, могли прикончить его за то, что он отказался платить вам штраф. Или потому что вам не нравились его кожаные штаны. Вы же не носите кожаных штанов, месье Лансак?

Лансак в негодовании уже открыл рот, чтобы разразиться едкой тирадой, но Норов его опередил.

– Но так или иначе, мы с вами воспитанные люди. И умеем держать наши подозрения при себя.

Смешливый Пере прыснул, успев отвернуться от Лансака, а долговязый Мишель, пораженный дерзостью Норова, так и стоял с открытым ртом, глядя на него во все глаза.

***

После ухода Володи Коробейникова к Леньке Мураховскому, Норов почти не общался ни с тем, ни с другим, но проект с Олежкой увлекал его все больше, и он заставил себя позвонить Володе. Идею он изложил достаточно осторожно, чтобы не напугать осторожного Володю, но Володя, отличавшийся сообразительностью в делах, сразу все понял и обещал передать Леньке. Заинтересованный Ленька сам перезвонил Норову и захотел познакомиться с Осинкиным; встречу договорились организовать в Саратове.

В Саратов Ленька наведывался довольно часто. Здесь все еще обитали его родители, давно имевшие квартиру в Москве, дом на Рублевке и виллу в Испании. Мураховский старший довершал разграбление вверенного его попечению треста; разветвленный семейный бизнес требовал присмотра и, навещая родителей, Ленька заодно принимал участие в производственных совещаниях.

Ленька, Осинкин и Норов втроем встретились в ресторане за ужином. Разговор носил самый общий характер: немного о политике, немного об охоте, немного о женщинах. Ленька рассказал пару скабрезных анекдотов, Осинкин улыбался напряженно, через силу; понимая, что ему устраивают смотрины, он вообще держался довольно скованно.

Обсуждение итогов состоялось поздно вечером, в бане, на лесной базе отдыха, принадлежавшей прежде тресту, а теперь – Мураховским. Проходило оно без Осинкина, зато с участием Дорошенко, Володи Коробейникова и толпы проституток.

Большого впечатления на Леньку Осинкин не произвел.

– Парнишка, конечно, неплохой, но какой-то задроченный, – резюмировал Ленька со свойственной ему грубостью. – Морда им жопу подотрет и выкинет.

Мордой он называл Мордашова, так в Саратове называли за глаза губернатора все, им недовольные. Они сидели в мягких махровых простынях за накрытым столом в просторной комнате отдыха с кожаной мебелью, баром и телевизором. Играла музыка, в соседнем помещении резвились в бассейне с подогревом девушки.

– Он не задроченный, Леонид Яковлевич, – заступился за Осинкина Дорошенко. – Просто скромный. Как я, – Сережа улыбнулся, показывая, что шутит. – Но он – боевой, я вам на зуб отвечаю.

– Зубы побереги, – поморщился Ленька. – Нашел бойца! Ты еще скажи, что ты – боевой.

Тон Леньки в обращении с Дорошенко стал совсем бесцеремонным.

– Ну, я тоже ничего, – шутливо выкатил грудь Сережа.

– Ага. Чемпион Кривого Рогу по боям без правил под одеялом с местными доярками.

Все засмеялись, и Сережа тоже, хотя и не без натуги. Ленька подцепил вилкой с тарелки ломоть жирной копченой красной рыбы, донес до рта, хотел было откусить, но покосился на Норова и вернул кусок на тарелку:

– Пашка, как тебе худым удается оставаться? – с завистью спросил он.

– Думаю много, Лень. От дум все выгорает. Не пробовал?

– Иди ты! – отмахнулся Ленька. – Мыслитель!

– Да он каждый день в зал ныряет, – улыбнулся Володя Коробейников. – То бокс, то железки.

– Времени, значит, много, – недовольно проворчал Ленька. – А мне вот – некогда.

– Ясное дело, – согласился Норов. – Ты то капусту рубишь, то в бочках ее солишь. А нам в деревне чем заняться? Коровам хвосты накрутили, и – айда по бабам!

– Да я, вроде, тоже в зал хожу, а толку? – вздохнул Ленька и шлепнул себя по объемному животу.

Ленька всегда был толстым, но в Москве он набрал еще килограммов десять и выглядел огромным. Зато костюмы его теперь были только от Бриони.

– А ты почему худой? – придирчиво спросил Ленька у Дорошенко. – Тоже в зал ходишь или просто при Пашке жрать боишься?

– Занимаюсь немного спортом, – засмеялся Дорошенко. – Стараюсь себя не запускать, беру пример с Павла Александровича.

– Боксируешь или качаешься? – уточнил Володя.

– В основном, качаюсь. Но взял и инструктора по боксу.

– За Пашкин счет? – деловито спросил Ленька.

– Почему это за Пашин? – обидчиво Дорошенко. – Я всегда за себя сам плачу.

– Ты?! – ахнул Ленька. – Кому ты сказки рассказываешь! Откуда у тебя вообще деньги?

– Лень, кончай грубить! – вмешался Норов.

– Да ладно, я же шучу, – отмахнулся Ленька. – Серега, ты же не обижаешься?

– Нет конечно, – с готовностью отозвался Дорошенко.

– А то на обиженных воду возят, – прибавил Ленька, показывая, что на самом деле Сережины обиды его ничуть не волнуют.

Он посмотрел на девушек в бассейне, и одна помахала ему рукой.

– Вон ту возьму, – решил он. – Блондинку. Красивая, сучка.

– Двух возьми, – предложил Дорошенко. – Одной тебе мало будет.

– Двух дорого, – притворно вздохнул Ленька. Он любил прибедняться. – Я ж – не ты, деньгами не швыряю. Сколько вы им тут, кстати, платите? Долларов по пятьдесят? По сто?

– Нисколько, – ответил Дорошенко. – Это порядочные девушки. Они только за любовь соглашаются. Просто ты той очень понравился.

– Ага, за любовь! – усмехнулся Ленька. – Значит, Пашка опять им бабла уже вгрузил! Так что ли, Паш? Запретил с нас брать?

– Какие запреты? Мы живем в свободной стране.

– Да ладно, не отпирайся! Знаю я тебя!

– Паша вечно нам контингент портит, – добродушно проворчал Володя Коробейников. – Надает им денег, а они потом на простых парней, вроде нас, даже не глядят. Ты их по бартеру бери, – поучительно заметил он Сереже. – Я ж тебе объяснял.

– Так ведь не я тут командую, – развел руками Сережа.

– Какой у этого Осинкина рейтинг? – вернулся к теме Ленька. – Ноль целых, две десятых?

– Меньше, – ответил Норов. – Но рейтинг я ему, допустим, подниму, проблема не в этом.

– А в чем, в бабках?

– И в этом тоже. Но главное – Мордашов.

– Морда? – усмехнулся Ленька. – Морда – он такой, шутить не любит. Он вашему бойцу враз письку оторвет. А заодно и вам.

– Но ты же нас в Москве подстрахуешь? – живо откликнулся Дорошенко. Перспектива остаться без жизненно-важного органа его смутила. – Не отдашь на съедение?

– Против Морды я не потяну, – задумчиво проговорил Ленька. – Он Ельцину напрямую звонит, а я – что? Считай, шпана. Да и потом, у нас с ним сейчас нормальные отношения. Он папу не трогает, мы ему не мешаем. Если у него возникают какие-то пожелания: кандидата на выборах поддержать, деньжат подбросить, мы делаем. Папа с ним недавно встречался на юбилее театра, они там обнимались-целовались. Он папе обещал почетного гражданина Саратова дать. А тут – война!

– Есть за что воевать, – хитро заметил Дорошенко. – Целый Саратов на кону, не шутка.

– Риски очень большие, – подал голос Володя Коробейников. – Мордашов парень мстительный.

– Ты-то сам что молчишь? – обратился Ленька к Норову. – Морда ведь тебя убивать будет, не этого донхуяна криворожского.

– Один я, конечно, на баррикады не полезу, – проговорил Норов. – Но если ты поддержишь, то возьмусь.

Ленька без тени улыбки поскреб грудь, густо заросшую черной шерстью.

– Не знаю, Пашка, не знаю… И хочется, и колется, и мамка не велит…

В тот вечер он так ничего и не решил. Он перезвонил Норову через несколько дней, уже из Москвы.

– Ладно, – сказал он. – Была, не была! За компанию и жид удавился. Сделаем так: я даю полмиллиона зеленью, и ты начинаешь. Через месяц-полтора смотрим: есть результат – продолжаем; нет – разбегаемся. Мое имя нигде не должно фигурировать! С тобой до конца кампании мы встречаемся только в Москве. Все связи – через Володю. Идет?

Подобное предложение не решало ни одной из проблем. Пятьсот тысяч долларов для избирательной кампании такого уровня были смехотворной суммой. Давая их, Ленька оставлял за собой возможность выйти из предприятия в любую минуту. Таким образом, все риски, в том числе, финансовые, ложились на Норова. Брать на себя одного такую ответственность было неразумно, но отступать ему уже не хотелось.

***

– Где вы были в субботу вечером, месье Норов?

Тон Лансака был прежним, бесстрастным, лицо слегка насмешливо, но у Норова возникло ощущение, что шеф жандармов что-то прячет в рукаве. Он подобрался.

– Какое время вас интересует?

– Ну, скажем, около девяти вечера.

Норов потер лоб, изображая задумчивость.

– Точно уже не помню. Наверное, дома. Возможно, гулял.

– Вы гуляете так поздно? В темноте?

– Я не боюсь темноты, особенно здесь, в Кастельно, где вы с вашими подчиненными бдительно охраняете мою безопасность. Но к девяти я уже обычно возвращаюсь.

Он посмотрел на Анну и, увидев, что она напряжена, ободряюще ей улыбнулся.

– Вернулся, не помнишь? – спросил он ее.

– Да, кажется, – подтвердила она.

Лансак бросил на нее короткий взгляд, затем полистал свои записи и поднял бесцветные глаза на Норова.

– Один из ваших соседей утверждает, что видел вашу машину, направляющуюся к Альби в районе девяти часов вечера.

Вероятно, это и был козырь из рукава.

– Какой сосед? – поинтересовался Норов, выигрывая время.

– Не важно.

– Он ошибается, – пожал плечами Норов.

– Что ж, мы проверим. По дороге от вашего дома до Альби есть четыре участка с видеокамерами. Мы уже запросили записи.

А вот это уже было неприятно. Слова некоего соседа, по большому счету, мало что значили, но камеры – совсем другое дело, запись с них являлась уликой. Норов невольно нахмурился.

– Вас это беспокоит, месье Норов? – вкрадчиво осведомился Лансак, продолжавший наблюдать за ним.

– Ничуть, – поспешно ответил Норов. – Почему это должно меня волновать?

– Кстати, камера есть и на главной площади в Альби, – прибавил Лансак с нажимом. – Преступник наверняка на ней окажется. Как вы думаете, месье Норов?

Кажется, он не считал нужным скрывать своих подозрений.

– Надеюсь, – ответил Норов как можно небрежнее. – И надеюсь, на лбу у него будет надпись «Убийца», а в руке он будет нести огромную дубину, чтобы вы могли безошибочно отличить его от всех остальных. Хотя, какая мне, собственно, разница?

Разница на самом деле была огромной. Про камеру на площади он совсем не подумал. Черт! Ему следовало бы сообразить, – ведь их сейчас навешали повсюду. Впрочем, даже если бы он и вспомнил о ней, – что бы это изменило? Откуда было ему знать, что из Жерома к этому времени уже сделали отбивную?! Вот угораздило! Сначала какой-то паскудный свидетель, заметивший его машину, потом камеры на дороге, и вот – камера в Альби! А ведь это еще не все, Кит! Что еще? Отпечатки твоих пальцев в офисе Жерома!.. Ух ты! Неужели влип? Спокойно, Кит, их еще могут и не обнаружить… А могут и обнаружить! Убей, не помню, за что я там хватался!

Он опять взглянул на Анну. После слов Лансака о камерах она напряглась еще больше.

– Вы еще не посмотрели записи с этой камеры? – Норов заставил себя улыбнуться Лансаку. – Я полагал, что полиция с этого и начала.

– К сожалению, это займет некоторое время, – ответил Лансак с досадой. Сотрудников нам сейчас очень не хватает.

Было заметно, что он недоволен нерасторопностью коллег и что ему не терпится.

– А на офисе месье Камарка разве не было камеры? – поинтересовался Норов.

– Увы! – сердито отозвался Лансак. – Его секретарь не раз ему предлагала, но месье Камарк не хотел, чтобы некоторые из его клиентов попали в кадр.

Норов сразу испытал огромное облегчение. Хоть тут повезло! Краем глаза он заметил, что Анну тоже слегка отпустило.

–А вдруг убийца сбежит? – почти весело спросил Норов.

–Не сбежит! Мы его поймаем.

Норов хотел пошутить по этому поводу, но в лице Лансака было столько мрачной решимости, что он промолчал.

***

План предстоящей кампании Норов обдумал тщательно. Главным соперником Пивоварова считался Егоров, лидер саратовских коммунистов, бывший первый секретарь горкома партии. Человек решительный, последовательный и принципиальный, он, в отличие от Пивоварова и Мордашова, не вышел из партии после ее запрета, и в условиях подполья продолжил борьбу против режима Ельцина, ненавидимого большинством населения, особенно в провинции. Губернатора и мэра Егоров называл предателями и отступниками и требовал от власти защитить интересы народа.

Коммунисты в ту пору вообще были смелы и шумны: они обличали «уголовников и коммерсантов, засевших в Кремле», требовали повышения заработной платы, снижения цен, социальных льгот и гарантий. Они устраивали митинги, перекрывали улицы, раздавали листовки. Их популярность среди возрастной части населения была чрезвычайно велика. Пенсионеры, более других пострадавшие от ельцинских реформ, выходили за коммунистов толпами. А голосовали в первую очередь именно они.

Олежка пока являлся аутсайдером. Его неплохо знали в его округе, но в городе мало кто слышал его фамилию. Перед Норовым стояло две задачи: не дать ни одному из главных претендентов – ни Егорову, ни Пивоварову, – победить в первом туре, набрав более пятидесяти процентов, и вывести Осинкина во второй тур, оставив позади одного из них. Первая задача была сложной, вторая казалась неразрешимой.

Преимущества и недостатки Осинкина Норов оценивал трезво: тот был умным, ироничным, обаятельным парнем, но не зажигательным оратором и не крикуном-популистом из тех, кого особенно любит простой народ. Масштаб его был камерным, не площадным. На фоне блеклого, косноязычного трусоватого мэра он смотрелся бы выигрышно, но его шансы одолеть в прямом противостоянии Егорова представлялись сомнительными. Тот был прирожденным лидером, вождем толп. Следовательно, притопить нужно было именно его.

Такая необходимость Норова совсем не радовала: идейно он оставался противником коммунистов, но честность Егорова ему импонировала. Прежде он не раз помогал Егорову и деньгами, и своими медийными ресурсами, у них даже сложились почти дружеские отношения. Однако тут ситуация менялась: Егоров становился главным соперником, с ним предстояла борьба, причем борьба обдуманная, скрытая. Нельзя было оттолкнуть от себя Егоровских избирателей, на чьи голоса Норов рассчитывал во втором туре.

Имелась и еще одна опасность: если бы Осинкин с первых же шагов взялся резко критиковать Пивоварова, что, казалось бы, напрашивалось для повышения его рейтинга, то подвластный губернатору избирком просто снял бы его с гонки, придравшись к какому-нибудь нарушению, которые во множестве допускали все кандидаты и их штабы.

Словом, путь к победе был тернист, извилист и пролегал между Сциллой и Харибдой. Критику действующего мэра можно было временно оставить коммунистам, а на Егорова следовало натравить кого-то со стороны. Самого же Осинкина до поры до времени предстояло вести каким-то параллельным курсом, расширяя его узнаваемость, но слегка придерживая, чтобы бросить в решающий бой лишь на заключительном этапе.

Для осуществления столь сложного плана Норову требовался джокер. Необходимо было ввести в игру еще одного кандидата, никому раньше не известного бесшабашного сорвиголову, анархиста-популиста, батьку Махно, который не побоится воевать на всех фронтах, ругать и власть, и коммунистов. Такого Соловья-разбойника почти наверняка снимут, но до этого он должен успеть наделать шума. В наличии подобного политического камикадзе не имелось, но нужный образ можно было и слепить, если только кто-то согласится взять на себя эту роль. У Норова в этой связи родилась одна дерзкая идея.

***

– Кто-нибудь будет кофе? – спросила Анна. Ей хотелось разрядить напряженную атмосферу. – Месье Лансак?

– Почему бы и нет? – осклабился жандарм с неожиданной для него любезностью.

– Сделай, пожалуйста, и мне, – попросил Норов.

Анна подошла к машине.

– Мне тоже плесни, – подал севший голос Гаврюшкин.

Он изо всех сил пытался следить за допросом. Смысла разговора он по-прежнему не понимал, но тон жандарма ему явно не нравился. Он хмурился.

Анна приготовила кофе всем, в том числе и чернявому Пере. Белобрысый Мишель отказался, поблагодарив. Последнюю чашку кофе она взяла себе, хотя обычно предпочитала чай. Норов понял, что она волновалась. Лансак, кажется, тоже это заметил. Пока гудела машина, он выжидающе молчал.

– Вы хорошо знали мадам Кузинье, месье Норов? – снова приступил он к допросу.

– Виделись изредка, – сдержанно ответил Норов.

– Три дня подряд перед ее гибелью, – напомнил Лансак.

– Я же не знал, что она погибнет, – возразил Норов. – Иначе все три дня я бы провел с вами, чтобы обеспечить себе алиби.

Пере, сделавший большой глоток, хмыкнул от неожиданности, выплюнув кофе назад в чашку. Норов подождал, пока он прокашляется и оботрет рот, и прибавил:

– Впрочем, мы с вами и так встречаемся слишком часто.

Лансак оставил эту реплику без ответа.

– Расскажите о вашей последней встрече с мадам Кузинье в Нобль Вале.

– Мы встретились на выставке, она была с мужем и дочерью. Мы посмотрели картины, затем выпили кофе в кафе на площади и разъехались. Вот и все. Мелисса подарила мне открытку с осликами. Показать?

– Вы встретились случайно?

Норов помедлил, соображая. Из соседней комнаты доносились звуки пылесоса Лиз.

– Не совсем. Вообще-то мы с мадам Полянской не собирались в Нобль Валь, это была идея мадам Кузинье. Она позвонила и предложила вместе посмотреть выставку.

– Вы интересуетесь живописью?

– Не местной. Надеюсь, это не задевает ваше самолюбие? Однако, мадам Полянская снисходительнее меня, да и Нобль Валь – красивый городок, вот мы и решили туда заглянуть.

– По словам месье Кузинье, когда все пили кофе на площади, вы с мадам Кузинье отошли в сторону и о чем-то беседовали вдвоем. Вы помните этот эпизод?

– Более или менее. Кажется, ей захотелось покурить, и она попросила составить ей компанию.

– Вы курите?

– Нет, но компания красивых женщин мне нравится.

– О чем вы разговаривали?

– Должно быть, о живописи. Но совершенно точно не о жандармах.

– Ее муж утверждает, что во время вашего разговора она выглядела нервно.

– Живопись действует на людей по-разному.

– Больше вы ее не видели?

– Нет.

– Она вам не звонила?

– Насколько помню, нет.

– Не могли бы проверить по списку звонков в вашем телефоне?

– Зачем?

– А вдруг она звонила?

– Если она звонила, и я этого не запомнил, значит, разговор был неважным.

– Неважным – с вашей точки зрения, месье Норов, – выразительно поправил Лансак.

– Простите, месье Лансак, – с усмешкой возразил Норов. – Но я вообще смотрю на мир своими глазами, а не вашими. Иначе я тоже служил бы жандармом в Кастельно.

***

В России девяностых годов, согласно всем опросам, подавляющее большинство мужского населения в возрасте до 30 лет мечтало стать бандитами. Жизнь бандита была овеяна уголовной романтикой, близкой выходцам из бесчисленных пролетарских подворотен, и сулила легкие деньги. Требовалось лишь ввалиться оравой со стволами к какому-нибудь барыге, нагнать на него, как тогда выражались, изжоги, вывезти в багажнике в ближайший лесок, отмудохать, заставить копать могилу, а потом получать с него ловэ. Плохо ли? В бандиты шли все кому не лень: и бывшие спортсмены, и дворовая шпана, и качки из подвалов, и выгнанные из органов менты, и бездельники, и неудачники.

К ментам коммерсы бегали редко, прослыть «замусоренным» считалось западло, да и менты вмешиваться не любили, пусть сами разбираются, мы-то причем?

Но так было только поначалу; вскоре бандитов развелось едва ли не больше, чем коммерсантов, между ними возникла напряженка. Даже за гребаных ларечников приходилось сражаться, и вот, вместо того чтобы беспечно прогуливать в кабаках отжатые у барыг бабки, братва мыкалась по стрелками и палила друг в друга почем зря. А тут еще оживились менты, подогретые капустой, которую им засылали предприниматели.

Бандитский бизнес день ото дня становился все опаснее, в нем выживали самые жестокие, не боявшиеся ни крови, ни тюрьмы; случайные попутчики спрыгивали на ходу, как с разогнавшегося поезда. Многие при этом калечились, ибо, перестав быть бандитами, становились добычей своих вчерашних собратьев.

Среди мелких саратовских бригадиров был некто Вася Кочан, двадцатитрехлетний рослый, красивый наглый парень, из бывших единоборцев. Кочан – была его фамилия, хотя все принимали ее за прозвище. Кочан лихо начал, прикрутил несколько приличных фирм, навербовал братвы, принялся наезжать на чужих коммерсантов, и тут его осадили, прошив на стрелке автоматной очередью.

Кочан выжил, но долго лечился по разным больницам в России и даже за границей, перенес с полдюжины операций и пришел к выводу, что надо слегонца сбавить обороты. То есть, не бросая основного бизнеса, – а то свои же порвут, – найти другие приработки, более спокойные. В рейтинге популярности на втором месте после бандитизма значилась политика. Ею Кочан и решил заняться. А че? Тоже нормально.

Накануне думских выборов, тех самых, в которых Норов вел двенадцать кандидатов, Кочан подъезжал к Норову и интересовался, как насчет того, чтобы выбрать его, Кочана, в какие-нибудь депутаты. Только не в районные, в районные ему на хер не надо. В районные только лохи лезут. Лучше в областные, или уж, на крайняк, в городские. Сколько, кстати, на эту байду бабок надо? Полтинника хватит?

Норов дипломатично ответил, что у него на руках и так целый выводок кандидатов, со всеми подписаны договоры, нарушить их нельзя, а Кочан – парень серьезный, им нужно заниматься; у Норова просто сил не хватит.

Кочан, со свойственной ему самоуверенностью, решил обойтись собственными силами; создал штаб из братвы, взял в пиарщики непросыхавшего Шкуру, смело выдвинулся в областную думу и, разумеется, проиграл. Политических амбиций он тем не менее не оставил, вступил в какую-то заштатную патриотическую организацию, дал по этому поводу интервью в малотиражной газете тому же Курту Аджикину, но внимания к себе не привлек и постепенно стух.

Про Кочана-то Норов и вспомнил, обдумывая план кампании.

***

Он встретился с Кочаном и поинтересовался, есть ли у того политические планы? Выяснилось, что планов у Кочана – вагон, бабок только нет, а так бы он развернулся. Ну, а если Кочану дадут деньги, двинется он, допустим, в мэры? В мэры? В натуре? Е-мое! Ну ни хера себе! А че, запросто! Прикольно, бать. Попробовать-то всегда можно. А смысл просто так сидеть-то? А сколько бабок дадут? Ну, допустим, полтинник зеленью…

Бать, Норов че, прикалывается над ним?! Кочан че, блин, лох голимый? Да полтинник Кочан сам кому хочешь может дать. Че на него сделаешь, на полтинник-то? Хотя бы уж лям. А морда у Кочана не треснет? Не треснет, не ссы. Ляма нет. А сколько есть? Сказано, полтинник. Не, гнилой базар. Короче, так: за полтинник Кочан в такую херню даже впираться не будет, себе дороже. Норов вообще-то и не просит, чтобы Кочан впирался за полтинник. Он сказал, полтинник для начала; сперва один полтинник, после второй… А когда второй? Ну, скажем, через неделю-две. А после че? А после еще полтинник. Бать-колотить, в натуре барыжий какой-то базар! Ты че, коммерс, что ли? Ты сделай Кочану шаг навстречу, он тебе два в обратку сделает. Дай сразу лям и всех делов! Сказал же, нету столько. А сколько есть? Сотни три для начала наберется, но – частями. Опять, блин, частями! Дай хоть две катьки сразу! Сразу нельзя, ты их потратишь. Екорный бабай, а че, на них смотреть, что ли? Кочан же их не на телок потратит! Смотреть не нужно, ими нужно правильно распорядиться. Да Кочан все правильно сделает, не боись. Он в этом вопросе рубит от и до. Ты че, Кочана, что ль, не знаешь? А че надо делать-то?

Надо мочить мэра и коммунистов, Кочан не побоится? Кто побоится? Кочан? Кого? Козлов этих? Да Кочан ваще никого не боится. Он их порвет, как газету, он хоть Ельцина порвет, были б ловэ! Ему только с мусорами в ломы бодаться, с ними, блин, геморроя много, себе дороже в оконцовке. У Кочана, кстати, у самого идеи были, чтоб в мэры двинуться; короче, гляди: ты засылаешь двести сразу, через неделю еще двести…

Стоп, так не катит. Я даю двести частями и помогаю тебе на эти бабки раскрутиться, а когда ты раскрутишься, коммерсы тебе принесут, сколько надо… Кто?! Коммерсы?! Ха! Ну ты, бать, сказанул! Принесут, жди! Им пока паяльник в жопу не засунешь, хрен они хоть копейку дадут! Барыги, блин. Ну хотя бы за три катьки Норов отвечает? За три отвечает. А за четыре? За четыре отвечает. А за пять? За пять – нет. Мало, блин! Ну, извини, проехали, забудь про этот разговор. А че ты сразу в откат? Ладно, бать, считай, договорились. Умеешь ты, нах, подъехать. Держи кардан. Кочан – не фуфлыжник, он еще никого не кидал, Норову любой за него скажет. Он, если в мэры пролезет, крохоборничать не станет, путевую должность Норову найдет. Кочану умные люди нужны.

***

Лансак заглянул в свой блокнот.

– Поговорим о ваших друзьях, месье Норов…

– Минуту, месье Лансак, – прервал Норов. – Когда вы приехали сюда, вы сказали, что это ненадолго. Но мы с вами беседуем почти полтора часа, а ваши вопросы все не кончаются. Я ведь, кстати, не обязан на них отвечать, не так ли?

– Разумеется, месье Норов. Но вам нечего скрывать?

– Месье Лансак, оставьте, пожалуйста, эти полицейские уловки для местных фермеров.

– Разве вы не хотите помочь правосудию, месье Норов?

– Не испытываю ни малейшего желания.

– Вот как? – поднял над золотыми очками белесые брови Лансак. – Почему же?

– Потому что до французского правосудия мне не больше дела, чем вам до русского.

Лансак подавил отразившуюся на его лице досаду.

– Месье Норов, – чуть сбавил он тон. – Я очень прошу вас ответить еще на несколько вопросов. Обещаю, что это не займет много времени.

Норов посмотрел на стенные часы. Была половина двенадцатого, приближалось священное время обеда, которое ни один француз не пропустит даже ради любовного свидания или под угрозой гильотины. Чернявый Виктор, кстати, уже давно с беспокойством ерзал.

– Хорошо, – кивнул Норов. – Какие именно из моих друзей вас интересуют?

– Тот русский, который был с вами сначала в Броз-сюр-Тарне, после в Ля Роке.

– Я был там с мадам Полянской.

Анна кивнула:

– Это правда, мы были вместе.

– Однако месье Кузинье уверяет, что в обоих местах с вами был еще русский господин…

– Он был не со мной, а с месье Камарком, – поправил Норов.

– Вы не подскажете его фамилию?

– Да вы ведь сами ее знаете.

Лансак слегка усмехнулся.

– Не уверен, что сумею правильно ее произнести, – сказал он.

– Произносите, как вам заблагорассудится. Я все равно ее не помню.

– Нет? – вновь поднял брови над очками Лансак.

– Это было случайное знакомство, – вмешалась Анна. – В самолете на рейсе из Москвы в Париж рядом со мной сидела девушка, мы разговорились, и выяснилось, что обе летим в Тулузу. Здесь ее встречал друг. Мы обменялись телефонами и расстались.

– Но потом встретились вновь?

– Тоже практически случайно. Та девушка позвонила мне и спросила, не хотим ли мы поужинать вместе. У них был заказан стол в каком-то ресторане. Но мы уже приехали в кафе мадам Кузинье в Броз-сюр-Тарне и отказались. Они по дороге завернули на минуту к нам, потом за ними заехал месье Камарк, с которым они собирались ужинать, и они отбыли.

– И вы не спросили фамилию вашего соотечественника? – недоверчиво уточнил Лансак.

– Зачем? – пожал плечами Норов.

Лансак в сомнении покачал головой и полистал записи.

– Его фамилия Брикин? – спросил он, делая ударение на последний слог.

– Возможно, – согласился Норов.

– Секретарь месье Камарка говорит, что месье Брикин собирался купить шато у месье Камарка для своей подруги. Ее фамилия – Куз-йакин.

Фамилия Ляли далась Лансаку еще труднее, чем фамилия Брыкина. В ней он тоже поставил ударение на последнем слоге.

– Секретарю месье Камарка виднее.

– Месье Брикин не упоминал вам об этом?

– Что-то говорил, вы правы.

– Что именно?

– Что он хочет купить шато у месье Камарка.

– И все?

– И все. Повторяю, мы были едва знакомы.

– Никаких подробностей?

– Я, во всяком случае, их не помню.

– А вам, мадам Поль-янска, мадемуазель Куз-йакин что-нибудь сообщала об этом?

– Она радовалась предстоящей покупке, показывала фотографии, приглашала съездить вместе, посмотреть, но на выходные у нас были другие планы…

***

Стартовал Осинкин с двумя целыми, семью десятыми процентов узнаваемости, пятым из девяти кандидатов, чуть-чуть выигрывая у Кочана. То обстоятельство, что столь безнадежного кандидата поведет Норов, администрацию не встревожило, там все внимание было приковано к Егорову.

Горизбирком сходу отказал тому в регистрации, найдя в собранных им подписях недействительные. Это была чистая придирка – коммунисты, зная, что власть считает их главными врагами, собирали подписи вживую и проверяли их очень тщательно. Однако отстрелить Егорова на подступах губернатору не удалось. Фракция коммунистов в Государственной думе, тогда еще грозная, немедленно заявила протест, дело ушло в Верховный суд, и там Егорова быстро восстановили. Всех других кандидатов, включая Осинкина и Кочана, зарегистрировали без особых проблем.

Воодушевленный победой над местной властью, не сумевшей его остановить, Егоров принялся митинговать. Вновь зазвучали проклятья компрадорскому режиму, грабительской приватизации, обрекшей могучий советский народ на нищету; угрозы возмездия бесстыжим олигархам, развалившим великую страну, и ворью, оккупировавшему высокие кабинеты. От речей Егорова пенсионеры возбуждались, пели «Интернационал» и готовились идти в «последний и решительный бой».

Кочан действовал не менее смело, но иными методами. Норов нанял ему самых отвязных фрилансеров; в рабочем кабинете у них висел такой густой запах марихуаны, что даже Кочан, сам любивший «дернуть пяточку», выгонял всех на улицу. Для начала фасады домов и городские заборы в Саратове покрылись большими картинками, выполненными по трафарету черной краской: три толстые, самодовольные крысы во фраках, обнявшись, и переплетя длинные хвосты, плясали канкан и нагло усмехались. Под каждой из крыс была подпись, не оставляющая сомнений в том, на кого намекает изображение: «Самогонкин», «Мордастый», «Коммунякин». И призыв: «Трем толстякам – три пинка!»

В реальности из трех персонажей, послуживших прототипами этому нелестному групповому портрету, толстым можно было назвать разве что губернатора, да и то с некоторой натяжкой: коммунист Егоров был коренастым и плотно сбитым, а Пивоваров и вовсе худощавым. Но карикатура была дерзкой, злой и доходчивой, – как раз то, что нравится народу.

Следом стала выходить газета с вызывающим названием «По Кочану» и лозунгом: «Кочан сказал – Кочан сделал!». Собственно, это была даже не газета, а боевой листок, небольшого формата, отпечатанный на четырех полосах скверной бумаги. В основном он состоял из писем жителей города к кандидату в мэры Василию Кочану и его ответов.

Письма журналисты, разумеется, сочиняли сами. В них вымышленные авторы, рядовые жители Саратова, пенсионеры, студенты, молодожены, работяги, – рассказывали о бытовых проблемах, жаловались на городские власти, просили Кочана вмешаться и призвать чиновников к ответу.

Кочан отвечал серьезно и солидно, вникал в суть жалоб, давал юридически грамотные советы, обещал помочь всем нуждающимся, но напоминал, что для этого ему необходима победа на выборах, а значит, всеобщая поддержка. Его ответы, само собой, тоже писались журналистами, сам он в трех словах делал четыре ошибки и не произносил даже самой короткой фразы, не начав и не закончив ее матерным междометием.

В газетке также освещались неприглядные эпизоды из прошлой и настоящей жизни Пивоварова и Мордашова, характеризующие их трусость, подлость, лживость, патологическую склонность к воровству и взяточничеству. Часть фактов была выдумана, но описывалось все в ярких красках и потому запоминалось. Пивоваров и Мордашов обозначались лишь инициалами, но все сразу понимали, о ком речь, и эта показная осторожность лишь придавало правдоподобия историям. Кочан обещал после победы отдать обоих под суд, а Егорова выгнать из большой квартиры в центре города, полученной им еще в бытность начальником, и переселить на окраину, в одну из барачных коммуналок, которые он вместе с Мордашовым и Пивоваровым понастроил некогда для простых работяг.

Братва Кочана страшно гордилась популярностью своего бригадира, верила в его победу и возила в багажниках автомобилей по стопке экземпляров каждого выпуска для бесплатной раздачи.

Словом, администрация давила Егорова, Егоров громил администрацию, а Кочан бил всех без разбору. Норов тем временем «разгонял» Осинкина.

***

– Месье Норов, вы не знаете, где сейчас находится месье Брикин?

– Понятия не имею.

– Когда вы в последний раз с ним виделись?

– В воскресенье на празднике по случаю дня рождения дочери мадам Кузинье и месье Пино.

– Он был там со своей подругой?

– Да, они приехали втроем: месье Камарк, месье Брикин, как вы его называете и мадам Куз-йакин.

Произнося эти фамилии, подобно Лансаку, на французский лад, Норов не смог сдержать улыбки.

– В каком настроении они были?

– В превосходном. Веселы.

– Они не ссорились?

– Месье Брикин и его девушка? Помнится, между ними вышла небольшая размолвка: месье Брикин хотел подарить девочке на день рождения 100 евро, а мадам Куз-йакин просила, чтобы он ограничился пятьюдесятью. Месье Брикину удалось настоять на своем… Вы считаете, это имеет какое-то отношение к убийству месье Камарка?

– Я имею в виду, не ссорились ли месье Брикин и месье Камарк?

– При мне они только обнимались и целовались. У меня создалось впечатление, что они очень нравились друг другу.

– Вот как?

– Вас это удивляет? В наши дни в Европе между мужчинами это встречается часто и, насколько я могу судить, приветствуется прогрессивной французской общественностью. Уверен, что вы тоже очень нравитесь своим подчиненным.

Виктор Пере вновь хмыкнул.

– Потрудитесь оставить свои догадки при себе, месье Норов.

– Боюсь, тогда я не смогу отвечать на ваши вопросы.

– Придерживайтесь, пожалуйста, фактов…

– Факт заключается в том, что сейчас без пяти двенадцать. Пора обедать, месье Лансак.

– Мы заканчиваем. Вы уехали с праздника вместе с месье Брикин?

– Нет, я приехал с мадам Полян-ска и с ней же уехал. В некоторых вопросах я старомоден и довольно постоянен.

– А месье Брикин?

– Насколько я знаю, он уехал со своей подругой.

– С тех пор вы его не видели?

– Я уже отвечал на этот вопрос.

– Он вам не звонил?

– Нет. И не писал.

– А мадам Куз-йакин?

– Нет.

– А вам, мадам Пол-янска?

Он взглянул на Анну и его глаза остро блеснули из–под очков. Вопрос жандарма застал Анну врасплох.

– Что вы имеете в виду? – настороженно спросила она, выигрывая время.

– Я задал очень простой вопрос: мадам Куз-йакин вам звонила?

– Н-нет… Нет, не звонила.

Анна не умела лгать. Лансак это сразу почувствовал.

– Вы уверены? – с нажимом переспросил он.

– Я… точно не помню….

– Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить. Посмотрите по списку входящих звонков на своем телефоне.

Анна машинально взяла свой телефон, бегло взглянула на монитор и тут же отложила.

– Возможно, звонила.

– О чем вы говорили?

– У меня не сохранилось в памяти. Должно быть, о чем-то неважном.

– Вы не знаете, где она?

– Нет. Не знаю…

Норов вновь ободряюще улыбнулся ей. В том, что Лансак заметил ее замешательство, он не сомневался. Но Лансак и без того был предубежден против них и подозревал во всех грехах, и вряд ли ответы Анны могли изменить его отношение.

***

Под Осинкина Норов собрал небольшую, но сильную команду из лучших журналистов и опытных организаторов. Платил он много, и ребята старались. Главной задачей на первом этапе было повышение рейтинга. Журналисты придумывали различные информационные поводы, не связанные впрямую с политикой, и договаривались с телевизионщиками, чтобы Осинкин чаще мелькал на экране; агитаторы неустанно совершали поквартирные обходы, раздавая листовки и убеждая граждан, что лучшего мэра, чем Осинкин, просто не бывает.

В Саратове вещало восемь телеканалов, главный, государственный, получал дотации от областной администрации и работал на Пивоварова; других кандидатов туда просто не пускали. Имя Егорова там произносилось лишь в ругательном контексте, а имена Кочана или Осинкина не произносилось вовсе.

Но остальные каналы охотно брали деньги и показывали Осинкина без возражений, – он хорошо говорил, был импозантен, словом, как выражаются телевизионщики, «картинки не портил». Порой он представал в домашнем интерьере: в своей скромной «трешке», с женой и детьми, иногда на даче в шесть соток с покосившимся домиком, требовавшим ремонта, и часто на улицах города. Такой ракурс был непривычным для населения; в советские времена политики прятали свои семьи от глаз общественности, все личное вообще было под запретом. Ленька, следивший из Москвы за ходом кампании, предупреждал Норова, что наши граждане такой подход могут не понять. Норов считал иначе, к тому же ему все равно приходилось рисковать.

Осинкин проводил по восемь-десять встреч в день, хотя людей на них приходило совсем немного, иногда три-четыре человека. Но написанные от руки объявления регулярно развешивались на дверях подъездов, и Осинкин со своими активистами неутомимо прочесывал город, не пропуская ни одного квартала. О политике он говорил мало, в основном – на житейские темы, близкие горожанам: о забитых мусором дворах, о плохих дорогах, о городском транспорте, который то и дело ломался, о протекающих крышах, об острой нехватке детсадов, школ и больниц. Говорил рассудительно, по-деловому, подчеркивая, что изменить город можно только общими усилиями, всем вместе. «Вместе», «в команде» – вообще были его любимыми словами.

Встречи с избирателями и телевизионные выступления Осинкин иногда заканчивал песней Окуджавы под гитару: «Возьмемся за руки друзья, чтоб не пропасть поодиночке». Пел он задушевно, приятным баритоном и грустно проникновенно улыбался. По этой песне в городе его уже узнавали. Женщины за сорок его обожали, пожилые тетки между собой ласково именовали «Олежкой».

Норов дал приказ агитаторам распространять прозвище «Олежка» в массах, а призыв «Вместе!» с восклицательным знаком он вынес в главный лозунг избирательной кампании Осинкина. Нанятые машины разъезжали по городу с надписью «Вместе!» на борту и через репродукторы ретранслировали песню Окуджавы в исполнении Осинкина. Всем без исключения это нравилось, даже Леньке.

Но самого Норова на самом деле тошнило и от лозунга «Вместе!», и от песни, которую он считал фальшивой и приторной. Желание «взяться за руки, чтобы не пропасть поодиночке», по его мнению, испытывали только ничтожества да трусы. Скопом, неразличимой толпой, бездарной серой массой, они топтали и казнили талантливых, ярких и сильных людей, которые всегда шли своим путем, в одиночку.

***

Допрос закончился только в начале первого. Он тянулся около трех часов, без перерыва, и к концу его все устали, особенно Анна. Притомился даже молчавший все время белобрысый Мишель, который все-таки притащил из гостиной стул и уселся в уголке. Один лишь Лансак оставался бодр. Ощущая себя ищейкой, он в охотничьем азарте, казалось, был готов допрашивать Норова хоть до вечера, однако сакральное значение обеда он понимал. Да и Норов, с беспокойством поглядывавший на Анну, настойчиво попросил его завершить беседу.

– Что ж, месье Норов, – неохотно проговорил Лансак, поднимаясь. – Я записал ваши ответы и передам их следователю. Думаю, он сам захочет с вами встретиться. Вы не собираетесь покидать Францию в ближайшие дни?

– Каким образом я могу это сделать в условиях карантина?

– Ну, какие-то рейсы, наверное, все же остались. Я слышал, посольства других стран эвакуируют своих граждан из Франции. А у вас, мадам Поль-янска, какие планы?

– Я еще не решила.

– Я бы попросил вас тоже задержаться, так, на всякий случай. Вдруг следователь захочет поговорить и с вами?

– Вот дубина! – вслух по-русски сказал Норов. – После просьбы жандарма остаться даже ангел сбежит.

– Улетит, – улыбнулась Анна слабой, утомленной улыбкой.

***

Рейтинг Осинкина рос медленнее, чем хотелось бы. Ленька был разочарован и, выдав первые полмиллиона, с последующими траншами тянул. У Норова быстро образовались долги перед типографиями, средствами массовой информации и сотрудниками штаба. Он несколько раз звонил Володе Коробейникову, напоминая о деньгах, но Володя, обычно деловой и четкий, на сей раз мямлил что-то невразумительное о занятости Леньки правительственными проектами и о временных финансовых сложностях. Было ясно, что Ленька приказал ему выкручиваться как угодно, но дополнительных средств не выделять.

Норов отловил по телефону самого Леньку и попытался объяснить ему, что если сейчас потерять темп, то кампанию можно будет сворачивать, потом ее уже не разгонишь. Однако Ленька пустился в пространные рассуждения о том, как он расспрашивал об Осинкине своих саратовских знакомых, и практически никто из них ничего о нем не слышал, и что даже Ленькина мама, в чью интуицию он, Ленька, свято верит, считает, что шансов у Олежки нет.

Норов с сарказмом заметил, что если Ленька в политике полагается на интуицию своей мамы, а не на мнение Норова, то может быть, ее и следует назначить начальником штаба? И пусть она выбирает кого сочтет нужным, хоть ленькиного папу, хоть самого Леньку. На этом разговор и закончился.

Деньги, между тем, нужны были позарез. Норов, нервничая, послал Дорошенко по бизнесменам, но тот вернулся ни с чем. Переступив через гордость, Норов поехал сам, но тоже без особого успеха, – в Олежку бизнесмены не верили. Некоторые, правда, готовы были немного раскошелиться – не под Осинкина, а под Норова, – но при этом выдвигали непомерные требования. Получалось все равно что брать у диких ростовщиков.

Осинкин был в курсе финансовых проблем. Возвращаясь после встреч поздно вечером в штаб, он обязательно заглядывал в кабинет Норова, и, хотя Норов старался держаться уверенно, по его озабоченному лицу было видно, что положение критическое. Осинкин опускался в кресло и подавленно молчал. Секретарша приносила им кофе – оба договорились отказаться от спиртного до конца кампании – и они глотали горький надоевший напиток, изредка обмениваясь короткими, ничего не значившими фразами. Все было ясно без слов: в этой войне они могли рассчитывать только друг на друга, надежных союзников у них не было.

Ольга тоже часто приезжала в штаб, шла к пиарщикам и агитаторам, старалась быть полезной, и иногда ей это удавалось. Поначалу она держалась весело, шутила, но безденежье придавило и ее. Ситуация ухудшалась, и первым дрогнул Дорошенко.

– Павел Александрович, а может, ну их, эти выборы, а? – неуверенно проговорил он однажды, когда они с Норовым были вдвоем. – Раз денег нет, зачем из кожи лезть?..

Норов не сомневался, что эта мысль прображивала в нем давно.

– Устал? – холодно спросил Норов. – Или опять домашние проблемы?

– Никаких проблем! – поспешно ответил Дорошенко. – Я за вас переживаю…

– Не надо. Я сумею о себе позаботиться.

Сережа больше эту тему не поднимал, но вскоре наступил черед и Осинкина.

– Ну что, Паша, сворачиваем лавочку? – с виноватым смешком спросил он как-то вечером за кофе. – Хорошая была идея, но не получилось…

– Давай без нытья! – резко ответил Норов. – Мы выиграем! Надо потерпеть.

На самом деле Норов не знал, удастся ли им добиться перелома, но выбрасывать на ринг полотенце он не собирался. Он вложил триста тысяч долларов из личных денег, – больше у него в тот момент под рукой не было. Это дало возможность расплатиться по всем долгам, но чтобы продвинуться дальше, требовалось еще. Оставшийся на мели Кочан взял его в осаду. Он звонил Норову каждые два часа, приезжал к нему в офис, без спроса врывался на совещания и горько упрекал Норова в том, что тот подставил его перед пацанами; как теперь Кочану в глаза пацанам смотреть? Кочан ведь перед ними подписался! Кочан думал, что Норов пацан, а Норов оказался не пацан!

И тогда Норов, плюнув на все правила, выдернул из бизнеса еще сто пятьдесят тысяч. Узнав об этом, испуганный Дорошенко прибежал к нему в кабинет и принялся доказывать, что так поступать нельзя, что политтехнологи никогда не вкладывают собственных денег, это – непрофессионально. Их дело – зарабатывать на выборах, а не терять.

– А кто здесь политтехнолог? – недобро прищурившись на него, спросил Норов. – Ты?

– Почему только я? – растерялся Дорошенко. – Мы оба… Вы в первую очередь…

– Нет, Сережа, я не политтехнолог. И не коммерсант. Я просто человек, у которого есть принципы, хотя в наше время это звучит глупо. И чем бы я ни занимался, я стараюсь их не нарушать. Я не брошу парня, которого ты подсадил мне на шею, как не бросаю тебя, хотя если взвесить приносимую тобой пользу и причиняемый тобой же вред, то я не уверен, что польза перевесит. А если я начну поступать, как расчетливый бизнесмен, то тебе очень быстро придется сменить столь полюбившуюся тебе профессию политтехнолога на забытое ремесло челнока.

Вливание было произведено как нельзя кстати. Машина вновь набрала обороты: штабисты встряхнулись, посыпались свежие идеи; заработал печатный станок; забегали активисты и расклейщики плакатов. Воодушевленный Кочан ринулся в новую атаку. На домах и заборах появилось воззвание: «Наш мер Кочан!», написанное вкривь и вкось, зато очень крупно. Норов попросил ребят при случае сообщить Кочану что слово «мэр» пишется через «э оборотную», на что Кочан ответил, что ему по херу, как пишется, смысл-то тот же.

Активисты из городской администрации попытались было высмеять безграмотность претендента, дописав еще две буквы и превратив слово «мер» в «мерин», но были пойманы бдительной братвой и жестоко наказаны.

Видя всеобщее оживление, взбодрился и Осинкин. С удвоенной энергией он обрушился на избирателей с задушевными разговорами и песнями. Теперь, возвращаясь в штаб, он смотрел на Норова глазами преданной собаки и, прощаясь, крепко, с чувством стискивал ему руку.

Народу между тем на встречи с Осинкиным приходило все больше. Однажды явилось полторы сотни человек, хотя встреча была объявлена лишь накануне. В тот вечер Осинкин зашел к Норову вместе с Ольгой.

– Паша, я хотела тебе сказать что-то очень важное,… – волнуясь, начала Ольга. – Я не очень умею выражать свои чувства… Ну вот, у меня даже слезы навернулись!… – Она оборотилась назад и помахала рукой у глаз, давая ресницам просохнуть. – Извини… В общем… Тебя нам Бог послал!

И она порывисто расцеловала Норова. Олежка подошел за ней и тоже стиснул его, по-мужски крепко.

Глава пятая

Лиз дождалась, пока жандармы уедут, и вошла на кухню.

– Все в порядке, месье Поль? – спросила она. – Почему так долго? Что он от вас хотел? Я там пылесосила, почти ничего не слышала.

– Месье Лансак желал знать, не я ли убил Камарка и Клотильду.

– Ну что вы, зачем вы так говорите?! – с упреком воскликнула Лиз. – Конечно, он так не думает! Просто он такой человек… немного тяжелый… Не принимайте на свой счет, он со всеми так…. Между нами, его тут не очень любят, – прибавила она, машинально понижая голос.

– Я слышала, что во Франции жандармы вежливы, – сказала Анна. – Но этот Лансак не показался мне особенно вежливым.

– В обычное время он тоже вежлив и никого не беспокоит. Просто сейчас такая нервная обстановка: эпидемия, люди умирают, карантин, а тут еще эти страшные убийства… Его ведь тоже можно понять. Между прочим, в Тулузу из-за беспорядков, собирается прилететь сам министр, вы слышали, да? По телевизору сегодня говорили. Короче, месье Лансак, видно, остался здесь за начальника, ну и пытается показать себя…

На кухню прибежала Ляля.

– Свалили что ли? – перебивая Лиз, нетерпеливо осведомилась она. – Блин, думала, не дотерплю! Сижу там, как дура: ничего не вижу, не слышу! В туалет даже боялась зайти, а вдруг они услышат?

Прерванная довольно бесцеремонно, Лиз не стала продолжать беседу.

– Я привезла вам чистое белье, месье Поль. Подниму его наверх? – деловито спросила она.

Вещи Норова она стирала у себя дома, а потом привозила уже выглаженными.

– Конечно, Лиз, делайте все, что считаете нужным, – как обычно.

– Спасибо, месье Поль.

– Да че они хотели-то? – не отставала Ляля, не замечая, что стоит на пути Лиз, которая, выходя, молча ее обогнула. – Про меня че-нибудь спрашивали?

– Спрашивали, где ты, – ответила Анна.

– Вы им не сказали? – испугалась Ляля.

– Конечно, сказали, – усмехнулся Норов. – Ведь это наш долг. Сказали, что ты наверху, в спальне, залезла под кровать, хочешь в туалет, но боишься при них выйти. Они как люди вежливые пообещали отъехать ненадолго, дать тебе возможность сделать свои дела, а потом вернуться.

– Блин, Пашка, ты прикалываешься, а я почти купилась! – с облегчением выдохнула Ляля. – Значит, не спрашивали?

– Спрашивали, – серьезно повторила Анна.

– Зачем я им?

– Они нас подозревают, – пояснил Норов.

Ляля совсем перепугалась.

– А я-то при чем? Это все Вовка!

– Вот ты им и объясни.

– Валить надо отсюда! Срочно! Едем в Париж, в консульство!

– Я тебе со вчерашнего дня рекомендую это сделать.

– Нор, не знаю как насчет нее, но тебя они подозревают конкретно! – вмешался Гаврюшкин. – Я, конечно, по-французски не рублю, но по морде этого очкастого видел: он под тебя копает.

– Мне тоже так показалось, – согласилась Анна.

– Дергаем, ребята! – не унималась Ляля. – Че тут высиживать? Ждать, пока закроют?!

– Ань, собирай вещи! – скомандовал жене Гаврюшкин.

– Возьмите меня с собой! – взмолилась Ляля.

– Да объясняю же: не мой самолет! – отозвался Гаврюшкин. – Меня самого чисто по дружбе берут.

– Ну ты же можешь с ними поговорить! – упрашивала Ляля. – Какая им разница: одним пассажиром больше, одним меньше? Скажи, я им заплачу, как в Москву вернусь.

– Кому заплатишь? Каримову? На хрен ему эти копейки? Нор, ты тоже не тяни, сваливай, пока не поздно. Езжайте вместе в Париж, – Гаврюшкин кивнул на Лялю. – Обратитесь в консульство, вас вывезут.

– Поехали, Паш! – тут же захныкала Ляля.

Анна переменилась в лице; неизбежная перспектива скорой разлуки возникла перед ней со всей очевидностью.

– Голова у меня что-то разболелась, – поморщился Норов. – Давление, видно, на улице меняется. Пойду, пройдусь немного.

– Можно я с тобой? – тут же встрепенулась Анна.

– А как же чемодан? – подал голос Гаврюшкин. – Кто его собирать будет, я?

– Может быть, тебе лучше прилечь? – сказал Норов. – Мне кажется, ты утомлена.

– Нисколько! – запротестовала Анна. – Со мной все в порядке, только немного знобит, но у меня это часто. Не надо обращать внимания. Мне лучше побыть на воздухе…

Выглядела она и впрямь нездоровой: ее бледность усилилась, под печальными большими глазами обозначились темные жилки. С минуту Норов колебался.

– Пойдем! – решил он наконец. – Ты права: продышаться всегда полезно.

Оба понимали, что им необходимо поговорить, обсудить ситуацию; сделать это дома, при Гаврюшкине, не представлялось возможным. Но Гаврюшкин был начеку.

– Нор! – взорвался он. – Ты по-новой ее сманиваешь?!

– Спецом, – подтвердил Норов.

– Какие прогулки, Паш, рвать когти надо! – вмешалась Ляля.

– Рви, – одобрил Норов.

– Простите, я не помешала? – это вновь была Лиз.

На мгновенье все замолчали.

– Я положила ваше белье в комод, месье Поль. Могу я начать уборку наверху?

– Да, да, начинайте.

– Только дайте мне три минуты переодеться, – попросила Анна, торопливо выходя с кухни.

– Аня! – вслед ей воззвал Гаврюшкин. – Сейчас не до гуляний!

Она не ответила.

– Я дозвонилась до папа, месье Поль, – сообщила Лиз, обращаясь к Норову. – Он сейчас приедет, посмотрит, что можно сделать с окном. Сегодня вечером мы с ним в любом случае подготовим второй жит, чтобы завтра утром вы могли переехать.

***

Норову порой казалось, что они с Осинкиным продираются сквозь непроходимую лесную чащу; каждый шаг давался с большим трудом, а просвета все не было. Но все же они продвигались: в рейтинге кандидатов Осинкин поднялся с пятого места на четвертое. Забавной неожиданностью стало то, что на третьем месте оказался Кочан. Помощники Норова шутили: может быть, стоило взяться за Кочана?

В цифрах, правда, успехи Осинкина выглядели все еще скромно: за Пивоварова готовы были голосовать 34 процента избирателей, за коммуниста Егорова 27, за Кочана – целых 9, за Осинкина, соответственно, – 7.5. Однако у Пивоварова с Егоровым имелся высокий антирейтинг; у Кочана он в два раза превышал уровень симпатий к нему, а вот у Осинкина он практически равнялся нулю, – Олежка нравился.

Первой ласточкой перемены в настроениях явился визит одного из бизнесменов, который уже успел отказать в финансировании и Дорошенко, и Норову. Теперь он приехал сам и привез с собой пятьдесят тысяч долларов на кампанию Осинкина, при этом никаких особых условий не выдвигал, просто просил в случае победы его не забывать.

Затем прорезался Ленька. Как ни в чем не бывало он поинтересовался ходом дел. Норов готов был обложить его последними словами сверху донизу, но вместо этого с наигранной беспечностью сообщил, что все отлично, Ленька может его поздравить: он только что продал за семьсот тысяч зеленью должность заместителя по благоустройству. На следующей неделе собирается выставить на торги должность заместителя по имуществу, надеется сорвать миллиона полтора, а то и два.

С его стороны это была чистая импровизация, но Ленька поверил.

– Ты что, схерел?! – заорал он вне себя.

– Почему? – притворно удивился Норов. – Чем ты недоволен?

– Да ты на всю голову долбанулся! – кипел Ленька. – Ты знаешь, сколько эти должности на самом деле стоят?!

– Они стоят ровно столько, сколько за них платят. Вчера за них ничего не давали, во всяком случае, мне, сегодня – уже семьсот, завтра – посмотрим.

– Значит, так: я категорически запрещаю тебе что-нибудь продавать! Ты понял? Понял?!

– На каком основании, позволь спросить?

– На таком! Все расходы по выборам я беру на себя. Ясно? Целиком! И верни эти семьсот косарей немедленно!

– Леня, подожди, не горячись. Что скажет по этому поводу твоя мама?

– Она скажет, что ты когда-нибудь нарвешься!

– Прости, не расслышал, что-то со связью: когда бабки?

– Да завтра, блин! Завтра! – Ленька сердито бросил трубку.

На следующий день к Норову действительно явился заместитель директора банка, принадлежавшего Мураховским, и привез семьсот тысяч долларов в банковской упаковке. Он попросил пересчитать деньги и написать расписку, – «для формальности». Ни того, ни другого Норов делать не стал, сообщив, что он обойдется без формальностей.

***

Анна и Норов вышли из дома.

– Поедем куда-нибудь, – предложил он.

– Да, да! – с готовностью кивнула она.

Ей было безразлично куда, лишь бы подальше отсюда. В машине она сразу схватила его руку и крепко прижала к своей щеке. Он почувствовал, как по его кисти покатились теплые слезы.

– Ну что ты, моя девочка? – ласково заговорил он, трогаясь. – Не надо, не расстраивайся, все наладится.

– Не наладится! – жалобно возразила она. – Все плохо!

– Вовсе нет…

– Плохо, плохо! – всхлипывала она. – Ужасно! Я не знаю, как быть!

Он хотел высвободить руку, чтобы погладить ее по голове, утешить, но она не дала. Он свернул на обочину, затормозил и, повернувшись к ней, обнял. Она ткнулась лицом в его плечо.

– Ну перестань, – шептал он, касаясь губами ее волос и гладя по широкому, вздрагивавшему плечу. – Успокойся…

Погода на улице была серой и неприветливой. Тусклое небо низко висело над пустыми полями; вдали чернели голые деревья. Дул ветер, накрапывал мелкий дождь; его капли ударялись по стеклу и искривленными линиями сбегали вниз. Они были совсем одни на дороге; вокруг было холодно, хмуро, безлюдно.

– Я не знаю, что делать! – в отчаянии воскликнула Анна.

Он и сам не знал, только не мог в этом ей признаться.

– Давай все-таки, поедем, – мягко проговорил он, высвобождаясь из ее объятий. – Тут неподалеку есть одно очень спокойное место, мы там вдоволь поплачем вместе…

***

Бросить Осинкина в бой Норов собирался на финише – за две-три недели до голосования, не раньше. Однако обстоятельства сложились иначе.

Кампания, набирая обороты, вступила в последнюю, самую горячую фазу: охрипшие кандидаты метались с одной встречи на другую; типографии тоннами печатали макулатуру; в штабах круглосуточно шли совещания; по подъездам в третий раз ходили усталые агитаторы; «безобразники» клеили по ночам свои плакаты, сдирали и замазывали чужие.

Кочан, окрыленный своими успехами, уже не сомневался в близкой победе. Его рейтинг достиг 15 процентов, значения антирейтинга он не понимал и щедро раздавал братве должности в будущей администрации. Норова он одолевал требованиями денег и наседал на своих штабистов, чтобы те поддали жару. Они, однако, и без пришпоривания лезли напролом, нарушая на каждом шагу законы о выборах. На Кочана сыпались предупреждения избиркома, но он не обращал на них внимания.

Наконец терпение администрации лопнуло и после очередного явного беззакония его сняли. Случилось это в четверг, за три с небольшим недели до выборов.

Кочан поначалу просто не мог поверить в такую «подлянку». Он прилетел к Норову, рвал и метал, осыпая матерными угрозами этих козлов: Мордашова, Пивоварова и всю их долбанную шайку. Похоже, он ожидал, что народные массы в знак протеста вывалят на улицы, но они остались дома. Пивоваров сурово высказался на государственном телевидении, что бандитам во власти – не место. Взбешенный Кочан велел своей братве поперек всех щитов с портретами Пивоварова написать: «Сука конченная».

Егоров на вопросы журналистов относительно снятия Кочана отмолчался, и лишь штаб Осинкина сделал заявление, что применение подобных мер к оппозиционным кандидатам считает недопустимым.

Для решающего прорыва, по мнению Норова, было рановато; Олежку могли срубить так же, как Кочана. Но теперь, когда он лишился своей главной ударной силы, отсиживаться и тянуть дальше было нельзя, иначе весь протестный электорат уходил к коммунистам.

В воскресенье Осинкин выступил по телевидению с давно заготовленной речью. До этой минуты он воздерживался от прямой критики властей, но тут он разнес мэрию в клочья. Он резко обличил взяточничество и воровство городских чиновников, привел вопиющие примеры безответственности и разгильдяйства. Политику областной администрации он назвал антинародной и предательской. После этого он торжественно озвучил программу революционных реформ, которые должны были в короткие сроки обеспечить процветание городу.

Над этой программой целых две недели трудилась присланная Ленькой из Москвы команда экономистов и журналистов. Программа содержала оригинальные проекты в сочетании с конкретными цифрами инвестиций. Цифры, по правде сказать, были весьма приблизительными, а предлагаемые идеи – утопическими, однако выглядела программа эффектно.

Норов знал ее слабые места, но сам Осинкин свято верил в нее и заражал зрителей своей искренностью и убежденностью. «Программу Осинкина» – так велел Норов именовать ее активистам, – напечатали многие издания, разумеется, не бесплатно, а агитаторы распространили ее отдельными брошюрами.

***

Буквально на следующий день в офис к Норову ввалился целый отряд налоговой полиции с автоматчиками в масках. Охрану положили на пол; обыск продолжался шесть часов, сотрудников не выпускали из кабинетов; изъяли все документы, печати, электронную технику. Затем последовала блокировка счетов, повлекшая остановку работы Норовских фирм.

Перепуганный Дорошенко тут же впал в ступор. Норов и сам не ожидал от властей столь грубого натиска, однако, понимая, как много стоит на кону, старался не терять хладнокровия. Он обрывал телефоны знакомых в поисках выходов на силовиков. Отец Леньки находился в дружеских отношениях с начальником налоговой полиции; он устроил Норову неофициальную встречу с глазу на глаз. Генерал, человек умный, ловкий, из бывших «гэбистов», откровенно признался Норову, что действовал по личной просьбе Мордашова, который, конечно, не являлся его прямым начальником, но все же отказывать ему было не с руки.

При этом старшего Мураховского генерал уважал, да и к Норову относился с симпатией и перекрывать ему кислород не собирался. Он объяснил Норову, что и при советской-то власти старался избегать жестких методов, а уж сейчас зачем зверствовать? Обо всем можно договориться мирно, верно? Но создать видимость все-таки надо, сам понимаешь. Давай вместе думать, как выкручиваться.

Сошлись на том, что Норов закинет генералу сто пятьдесят тысяч долларов наличными, тот негласно разблокирует часть счетов, дав возможность работать, а проверки заволокитит месяца на три. К тому времени выборы давно закончатся, а как быть дальше – видно будет.

Прощаясь, генерал уже по-дружески попенял Норову на бардак в его бухгалтерии.

– Политика – политикой, но закон-то никто не отменял! Что ж ты прямо в лоб обналичиваешь да еще и документы у себя хранишь? Если уж твои бухгалтеры – такие идиоты, что ничего по-умному сделать не умеют, ты вели им хотя бы следов не оставлять! Пусть лучше все сожгут, а потом заявят, что бумаги при переезде пропали или, там, в подвале их затопило, – не мне, конечно, тебя таким вещам учить…

За бухгалтерию, между прочим, отвечал Дорошенко, и все упущения, о которых поведал Норову генерал, были на его совести. Покаянно кивая, Норов поблагодарил генерала и вернулся в офис с намерением немедленно вышвырнуть Дорошенко к чертовой матери, но тот куда-то благоразумно слинял, предварительно отключив телефон.

Норов позвонил Леньке и передал ему итог разговора.

– Хорошо отделался! – заключил Ленька. – Нормальный мужик – генерал. Мог бы и три сотни тебе зарядить, да и все четыре. Пришлось бы раскошелиться, а куда денешься? Через Москву такую канитель заминать – дороже раза в три получится. А донхуяна этого криворожского гони пинками! Я и так удивляюсь, зачем ты его терпишь?!

С тем, что все обошлось не так уж плохо, Норов был полностью согласен. Правда, избирательная кампания Осинкина, помимо того, что была чрезвычайно нервной, влетала ему самому в копеечку: он вложил в нее полмиллиона долларов и не стал их возвращать из Ленькиных средств, ему это показалось неправильным. Денег было, конечно, жаль, но Ленька и так уже ввалил уже больше трешника, а до конца было еще далеко; плати да плати.

Немного остыв, он решил Дорошенко не выгонять, подождать до конца выборов, а потом засунуть куда-нибудь в мэрию, авось хоть там окажется полезным.

***

Норов спустился на машине вниз по узкой дороге, свернул на широкое автомобильное шоссе и через полкилометра въехал на стоянку турбазы, на которой в воскресенье вечером встречался с Клотильдой. Здесь было совершенно пусто: ни одной машины, ни одного гуляющего.

Норов и Анна выбрались из автомобиля и, обойдя шлагбаум, запрещающий транспорту въезд на территорию, по узкой дорожке двинулись внутрь.

Турбаза представляла собой два искусственных озера, густо обсаженные высокими тополями и вязами; одно было побольше, около километра в окружности, другое маленькое, метров двести-триста. В дубовой рощице за большим озером пряталась деревянная беседка. Озера сообщались между собой широкой подземной трубой, вода в них не застаивалась, водилась рыба, и довольно крупная, но ловля ее разрешалась лишь в отведенные дни. Купанье было и вовсе запрещено, впрочем, в такой день вряд ли кого-нибудь посетила бы идея искупаться.

Норов часто приходил сюда ранним утром, еще до рассвета, когда темное, глубокое небо, неровно и холодно озаренное луной, отражалось вместе с высокими деревьями в неподвижной черной воде, – как будто тайно от всех рассматривало себя в зеркало внизу. На фотографиях эти ночные перевернутые пейзажи выглядели совсем фантастически.

Мелкий дождь то усиливался, то стихал; ветер налетал порывами и бросал в лицо колючие холодные капли. Норов и Анна медленно брели по дорожке вдоль озера. Серое, ровное, тусклое небо равнодушно висело над ними. Анна не выпускала его руки из своей.

– Надень капюшон, – попросил он.

Она послушно накинула капюшон.

Они обогнули озеро и, дойдя до его середины, остановились возле одной из деревянных скамеек, почерневшей и влажной. Анна устало опустилась на нее с краю.

– Промокнешь, – попытался он ее удержать.

– У меня длинный пуховик, он – водоотталкивающий. Я только минутку посижу, переведу дыхание, и опять пойдем…

Поколебавшись, он сел с другой стороны от нее. Джинсы сразу промокли. Он обнял ее, и она обхватила его под курткой своими длинными руками, ища головой место на его плече.

– Я не знаю, что делать! – вновь горестно воскликнула она.

Влажными от слез глазами она смотрела на темную свинцовую воду, в мелкой ряби от пронизывающего ветра. Он ничего не ответил.

– Я не могу от тебя уехать! Я не хочу расставаться!

Он тяжело вздохнул.

– Давай куда-нибудь сбежим! В какую-нибудь далекую деревушку, где нас не знают. Снимем там дом, будем жить!.. А как же Левушка?! – спохватилась она в следующую секунду. – Я же не брошу его одного! Господи, ну зачем он сюда приехал! Неужели нельзя было немного подождать! Я столько лет ждала этого! Я не смогу еще раз пережить разлуку! Не хочу!

Она опять расплакалась. Он гладил ее голову под капюшоном по волосам, по мокрой щеке и молчал. Он не знал, как ее утешить, у него самого сердце разрывалось от безысходной тоски.

***

Теперь Осинкину и Норову на каждом шагу вставляли палки в колеса. Саратовские типографии получили запрет на печать их продукции, и приходилось обращаться в соседние регионы, платя вдвое дороже, да еще потом доставляя тиражи в Саратов на грузовиках. От телевидения их почти отрезали; в избирком на них посыпались жалобы, и им сходу вынесли два предупреждения, поставив тем самым на грань снятия. Дважды в их штаб приходили с обыском силовики, причем оба раза приводили с собой журналистов с государственного телеканала, и те потом в своих репортажах бросали зловещие намеки на то, что в штабе Осинкина творится что-то криминальное, может быть, там под прикрытием выборов даже торгуют наркотиками.

Встречи с избирателями им всячески пытались срывать: то развешивали плакаты с извещением, что встреча не состоится по причине болезни кандидата, то вдруг появлялись шумные подвыпившие парни, начинали что-то выкрикивать. Норовская охрана их отгоняла, но на подмогу хулиганам тут же как из-под земли появлялась милиция.

Но чем сильнее было противодействие властей, тем уверенней Осинкин набирал очки. Публикуя официальные рейтинги, губернаторская пресса давала ему не больше четырех процентов, но все знали, что это неправда.

За две недели до выборов в Саратове проходил концерт авторской песни. Вообще-то бардовская тема уже вышла из моды, вытесненная блатным шансоном, но советская интеллигенция еще помнила знаменитые многотысячные туристические фестивали в Поволжье. Песни, которые когда-то пела вся образованная Россия, еще звучали в эфире, а их авторы – вчерашние кумиры – продолжали ездить по городам с гастролями, собирая на свои выступления залы, пусть и не столь большие, как прежде.

Мэрия решила воспользоваться этим мероприятием для продвижения Пивоварова. Под концерт отдали здание филармонии, с залом на шестьсот мест; часть расходов администрация взяла на себя, что позволило сделать билеты недорогими. В результате свободных кресел не оказалась. Пивоваров пришел с женой, явился и губернатор с супругой; все четверо сидели вместе в окружении чиновной свиты, на «директорском» восьмом ряду, отделенном от предыдущих широким проходом.

Перед концертом Пивоваров поднялся на сцену и, пришепетывая, поведал о заслугах городской администрации и его лично в развитии города. Его речь несколько раз прерывалась ироническими репликами с мест. Чиновники начали было ему хлопать, но их не поддержали. Недовольный губернатор оглядел зал, будто стараясь запомнить непокорных.

В концерте принимало участие восемь исполнителей. Все были уже немолоды, имениты, однако держались демократично, шутили с публикой и охотно пели на «бис». Начали, как водится, менее прославленные, а когда народ разогрелся, вышли «звезды». Им подпевали.

Последнего любимца проводили овациями, и вдруг появился ведущий и вместо того, чтобы завершить концерт, объявил, что сейчас выступит саратовский бард Олег Осинкин. На минуту воцарилось недоуменное молчание, и сбоку из-за кулис вышел Олежка, с гитарой и своей грустной улыбкой.

Зал взорвался аплодисментами. Люди в зале хлопали не только из симпатии к Осинкину, но и из фрондерской неприязни к властям, попытавшимся превратить интеллигентский праздник в казенное мероприятие. Пивоваров был в смятении, губернатор что-то раздраженно бросил директору дворца, сидевшему неподалеку от него. Тот помчался за кулисы.

Но прежде чем Осинкина успели прогнать, он взял аккорд и запел своим задушевным негромким баритоном «Возьмемся за руки, друзья». Весь зал, стоя, поднявшись с мест и взявшись за руки, пел с ним вместе. Когда он закончил, раздался новый шквал аплодисментов. Осинкин скромно поклонился.

– О-леж-ка! – скандировали люди. – О-леж-ка!

Ликующий Норов прятался на галерке и наблюдал, как губернатор, Пивоваров и их жены, злые и надутые, поспешно покидали зал, а вокруг них суетились испуганные чиновники.

Норов был автором этой дерзкой демонстрации; его ребята сумели договориться с организаторами концерта, москвичами, не боявшимися городских властей. Вся затея обошлась ему в десять тысяч долларов, но она того стоила. По распоряжению губернатора мероприятие в прямом эфире показывали по губернскому телевидению. Растерявшиеся при появлении Осинкина режиссеры не остановили вовремя трансляцию; торжество Олежки и позор Пивоварова видел весь Саратов.

***

В середине озера торчал небольшой островок с двумя десятками деревьев, с оголенными толстыми кряжистыми корнями, уходящими в воду. По краю островка было виднелось несколько неподвижных темно-коричневых холмиков.

– Что это? – всхлипнув и шмыгнув носом, спросила Анна, указывая рукой на холмики. – Камни? У меня почему-то такое ощущение, что они – живые…

– Это выдры, – ответил Норов. – Видимо, им, как и нам, надоело сидеть в норах, и они решили подышать свежим воздухом.

– Тут живут выдры?

– Несколько семейств.

Анна достала телефон, навела на них фотокамеру и сильно увеличила, чтобы разглядеть лучше.

– Смотри, вон те двое жмутся друг к другу, совсем как мы! – Она медленно, чтобы не потерять изображение, перевела камеру вбок. – А там их больше! Четверо! Наверное, это родители с детенышами! Они плавают?

– Да, но сегодня, видимо, холодно даже для них.

– Какие они милые!

– Не такие безобидные, как кажутся. Они непрерывно роют подземные тоннели, видишь те дыры? Изгрызли весь берег, он теперь осыпается. Смотри, корни деревьев на острове совсем голые. Если не принять мер, они погибнут, а островок, наверное, уйдет под воду.

– Он исчезнет? Какая жалость! Неужели такие милые зверьки губят деревья?

– Целый островок, а на нем весной любят отдыхать птицы – черные цапли. Еще недавно он был вдвое больше.

– А ведь они, наверное, думают, что никому не причиняют зла! Просто плавают, играют, существуют…. Они уверены, что остров принадлежит им, ведь они тут живут, а люди приходят и уходят. Их истребят, как ты считаешь?

– Кто?

– Ну, люди, лесники. Ведь нельзя же допустить, чтобы они разрушили тут все! Ой, мне их так жаль! И деревья тоже жаль! А больше всего – нас с тобой! Господи, ну что же нам делать?!

***

После выступления на концерте Осинкин стал для властей врагом номер два, – врагом номер один, по-прежнему, оставался Егоров. На государственном телеканале вышло часовое журналистское расследование, из которого следовало, что Осинкин разворовал и погубил предприятие, составлявшее некогда предмет гордости всей страны. Пытаясь избежать уголовного преследования, он в поисках неприкосновенности обратился к «политическому махинатору» Норову, известному своими криминальными связями, в частности, дружбой с бандитом Кочаном. Осинкин заплатил Норову из украденных у народа денег, и теперь один тащит другого во власть.

Репортаж был смонтирован из кадров старых документальных хроник и милицейских съемок, с какими-то прикрытыми простынями трупами на улицах, мчащимися под звук завывающих сирен милицейскими машинами; с путанными рассказами анонимных «источников», показанных со спины, и со зловещим музыкальным фоном. Все в нем было бессовестным и грубым враньем, однако тему «криминального дуэта» подхватили и другие прикормленные администрацией СМИ, стараясь создать у жителей города впечатление, что к власти рвутся уголовники.

Осинкин, впервые попавший под подобный обстрел, был потрясен. Он не находил слов, чтобы выразить свое возмущение.

– Это же наглая ложь! – бурлил и негодовал он. – Мы должны ее опровергнуть! Подать в суд!

– Да не переживай ты так, – успокаивал его Норов. – Ты же не ждал, что они начнут петь тебе дифирамбы? Зато теперь все о тебе говорят.

Но Осинкин не мог не переживать. Ему было стыдно перед родственниками, друзьями, избирателями. Ольга тоже пребывала в шоке. Едва скрывая слезы, она рассказывала, что дочери не дают прохода в школе. Осинкин хотел на выходные уехать с ней и детьми за город, чтобы дать семье передышку, но неумолимый Норов его не отпустил. До выборов оставалось чуть больше двух недель, нельзя было терять ни часа.

Сам он с наигранной веселостью повторял своим штабистам слова Алкивиада: «Пусть ругают, лишь бы не молчали», но про себя отлично сознавал, что это – совсем не та слава, о которой мечтают начинающие политики. Впрочем, кое-что имелось в запасе и у него. Свою газету он до поры до времени держал в резерве, но теперь ввел в сражение этот последний ресурс. Началась публикация разоблачительных материалов о городской и областной администрациях под общим названием «Воры в законе».

В статьях вскрывались коррупционных схемы; рассказывалось о семейном бизнесе губернатора, о десятках миллионов долларов, которые выжимали из области его жена, сын и родственники. Приводились примеры того, как силовики помогали им душить конкурентов и забирать чужой бизнес. Пивоваров представал в неприглядной роли губернаторского приказчика, помогавшего разворовывать городское имущество.

Домыслов в статьях почти не было. Утверждения опирались на копии документов со списками фирм и номерами счетов; на секретные справки из досье спецслужб, на оперативные материалы отдела по борьбе с организованной преступностью. Были и фотографии из уголовных дел и снимки роскошной недвижимости, принадлежавшей губернаторской семье.

Этот залп тяжелой артиллерии Норов втайне готовил несколько месяцев, с тех пор, как решил поддержать Осинкина, приберегая его для решающего штурма. Служебные материалы ему за деньги сливали менты, а статьи на условиях анонимности писали лучшие журналисты. Саратовский обыватель был поражен. Подлинных размеров коррупции не представлял никто, даже близкие к губернатору чиновники.

Норов увеличил тираж своей бесплатной газеты в десять раз, но она все равно разлеталась в считанные часы после выхода, причем, не только в Саратове, но и во всех регионах, где выходила. На «блошином» рынке ее продавали за деньги. Секреты губернатора и мэра обсуждались в очередях и в общественном транспорте. Несколько материалов с помощью Леньки перепечатали независимые московские издания. Для саратовцев это был сигнал того, что поддержка губернатора в Кремле слабеет.

Удар был настолько мощным, что власть растерялась. Сначала с Норовым связался помощник губернатора и попытался напугать «большими неприятностями», ожидающими его и Осинкина. Норов ответил, что после визита налоговой полиции, ареста счетов и публичных рассказов о своем уголовном прошлом он опасается только ВИЧ-инфекции, но постарается не вступать в близкие отношения с незнакомыми женщинами. Затем Норову позвонил сын губернатора, Миша, и предложил встретиться.

***

Норов понимал, как ждет от него Анна твердых мужских заверений в том, что он все устроит, что все будет хорошо. Больше всего на свете ему хотелось бы так и поступить, но это означало бы солгать.

– Нам обоим следует серьезно подумать, прежде чем принимать решение, – переламывая себя, произнес он.

– О чем?

– О последствиях наших поступков. Мы же – не выдры.

Для нее это прозвучало слишком жестко, он почувствовал, как она сжалась. Черт, Кит, не надо! Пожалей ее. Неужели это обязательно делать сейчас! А когда? После того, как мы натворим такого, чего нельзя будет исправить?

– Остаться, значит – полностью изменить нашу жизнь, твою и мою. Ты понимаешь это?

– Да… конечно,… – почти беззвучно пробормотала она. – Только для меня это – не минута, это – для меня все! Вся моя жизнь… Нет, нет, извини… ты прав.

Она тихонько кивнула, соглашаясь.

– Если ты остаешься со мной, значит, уходишь из семьи, переезжаешь с сыном ко мне в Петербург, – продолжал он. – Мальчик готов расстаться с отцом? Ведь меня он совсем не знает. У меня – маленькая квартира, втроем нам будет тесновато, необходимо найти что-то другое. Нужно будет устраивать его в школу. В Петербурге с этим большая проблема, особенно в центре. Да, еще надо будет купить машину… впрочем, все это – не главное, обычная семейная суета… Просто я от нее совсем отвык.

В замешательстве он поежился.

– Придется отказаться от Франции, – сказал он и замолчал, неприятно пораженный этой внезапной мыслью.

– Почему? – испуганно спросила она.

– Я провожу здесь по полгода. Ты же не сможешь ездить со мной, а оставлять вас одних в чужом городе было бы нехорошо, неправильно… Есть еще финансовая сторона… Видишь ли, мне, наверное, придется опять чем-то заняться, иначе нам не хватит денег. Организовывать новый бизнес? Какой?…

Он помолчал, хмурясь, подумал и проговорил мрачно и твердо:

– Нет! Я не готов все менять. Такой оборот не для меня! Прости…

Отчужденное выражение его лица испугало ее еще больше.

– Но я вовсе не прошу от тебя подобной жертвы! – поспешно возразила она, беря его за руку.

– Не для меня! – повторил он сердито. – Десять лет я жил один… не десять, гораздо больше… собственно, я всегда жил один, даже, когда у меня была семья…. У меня и тогда имелась холостяцкая квартира, не для встреч с любовницами, а чтобы побыть одному, подумать, отдохнуть от людей. Я там часто ночевал…

– Да, да, я знаю, я же посылала туда домработниц…

– Я не коллективный, не семейный, не стадный. Для меня одиночество – такая же потребность, как дышать!

– Я знаю, знаю,… – теперь уже она пыталась его успокоить.

– Я не смогу жить как все, я пробовал! – Он все более ожесточался на нее и себя. – У меня не получится. Не выйдет ничего хорошего. Да я и не хочу, не хочу!

Последние слова прозвучали почти зло.

– Милый, пожалуйста, не волнуйся! – молила она. – Я не имела в виду ничего подобного! Это было бы совсем непорядочно по отношению к тебе – нагрянуть через десять лет и объявить: «Отныне мы будем жить вместе! Бери меня с ребенком!» Разве я способна на такое?! Ведь ты знаешь меня лучше всех! Что ты, любимый, что ты?! Я не хочу ломать твою жизнь, не хочу ее отравлять! Я ничего не прошу от тебя! Я просто люблю тебя, хочу, чтобы ты был счастлив. Я благодарна тебе за все, что между нами было! Забудь, пожалуйста, о проблемах, их нет! Я все устрою, правда!

Он потер мокрый от дождя лоб, стряхивая с себя острое, внезапное раздражение.

– Извини, – пробормотал он. – Я понимаю, что должен был сказать другое… Но… я не смогу! Прости…

***

Миша Мордашов был младше Норова лет на восемь, ему не исполнилось и двадцати семи. Отец хотел поставить его во главе какой-нибудь большой госкорпорации, но пока не получалось, мешала не столько молодость Миши, сколько его репутация. Миша вел себя совсем не как руководитель крупного государственного предприятия.

В Саратове о его подвигах ходили легенды. На черном «мерседесе» с мигалками, в сопровождении машин с охраной, он гонял по встречной полосе на бешеной скорости, устраивал дебоши в ресторанах, громил ночные клубы, зажигал шумные частные вечеринки с участием приглашенных из Москвы звезд. Он организовывал рейдерские захваты, отбирал чужой бизнес, вывозил своих должников в лес и лично избивал.

Мишу всю жизнь опекала мать, он был ее любимцем, – отец пропадал на работе и в его воспитании не участвовал. У Миши было два университетских диплома – юридический и экономический, но посещением занятий он себя не утруждал. Имея отца – губернатора, он был убежден, что ни юридические, ни экономические законы на него не распространяются, а, следовательно, изучать их и не стоит.

Ему принадлежала большая сеть заправок и автомоек, несколько торговых центров, большая строительная фирма и множество мелких предприятий. Его люди контролировали в Саратове вывоз мусора и похоронный бизнес, – и то и другое считалось золотым дном. За широкой папиной спиной Миша ощущал себя хозяином области.

Норов был с ним поверхностно знаком. Они виделись на разных мероприятиях, в ресторанах и ночных клубах. Летом пересекались во время отдыха на катерах – у каждого была своя небольшая флотилия. Только катер Норова стоил две сотни с небольшим, а яхта Миши – четыре миллиона. Они здоровались, обменивались дежурными фразами, но не приятельствовали.

***

– Я боюсь за тебя! – сказала Анна на обратном пути.

– Чего за меня бояться?

– Этот идиот Лансак тебя подозревает! А вдруг он тебя арестует?!

– На каком основании?

– Против тебя столько улик! Камеры на дороге… мы там наверняка есть! А если ты еще попал на камеру в Альби? Что тогда?

– Ровным счетом ничего.

– Тебе надо срочно уезжать!

Она подняла к нему лицо в слезах. Он остановил машину и поцеловал ее в мокрые прекрасные глаза.

– Вовсе нет. Любой суд встанет на мою сторону: у меня нет никакого мотива.

– А вдруг они решат, что Брыкин тебя нанял?

– Ерунда!

– Для тебя – ерунда! Но они тут верят в русскую мафию!

– В мире существует итальянская мафия, албанская, грузинская, азербайджанская, чеченская и так далее. А вот русской нет! Забавно, не правда ли?

– Почему?

– Не знаю, не думал. Может быть, в нас нет подлинного чувства национального родства?

***

В гостиной возился отец Лиз, приземистый старик маленького роста, в допотопных очках, с лысым шишковатым черепом и большими грубыми руками. Он приехал на машине с прицепом и привез два больших листа фанеры. Выпилив полосу нужного размера, он приспосабливал ее, чтобы закрыть дыру в окне. Норов и он часто встречались и относились друг к другу с симпатией.

Увидев разбитое и распухшее лицо Норова, Эрик в первую секунду даже испугался, но расспрашивать из деликатности не решился. Они расцеловались, Норов представил его Анне; старик не решился подать ей руки, лишь неловко поклонился издали, щуря сквозь допотопные очки светлые водянистые глаза. Анна, грустная и молчаливая, устало опустилась на стул возле пианино.

– Мешаю, Поль? Скоро закончу, – сообщил старик. – На всякий случай, заклею тут все скотчем, чтоб не дуло, но боюсь, все равно будет немного тянуть.

Он говорил на том простонародном местном диалекте, который Норов разбирал с трудом, а Анна вообще не понимала.

– Спасибо, Эрик. Сколько я тебе должен?

Отец Лиз по деревенскому обычаю называл его на «ты», и Норов отвечал ему тем же.

– Ничего не должен, Поль. За стекло придется заплатить, но это ты решай с Лиз. Я отсюда прямиком поеду в другой жит, она будет меня там ждать. Я тут постарался, сделал что мог, но все же вам лучше переехать на время. По ночам еще холодно. Я сам сплю с открытым окном даже зимой, но мадам замерзнет, верно? – он улыбнулся Анне, показывая крепкие еще зубы. – Поль мне говорил, что вы, русские, любите тепло, верно?

– Это правда, – Анна попыталась улыбнуться в ответ.

– Всегда этому удивлялся, – словоохотливо продолжал старик. – У вас там такой мороз, а вы говорите, что боитесь холода. Как же вы тогда переносите русские зимы?

– Холода снаружи, а в домах у нас жарко, – пояснила Анна.

– Сколько градусов?

– Снаружи – двадцать пять и внутри – двадцать пять.

– Двадцать пять?! Плюс?! – ужаснулся старик. – Сваришься, верно, Поль? Я бы задохнулся. Восемнадцать, ну, двадцать, еще куда ни шло, но больше? Нет, невозможно.

Норов протянул ему двести евро.

– Это очень много, Поль! – запротестовал старик. – Я на столько не наработал!

– Перестань, Эрик. Еще раз спасибо.

Старик сунул деньги в карман и совсем развеселился.

– Так ты меня разбалуешь. Начну приезжать каждый день, всегда же найдется, что починить, верно?

***

Встречу Миша назначил в банкетной комнате модного мясного ресторана. Норов по обыкновению приехал чуть раньше, Миша опоздал на полчаса. Норов уже собрался уходить, но тут вошли два больших охранника, хмуро, не здороваясь, оглядели Норова, стены и мебель. Затем появился Миша, толстый, наглый, веселый, в сопровождении администратора и официанта.

Пожав руку Норову вялой и влажной ладонью, не знавшей труда, Миша грузно уселся в кресло напротив.

– Заказал уже? Филе-миньон возьми, не пожалеешь, они тут путево делают. Миньон ему принеси, – бросил он официанту. – Салат будешь? Тогда с креветками. Мне – как обычно. Че пьешь? Воду? Че так? Зашился? Куришь, нет? А, ну да, ты ж у нас – спортсмен. Мне – коньячка, грамм сто, «Хенесси, Икс-О».

Он решал за Норова, не сомневаясь в его согласии. Когда за администратором и официантом закрылась дверь, Миша достал сигарету, закурил и перешел к делу.

– Ты че херней занялся? Про папу г…о всякое пишешь, про маму, про меня!

– А ты не читай, – посоветовал Норов. – Лично я не читаю, какую вы с папой про меня херню пишете.

– Ну ты сравнил! Где ты, и где папа!

– А где папа? – спросил Норов, поднимая скатерть и заглядывая под стол.

Миша хмыкнул, показывая, что ценит его чувство юмора.

– Ты че вообще добиваешься? Чтоб коммуняка пролез, пока мы с вами бодаемся?

– Вам-то чего коммунистов опасаться? – пожал плечами Норов. – Твой папа в прошлом коммунист, да и Пивоваров тоже. Чай, договоритесь.

– Коммуняки папу ненавидят! – возразил Миша. – А то ты не знаешь!

– Знаю, – согласился Норов. – Я другого не знаю: кто любит твоего папу?

Миша ничуть не обиделся.

– Я люблю, – засмеялся он. – Мама. И еще пара телок. Папе хватает. Короче, не будем го-о жевать.

– Надеюсь, – кивнул Норов, глядя на входящего с подносом официанта.

Миша дождался, пока официант поставил тарелки на стол и исчез.

– Мое предложение: вы завязываете тявкать на нас и начинаете мочить Егорова. А во втором туре вы поддерживаете Пивоварова.

Миша взглянул на Норова и принялся за еду, будто он не делал предложение, а объявлял условия, которые не могут быть не приняты. Норов тоже взял вилку, но есть не стал.

– А если во второй тур проходит Осинкин?

– Не, – замотал головой Миша с набитым ртом. – Ему не светит. У него отрыв от Егорова не то на десять, не то аж на двенадцать процентов.

– На восемь, – уточнил Норов.

– Ну, на восемь. Один хрен, не догонишь. В этом вся суть: мы с вами закусились, поливаем друг друга го–м, а Егоров-то чистенький выскакивает! Улавливаешь?

– Стараюсь.

Миша посмотрел на Норова блестящими наглыми глазами. От поминутного упоминания им г—а за столом Норова коробило, но Миша этого не замечал.

– Я эту херню вчера Пивоварову подробно разжевал, – прибавил Миша. – Он, кстати, со мной согласился.

То, что недоученный Миша считал себя вправе «разжевывать» мэру города ошибки его политической стратегии, наглядно демонстрировало расклад сил в структурах местной власти.

***

Из кухни в гостиную неслись запахи жареного мяса, лука, чеснока. Норов, морщась, отправился туда. Ляля что-то готовила; она возилась у плиты, а Гаврюшкин взгромоздился за столом на высоком табурете, на котором обычно сидел Норов. В том, что он интуитивно занял именно это место, было что-то мистическое и комическое одновременно.

Анна вошла следом за Норовым. Ляля им обрадовалась, Гаврюшкин приветствовал мрачным взглядом исподлобья.

– Вовремя вы! – весело сообщила Ляля. – Я тут обед варганю. Через пять минут все будет готово! Проголодались?

– Спасибо, нет, – сказал Норов, подошел к окну и распахнул его.

– Ты что делаешь? – воскликнула Ляля. – Тут и так холодрыга!

– Пусть проветрится, не люблю кухонной вони.

Анна включила вытяжку над плитой. Ляля сбегала в прихожую и вернулась в куртке.

– Как же ты готовишь? – кутаясь, спросила она у Норова.

– Я не готовлю.

– Что же ты кушаешь?

– Долго объяснять.

– Поль, я закончил! – крикнул из гостиной Эрик. – Уезжаю.

Видимо, он стеснялся заходить на кухню, где были посторонние люди. Норов проводил его до двери и попрощался. В гостиную вышла Анна.

– Я пойду к себе, прилягу ненадолго, – сказала она, ни к кому не обращаясь.

– А кушать ты не будешь что ли? – поинтересовалась с кухни Ляля.

– Нет, спасибо.

– Скушай что-нибудь, – сказал Гаврюшкин, выходя следом за ней. – Ты ж вообще сегодня не ела.

– Не хочу. Мне надо прилечь

– А когда же собирать чемоданы?

– Мне надо прилечь! – нервно повторила Анна.

Обеспокоенный ее тоном и нездоровым румянцем на ее бледном лице, Норов хотел потрогать ее лоб, но как-то постеснялся при Гаврюшкине. Он поймал себя на том, что не знает, как вести себя с Анной в обществе ее мужа.

– Полежи, конечно, – уступил Гаврюшкин. Он подошел к ней ближе. – Только недолго, ладно? Трогаться надо. Люди же не будут из-за нас в Ницце торчать.

– Дай ей отдохнуть, – негромко проговорил Норов за его спиной.

Гаврюшкин недобро сверкнул в его сторону черным взглядом:

– Не лезь, Нор, это наше дело.

– Я пойду, – тихо сказала Анна через его плечо Норову. – Прости меня, пожалуйста…

– За что?

Она не ответила, по щекам опять покатились слезы. Анна начала подниматься и вдруг покачнулась, схватилась за перила.

– Голова? – с тревогой спросил Гаврюшкин. – По-новой кружится?

– Нет, нет! – поспешно ответила она. – Просто оступилась.

Она продолжила подниматься, но уже медленнее, держась за перила.

– Что у нее с головой? – тихо спросил Норов у Гаврюшкина, следя за Анной снизу.

– Не твое дело! – отрезал тот.

***

– Классный миньон! Ты че не кушаешь? – упрекнул Миша Норова. Сам он ел с нескрываемым удовольствием. – Попробуй!

– Если мы соглашаемся, что тогда? – по-прежнему не притрагиваясь к еде спросил Норов.

Миша сделал озабоченное лицо, пожевал.

– Ну, тогда папа вас, наверное, простит, – задумчиво проговорил он. – Если, конечно, хорошо себя вести будете.

Он взглянул на Норова и вдруг расхохотался.

– Купился, да? Че, думал, я с такой херней к тебе поеду? За кого ты меня принимаешь? Да нет, у нас же серьезный базар. Короче, так: если ты соглашаешься, – он говорил «ты», а не «вы с Осинкиным», подчеркивая, что главным в их тандеме считает Норова, – то мы берем Осинкина замом по социалке, – это раз. Два: ставим твоего человека на какой-нибудь департамент. Ресурсный, – подчеркнул он. – Типа благоустройство или там транспорт.

Должность зама по социальным вопросам была расстрельной. На больницы, школы, детские сады, библиотеки денег в бюджете никогда не было; учителя и врачи роптали. Что касается департамента по благоустройству, то хотя на него и выделялись приличные средства, синекурой он тоже не являлся. Возглавить его означало взять на себя ответственность за прорванные трубы, неубранный зимой снег, прохудившиеся крыши, неустройство во дворах, – короче, за все обветшалое городское хозяйство. Но возможностей рубануть как следует там представлялось множество, тут Миша не кривил душой.

И все же серьезным подобное предложение назвать было трудно. Вероятно, ни Мордашов, ни Пивоваров все-таки не воспринимали Осинкина как конкурента, скорее, пытались откупиться от Норова.

Норов не спешил с ответом.

– Ну, – поторопил его Миша. – Че скажешь?

– А может, поступим наоборот?

– Как наоборот? – озадачился Миша.

– Твой папа помогает Осинкину избраться мэром, а мы за это берем Пивоварова замом по социалке.

Миша перестал жевать и смерил Норова недоверчивым взглядом.

– Ты че, бля, совсем того? Или это юмор у тебя такой?! Я к тебе с нормальным, бать, разговором приехал, а ты мне в ответку какие-то смехуечки травишь! – неприметно для самого себя он начал раздражаться. – Я ведь могу встать, послать тебя на х… да уйти, и разбирайся ты сам с папой, как хочешь! Че ты вообще, бля, добиваешься? Ну, допустим даже, тебе повезет, протащишь ты своего певуна в мэры… шансов, конечно, ноль, но допустим. Дальше-то что? Папа его с го—м сожрет. Он же – фуфел, твой Осинкин, турист, бля. Мелко плавает и жопу видно. Да его на какой-нибудь херне подставить – как два пальца обос—ть! В два счета на нарах окажется, а с ним и ты под замес попадешь! Этого хочешь, да? Кто такой вообще мэр против губернатора? Нет никто! Го—о! У вас в Москве – один Мураховский, а у папы везде – люди! Он с Ельциным бухает! Ты, бать, вникни в суть!

Хотя Миша и горячился, о Мураховском он наверняка упомянул неспроста. Он давал понять Норову, что отлично осведомлен об источниках его финансирования.

– Не кипятись, – примирительно сказал Норов. – Вредно для пищеварения, еще подавишься ненароком. Отвечаю коротко и ясно: твое предложение мне не подходит.

– Да почему, бать?!

– Нет смысла объяснять, ты все равно не поверишь.

– А ты, бать, попробуй!

Он не привык к отказам, его толстое лицо было красным, злым. Норов пожал плечами.

– Ладно, попробую. Для меня дело не в бабках и не в чинах.

– Хочешь сказать, тебе деньги не нужны?

– Мне хватает.

– А на хер ты тогда во власть лезешь?!

– Я хочу сделать что-то хорошее.

– Для кого?!

– Для людей.

– Для каких, бать, людей?!

– Для тех, кто нас окружает, для жителей Саратова.

– Для быдла что ли?

Норов нахмурился.

– Почему ты решил, что они быдло? Потому что твой папа жмет из них соки? А ты гуляешь по кабакам, жрешь миньоны, хлебаешь коньяк и пьяный гоняешь на тачке с мигалками?

Миша побагровел. Норов ожидал, что тот взорвется, но Миша пересилил себя и вместо этого вдруг недобро ухмыльнулся, показав крупные блестящие зубы с большой щелью посередине.

– Я еще и телок в жопу трахаю! – проговорил он с бесстыдным вызовом. – И много чего другого делаю. А знаешь, почему? Потому что могу! А быдло не может. Оно вообще ни х.я не может, только канючить: «дайте, дайте!». А я не прошу, бля, я беру! И папа, бля, берет. Поэтому у нас все есть, а у них, бля, ничего! Нет и не будет. И ты тоже сам все взял, не дожидался, пока тебе с барского стола кость кинут. Поэтому мы с тобой здесь сидим, а они в очередях за лапшой давятся. Они привыкли, чтобы ими командовали. Мы живем, как хотим, а они – как им велят! Я миньоны кушаю, а они сосут х… и будут его сосать всю жизнь. Потому что они – быдло!

Норов поднялся.

– Приятно было познакомиться, – сдержанно произнес он, не подавая Мише руки.

Миша покачал головой, будто удивляясь про себя, и вновь принялся за еду.

– Говорили мне, бля, что ты отмороженный, – пробормотал он. – Но чтоб настолько! Пургу какую-то гонит! Народ бля… Какой, на х.., еще народ?

– А мне говорили, что ты – умный, порядочный человек, – спокойно заметил Норов от двери.

В лице Миши мелькнула подозрительность.

– Кто это тебе такое сказал?

– Смотри-ка, – улыбнулся Норов. – Даже ты сам в это не веришь.

***

– Пашка, погоди, совсем забыла! – спохватилась Ляля, торопливо входя в гостиную. – Ты же свой телефон тут оставил, он трезвонит-трезвонит! Раз сто тебе звонили! Я хотела тебе сразу сказать, да ты на меня накинулся с этой жарехой, у меня из головы все вылетело!

Норов взял из ее рук свой французский телефон и посмотрел на монитор. Там было восемь вызовов от Лиз. Удивленный такой настойчивостью, он перезвонил.

– Месье Поль! Приезжайте, пожалуйста, немедленно! – сдержанная Лиз была близка к истерике. – Я вас умоляю! Скорее!

– В чем дело?

– Жан-Франсуа! Он хочет убить себя! Он заперся и не открывает!

– Что-то случилось?

– Это все из-за Клотильды!

– Из-за Клотильды?

– Пожалуйста, месье Поль! Поторопитесь!

– Еду!

Озадаченный, он поднял голову, и встретился глазами с вопросительно-тревожным взглядом с Анны, которая, услышав слова Ляли, задержалась наверху.

– Лиз просит приехать, – пояснил он. – С Ваней какая-то ерунда…

– Что с ним?

– Сам ничего не понимаю. Она не может объяснить толком.

Не теряя времени, он направился к выходу.

– Подожди, я с тобой!

– Аня, ты че! – возмутился Гаврюшкин. – Куда ты?! У нас и так времени в обрез!

Но она уже сбегала вниз. Норов чуть задержался в дверях, и они вместе выскочили наружу.

Глава шестая

У Осинкиных было двое детей: двенадцатилетняя Оля, названная в честь матери, без памяти любимая отцом, и восемнадцатилетний Денис, сын Ольги от первого брака. Осинкин усыновил его, когда мальчику не было и трех лет, но сыном тот ему так и не стал. Денис был из тех, кого психологи называют проблемными.

Он окончил английскую школу, куда его сумела устроить честолюбивая мать. Она сама возила его туда несколько лет подряд, вплоть до восьмого класса каждый день на автобусе, через весь город, с пересадкой. Его с раннего возраста тянуло к мажорам, которые относились к нему свысока, и его это задевало. Он жаждал быть с ними вровень и в душе не уважал отчима за то, что тот, в отличие от других, «нормальных родителей», не нажил ни денег, ни связей.

Он вырос высоким, красивым, стройным парнем, вспыльчивым, болезненно-самолюбивым. Получив аттестат, он поступил на юридический факультет университета, один из самых престижных. Произошло это, опять-таки, в большей степени благодаря пробивной силе матери, чем его успехам и знаниям. Учился он средне, лекции часто пропускал, зато на занятия приезжал на подаренной родителями иномарке, не дорогой, но получше их собственных «Жигулей». Его не раз останавливали гаишники за превышение скорости; однажды тест показал, что он был нетрезв, но Ольге удалось это замять.

Ольга была уверена, что Денис – необыкновенный мальчик с выдающимися способностями и ее материнский долг – помочь ему раскрыться. Обладая сильным характером, твердая с посторонними людьми, Денису она во всем уступала, и он, пользуясь этим, вил из нее веревки и делал что хотел. Осинкин не одобрял подобного потворства, но в силу интеллигентской совестливости не считал себя вправе вмешиваться в их отношения. Похоже, он вообще испытывал перед Денисом смутное чувство вины за то, что не смог дать парню всего того, чего ему так хотелось. И этот безосновательный комплекс усиливал симпатию к нему Норова, ведь он и сам ощущал себя виноватым перед Пашенькой.

За пять дней до голосования, когда Денис с девушкой возвращался из ночного клуба, его остановила милиция и обыскала. В его машине обнаружили пакет с марихуаной. И Дениса, и девушку забрали в отделение.

Осинкин позвонил Норову в шесть утра и попросил срочно приехать. Осинкины жили в центре города, куда недавно перебрались с окраины, в стандартной «трешке», впятером, – с двумя детьми и матерью Ольги. По советским меркам это считалось очень неплохо, но в новую эпоху выглядело весьма скромно.

***

Осинкин сам открыл Норову и провел на кухню, где их дожидалась Ольга, заплаканная, с красными глазами, без косметики, в длинном домашнем халате. Осинкин тоже был очень расстроен и немного сутулился. При виде Норова Ольга вскочила и бросилась ему навстречу.

– Почему его не выпускают, Паша? Что они с ним собираются сделать? Неужели его исключат из университета?

– Это будет не худшим исходом, – произнес Норов, хмурясь. Он понимал, что арест Дениса не был случайностью.

– Не худшим?! – ахнула Ольга, бледнея. – Что ты хочешь сказать? Что его… могут посадить?! По-настоящему?!

– Мы этого не допустим, – успокаивающе пообещал Норов. На самом деле она его раздражала.

– Это все – из-за меня! – тяжело выговорил Осинкин. – Они хотят меня остановить.

Потерянный, виноватый, он подошел к жене и попытался ее обнять, но она вырвалась.

– При чем тут мой ребенок?! – воскликнула она с упреком. – В чем он виноват?!

– Что известно о его задержании? – спросил Норов.

– Практически ничего, – устало ответил Осинкин. – В пять утра нам позвонила его девушка, мы не спали. Оля каждый раз тревожится, когда Денис задерживается. Лена, так зовут его девочку, сказала, что их остановили часа в три, прямо на выезде из ночного клуба, как будто ждали. Сразу стали обыскивать машину, нашли в багажнике этот пакет, в нем больше ста грамм…

– Много, – сказал Норов. – Это уже статья.

– Им подбросили эту гадость! – убежденно воскликнула Ольга. – Денис никогда не прикасался к такой дряни!

Норов взглянул на Осинкина, тот отвел глаза, и Норов догадался, что убежденности жены Олежка не разделял.

– Лена говорит, что ни она, ни Денис этого пакета раньше не видели, – произнес он, по-прежнему не глядя на Норова.

– Она правду говорит! – вновь вмешалась Ольга. – Их продержали два часа в отделении, допрашивали по отдельности, пугали! От Лены требовали, чтобы она призналась. Потом ее отпустили, а Дениса отправили в камеру. Она позвонила сразу, как только добралась до телефона. Ее родители тоже в шоке…

– Ее отец – начальник департамента в областной администрации, – пояснил Осинкин.

– Представляешь, он занял такую позицию, что во всем виноват Денис! – негодующе перебила Ольга. – Вместо того чтобы вытаскивать их обоих, он хочет выгородить свою дочь, а Дениса сделать крайним! Какая подлость!

Осинкин взял ее за руку:

– Оленька, успокойся.

Он повернулся к Норову:

– Мы связывались с милицией, но ничего вразумительного нам не отвечают. «Не располагаем информацией…», «позвоните позже…», «идет проверка»… Адвокат тоже обрывает все телефоны, но пока – безрезультатно.

– Они нарочно тянут время! – опять взметнулась Ольга. – Пытаются выбить из него признание! Паша, что делать? Вдруг его сейчас пытают? Избивают?! Стоит мне подумать об этом, у меня сердце обрывается!

Осинкин, не дав ей договорить, притянул к себе, но она освободилась и подняла на Норова красные в прожилках глаза.

– Паша, пожалуйста, сделай что-нибудь, я тебя умоляю!

В Норове она теперь видела единственную надежду.

– Постараюсь, – кивнул Норов.

***

У двери небольшого дома, в котором жили Лиз и Жан-Фрасуа, Норов позвонил в колокольчик, послышалась торопливая дробь шагов по лестнице, и перепуганная Лиз распахнула перед ними дверь.

– Скорее, месье Поль! Он там, в спальне! У него ружье! – она захлебывалась словами, увлекая их за собой, вверх по узкой старой лестнице. – Он заперся и не открывает мне! Он хочет застрелиться!

Анна на мгновенье замешкалась внизу и с удивлением увидела маленькую заставленную неприбранную кухню с грязной посудой и тесный салон, в котором главное место занимал черный старинный рояль. В доме стоял затхлый запах старых вещей. Скромное жилье Лиз и Жана-Франсуа совсем не походило на просторный красивый дом, который снимал у них Норов.

– Откуда у него ружье? – спросил Норов, поднимаясь следом за Лиз.

– Он взял его у папа! Заехал к нему, пока папа был у вас…

– Эрик держит оружие незапертым?!

– О, нет, он его, конечно, закрывает! В металлическом шкафу, в подвале. Но Жан-Франсуа знает, где ключ. Папа ведь ничего от нас не прячет!

– Почему он вдруг сорвался, Лиз?

Они уже поднялись на второй этаж. Лиз остановилась и повернулась к Норову.

– Это не вдруг, месье Поль! – горько проговорила она. – Он любил ее! Он всегда любил только ее. Я старалась ему помочь, я хотела быть ему хорошей женой, другом… Я знала, что мы с ним – не ровня, но я заботилась о нем… Я надеялась, что это у него пройдет! Что он меня тоже полюбит… будет относится ко мне, как к жене… Я так старалась, месье Поль!

Она отводила глаза, кусала губы, но не плакала, сдерживалась изо всех сил.

– Когда мы вчера вернулись от родителей Клотильды, он был в жутком состоянии, совсем убитый. Не разговаривал со мной, лег один в салоне, на диване… всю ночь ходил внизу, что-то наигрывал на рояле. Сегодня с утра сказал, что ему надо побыть одному, и ушел, куда – не сказал. Когда я вернулась, он уже заперся в спальне. Я стучалась, но он не открывает, не желает со мной разговаривать! Я знаю, это из-за Клотильды! Что делать, месье Поль?!

***

Прямо от Осинкина Норов позвонил заместителю начальника ОблУВД, полковнику, с которым был неплохо знаком. Тот был уже в курсе всей истории; он ехал на работу из своего загородного дома, и они с Норовым договорились пересечься на полпути.

Они съехались, Норов сел в служебную машину полковника, на заднее сиденье. Водитель, оставив их вдвоем, вышел наружу и закурил. Охрана Норова по его приказу осталась в своих машинах.

– Попал он крепко, – подтвердил полковник. – 118 грамм при нем нашли. Это – 228-я, часть два, ее как раз недавно приняли. От трех до восьми.

– А в реальности?

– В реальности – как там решат, – большим пальцем правой руки полковник показал наверх. – Могут и по полной навесить.

В его голосе звучало скрытое удовлетворение, очевидно, он был как-то причастен к операции по задержанию Дениса. Полковник был грузен, одутловат, гладко выбрит и пах хорошим одеколоном, – милицейское начальство с недавних пор полюбило дорогую парфюмерию и высоким чинам ее дарили теперь наряду с ружьями.

– Даже бандиты детей не трогают, – с упреком сказал Норов.

– Так мы же не бандиты! – простодушно возразил полковник. – Мы – государевы люди. Нам была поставлена задача, мы ее выполнили, а как уж дальше будет, не нашего ума дело. И, кстати, мы ему ничего не подкидывали, ты на этот счет, не того… не надо! А то распишешь потом, мол, подсунули, пятое-десятое! Не, брат, тут все четко. Травка – его; на мешке его отпечатки, экспертиза подтвердила, что они были под кайфом. Телка его уже призналась, все подписала…

– Подписала? – переспросил Норов, неприятно удивленный.

– А ты как думал? Да он тоже вот-вот расколется, я таких как он насквозь вижу. Понта много, а силы духа нет, все поколение у них такое. У нас по нему сведения еще давно имелись, просто приказа не было. Он и покуривает, и нюхает втихаря, я те отвечаю. Короче, не ягненок. Вот насчет колется иль нет, – не скажу, такой информации не имею, а по поводу травки и порошка – все точно. Видать, мало его ремнем пороли! Не знаю, куда твой Осинкин смотрит. Сам-то он парень, вроде, неплохой. Он ведь ему не родной, да?

– Отчим. Миша Мордашов так куролесит, что весь город вздрагивает! Чего только не творит! Уголовного кодекса на него не хватит, но его вы не трогаете, а тут мальчишку за травку закрыли!

– То – Миша Мордашов!

– У трети городского начальства дети на коксе да на героине сидят, и никто их не ловит! Да что тебе рассказывать, как будто ты не знаешь!

Полковник, конечно же, знал. У него самого было двое взрослых сыновей, один из которых, в свои двадцать шесть, был уже законченным алкоголиком.

– Постой. Ты одно с другим не путай. У всех есть проблемы, но мы же против власти не прем! А вас с Осинкиным аккурат поперек понесло! Вы че, думали, с вами шутки шутить будут? Ты же умный человек, все расклады тут знаешь!

На его массивном грубом лице отражалось непоколебимая уверенность, что идти против власти – преступление. Переубеждать его было бесполезно, Норов и не собирался. Он достал из барсетки блокнот и ручку.

– Я тут дворники новые ищу для «Мерседеса», – проговорил он другим тоном, как будто озабоченным. Он не был уверен в том, что в машине полковника нет жучка. – И как назло – нет нигде! Не знаешь случайно где найти? Я бы заплатил сколько надо!

Он написал в блокноте «300 000», поставил значок доллара и показал собеседнику. Полковник взглянул на листок, покачал головой и усмехнулся.

– Ага! – хмыкнул он. – А после мне за твои дворники яйца отрежут.

И он похлопал себя по погонам, будто это и были его яйца, которые он страшился потерять. Затем вздохнул и зачем-то перекрестился.

– Нет уж, брат, в другой сервис обращайся.

***

Норов подошел к двери в спальню и постучал.

– Ванюша, – позвал он, стараясь, чтобы его голос звучал весело. – Это я. Bonsoir.

Из-за двери не раздалось ни звука.

Лиз за его спиной прерывисто вздохнула.

– Ванюша, привет! – повторил Норов чуть громче. – Ты не мог бы мне открыть? Я на минутку, по делу. Надо кое-что обсудить, это важно.

– Уходи, Поль, – послышался глухой голос Жана-Франсуа.

– Невежливо так разговаривать с гостем, – упрекнул Норов. – Не по-французски. Мне необходима твоя помощь, а ты меня гонишь!

– Тебя вызвала Лиз?

– Какое значение имеет, кто меня вызвал, раз я уже здесь? Мне нужно с тобой поговорить.

– Мне не нужно. Извини, Поль, я просто не могу сейчас никого видеть.

После вчерашнего задушевного разговора его тон был неожиданно враждебным.

– Ванюша, боюсь, если ты не откроешь дверь, мне придется ее взломать.

Из спальни раздался сдавленный смешок Жана-Франсуа.

– Не можешь без насилия, Поль, не так ли? Русская черта. Терпеть ее не могу! Если ты начнешь ломать дверь, я разнесу себе голову. Мое ружье заряжено.

– Ты умеешь с ним обращаться?

– Наверное, хуже тебя, но выстрелить сумею.

Лиз судорожно схватила Норова за рукав.

– Не надо, месье Поль! – зашептала она. – Умоляю вас!…

Ее мертвенная бледность была заметна даже в плохо освещенном коридоре.

– Ванюша, я вовсе не против самоубийства, в конце концов, почему бы и нет? Но нельзя ли обойтись без всей этой театральщины?

Жан-Франсуа вновь издал смешок.

– Ты, кажется, забыл, что я – артист, Поль.

– А как же Мелисса?

– Мелиссу мне все равно не отдадут. У отца Кло – деньги, связи, а у меня – ничего! Он без труда докажет в суде, что они смогут лучше заботиться о ней, и это будет чистой правдой. Да я и не хочу никаких судов, я не такой агрессивный как ты, Поль.

– Совсем скоро Мелисса подрастет и сама сможет выбирать, с кем жить.

– И она выберет не меня! Современные дети прагматичны. Кто захочет терпеть бедность, когда рядом есть богатство? Зачем ей отец-библиотекарь в крошечном Кастельно? Она бросит меня, Поль, как бросила Клотильда. Я не хочу переживать это еще раз. Я уже ничего не хочу!

– Но ведь тебе никто не мешает с ней общаться. Родители Кло будут только рады…

– Они не будут рады. Но главное в другом. Я не желаю увидеть в ее глазах то, что я видел в глазах Кло. Кло смотрела на меня как на несостоявшегося музыканта, на слабого человека, неудачника. Это больно, Поль, ужасно больно. Самое плохое заключается в том, что это – правда. Я именно такой и есть – несостоявшийся музыкант, неудачник. Не гений, как я думал о себе в молодости, отнюдь не гений… Я устал от своей никчемности и ненужности. Я не хочу никого обременять собой.

– Ты нужен мне! – не удержавшись, крикнула Лиз.

– О, нет. Тебе нужен не я. Что ты знаешь обо мне?

– Я все знаю! Все!

– Нет, Лиз. Ты только думаешь, что знаешь.

– Я знаю все твои тайны! Ты можешь мне доверять.

– Я не о тайнах Лиз, я о душе. Ты не знаешь мою душу.

– Я люблю тебя, шери! Я знаю, что ты любил Клотильду, но я все равно люблю тебя!

– Нет, Лиз, ты любишь не меня, а свою любовь ко мне!

– Ванюша, откуда у тебя ружье? – прервал Норов их диалог, странный для русского уха.

– Позаимствовал у Эрика, когда его не было.

– А патроны? Какой калибр ты взял?

– Самый большой. Уходи, Поль!

– Понимаешь, если ты взял патроны с мелкой дробью, то ты не убьешь себя, только изуродуешь. Например, тебе выбьет глаз, оторвет ухо и половину носа. Получится очень некрасиво. Тебе стыдно будет показываться людям.

– Убирайся! Я взял нужную дробь! Если ты сейчас же не уйдешь, я выстрелю!

– Лучше уйти, месье Поль! Я прошу вас! – в ужасе зашептала Лиз.

– А если я уйду, ты не выстрелишь?

– Да убирайся же! – крикнул Жан-Франсуа.

– А может, опрокинем по рюмке на прощанье?

– К черту тебя! К черту!

– Пойдемте, месье Поль! – молила Лиз и тащила Норова за рукав.

– Хорошо, Ванюша, я ухожу, – сдался Норов. – Но знай: твою невежливость я считаю недопустимой и пожалуюсь на нее твоей маме.

Лиз тащила его прочь изо всех сил.

***

Целое утро и первую половину дня Норов провел в переговорах с разными влиятельными людьми, но помогать в истории с Денисом не брался никто. Все знали, что приказ отдал непосредственно губернатор, только он один и мог дать отбой, так что договариваться следовало напрямую с ним. Ленька со своей стороны что-то пытался предпринять в Москве, и тоже безуспешно; Мордашов был силен, переломить его не получалось.

В штаб Норов вернулся часам к трем, у входа уже дежурили журналисты. Они набросились на него с расспросами, но он молча прошел внутрь в окружении охраны. Осинкина он нашел в своем кабинете, измученного, небритого, с воспаленными больными глазами. Он курил сигарету за сигаретой. Норов распахнул окно, чтобы не задохнуться от табачного дыма.

– Я только что виделся с помощником губернатора, – сообщил Осинкин. – Он сам мне позвонил, встретились на нейтральной территории. Разговор был, само собой, конфиденциальный, но доходчивый. Короче: или я снимаюсь, или Денис отправляется в тюрьму.

– Они берут тебя на понт. Посадить Дениса они не смогут, мы им не дадим.

Осинкин загасил сигарету и закурил новую.

– Мы не сумеем им помешать…

– Еще как сумеем! Мы еще только начали работать, прошло всего несколько часов. Они поймали нас врасплох, но мы наверстаем!

– У нас неравные силы.

– Сегодня, да. Но это – лишь первый раунд. Завтра мы сравняем шансы.

Осинкин помолчал, отвернувшись к окну, выходившему на грязную октябрьскую улицу. Из окна веяло холодом.

– Я снимаюсь, – глухо проговорил он. – Для меня это – как ножовкой самого себя пополам перепилить, но другого выхода у меня нет. Ольга мне не простит, если из-за меня Дениса посадят. Да я и сам себе этого не прощу…

Он вскинул больные по-собачьи влажные темные глаза на Норова, но тут же вновь их отвел. Норов молчал.

– Извини меня, Паша… если, конечно, сможешь… Я очень виноват перед тобой.. Я думал, что смогу… очень хотел, верил, но… не смог!… Если бы речь шла только обо мне… но у них такие методы… Деньги, которые ты вложил, я тебе, конечно, верну. Во всяком случае, постараюсь… Продам квартиру, машину… Единственное, о чем я прошу: дай мне время их собрать… И еще. Я очень тебе благодарен за то, что ты поверил в меня… убедил других…

Он прервался, из его груди вырвался короткий клекот, похожий на сдавленное рыдание.

– Ты поверил, а я тебя предал! – заключил он с горечью.

Он опустил голову и прикрыл ладонью глаза, пряча слезы. Норов хранил молчание. Так прошло не меньше двух минут, может быть, больше. Наконец, Осинкин поднял изможденное серое лицо.

– Я пойду, – устало проговорил Осинкин. – Меня Ольга ждет. Она внизу, в машине.

Он встал и понуро побрел к двери.

– Постой! – окликнул его Норов. – Забудь о бабках, во всяком случае, о моих. Хрен с ними! Кроме меня, правда, существует еще Ленька, который запалил на тебя пятерку, но спрашивать он будет все равно с меня, ведь это я его втравил. Но все это потом, потом! Сейчас мы собираем пресс-конференцию! Немедленно!

Осинкин уныло смотрел себе под ноги, но тут вскинул воспаленные глаза.

– Зачем пресс-конференцию?

– Ты публично заявишь о своем решении сняться выборов.

– Для чего, Паша?! Я просто напишу заявление в избирком…

– Нет! – рявкнул Норов так, что Осинкин вздрогнул. – Ты не напишешь просто заявление! Ты ничего не сделаешь «просто»! Решил соскочить ради семьи? Молодец, правильно! Семья она – родная. Своя рубашка к телу ближе, так ведь, Олежка? А кто тебе я? Прохожий. Шел мимо, вдруг какая-то возня, ты крикнул «помоги!», и я влез за тебя в драку. Ты махнул пару раз кулаками, получил по бороде и скис. Сразу о семье вспомнил, о жене, о сыне. И – дернул! А я остался один! Разбираться с Мордой, с Пивоваровым, с налоговой, с Ленькой! Ленька, между прочим, в тебя столько вбухал, сколько ты за всю свою трусливую жалкую жизнь не заработаешь, вместе со всей своей семьей! «Квартира», «машина», – не смеши меня! Того, что ты за них выручишь, тебе на сигареты не хватит! А ты с ребятами попрощался, которые на тебя эти месяцы вкалывали? Нет? Не до них? А им ведь Морда с Пивоваровым припомнят, когда ты отвалишь! Ты нам всем приговоры подписал! К жене побежал? Песни всей семьей петь будете? «Возьмемся за руки, друзья»?!

– Паша… – попытался что-то сказать Осинкин.

Но Норова уже было не остановить.

– Давай, сука! Беги, предавай! – бушевал он. – Но молчком отвалить не получится! Я тебе не позволю! Ты сделаешь это публично! При всех, понял?! Ты отречешься от нас публично, глядя нам в глаза!

– Паша…

– В глаза, сука! В глаза!

И он вылетел из кабинета, хлопнув дверью. В коридоре его ждала охрана.

– Никого не впускать и не выпускать!

Ноздри его раздувались, глаза были бешеными.

***

Лиз была в отчаянии.

– Что делать, месье Поль? – повторяла она, ломая руки. – Что делать?!

Спустившись с лестницы, они шепотом совещались внизу.

– У него нет оружия! – убежденно проговорил Норов.

– Откуда вы знаете? Он же сказал…

– А я сказал: «нет»! – прервал Норов. – Позвоните отцу и проверьте!

– Папа плохо слышит и редко берет трубку! Пока я буду дозваниваться, он убьет себя!

– Не убьет. Мы взломаем дверь.

– А если он выстрелит?

– Он не выстрелит. Ему не из чего стрелять. Но если мы будем тянуть время, он действительно может сделать что-нибудь нехорошее. Он загнал себя в угол. Пообещал покончить с собой, теперь ему некуда отступать. Он гордый человек, не сможет признать, что разыграл фарс. Нюшка, беги вниз, садись в машину, посигналь и трогайся. Сигналь сильнее.

– Зачем?

– Надо отвлечь его внимание. Из спальни ведь не видно машины? Пусть он думает, что я уехал. Как проедешь метров сто, сразу останавливайся и сдавай назад, только живо! Может быть, понадобится твоя помощь. А вы, Лиз, – со мной. Быстрее!

– Но, месье Поль!…

– Хватит болтать! – оборвал он. – Делайте, как я говорю!

Его властный тон заставил Лиз замолчать. Анна выскочила из дома, а Норов и Лиз, крадучись, чтобы не шуметь, вернулись по лестнице к двери спальни. Лиз ледяными пальцами вцепилась в руку Норова и не выпускала ее. Послышался резкий гудок автомобиля с улицы. Анна сигналила так яростно, будто в России застряла в пробке на светофоре.

– Пошли! – шепнул Норов и, не дожидаясь Лиз, бросился на дверь плечом.

Дверь не поддалась. Он отступил и ударил еще. Лиз, бледная, отчаянная, готовая на все ради спасения мужа, присоединилась к нему, самоотверженно колотясь в дверь всем своим крепким телом. Наконец с четвертого или пятого раза планка с другой стороны затрещала, сломалась, и дверь распахнулась.

Они, падая, вместе влетели в комнату. Жан-Франсуа болтался в петле на скрученной простыне, привязанной к массивной черной балке на потолке. Его длинные худые ноги в замызганных джинсах и старых потемневших от возраста и грязи кроссовках все еще конвульсивно дергались. На полу валялся опрокинутый стул.

Лиз истошно завопила. Норов подхватил Жана-Франсуа снизу за ноги.

– Режьте простыню, Лиз! – крикнул он, приподнимая тело.

– Чем?! Чем резать?! – обезумевшая Лиз ничего не соображала.

– Возьмите нож на кухне! Да быстрее же, merde! Я держу его!

Лиз опрометью бросилась вниз.

– Потерпи, Ванюша, потерпи! – по-русски бормотал Норов.

По телу Жана-Франсуа еще раз пробежала судорога, и он затих.

– Ваня, не вздумай! – вскрикнул Норов. –Брось это!

Жан-Франсуа не ответил. Теперь он висел неподвижно.

Через минуту вернулась Лиз с ножом. Забравшись на стул, она надрезала простыню, затем своими сильными большими руками принялась ее рвать. Жан-Франсуа мешком рухнул вниз. Норов мягко принял его на себя и перевалил на пол. В следующую секунду он ослабил петлю на шее француза и принялся делать ему искусственное дыхание: давил обеими руками на сердце, тут же припадал губами к уже посиневшим губам Жана-Франсуа с выступившей на них белой пеной и дышал ему в рот.

– Давай, Ванюшка, очухивайся! – торопил он по-русски. – Давай же, Сен-Санс, мать твою!

Жан-Франсуа закашлялся, тихо застонал и открыл глаза.

– Он жив! – воскликнула Лиз и, рыдая от облегчения, оттолкнув Норова, бросилась на грудь мужа.

– Я люблю тебя! Люблю! – твердила она, покрывая его багровое, лицо поцелуями.

Норов откатился в сторону и, перевернувшись на спину, без сил растянулся на полу.

– Пронесло! – вслух радостно выдохнул он. – Ну надо же! Первый раз в жизни с мужчиной взасос целовался! Тьфу, черт!

В спальню ворвалась Анна; мимо Жана-Франсуа и Лиз, не замечая их, она метнулась к Норову и упала возле него на колени.

– Как ты?!

Он с пола обнял ее и притянул к себе.

– Разок, наверное, смогу, – пробормотал он ей на ухо. – Если, конечно, подмахнешь…

– Я… постараюсь! – плача от радости, отозвалась она. – По-шведски, да?

Он запустил обе руки ей под свитер и добрался до нежной груди.

– Ну уж нет! Что-что, а давать всегда – только по-русски!

***

Известие о том, что у Осинкина арестовали сына и он теперь снимается с выборов, мигом разнеслось по городу. На пресс-конференцию в штаб слетелись представители всех средств массовой информации, включая воронье с государственного телевидения. В небольшое помещение для общих совещаний набилось больше полусотни человек; кроме журналистов тут были взволнованные, молчаливые сотрудники штаба и активисты, в смятении примчавшиеся «с полей» узнать правду из первых рук.

Журналисты сидели на стульях и на полу, штабисты и прочие стояли плотным кольцом в два ряда вдоль стен. Духота была страшная.

За простым канцелярским столом было приготовлено три стула: для Осинкина, Норова и пресс-секретаря. Когда насупленный, со сжатыми губами Норов вошел в зал, атмосфера была накаленной, все головы повернулись к нему. Норов заметил в первых рядах Ольгу, взволнованную, испуганную, ничего не понимающую, мрачно посмотрел ей в глаза и отвернулся, не поздоровавшись.

– Пригласи Олега Николаевича, – велел он охраннику. – Скажи, все в сборе.

Молодая пресс-секретарь, растерянная, как и все в штабе, подскочила к нему.

– Какой порядок пресс-конференции?

– Осинкин сделает заявление и ответит на вопросы.

– И все?

– И все.

– Вы будете что-нибудь говорить?

– Нет.

Мимо стола, на котором стояла табличка с его именем, он прошел в зал и присоединился к своим подавленным ребятам из штаба. Появился Осинкин и с опущенной головой прошел к столу. Заработали фото – и телекамеры. Лицо Осинкина было пепельным, щетина придавала ему вид запущенный, а седая прядка во вьющихся темных волосах смотрелась трагически. В эту минуту ему сочувствовали даже враги. Ольга, не выдержав, громко вздохнула.

Осинкин двинулся к столу, и, не увидев Норова, поискал его глазами. Их взгляды встретились; Норовский – горящий, непримиримый, и Осинкинский – потухший, проигравший. Осинкин отвел глаза.

– Слово предоставляется кандидату на должность мэра Саратова Олегу Николаевичу Осинкину, – объявила пресс-секретарь неверным голосом, не дожидаясь, пока Осинкин сядет.

– Сегодня ночью был арестован мой сын, Денис, – с усилием, стоя, заговорил Осинкин. – Денису 18 лет, он учится в университете, занимается спортом, правда, немного. Он веселый, добрый, честный парень, мы с женой очень его любим, но вам, наверное, это неинтересно? – Он виновато поморщился. Никто ему не ответил, тишина была полная. – Вместе со своей девушкой он был на дискотеке, их машину остановили сотрудники милиции, обыскали и обнаружили марихуану…

Голос его постепенно выравнивался. Он замолчал, перевел дыхание. Собравшиеся ловили каждое его слово.

– Наркотиков Денис никогда не употреблял, – прибавил Осинкин.

– Вы думаете, их ему подбросили? – тут же откликнулась журналистка из независимой газеты. Этот вопрос перед началом пресс-конференции обсуждали все.

Осинкин на мгновенье заколебался и потер лоб.

– Да… – признался он. – Я так думаю.

– Кто подбросил? – с вызовом вскинулась красивая девушка с резкими восточными чертами лица с государственного телевидения; она вела политическую передачу. – По-вашему, это сделали сотрудники правоохранительных органов?

– Не могу утверждать с уверенностью… Возможно…

– Какие у вас имеются основания для подобных обвинений?

Ольга, стоявшая в первом ряду, умоляюще замотала головой, предостерегая мужа. Осинкин на секунду замялся.

– У вас есть доказательства? – напирала обозревательница.

– Да! – отрывисто произнес Осинкин. – Есть. Хотя и косвенные. У меня сегодня состоялся разговор… с одним… впрочем, какая разница, с кем! Мне дали понять: условием освобождения Дениса является мое добровольное снятие с выборов.

По залу прокатился ропот и тут же посыпались вопросы:

– Кто предложил?

– Назовите имя!

– Кто-то из мэрии?

– Губернатор имеет к этому отношение?

– Все это не имеет значения,… – прервал вопросы Осинкин. – Я принял решение.

Сразу вновь воцарилась мертвая тишина. Осинкин облизнул пересохшие губы. Пресс-секретарь торопливо подала ему пластиковую бутылку с минеральной водой, но он отвел ее руку. Ольга смотрела на него неотрывно, умоляюще; Норов – жестко, без сочувствия. Осинкин набрал воздуха и расправил плечи.

– Я не снимусь с выборов! – хрипло объявил он. – Я буду бороться до конца!

Зал загудел. Кто-то из журналистов, не выдержав, захлопал в ладоши. Норов выдохнул.

– Я не предам людей, которые мне поверили! – выкрикнул Осинкин.

Зал взорвался ликованием и аплодисментами. Норов шагнул к столу, но, прежде чем они успели обняться, Ольга бросилась к мужу и повисла у него на шее, будто именно этого от него и ждала.

Глава седьмая

– Жаль их обоих: и Ванюшу, и Лиз, – добродушно ворчал Норов в машине на обратной дороге. – Она любит его, он любит себя, в общем, сюжет для трогательной французской бержеретты «Скрипач и пастушка».

Анна не ответила. Он посмотрел на ее профиль, обострившийся и бледный в сгущающихся за окном сумерках.

– Тебе нехорошо?

– Я не хочу возвращаться! – неожиданно воскликнула она и из глаз ее брызнули слезы. – Не хочу! Не хочу!

Он затормозил.

– Зачем ты опять себя мучишь? – мягко проговорил он, беря ее за руку.

– «Опять»?! А что переменилось?! Вот мы сейчас вернемся, и – что?! Что дальше?! Я соберу вещи и уеду? Навсегда? Навсегда?!

Голос ее прыгал, губы ее дрожали.

– Почему навсегда? – ласково начал он.

– Потому что это – навсегда! – перебила она с ожесточенным отчаянием. – Ты же сам знаешь! Это – как смерть! Ничего нельзя вернуть! Господи, ну почему ничего нельзя вернуть?!

И она разрыдалась.

***

В четверг, за три дня до голосования на государственном телевидении проходили дебаты кандидатов в мэры города. Этого события ждал весь Саратов, интерес был огромным; социологи предсказывали, что именно дебаты определят участников второго тура; журналисты пафосно окрестили предстоящее событие «битвой титанов».

По мнению специалистов, выход Пивоварова во второй тур был обеспечен голосами учителей, врачей и госслужащих, – всех тех, кого сгоняли на избирательные участки под угрозой увольнения. Основная интрига заключалась в том, кто станет его противником? Пенсионеры были за Егорова, за Осинкиным шли люди среднего возраста и молодежь. Разрыв между Осинкиным и Егоровым находился в пределах статистической погрешности: 2-3 процента. Пенсионеры составляли треть голосующих, но были наиболее дисциплинированной частью электората; что же касается избирателей Осинкина, то никто, включая их самих, не знал, придут они на участки или нет.

Решающий поединок должен был разыграться между ними; остальные кандидаты превращались в статистов. Арест Дениса добавлял напряжение. Общественное мнение могло качнуться в любую сторону: от жалости до осуждения, – социологи по этому поводу высказывали разные суждения.

***

На телевидение Норов, Осинкин и Ольга приехали вместе; Ольга теперь не расставалась с мужем, а с Норовым вела себя как послушная младшая сестра, во всем спрашивая его совета, что вообще-то было совершенно не в ее характере. Кандидатов встречали на входе: для каждого была приготовлена отдельная комнатка, где гримеры перед зеркалом пудрили их к эфиру.

Стол для дебатов выбрали длинный, полукруглый; таблички с фамилиями расставили заранее: место Пивоварова было, разумеется, в центре; Егорова с Осинкиным специально развели по разным углам, напротив друг друга, чтобы подчеркнуть их противостояние; остальных кандидатов разместили между ними. Когда эфир начался, выяснилось, что Пивоваров не явился, – ведущий притворно выразил сожаление по этому поводу, видимо, он был предупрежден об этом заранее.

Норов и Ольга сидели в маленькой комнате перед монитором, следя за эфиром.

– Так и думал, что Пивоваров сольется, – усмехнулся Норов. – Это от Ельцина мода пошла – прятаться от дебатов. Зря Пивоваров так поступил: и нагло, и одновременно трусливо.

– Ты думаешь, все решат, что он испугался? – Ольга переживала за мужа. – А вдруг кто-то наоборот, подумает, что он таким образом продемонстрировал свое превосходство, дал понять, что не считает остальных равными себе?

– Пустой стул будет всех раздражать. Картинка в памяти останется: табличка «Пивоваров» и пустое место. Кстати, надо сказать нашим пиарщикам, чтобы так его теперь и называли – «пустое место».

Сначала кандидатов попросили коротко озвучить тезисы своих программ. Егоров, седой, прямой, синеглазый, в крупных роговых очках, с твердым подбородком, едко пошутил по поводу отсутствия Пивоварова, сразу расположив к себе аудиторию. Однако потом, вместо того, чтобы рубить свои простые, доходчивые лозунги о социальной справедливости, вдруг пустился в рассуждения о том, что демократов, разваливших великий Советский Союз и доказавших свою несостоятельность, нужно гнать из власти, иначе они окончательно добьют и распродадут страну. Это был явный намек на Осинкина.

Осинкин улыбнулся своей грустной улыбкой и кивнул, принимая вызов. Норов понял, что Егоров нервничает; ему не хватало привычной уверенности.

– Повезло Олежке с мордой, – с симпатией проворчал Норов.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Ольга.

– Обаятельный. Одной физиономией процентов семь сразу забирает. Улыбнется этак загадочно, а все думают: «Какой умный парень! Видать, знает что-то важное!».

– Он действительно очень умный! – смеясь, возразила Ольга.

– Ясное дело, – хмыкнул Норов. – Разве ты за глупого бы замуж пошла?

***

На крыльце Анна остановилась, схватив Норова за руку.

– Я боюсь, – прошептала она ему.

– Мы же вместе, – он обнял ее.

Но это было неправдой, раз он возвращал ее мужу. Оба это понимали.

Гаврюшкин уже высматривал их в окно и, едва они открыли дверь, выскочил в прихожую.

– Ну, что, собираемся? – с наигранной бодростью обратился он к Анне.

Анна беспомощно оглянулась на Норова.

– Прямо сейчас? Я хотела отдохнуть…

– Аня, некогда отдыхать! Времени – ни копейки! Давай я тебе помогу.

Анна, не снимая пуховика, шагнула к лестнице, будто желая ускользнуть наверх и спрятаться, но он ухватил ее за рукав.

– Аня, нам надо ехать!

– Пусти меня, пожалуйста!

– Ты понимаешь, что я тебе говорю? – в его голосе зазвучало нескрываемое раздражение. – Сколько можно повторять! Ты вообще слушаешь меня?!

– Я не могу сейчас! – жалобно воскликнула она. – Я потом!

– Мы опоздаем на самолет!

– Я потом! – лепетала она. – Позже… Я устала… Два часа ничего не изменят.

– Я сказал: надо ехать!

– Не кричи на меня! – всхлипнула она. – Мне и так плохо.

– Нас люди ждут! Если мы сейчас не улетим – заторчим, бля, неизвестно насколько!

Теперь он вовсе не был бережным к ней. Накопившаяся на Анну обида рвалась наружу, делая его агрессивным.

– Потише! – примирительно проговорил Норов, но Гаврюшкин только нетерпеливо отмахнулся от него.

– У нас ребенок дома! – он злился все сильнее. – Забыла о нем? Тебе наплевать на него?!

– Зачем ты так говоришь? – вскрикнула Анна сквозь слезы. – Это… нечестно! Мне больно это слышать!

Ляля выглянула было из кухни и тут же спряталась назад.

– Давай потише, – повторил Норов Гаврюшкину, стараясь не поддаваться его напору и оставаться ровным.

Гаврюшкин и впрямь чуть убавил тон.

– Еще раз: чечены улетают в Россию! Других рейсов нет! Надо срочно валить в Ниццу! Как тебе еще объяснять?!

– Пожалуйста! – взмолилась она. – Я не могу сейчас! Ну, пожалуйста! Не могу!

– Можешь! – отрубил Гаврюшкин. – Иди в машину, я сам соберу твои вещи!

Анна бросила умоляющий взгляд на Норова, и этот взгляд обжег его.

– Угомонись, – сказал Гаврюшкину Норов. – Ты как-то совсем разошелся.

– Не лезь, Нор! – взорвался Гаврюшкин. – Это наше дело! Аня, в последний раз спрашиваю: ты летишь или нет?

Она уже плакала в голос, вздрагивая плечами, беспомощно уронив руки. Слезы градом катились по щекам.

– Аня!

Она расширенными испуганными глазами посмотрела в свирепое лицо мужа.

– Нет! – вдруг отчаянно прошептала она. – Я никуда не поеду с тобой!

– Ты что, рехнулась?! – рявкнул он грубо.

Страх и отчаяние придали ей решимости.

–Я остаюсь! – повторила она непослушными губами.

Гаврюшкин побагровел.

– Если ты не вернешься со мной сейчас, ты никогда больше не увидишь сына!

– Как ты смеешь?! Это мой сын!

– Нет! – Гаврюшкин в бешенстве топнул ногой. – Это мой сын! Я не отдам его тебе!

– Послушай, – подал голос Норов. – Сходи-ка на кухню, выпей воды из холодильника, остынь и перестань нести чушь! Давай поговорим как разумные люди…

В нем самом дрожал каждый нерв. Гаврюшкин сверкнул на него черными, ненавидящими глазами.

– Засунь язык в жопу! Кто ты вообще такой?! Любовничек, нах! Пенсионер! Я тебя размажу в прямом и переносном смысле, понял?! Я спрячу Льва так, что никто не найдет! Да никто и искать не станет; любой суд в Саратове сделает, как я скажу! Это мой город – Саратов! Я там решаю! И в Москве все решу! Потому что я в России – человек! А ты – х..та полная, пое…ь! Ты все прое-ал! Я давно слежу за тобой, я все про тебя знаю! Как ты живешь, что делаешь. А вот ты про меня ничего не знаешь! И про нее – тоже! – он ткнул пальцем в Анну. – И про Россию ничего не знаешь! Ты в ней – г.вно!

– Не смей так говорить! – воскликнула Анна.

– Молчи! Я – твой муж! Я заместитель главы города, меня в Кремле знают! Мне сам Президент грамоту подписывал! А этот старый урод все про..рал! У него – ни бабок, ни друзей, ни связей! Он – один! Никто! Хочешь с ним еб…ся? Да на здоровье! Только не думай, что я буду молча это терпеть! Забудь про Льва! Я выращу его сам, без тебя, и я расскажу ему, что ты его бросила! Сбежала с любовником, со стариком!

Он не договорил. Норов рванулся вперед и, вложив в удар все свои шестьдесят кило, умноженные на тонну бешенства, врубил ему правой. Гаврюшкин оборвался, булькнул и пошатнулся. Не давая ему прийти в себя, Норов засадил в него правый апперкот, потом с разворота левый боковой и еще один правый прямой. Он бил со всей дури, вкладываясь в каждый удар. Голова Гаврюшкина дергалась, челюсть съезжала набок.

Его огромное грузное тело обмякло и осело на пол. Лестница не дала ему упасть, он остался сидеть, бессильно уронив голову на грудь. Кулаки у Норова были разбиты в кровь, но захлестнувшая его ярость все еще клокотала. Не в силах остановиться, он схватил стоявший у пианино витой чугунный стул, готовый размозжить им голову Гаврюшкину. Но Анна метнулась с лестницы вниз, прямо под удар.

– Нет! – пронзительно вскрикнула она. – Не смей!

Он едва успел остановиться.

– Ты что?! – крикнул он, бросая занесенный стул на пол, позади себя. Стул упал, больно задев его по щиколотке чугунной ножкой. – С ума сошла!

Ее крик, ее бесстрашное движение, и это «не смей!» поразили его.

– Прошу тебя! – бормотала она, целуя его и прижимая свое зареванное красное лицо к его бледному. – Прошу тебя, любимый, успокойся! Ты не должен его бить… Это… нельзя!

Она никогда раньше не называла его «любимый». Он все еще тяжело дышал.

– Я мог ударить тебя, – пробормотал он.

– Нет, – покачала она головой, улыбаясь сквозь слезы. – Конечно, не мог!

***

Когда ведущий предложил кандидатам задавать вопросы друг другу, «технический» кандидат накинулся на Осинкина. Фамилия этого кандидата была Егорушкин, он был мелким коммерсантом, выдвинутым Пивоваровым по совету губернатора, главным образом из-за созвучия его фамилии с Егоровской, чтобы портить тому кампанию. То что сейчас Егорушкин пытался укусить не Егорова, а Осинкина, служило верным признаком, кого из двоих администрация в данный момент боится больше.

Егорушкин успел задать Осинкину три или четыре каверзных вопроса, прежде чем ведущий его остановил, напомнив, что в студии есть и другие претенденты.

– Вот шавка злобная! – возмутилась Ольга.

Норов лишь отмахнулся. Егорушкин его не волновал вовсе, тем более что Осинкин держался спокойно, иронично, его ответы заставляли других кандидатов улыбаться. Норов ждал, когда вступит Егоров. Наконец, пришел его черед, и Норов подобрался. Егоров сразу пошел в лоб.

– Вы ведь демократ? – строго спросил он Осинкина, будто уличая в постыдном проступке.

– Да, – спокойно подтвердил Осинкин. – Я принципиальный сторонник демократии.

– Значит, вы поддерживаете реформы, в результате которых великая держава рухнула, а народ остался ограбленным?! – голос Егорова прозвучал прокурорски.

– Советский Союз не был великой державой, иначе он не развалился бы так быстро, – возразил Осинкин с грустной улыбкой. Ему уже не раз приходилось отвечать на подобные вопросы, он был к ним готов.– И произошло это не по причине гласности и демократии, а как следствие восьмидесятилетнего коммунистического произвола, волюнтаристского подхода к экономике, пренебрежения социальными законами. Тем не менее, я поддерживал далеко не все реформы.

– Но вы об этом молчали?

– Нет, я выступал открыто.

– И вам это сходило с рук? – в голосе Егорова зазвучал сарказм. – А как же партийная дисциплина? Или у вас ее нет?

Осинкин вновь улыбнулся, на этот раз – сочувственно.

– Это лишь коммунисты привыкли маршировать строем куда им прикажут, а демократы ищут правду, – они не боятся спорить друг с другом.

– Попал! – удовлетворенно пробормотал Норов. – Неплохо.

– Но ведь вы тоже состояли в коммунистической партии? – наседал Егоров.

– Никогда, – покачал головой Осинкин. – Коммунистических идей не разделяю.

Норов хмыкнул, довольный, что Егоров промахнулся.

– Не были? – недоверчиво переспросил Егоров. – Вы работали главным инженером на секретном заводе и не были коммунистом?

– Главным инженером я стал уже в последний год перестройки. До этого моя кандидатура обсуждалась, но меня не назначали именно по причине моей беспартийности. Мне настойчиво советовали вступить в партию… Конечно, мне хотелось попробовать свои силы на высокой должности, – он издал свой виноватый смешок. – Но мы поговорили с женой и решили, что так будет нечестно.

Ольга порозовела от удовольствия при упоминании о ней.

– Что значит, нечестно? – нахмурился Егоров.

– Нечестно – вступать в партию ради карьеры, – пояснил Осинкин.

– Опять попал! – отметил Норов. – Теперь не отпускай его, добивай!

– Паша, сядь ради бога! – взмолилась Ольга, хватая его за рукав. – Я и так вся на нервах!

Норов нехотя опустился на стул. Он и не заметил, как вскочил; ему было трудно оставаться на месте. Видимо, Егоров чувствовал, что проигрывает и пошел ва-банк.

– Как же вы собираетесь управлять городом, если не справляетесь с собственным сыном? – ядовито осведомился он.

Это был запрещенный удар. Он полоснул этим вопросом Осинкина, как ножом из сапога. Осинкин переменился в лице, улыбка сползла с его губ. Другие кандидаты в студии сразу напряглись, испытывая неловкость и ожидая его ответа. Осинкин медлил; камера держала его крупным планом, были видны капельки пота, проступившие на висках, поверх осыпавшегося грима. Ольга ледяными пальцами сжимала руку Норова.

– Мой сын невиновен, – проговорил Осинкин негромко и твердо. – Его арестовали незаконно, с единственной целью: не допустить моего избрания. Впрочем, вам прекрасно это известно, не правда ли? Мне жаль, что вы опустились в дебатах до таких приемов. Прежде я уважал вас… Теперь, наверное, не смогу.

Камера переключилась на Егорова, и стало видно, что он покраснел до самых ушей.

– Готов! – торжествуя объявил Норов, обнимая Ольгу. – Открывай счет!

***

Гаврюшкин начал приходить в себя. Он по-прежнему сидел на полу, прислонясь спиной к деревянной лестнице и осовело уставившись перед собой, но пошевелился и издал длинный хлюпающий звук. Анна, опустившись на колени подле него, взяла его лицо в свои руки.

– Как ты себя чувствуешь? – обеспокоенно спросила она, заглядывая в его глаза. – Ты слышишь меня?

Гаврюшкин нащупал рукой перила за спиной, другой рукой тяжело оперся на ее плечо и попытался подняться.

– Все нормально, – пробормотал он. – Просто он меня подловил… Я с ним после разберусь. Гном, бля…

Он говорил невнятно, еле ворочая языком, как пьяный. Анна смотрела на него с состраданием.

– Ты лучше приляг, – мягко проговорила она.

Она помогла ему добраться до дивана, хотела уложить, но он остался сидеть, запрокинув голову, под которую она бережно подложила подушку. Она принесла ему с кухни холодной воды в стакане, Гаврюшкин приподнялся, сделал несколько глотков и вернул стакан ей.

– Ты не сердись на него, Миша, – попросила она, садясь рядом. – Пожалуйста. Это все из-за меня! Я одна во всем виновата. Он не звал меня, я сама приехала. Мне очень стыдно перед тобой…

Он болезненно поморщился и погладил ее по волосам.

– Поехали? – теперь тон его был почти просительным.

Анна опустила круглые виноватые глаза и печально покачала головой.

– Я не поеду, Миша, – проговорила она тихо. – Прости… или нет, лучше не прощай! Но я не могу…

– Аня, не делай глупостей!… – начал было он, но она перебила.

– Я остаюсь. Я так решила. Я никуда не лечу. Прости, прости!

– Ты понимаешь, что ты творишь? Ты разрушаешь нашу семью. Мы прожили вместе десять лет, а теперь ты все ломаешь. Зачем?

Сейчас он говорил негромко, с горечью. Анна сидела рядом, потупившись, и на ее ресницах дрожали слезы. Норов видел, как его слова болью отзывается в ней.

– Ты же останешься одна, без мужа и без ребенка. Он тебя бросит, он уже бросал…

– Хватит! – вмешался Норов. – Уходи отсюда.

Гаврюшкин взглянул на него, потом перевел взгляд на Анну. Она молча застыла на диване, опустив глаза, по щекам сбегали крупные слезы. Гаврюшкин тяжело поднялся, вновь с ненавистью посмотрел на Норова, плюнул кровью на светлый каменный пол и, не произнося больше ни слова, медленно грузно вышел.

***

Анна в слезах бросилась к Норову.

– Я никуда не поеду от тебя! Никуда! – плача, повторяла она. – Пусть он хоть что делает! Хоть убьет! Я останусь с тобой, моя любовь! Я всегда буду с тобой!

– Да, – бормотал он, обнимая ее и гладя по широкой, вздрагивающей спине. – Ты всегда будешь со мной. Я как-нибудь все устрою. Постараюсь. Будет немного трудно, но мы перетерпим, ведь правда?

Не в силах говорить, она дважды кивнула, не отрываясь от него. Он видел, что она совсем измучена и едва держится на ногах.

– Пойдем.

Он помог ей подняться по лестнице и проводил до спальни.

– Где твои лекарства? – спросил он.

– Где-то здесь, кажется, на тумбочке, – она огляделась, отыскала пилюли, проглотила несколько штук из разных упаковок и запила водой из пластиковой бутылки, на полу в изголовье. Потом присела на край кровати.

– Ты все правильно говоришь. Мы справимся. Ты только не уходи! – она не отпускала его руку. – Побудь со мной.

Она сняла верхнюю одежду, забралась под одеяло и укрылась до подбородка; ее знобило.

– Ложись рядом.

Он прилег возле нее, не раздеваясь.

– Ты весь день ничего не ела. Может быть, принести что-нибудь?

– Нет, я не хочу. Потом. Идем ко мне. Я немного замерзла, хочу согреться. Сними это, пожалуйста, – она принялась неловко расстегивать ему джинсы и стаскивать их. – Дай я тебя обниму, мне легче, когда я тебя чувствую.

Он разделся и тоже залез под одеяло. Повернувшись на бок, она подвинулась к нему, обняла и забросила длинную, полную ногу поверх его ноги.

– Тебе так удобно? Не тяжело? Я немного устала, может быть, посплю. Только ты никуда не уходи, хорошо? А то я проснусь без тебя и буду плакать. Не уйдешь?

– Нет, не уйду.

– Никогда?

– Никогда.

Он гладил под одеялом ее мягкое сливочное бедро. Она чуть повернулась, чтобы он мог доставать повсюду. Он стянул с нее трусики, легонько коснулся пальцами заветной ложбинки, задержался и ощутил, как ее роза теплеет и набухает, становится влажной. Ее бедра начали едва заметно двигаться в такт движениям его пальцев.

– Идем ко мне, – прошептала она.

Но он оставался рядом, целовал ее в шею и в раскрытые горячие губы, не переставая ласкать. Ее дыхание становилось чаще, тело двигалось сильнее нетерпеливее; она ловила бедрами его пальцы, тихо постанывала в томительном ожидании. Он дождался, пока она вся сделалась мокрой и жаркой, а ее стоны громче и отрывистей, и его пальцы мягко скользнули внутрь нее, глубже и тверже. Она вскрикнула, дернулась несколько раз, выпрямилась струной и опала.

Он подождал еще и лишь тогда вошел в нее. Ее оргазм от его прикосновений был лишь первой волной в череде других, которые захлестывали ее с головой, заставляли задыхаться и стонать. Раскрытая, горячая, жадная, она вся отзывалась ему, ловила его губы и руки, обнимала, кричала в голос, замирала, бессильно роняя ноги вниз. И через минуту все повторялось вновь. Он двигался плавно, будто плыл в теплой, ласковой воде, сливаясь с нею; сдерживал себя, медлил с развязкой, чтобы продлить свое счастье, – высшее счастье мужчины – дарить наслаждение любимой женщине.

Он хотел, чтобы это длилось вечно, чтобы она всегда стонала под ним, чтобы он умер, слыша эту особенную жгучую страстно любимую им музыку, но тонкая, сладкая истома будто бритвой прорезала его изнутри, и его наслаждение бурно вырвалось на волю с громким хриплым рычанием.

***

Телефонные опросы после дебатов показывали убедительную победу Осинкина, но трудно было сказать, хватит ли этого преимущества для победы. В ночь голосования штаб был похож на улей. И сотрудники штаба, и активисты, и сочувствующие журналисты, – все были на нервах, переговаривались, перезванивались, перетекали из кабинета в кабинет.

Норов, Осинкин и Ольга вместе с другими сидели в комнате для совещаний, той самой, где проходила пресс-конференция. Когда начался подсчет, со всех сторон зазвучали телефонные звонки: доверенные люди в избирательных комиссиях тайком сообщали первые результаты с отдельных участков. Их записывали и тут же оглашали.

Начало было неутешительным; цифры показывали, что Егоров, идя вторым за Пивоваровым, выигрывал у Осинкина три процента, что для такой напряженной гонки было много. Осинкин посерел и вышел курить в коридор; Ольга выскочила следом. Она переживала вдвойне, и за мужа, и за сына: от того, победит ли Осинкин, зависела судьба Дениса.

Ленька звонил Норову каждые полчаса, чтобы узнать, как дела. Отвечая ему, Норов выходил из общей комнаты и в разговоре не называл его по имени. То, что выборы финансирует Мураховский, было в штабе секретом Полишинеля, но Норов считал необходимым соблюдать декорум.

В густонаселенных пролетарских районах коммунисты исторически были сильны, и там перевес Егорова был существенным. Казалось, что он уверенно закрепился на втором месте; даже самые оптимистичные активисты как-то угасли, на Осинкина было больно смотреть, Ольга едва не плакала, но все еще надеялась.

– Паша, ну скажи же что-нибудь! – воскликнула она.

– Пойдем в уголок, поцелуемся, – предложил Норов.

Он хотел пошутить, немного поднять окружающим настроение, но шутка не удалась, все слишком нервничали. Кто-то натянуто улыбнулся, Осинкин странно покосился на него и ничего не сказал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.