Антон Емельянов, Сергей Савинов
Русская война 1854. Книга вторая

Глава 1

Россия, Севастополь, 21 сентября 1854 года

Я в прошлом, стою в доме адмирала Корнилова и слушаю, как тот читает письмо с отчетом о вылазке эскадры Новосильского. Три корабля, так себе эскадра, конечно, особенно когда в море рыскает вражеский флот в восемьдесят вымпелов. Но мой воздушный шар пока позволял им держаться…

– …Пятнадцатого сентября перехватили транспорт «Гамидие», – читал Корнилов, и его глаза так блестели, что сухие строки словно обретали жизнь.

Я представил, как висящий на высоте две сотни метров мичман Уваров замечает корабль, проверяет горизонт, чтобы рядом точно больше никого не оказалось. И «Императрица Мария» идет на перехват. Турки еще ничего не подозревают, следуют старым курсом, а русский корабль уже встал по ветру и скользит в точку, где те только должны будут оказаться.

Вот их заметили – крики, паника. Транспорт пытается сменить курс, но Новосильский недаром адмирал, конечно, учел, чтобы по ветру от них не сбежать. Иначе даже с шаром долгая погоня может плохо закончиться… Турки мечутся, у них два варианта: уходить боковым ветром в сторону моря, где их точно рано или поздно перехватят, или же рваться к берегу, куда, в конце концов, можно будет просто выброситься и выжить.

Они делают такой очевидный выбор, вот только с той стороны их уже зажимает фрегат «Кулевчи». Транспорту приходится остановиться, капитан ругает себя, что не угадал. А зря, со стороны моря его точно так же зажала бы «Мидия». Три корабля, которые видят друг друга на десятки километров, которые могут координировать свои действия – это идеальный морской охотник. Куда там хищнику из фильма будущего.

– …С шестнадцатого сентября противник перестал отпускать корабли по одному, но мы ждали. Как в наших рядах порой нет порядка, особенно у снабженцев, так не оказалось его и среди англичан, – продолжал читать Корнилов. – Уже восемнадцатого сентября мы перехватили яхту «Самсун». Сначала хотели потопить ее, как и другие транспорты, но в ее трюме оказалось десять 36-фунтовых пушек нового образца, которые могли бы пригодиться и нам. В итоге я принял решение сохранить их и доставить в Керченский порт, так как в этой части Черного моря враг появляется не так часто. Передал их лично генерал-лейтенанту Врангелю, командующему войсками в Восточной части Крыма. Теперь уже он постарается переправить их на нужды Севастополя или же использовать для защиты прохода в Азовское море. С ним же передаю это послание, а также отчет мичмана Уварова.

На этом письмо Новосильского подошло к концу, и Корнилов протянул мне серый конверт, где можно было разглядеть толстую стопку бумаги уже для меня.

– Отчет об использовании летательных систем во время похода рейдовой эскадры. Записано и дополнено мичманом Уваровым, – адмирал прочитал подпись на лицевой стороне.

– Покажете, что там? – Ядовитая Стерва, словно забыв о нашей вражде, первой сделала шаг в мою сторону.

– Просим, Григорий Дмитриевич, – присоединилась к ней Анна Алексеевна, а потом и остальные дамы.

Отказаться было почти невозможно, вот только и соглашаться я не имел права. Когда я попросил мичмана продолжать вести летный журнал, а потом по возможности передать его мне, то не думал, что это случится так скоро. И информация о первых полетах в реальной боевой обстановке сейчас ценна, наверно, как будут ценны записи по Манхэттенскому проекту через девяносто лет…

– Прочитать письмо не могу, секретная информация, – я сделал каменное лицо, вот только отказывать в лоб в это время не принято. – Впрочем, через пару недель мы планируем показы новых шаров для акционеров «Летательных Инновационных Систем», и там будут учтены все записи мичмана Уварова. Так что заходите.

– Предлагаете купить ваших акций? – Ядовитая Стерва вспомнила, что она ядовитая.

– Да, предлагаю, – я улыбнулся. – Наши шары работают, и нам пригодится каждый рубль, чтобы сделать их лучше. Так что пока товарищество открыто для новых участников…

Где-то в стороне послышался вздох Волохова. После каждого моего рекламного мероприятия ему приходилось работать со все новыми и новыми людьми, желающими вложиться в наше совместное предприятие. Впрочем, он тоже понимает, что чем больше средств у нас будет, тем больше шаров в итоге получится выпускать за раз. Ради такого стоило постараться.

В общем, отбиться от чтения письма получилось даже с пользой для дела. А открыл я его уже дома… Описание первого полета прочитал по диагонали. Короткий, без каких-либо сложностей, все в рамках того, что мы ожидали. Взлет с носовой площадки, работа на канате, пляска на ветру, попытка подстроиться под курс корабля. Отдельная благодарность за гусиный жир и бурки, которые помогли хоть немного справиться с морозом и ветром. Еще с десяток следующих отчетов были примерно такими же: чувствовалось, что Уваров и остальные пилоты еще осторожничают.

Да и Новосильский тоже сначала не спешил с активными действиями. Ушел подальше от обычных маршрутов и нещадно гонял команды, заставляя вспомнить, что такое жизнь в море. А потом случилось то, что и должно было случиться. Форс-мажор – во время тринадцатого полета порвался удерживающий трос. Вот же магия чисел, черт ее дери!

Мои пальцы сжались, комкая лист бумаги, и потребовалась почти минута, чтобы успокоиться и вернуться к чтению. Помогло то, что я видел стопку следующих отчетов, а значит, Уваров должен был справиться… Итак, инцидент случился почти в спокойном море. Корабль тряхнуло на волне – трос ослаб, потом резко натянулся, и «Карп» отправился в свободный полет. Вот же черт! И как такое можно было учесть?.. Где в это время найти человека хотя бы с тройкой по сопромату, чтобы посчитать нагрузку на разрыв?

Уваров описал, как сначала запаниковал, но потом вспомнил тренировки по свободным полетам и постарался дать круг, чтобы ветер не унес его слишком далеко. Контр-адмирал внизу тоже не растерялся, заложил разворот, а потом на пересечении курсов подобрал мичмана против ветра… Я представил, какое мастерство нужно, чтобы направить махину «Императрицы Марии» точно в нужное место. А уж каково это садиться на небольшую расчищенную площадку на носу корабля, которая с высоты даже в десяток метров кажется не больше булавочной головки!

– Ну, Лешка, ну дает! – я треснул кулаком по столу и продолжил читать.

Обычный человек после такого, наверно, на какое-то время постарался бы сбежать от неба, но мичман Уваров, наоборот, только разошелся. Убедил Новосильского, что дальше они так и будут летать без канатов. Чтобы быстрее, чтобы лучше обзор… А то, что мы пару раз искупались, ничего страшного, закончил письмо мичман.

– С другой стороны, теперь у меня есть шесть пилотов с опытом посадки на корабли. Хоть начинай строить авианосцы… – я представил такую картину и отмахнулся. Сложно, дорого – у меня пока на такое даже с учетом товарищества не хватит ни власти, ни денег. Нет, тут нужна такая придумка, которую я смог бы воплотить в жизнь сам. Быстрый результат.

– Тебе не кажется, что ты начинаешь придумывать велосипед? – подала голос местная память, успевшая нахвататься от меня словечек и выражений.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, зачем изобретать что-то с нуля? Ты знаешь про войны будущего – так и не думай, давай просто внедрять то, что гарантированно докажет свою эффективность.

– Я ведь так и хотел, но… – я только рукой махнул. – Взять нормальный самолет, будет ли он лучше «Карпов»? Конечно! Вот только если аэродинамику «Ильи Муромца» мы, может, и подберем на глаз, но как быть со всем остальным? Где мне взять двигатель нужной мощности и размера? Я ходил и смотрел на то, что стоит на кораблях, и, боже, какие же это гиганты! Одни котлы в два моих роста будут.

– И что, никаких вариантов? Ты же в своей прошлой жизни видел самые разные виды самых разных машин!

– Паровой двигатель… – я принялся загибать пальцы. – Если закупить у англичан кардиф для ровной тяги и доработать машины с паровозов, в принципе, есть шанс получить то, что можно пускать в серию. Дальше двигатель внутреннего сгорания – пока нет ни самого движка, ни топлива для него. По крайней мере, в достаточном объеме и с рабочей системой поставок. Что еще, электродвигатель? Как ни странно, сам его собрать несложно. Есть рабочие примеры и есть энтузиасты, которые ими горят. Магниты еще придумаем – будет работать! Но вот аккумуляторы на скорую руку не соорудить, это целая самостоятельная ветка промышленности. Местных же хватит на пару минут, не больше.

– Ты читал журналы, я видел. Нашел упоминания и никеля, и лития – они уже открыты, их умеют получать, разве этого мало?

– Чтобы переработать и собрать аккумулятор – да, мало! Но если… Вернее, когда сюда потянутся ученые, мы обязательно проработаем и этот вариант. А пока – просто делаем то, что можно сделать самим. Шар, крылья, ракеты… Пусть хотя бы так! Из плюсов: если нас начнут копировать, то сколько потенциальных противников мы заведем в тупик? Сколько денег будет выкинуто на ветер?

– А это уже звучит интереснее, – местная память успокоилась. – Ну-ка, покажи.

Я усмехнулся неожиданно мирному завершению спора и вернулся к письму Уварова. Еще раз перечитал, внимательно изучил зарисованную им схему посадки. Да, сложно, но ведь наловчились… Цокнув языком, я залез в стол и вытащил собственный рисунок недельной давности. На сером листе красовался огромный шар, тридцать пять метров в длину и семь в диаметре. Объем почти тысяча триста кубометров газа – достаточно, чтобы поднять больше тонны груза.

Впрочем, часть этого потенциала придется потратить на себя. Только ткани на верхний чехол уйдет около 730 квадратных метров. Еще столько же на внутренние баллоны. Уже минус двести килограммов с учетом пропиток. А сколько съест система реек для жесткого каркаса? Гондола для экипажа? Двигатели? Я еще даже не считал, но уже было понятно, что не меньше половины… Да, дирижабли становились интересными только с ростом объема. Недаром тот же «Граф Цепеллин» был триста метров в длину. Готов ли я замахнуться на подобное? Разве что в отдаленном будущем… И если к тому моменту не получится приблизиться к реализации других, более перспективных идей.

Вот только я все равно не мог не мечтать. В моих мыслях огромный белоснежный красавец парил над облаками, почти как дирижабль из моей истории. Только у этого снизу была еще одна пристройка. Ангар, у которого поднимались передняя и задняя стенки. Вот мы подлетаем к вражеским позициям, и черный зев приоткрывается. Оттуда один за другим спрыгивают мои пилоты на доработанных «Ласточках». Ловят ветер, сбрасывают бомбы и гранаты на вражеские позиции. Потом на ускорителях возвращаются обратно. Дозаправка, и снова в бой. А на подавленные батареи уже заходят средние дирижабли, чтобы сбросить отряды десанта…

Я тряхнул головой, представив тысячи причин, почему так никогда будет. Но все равно красиво.

* * *

Утро следующего дня началось с фингала Ефима. Мой денщик после того, как мы обсудили тему, с кем бог, по вечерам начал ходить на свои собственные собрания. И обычно они заканчивались тихо-мирно, так что я даже запаха алкоголя по утрам не ощущал. Но на этот раз что-то пошло не так.

– С кем подрался? – спросил я и подвинул к себе тарелку каши. Мяса было пока столько же, сколько и раньше, и это показатель того, что дела с поставками продовольствия в город пока идут по плану. С этим у Меншикова точно проблем не было.

– А… – Ефим сначала отмахнулся от вопроса, но потом вспомнил, с кем говорит, и разом подобрался. – Простите, ваше благородие. Это все мужики местные, постоянно лезут с вопросами. Все им расскажи: точно ли справимся с супостатом, не бросим ли мы город… Впрочем, мужики – что с них взять.

Мужики сейчас – это значит просто крестьяне. Еще нет никакого благородного смысла, который появится после революции.

– И что, многие сомневаются в победе? – уточнил я.

– Городские – точно нет. Да они сами в подготовке укреплений участвовали, чего им сомневаться, – уверенно заявил Ефим. – А вот деревенские, особенно татары… Говорят, у них по семьям какие-то уважаемые люди ездят, рассказывают о нашем поражении и как скоро они смогут вернуться к жизни предков.

– Это рабов возить в Крым и в Турцию продавать? – я нахмурился.

– А я не знаю. – Ефим ни капли не смутился. – И они не знают. Но слова им нравятся. А еще им нравится, что англичане и французы обещают платить за еду больше нашего. Некоторые даже думают отвезти часть урожая в Евпаторию и продать там.

В голове мелькнуло смутное воспоминание из будущего. Действительно, союзники пытались закупаться у татар, и те гоняли целые караваны в Евпаторию. А потом Меншиков послал туда казаков. Город они, конечно, не взяли, но зато телеги и припасы пожгли.

– Так, а подрался ты из-за чего? – я вернулся к разговору.

– Да, один мужик заявил, что тот, кто придумал бесовские шары в небе – тот и сам бесам служит. Ну, я и врезал, ваше благородие, – Ефим гордо блеснул глазами.

– А и молодец, – я не стал его разочаровывать, добавив к словам еще одну трешку. – Только в следующий раз не просто бей, а разузнай сначала, из какой деревни будет этот мужик. И еще те, что вопросы про нашу армию задают – про них бы тоже все выяснить.

Шансы, что получится отследить что-то общее в этих разговорах, были невелики. Но почему бы не проверить. Тем более что Ефим со своими обязанностями справляется, а так заодно и пар продолжит выпускать.

Неожиданно входная дверь затряслась от ударов чьего-то крепкого кулака. Я прислушался – ничего. Кто-то молчал и просто пытался ворваться ко мне в комнату. Я поднялся из-за стола и, сделав знак Ефиму, чтобы держался в стороне, медленно двинулся к двери. В руке сабля, которой я даже ни разу не пользовался. В голове мысли о том, почему у меня нет заряженного пистолета просто на всякий случай… Встав справа от прохода, я откинул щеколду.

От следующего удара дверь распахнулась, и в комнату влетел размахивающий руками Лесовский. Лейтенант был так возбужден, что даже не обратил внимание на то, как я выдохнул и спрятал холодное оружие обратно в ножны.

– Воды? – я протянул Лесовскому стакан. Тот выдул его одним глотком, и это, наконец, помогло ему собраться.

– Дело! Нам поручили дело, господин штабс-капитан! – лейтенанта еще трясло от волнения.

Что ж, зато теперь становится понятно, почему тот молчал. В такие моменты порой не то что язык, бывает, и части тела поважнее может свести.

– Что за дело? – попрощавшись взглядом с остатками каши, я накинул мундир и принялся приводить себя в порядок.

– От Меншикова. Он, как прибыл в город, приказал улучшить часть позиций. Уже намечены вылазки к реке Черной, в сторону Балаклавы… Ну и нам нужно разрушить укрепления французов на западной стороне Карантинной бухты. Уж больно много они артиллерии там собирают, а если еще и корабли подойдут, то десятому бастиону может не поздоровиться.

Я задумался, представляя карту города. Действительно, враг находился в опасной позиции, и, учитывая, что район кладбища к югу от бухты находился в его руках, добраться до надоедливых батарей было непросто. Даже с учетом наведения наших орудий с воздуха… К счастью, у нас есть и другие возможности.

– Это задание нам дали как сводному ракетному отряду? – уточнил я.

Лесовский поспешил кивнуть, и все окончательно встало на свои места. Атаковать в лоб на подготовленные позиции никто не был готов. Малый отряд сразу будет обречен на провал, а крупный заметят и остановят в том числе с помощью корабельной артиллерии. И тут, видимо, адмиралы с Меншиковым вспомнили мои обещания о диверсиях.

И нам это действительно под силу. Надо только хорошенько подготовить операцию, продумать все детали, чтобы каждый из доступных мне видов войск действовал как часть одного хорошо смазанного механизма…

– А где капитан-лейтенант Ильинский? – неожиданно в голову пришел очень важный вопрос.

– Он и получил приказ от Меншиковского поручика. Вместе с указанием провести нашу вылазку как можно скорее. Поэтому капитан и отбыл незамедлительно на позиции, а меня послал за вами… Только нам бы поспешить, а то как бы без нас не начали.

Мне очень захотелось выругаться. Стоило только представить, как именно без меня могут начать, так и захотелось… Вот только времени ругаться не было. Так и не застегнув до конца мундир, я бросился из дому, и тут в конце улицы удачно показалась повозка. То, что надо, чтобы побыстрее попасть на позиции.

Я выскочил на середину дороги, размахивая руками.

Глава 2

Замирать перед вставшей на дыбы лошадью оказалось на удивление неудачной затеей. Мелькнули копыта, в лицо ударило тяжелое дыхание и капли сбитой в пену слюны… Конный экипаж оказался не менее опасен, чем современная мне машина. К счастью, кучер успел остановиться. Я выдохнул и поспешил к пассажиру – договариваться, чтобы нас подкинули до позиции, лишь в последний момент осознав, кого же это я повстречал.

– Юлия Вильгельмовна, – я поприветствовал Ядовитую Стерву.

– Штабс-капитан Щербачев, – иронии в голосе девушки поаплодировал бы даже Станиславский.

– Наверно, я пойду. Прошу прощения, что остановил…

– Стойте! – девушка решительно высунулась из повозки, чтобы лучше меня видеть. – Вы же офицер и не стали бы спешить просто так, – было видно, что она борется с собой. – Если это нужно для дела, я вас подвезу.

– Вот и отлично, – обгоняя меня, Лесовский первым запрыгнул в повозку.

Мне ничего другого не оставалось, кроме как последовать за ним. В конце концов, действительно все ради дела. Лошадь тронулась, и мы какое-то время ехали молча, но потом лейтенант не выдержал.

– Юлия Вильгельмовна, – он покопался в мундире и вытащил из нагрудного кармана небольшую книжицу. – Смотрите, что удалось по случаю купить у одного пехотного офицера. Хотел вам подарить, в память об отце.

Девушка несколько секунд смотрела на потрепанную обложку, а потом быстро схватила и спрятала среди вещей. Зардевшемуся Лесовскому достался благодарственный кивок, а мне настороженный взгляд. Мы еще какое-то время ехали в тишине.

– Вы же видели название? – наконец, не выдержала Стерва.

– «Ижорский», – кивнул я. – Слышал. Трагедия-мистерия за авторством декабриста Кюхельбекера.

Спасибо местной памяти, подкинула детали, чтобы сойти за образованного.

– И что, теперь вы еще больше будете избегать дочь предателя и изменника? – в голосе Стервы мелькнули торжествующие нотки. Словно она привыкла получать извращенное удовольствие от минусов своего непростого статуса.

– Не стоит изображать, что все хуже, чем есть. У вас есть покровитель – генерал Горчаков. Вашего отца, несмотря на заточение, вот напечатали… Кстати, вы же обращали внимание на штамп? Эта пьеса была издана в типографии третьего отделения канцелярии Его Императорского Величества. В какой стране мира это еще возможно? Бунтарь пишет книгу, а царская охранка ее печатает…

А вот это были уже мои собственные воспоминания. Ситуация-курьез, которая засела в памяти еще с университета.

– Откуда вы это знаете? Отец никогда ни о чем не просил Бенкендорфа! – глаза девушки удивленно расширились. – Он просто отправил книгу в Санкт-Петербург Дельвигу, а тот уже умер, и текст попал Пушкину. Александр Сергеевич решил пошутить, но кто бы знал, что глава третьего отделения ему подыграет… Я поняла! Это Анька вам все рассказала!

Стерва сделала какие-то свои выводы и отвернулась, не желая больше общаться. А я изначально и не хотел. Еще бы знать, кто такая Анька… Впрочем, разве это важно? Повозка как раз подъехала к нашим позициям, и я выскочил наружу.

– Спасибо, – я попрощался с девушкой.

– Спасибо, – повторил немного растерянный Лесовский, а потом быстро догнал меня. – Григорий Дмитриевич, а правда, откуда вы столько про судьбу декабристов знаете? Неужели в Санкт-Петербурге вы с кем-то из них общались?

– Все потом, – отмахнулся я.

Сначала нужно было убедиться, что мы не опоздали.

После активизации батарейной борьбы в последние дни по поверхности никто уже старался не ходить. Так что мы спрыгнули в ближайший окоп и уже под прикрытием бросились к первой линии. Нехорошие предчувствия становились все сильнее, когда я неожиданно услышал впереди голоса… А потом разобрал и уверенный баритон Ильинского. Повезло! Никто не ушел без нас, никто не натворил глупостей!

– Дмитрий Васильевич! – я окликнул капитан-лейтенанта.

– Григорий Дмитриевич, вы быстро. А мы еще даже план атаки придумать не успели. – Ильинский обвел рукой наш небольшой штаб.

Кстати, необычное дело. Капитан-лейтенант, который готов советоваться с лейтенантами, мичманами и даже ефрейторами. До чего я довел людей. Я улыбнулся и поздоровался с нашими артиллеристами. Руднев и Григорьев хмурили брови, понимая, что первые роли в этой операции будут не у них. Мичманы, наоборот, были воодушевлены. Прокопьев понимал, что без связи нам никуда, а значит, он в деле. Алферов как главный по ракетным пускам тоже волновался, умудряясь бледнеть и краснеть одновременно. Больше всех переживал Димка Осипов. Как самый новенький он почему-то считал, что его обязательно оставят в стороне, и поэтому яростно сжимал кулаки, уже готовясь спорить и биться за свое место в первых рядах. А вот кто был спокоен, словно удавы, так это наши ефрейторы. Николаев и Игнатьев за эти недели стали кем-то вроде представителей простых солдат и уже не терялись на таких вот собраниях. Наоборот, слушали, смотрели и готовились отвечать на вопросы, если дело дойдет до проработки штурма конкретных вражеских позиций.

Я поздоровался с каждым, а потом мы продолжили обсуждение уже вместе. Только не успел я ничего сказать или спросить, как сверху к нам спрыгнул Степан. Старший пилот тоже был возбужден в ожидании серьезного дела.

– Пришли ответы с других бастионов, – он крепко сжал мою ладонь, на ходу выдавая новую информацию. – Все готовы поделиться с нами запасными «Ласточками» и «Карпами», так что кулак в десять-одиннадцать шаров точно наберем.

Казак обвел всех сияющим взглядом.

– Мы обдумывали вариант подготовить ударную группу и подойти на закате со стороны моря, – пояснил Ильинский. – Если получится удачно высадиться, то десяти-двадцати ракет за глаза хватит, чтобы вывести из строя батарею минимум на сутки. А если повезет, то и пороховые склады достанем.

– А потом уйдем на ракетных ускорителях! – глаза Степана блеснули. Он уже явно представлял себя где-то там, на поле боя.

Вот только, кажется, никто пока не подумал учесть одну, но очень важную деталь.

– А если нас будут ждать? – спросил я и обвел всех взглядом.

– Что? – растерялся Лесовский.

– Зачем им нас ждать? – почесал подбородок Ильинский. – Мы ни разу не атаковали в том направлении. Более того, мы ни разу не атаковали с «Карпов». Как это можно предугадать?

– Григорий Дмитриевич, – заволновался Степан. – Если ты думаешь, что мы можем упасть в море, то не надо. Мы все посчитали, недаром же вели журнал с учетом движения ветра. В том часу он как раз поменяется. И мы выждем… Взлетим только когда почувствуем волнение, так что от моря на берег вернемся как на крыльях ночи.

– Верю и в вас, и в наших «Карпов», – я не собирался уступать. – Но все же. Если враг нас ждет? После того случая с Сарандинакиной балкой было бы преступно считать французов, англичан или турок глупее нас. Так что будет делать десантная группа, если ее встретят выстрелами на подлете? Или дадут приземлиться, а потом накроют из пушек? Или штыками?

– Мы не сдадимся. – Степан нахмурился. – Будем биться до последнего!

– А город лишится лучших пилотов и половины «Карпов», – я продолжил давить.

– Ты сейчас похож на Меншикова, – неожиданно сказал Ильинский. – Он так же остановил Корнилова, когда тот хотел дать бой.

Я почувствовал, как все напряглись. Кажется, пришло время очередной проверки меня на крепость.

– Если бы мне Владимир Алексеевич предложил дать бой паровым кораблям, рискнув всем флотом и оставив Севастополь без защитников, я бы тоже сказал нет. Но! – я не дал капитан-лейтенанту меня оборвать. – Но! Если бы он не стал просить о безрассудном бое без шансов, а вместо этого выждал удачный момент, как когда корабли союзников смешались во время шторма у Лукулла, и ударил по своей воле, чтобы не терять ни одного мгновения – вот тогда бы я радостью рискнул своей жизнью вместе с ним! Понимаешь?

Кажется, я от волнения позволил себе лишнего, но, главное, меня вроде бы поняли. Или нет…

– Вы считаете себя лучше адмирала? – мичман Осипов сделал шаг вперед.

– Если бы, – я только махнул рукой. – Я точно знаю о флоте даже меньше, чем ты. Куда уж мне сравнивать себя с Корниловым. Моя речь была совсем о другом.

– Штабс-капитан Щербачев пытается сказать нам, что он не борзая, готовая броситься хоть на медведя по приказу хозяина, – усмехнулся капитан Руднев. – Он у нас змея, которая будет ждать своего шанса, но, когда увидит его, нападет, пусть даже противник будет в сотни раз больше.

– Не люблю змей, – возразил я.

– Я тоже, – кивнул Григорьев. – Но с подходом штабс-капитана Щербачева согласен. Не надо бросаться в бой, полагаясь только на крепость зубов. Нужно все продумать, в том числе и как мы будем действовать, если что-то пойдет не так.

– У тебя есть план? – Ильинский выдохнул и как-то разом успокоился.

– Нет, конечно, – я махнул рукой. – Будем вместе придумывать! Разве что я предлагаю действовать сразу по нескольким направлениям, готовясь отступать там, где крепко, и бить там, где нас не будут ждать.

– То есть налет с моря все же устроим? – Степан снова засиял.

– Я думаю, что да. Раз уж ты все продумал и подготовил для него, почему нет. Но сделаем его все же не главным ударом, а отвлекающим…

* * *

Вперед мы выдвинулись в районе пяти часов вечера.

На город уже медленно опускались сумерки, и в них даже я, зная, куда смотреть, разглядел лишь смутные силуэты, слетевшие со стен десятого бастиона. Группа Степана пошла, подтвердив короткой вспышкой фонарика, что все в порядке – значит, пора и нам переходить к активным действиям.

– Готов? – я повернулся к замершему рядом Игнатьеву. Опять мы скоро окажемся в самой гуще событий.

– Готов, – кивнул усатый ефрейтор.

Вслед за ним я увидел кивки и остальных штурмовиков.

– Что по наблюдателю? – я повернулся к мичману Прокопьеву, который пошел с нами как связист и сейчас, не отвлекаясь, буравил взглядом небеса.

Где-то там парил один из казаков-пилотов, оставшийся с нами после ухода группы Степана. Кажется, что в темноте ничего не видно, но это не совсем так. Дмитрий или Митька, как его все называли, не раз доказывал, что в сумерках точно не упустит никакого движения. Он пытался объяснить, что замечает, как движутся тени – иногда правильно, иногда неправильно – но повторить за ним лично у меня не получалось.

И вот сейчас он уже почти минуту выжидал, чтобы убедиться, что нас не ждут. Еле заметная серия из двух коротких вспышек.

– Чисто! – яростно зашептал Прокопьев.

– Вперед! – почти одновременно рявкнул я, и мы серыми тенями выскочили из окопа и короткими перебежками бросились к ограде кладбища.

По нему нам нужно пройти метров двести, потом будет позиция французов, а за ней – то, что нам и нужно. Возвышенность, с которой открывался прекрасный вид на Карантинную бухту. Я отвлекся и чуть не споткнулся о старый могильный камень… Не должно так быть, чтобы живые бегали по землям мертвых… С другой стороны, если враг пришел домой, то остается ли выбор?

Взгляд невольно зацепился за даты на задержавшем меня камне. Смерть: двадцать девятый год – время прошлой войны с Турцией. Рождение – последний год предыдущего века. Выходит, человеку было всего тридцать. Наверно, военный, наверно, моряк… Ничего, мы позаботимся, чтобы твоя могила так и осталась дома. Я провел рукой по вырезанному на камне кресту, прощаясь и давая слово – сам не понимаю, что на меня нашло. Но местная память была довольна, а я словно заряд энергии получил.

На краю кладбища мы рухнули на землю и дальше передвигались уже ползком.

– Дистанция. – Прокопьев доложил о новом сигнале с «Карпа».

Значит, ждем. Если полезем дальше, будет шанс, что нас заметят, а сейчас работают другие группы… Со стороны побережья донеслись выстрелы, потом кто-то из французов запустил осветительную ракету Конгрива. Не очень удачно – мало света и в стороне от цели – в итоге яркое пятно больше мешало стрелкам, чем помогало.

– А вы были правы, ваше благородие, – рядом раздался задумчивый шепот Игнатьева. – Ждал нас француз. Именно с моря ждал. И если бы не отвлекали там, а летели к берегу, всех бы наших и положили.

– И это хорошо, – удивил его я. – Если ждали с той стороны, значит, будут меньше ждать с других! Значит, больше шансов управиться и никого не потерять!

Я больше не стал ничего говорить, мысленно скрестив пальцы на то, чтобы в группе Степана никого не сбили. Те, конечно, не должны были выходить на дистанцию прицельного выстрела, но… Все же возможно. В небе полыхнуло – кто-то из пилотов включил ускоритель, уходя в сторону города, и выстрелы сразу загрохотали с новым энтузиазмом.

Что-то точно пошло не так, но нам оставалось только верить в своих…

– «Карп» передает, что группа ракетчиков на позиции, – доложил Прокопьев.

Я покрепче сжал винтовку. По идее как офицеру мне бы шпагу или саблю, но я предпочитаю кирасу и штык штурмовика. Может, мое пролетарское происхождение из будущего сказывается? На дурацкие шутки меня вот точно из-за него пробивает…

Недалеко от берега снова вспыхнули огни. На этот раз не от ускорителей, а от ракет. Группа Ильинского прошла почти вдоль самой Карантинной бухты: капитан вспомнил, и остальные поддержали, что там прямо возле берега есть небольшой обрыв. Как раз чтобы скрыть перемещение небольшого отряда. Далеко по нему не пройти, позиция для обстрела не очень удобная. Но, как и у летчиков, у стрелков на этот раз не главная роль.

Снова выстрелы. Если кто и поглядывал в нашу сторону, то теперь уж точно нашел цель посерьезнее. Французы осыпали пулями уже уходящий отряд. Несколько раз громыхнули пушки, но даже так я за наших уже не боялся. Вот если бы вражеский командир отдал приказ идти в ближний бой, могли бы возникнуть проблемы. А так уйдут.

– Группа Алферова на позиции. – Прокопьев передал сообщение от координирующего атаку «Карпа». И снова вспыхнули ракеты.

Отряд мичмана уже бил наверняка. Мы заранее отметили пороховые склады противника. Специально дразнили его пушки, а потом смотрели с высоты, откуда подвозят новые ядра и порох. И вот пришло время. Два десятка матросов выпустили ракеты по заранее распределенным целям. Если бы что-то пошло или еще пойдет не так, нашей задачей будет прикрыть их отступление.

– Раз, два… – я считал взрывы, переходящие в канонаду разрывающихся ядер.

– Словно фейерверк на московской елке… – рядом выдохнул кто-то из солдат.

– Три! – я дождался.

Третий пороховой склад подпалили с опозданием – видимо, и здесь были свои проблемы – но в итоге и он взлетел на воздух. А значит, нам можно будет не прикрывать ракетчиков, а самим идти вперед.

– Наши товарищи сделали свое дело, – я приподнялся и обвел взглядом своих штурмовиков. – Каждый рискнул жизнью, теперь наша очередь. Возьмем француза за огузок, выполним приказ генерала! Ура!

Я вскочил на ноги, мышцы на мгновение налились сталью – двигаться в усиленной кирасе и остальных железках было совсем не просто, они словно тянули к земле. Одно мгновение размазалось на целую вечность, но в итоге я победил и липкий страх, и гравитацию… Оттолкнулся изо всех сил и побежал, с каждым шагом набирая скорость.

– Вспышка! – за спиной раздался тонкий голос Прокопьева.

Следить за сигналами «Карпов» более не было нужды, и он встал в строй как один из нас. В небо взлетела наполненная магнием ракета, полыхнуло. Все наши прикрыли глаза, а большая часть французов превратилась в слепых кротов. До линии вражеских укреплений оставалось всего десять метров, когда кто-то все же попытался нас остановить. Мимо… А мы были уже рядом: на ходу, штык выставлен вперед. Первые ряды врагов мы просто раскидали в стороны, вторые… Продолжаем колоть.

А в голове бьется только одна мысль. Почему их так много? Сражающийся слева солдат упал после выстрела, еще один – меня ударило в грудь, развернуло на полкорпуса, но получилось устоять на ногах. Я взмахнул винтовкой и даже кого-то еще ударил. Потом опять меня. Чужой штык, чужое закопченное усатое лицо, раскрытый в пронзительном крике рот и безумные глаза.

Почему-то я был уверен, что этот точно ударит туда, где не будет брони. Но в последний момент ефрейтор Игнатьев снес француза, а потом все затихло. Я, покачиваясь, поднялся на ноги, оглядывая захваченную позицию. Рядом стонали раненые. Чужих мы не трогали, своих быстро перевязали. Только самые опасные раны, на большее времени не было.

– Пушки, – прохрипел я Игнатьеву, но тот уже и сам отдал приказ.

Солдаты подскочили к тяжелым гигантам и споро забили гвозди в запальные отверстия. Специальные с засечками, чтобы выбить в полевых условиях их точно не получилось. Пусть теперь французы везут пушки обратно на родину и там пытаются высверлить наши сюрпризы. Получится – в любом случае более чем на месяц враг станет слабее. Нет – и того лучше!

– Дальше? – забивший последний гвоздь солдат посмотрел на Игнатьева, а тот перевел взгляд на меня.

Изначально мы хотели, воспользовавшись переполохом, захватить сразу обе позиции французов на левом берегу Карантинной бухты. В ближнем бою захватить, чтобы гарантированно вывести из строя их орудия… Вот только они оказались не только готовы к нашим сюрпризам, но и людей сюда нагнали. И что теперь?

Рискнуть и довести дело до конца или же удовлетвориться тем, что мы и так сделали больше, чем могли? Весь мой опыт говорил, что второе разумно и правильно, но в то же время я видел результаты такой осторожности. Я читал про Липранди, который через пару недель так и не рискнет отправить все войска в бой и додавить лагерь англичан у Балаклавы… Я лично видел Меншикова, который так и не разрешил Корнилову атаковать вражеский флот, а вместо этого приказал затопить свои корабли.

Мне вон даже припомнили это при планировании операции. И какое решение теперь принять? Кто я такой – очередной генерал-перестраховщик или боевой офицер?

Глава 3

Вокруг стоны, лязг брони, грохот сапог и тяжелое дыхание. Мои люди, которые доверили мне свои жизни… Я в итоге принял решение и уже был готов командовать отход, когда возле моря взлетела очередная осветительная ракета Конгрива. И в ее отблесках я увидел медленно снижающегося «Карпа». Крылья перебиты, из самого шара через десятки пробитых дыр вырывается воздух – но он не падал. Скользил вниз, а замерший на дугах пилот лежал без движения. Ранен, оглушен, убит?

– Прокопьев! – рявкнул я мичману. – Передавай через птичку Алферову, чтобы выдвигался к нам!

По плану… По старому плану: как раньше мы прикрывали возможный отход ракетчиков, так теперь и они должны были сидеть на краю кладбища, готовясь встретить наших вероятных преследователей. Теперь не встретят, мне понадобятся все оставшиеся ракеты в новой атаке.

– Что будем делать? – Игнатьев подошел ко мне и задал этот вопрос шепотом, чтобы не услышали остальные. – Я ведь считал выстрелы с берега. Там по силе залпа около двух рот собралось, и они готовы к бою. Нас в два раза меньше…

Костры подожженных пороховых складов еще горели, разгоняя по окрестностям причудливые тени и иногда пугая взрывами еще не разорвавшихся снарядов.

– Сколько мы потеряли? – в ответ спросил я.

– Четверых безвозвратно. Одного пулей в лицо, трех – штыками. Еще полтора десятка легких.

– Гранаты в первом бою не тратили?

– Все как на тренировках. Чтобы не влететь в свое же пламя, придержали.

– Значит, по одной гранате у нас есть. И десять ракет… – я прикидывал силы.

– Восемь, господин штабс-капитан, – доложил подошедший на позицию мичман Алферов. – До последнего склада достали не с первого раза. Пришлось тратить дополнительные выстрелы.

Восемь ракет, восемьдесят одна граната… Я думал, ждет ли враг от нас нового натиска? Будет ли готов и к чему именно? Удара в лоб может не хватить, и, если французы выдержат первый удар, тогда все. Нам будет даже не оторваться.

– Прокопьев, сигналь на базу. Мне нужно знать, когда пилоты смогут снова взлететь, – я выдохнул. – И передай, что Степан знает, что делать. Он давно этого хотел.

– Говорят, к вылету готовы. На позиции будут через десять минут, – голос Прокопьева дрогнул, когда он обменялся сообщениями через Митьку.

– Тогда через пять минут выступаем, – решил я.

– План? – сглотнул Алферов.

– Идем в лоб, – я словно чувствовал сопротивление. Людей, себя самого, чего-то еще неведомого и невидимого… – Штурмовики первыми. Гранаты кидаем в стороны, чтобы нас не смяли с боков. Путь перед собой расчищаем штыками, надо пробиться на вершину холма и занять его укрепления. Ракеты используем по крупным скоплениям врага. По артиллерии – только если ее успеют повернуть в нашу сторону.

Кажется, в это время было не принято объяснять свои планы. Да так в любое время! Командиры приказывают, солдаты исполняют, надеясь, что, если каждый сделает то, что должен, это приведет к победе. У нас же было еще несколько минут, и не тратить же их на то, чтобы изводить себя мыслями о смерти. Так что я стоял и рассказывал, как мы действуем, что должны сделать пилоты Степана, чего мы ждем и куда прорываемся дальше.

– Время, – доложил следящий за часами Прокопьев.

– Выступаем, – кивнул я.

– Ваше благородие, – придержал меня Игнатьев. – Я знаю, вы считаете, что к позициям нужно подбираться скрытно, не вставая под пули, но… Если пойдем врассыпную, даже с ракетами и гранатами нужной силы удара не будет. Не прорвемся.

– Что ты предлагаешь? – спросил я, уже зная ответ.

– Пойдем колонной. Владимирцы встанут в первых рядах, чтобы задать темп, матросы сзади, чтобы навалиться, когда врежемся во врага.

Мне очень много чего хотелось сейчас сказать. Про потери, про идущие на пули плотные ряды… Но в то же время ефрейтор, который провел в таких боях больше десяти лет, точно разбирался в этом лучше меня. Готов я принять его совет?

– Идем колонной, – от сжатых челюстей по шее, а потом и по спине пробежала волна дрожи. Страшно, но, раз решил, надо делать. – Я с вами.

– Мы знаем, ваше благородие. – Игнатьев лишь усмехнулся.

Посыпались команды, солдаты сбивали ряды, я даже сквозь еще гремящие взрывы слышал, как хрустят пальцы, сжимающие винтовки. Вперед… Тени скрывали нас какое-то время, но вот начали раздаваться выстрелы, замелькали фигуры на холме возле орудий. А страха не было. Здесь и сейчас в моей крови было столько адреналина, что он сжигал любые лишние эмоции.

– Мичман Прокопьев, давайте наудачу одну ракету по передним позициям, чтобы береглись! Как вы можете! – крикнул я.

Сзади долетело взволнованное «есть». Я слышал топот шагов, скрежет разворачиваемой треноги с направляющими, треск… Ракета, запущенная удачливым мичманом, пролетела прямо над нами и врезалась точно в баррикаду перед позициями французов. Несколько долгих секунд, пока догорела трубка замедлителя, и взрыв. Во все стороны ударила картечь, и бодрый голос с той стороны, строящий наших врагов, неожиданно затих.

– Молодец Прокопьев! – так же во весь голос крикнул я. – Как надо попал, вражеский офицер даже голоса лишился от удивления! Или еще какой штуки, без которой порядочному мужчине жизни нет!

Раздались смешки, и мы чуть ускорились. Именно чуть: если кто побежит, то потеряем строй. Французы же, несмотря на потерю офицера, собрались – над укрытиями появилась линия вражеских бойцов, вскинувших винтовки, выстрел… Я успел подумать, что колонна еще тем хороша, что сужает фронт атаки, а потом рядом начали падать солдаты. Мои солдаты. Очень хотелось верить, что их просто сбило с ног. Что кирасы защитили!

– Ура! – заорал ефрейтор Игнатьев.

– Ура! – заорал я вслед за ним.

– Ура!!! – заорали все остальные.

Мы кричали, но не бежали, все так же печатая шаг, освещенные отблесками затухающих пожаров. Французы споро заряжались, скоро будет еще один залп, но мы уже подошли достаточно близко. Темнота, паника, удачный залп мичмана Прокопьева – все сыграло свою роль. И, едва оказавшись на дистанции броска, штурмовики передней линии тут же закинули вперед абордажные гранаты. Стеклянные колбы разлетелись от ударов, пламя выплеснулось на укрепления, на людей, не столько убивая кого-то, сколько добавляя паники. И света! Свет у них, тень – у нас, мы словно на несколько мгновений выпали из поля зрения.

А потом вернулись. Владимирцы опять обогнали меня в последний момент, нанося первый удар. Солдаты в синих мундирах и красных штанах попытались встретить нас, и, возможно бы, у них получилось. Но им просто не хватило глубины строя. Я давил, меня давили вперед – мы просто снесли всех на своем пути. Раскидали во все стороны остатки гранат. Ракетчики посекли картечью одну крепкую группу с арабскими рожами – наверно, зуавы – собравшуюся ударить нам наперерез. Они не успели, как когда-то части Минского полка на левом фланге при Альме. А мы успели, прорвались, захватили холм с его укрытиями и пушками.

– Заряжено, но не успели повернуть и выстрелить! – крикнул мичман Алферов, первым догадавшийся проверить стволы.

– Доворачивайте! Когда синепузые полезут, будьте готовы дать залп, – я отдал приказ и повернулся в сторону моря.

Там уже должны были показаться «Карпы» Степана, но их почему-то не было. Если так пойдет и дальше, как бы нас не зажали. А французы тем временем начали собираться, окружая холм. После пристрелочного залпа из пушек они не спешили. Часть их построились на расстоянии около четырехсот метров и начали повзводно поливать свинцом наши позиции. Все мимо, как и должно быть на такой дистанции, да еще и в сумерках. Но ходить прямо уже не получалось.

– Нашли сбитый шар, – доложил мичман Алферов. – Это «рыбка» Золотова. Мичман из последнего набора. Активный, талантливый, и так глупо попался.

– А сам Золотов? – спросил я и невольно нахмурился.

– Его нигде нет. Похоже, сразу увели в сторону.

– Понятно, – я нахмурился еще больше. – Шар сжечь и всем собираться на обратной стороне позиции. Если через пять минут никто не появится, будем прорываться сами…

– Идут! В смысле летят! – заорал Прокопьев. – Только не с моря, а со стороны бухты!

Я разом все понял. Ветер успел поменяться, повторить прошлый заход уже не получалось, и пилоты вслед за атмосферным фронтом сменили линию захода на атаку.

– Пятисекундная готовность! – заорал я. – Залп! Прорываемся! Наша задача – чтобы французы даже подумать не смогли задрать головы к небу!

Солдаты мгновенно сосредоточились. Еще недавно покачивающиеся штурмовики подобрались для третьего за вечер рывка.

– Ждем! – придержал я их, пока французы не дали еще один залп. – А теперь вперед!

Снова владимирцы двинулись колонной вперед. Через несколько секунд прямо над их головами разрядились пушки, разбивая французскую линию. Не до конца, но вслед за ядрами ударили последние ракеты, а потом… Серыми тенями над освещенным лагерем пронеслись семь «Карпов». По ветру, они еще и ускорители запалили в последний момент – вышло довольно быстро.

Если бы французы ждали этого, то точно бы среагировали. А если бы среагировали, то перестреляли бы пилотов как курей. Вот только они не ждали атаки сверху, а Степан, наконец, получил возможность сделать то, о чем так давно мечтал. Последние остатки зажигательных абордажных гранат висели в специальных мешочках рядом с пилотами. И, выйдя на линию атаки, они щедро раскидали их во все стороны.

Минимум половина гранат ушла мимо. И это неудивительно, потому что мы хоть и обсуждали возможность такой атаки, но никогда не тренировались бросать что-либо, учитывая скорость полета, ветер и прочие неприятности. К счастью, оставшихся шариков оказалось достаточно, чтобы окончательно расстроить ряды французов. Мы снова почти без потерь добрались до них, а потом пробились сквозь окружение.

– Раненых не бросаем! – увидев, как солдат рядом пошатнулся, я успел подставить ему плечо, и дальше мы шагали уже вдвоем.

– Залп нужно дать, ваше благородие! – прохрипел сбивший дыхание Игнатьев.

– Отставить залп! – запретил я.

Видел я такие попытки задержать преследование на Альме. Ноль попаданий, ноль пользы. Лучше мы лишние метры пройдем и встретим врага хотя бы под прикрытием кладбища… К счастью, никого встречать не потребовалось. Вражеский командир не рискнул отдать приказ о преследовании в темноте. В нашу сторону лишь пару раз выстрелили наугад и остались тушить пожары, осматривать заклепанные пушки и разбираться с другими последствиями нашего рейда.

А мы уже спокойно дошли до нашей половины Карантинной бухты, где нас дожидался отряд Ильинского, готовясь в случае чего прикрывать.

– Помогите с ранеными, – поприветствовал я капитан-лейтенанта, а потом почувствовал, что и сам теряю сознание.

С чего бы это? Попробовал постучать себя по щекам, чтобы очнуться, но руки двигались так медленно. А потом я увидел на пальцах кровь и уже окончательно отключился.

* * *

Пришел в себя уже в палате.

– Сколько? – заметив рядом фигуру медсестры, я тут же задал самый главный вопрос. Губы были сухими и отказывались шевелиться, но меня поняли.

– Лежите, у вас порез над правой бровью. Ничего серьезного, но крови вы потеряли немало. Лежите! – повернулась ко мне Анна Алексеевна, и я заметил на столике рядом с ней тазик и мокрые грязные тряпки. Это меня протирали?

– Сколько? – повторил я.

– Сейчас два часа дня, привезли вас сегодня ночью. Вас и еще тридцать четыре солдата с матросами. Что же у вас случилось, если такие потери за раз? И это без боя… – девушка вздохнула.

– Пить, – попросил я и пропустил момент, как Анна Алексеевна оказалась рядом со мной со стаканом воды.

– Это сельтерская, – она помогла мне сделать несколько маленьких глотков. – Доктор Гейнрих ее всем рекомендует при ранениях.

– И это правильно, – согласился я. – Сельтерская – там же натрий, считай, природный регидрон, самое то, чтобы восстановить баланс электролитов. Умный у нас начальник больницы…

Анна Алексеевна тревожно положила мне ладонь на лоб, а потом я снова потерял сознание. Или уснул.

В следующий раз я проснулся уже вечером. Это стало понятно по темноте за окном, тянущемуся из него холодному ветерку и голосу Христиана Людвига Гейнриха, который спорил с кем-то в коридоре.

– Девять часов вечера. Даже вас я в такое время не буду пускать к своим больным.

– Мы просто посмотрим. Если больной спит, то не будем трогать, – я узнал голос. Это был поручик Арсеньев, адъютант Меншикова.

– Я вам говорю, он спит. Если нужно что-то передать, оставьте записку…

Дальше я слушал уже вполуха. Снова начало клонить в сон, и я благополучно проспал до следующего утра. В этот раз я пришел в себя, уже не чувствуя себя овощем. Присел, пощупал повязку на голове – тяжеленькая. Оглядевшись, я увидел, что в палате лежу не один. На других кроватях расположились офицеры Волынского полка. Кажется, они ходили в Шули, деревню к востоку от Севастополя и как раз между Балаклавой и Бахчисараем. Да, не одни мы вчера сражались, пытаясь улучшить положение города.

Постаравшись никого не разбудить, я поднялся, проверил, что голова не кружится, и, подхватив лежащую рядом с кроватью одежду, отправился к комнате, которую занимал доктор Гейнрих. К счастью, Христиан Людвиг оказался на месте. Он немного недовольно отругал меня за самоуправство, потом все же осмотрел рану и дал добро на неспешные прогулки по городу. С обязательным условием заходить к нему каждый день на перевязку.

Пришлось пообещать.

После этого доктор Гейнрих сводил меня к владимирцам и морякам сводного отряда, лежащим в отдельной палате. Раны у ребят оказались гораздо серьезнее, чем у меня, но настроение в целом было бодрое, и я оставил их с надеждой, что уже скоро каждого из них увижу в строю.

– А как там плесень? – поинтересовался я у доктора, думая, что потенциальный антибиотик мог бы гарантировать, что все раненые доживут до выздоровления.

– Эффект изменения цвета мокроты идет у каждого образца, но пока говорить о том, чтобы так можно было лечить раны или болезни внутри организма, не может быть и речи. Слишком слабый эффект, и неясно, какие могут быть побочные последствия. Понимаю ваше желание получить чудо-лекарство, но на успех в этом году я бы точно не рассчитывал.

Я промолчал. А что тут скажешь? Если бы доктор добился результата, но боялся его использовать, я бы показал ему его на себе. А так… Как оказалось, от находки Флеминга до появления нормального лекарства не зря прошло столько времени. Впрочем, тут и моя ошибка. Уперся в самое известное решение, а ведь можно было поступить как с воздушными шарами. Изучить местные научные журналы, поискать еще не известные решения, которые выстрелят только через годы… И работать уже через них!

Стоило понять, куда двигаться дальше, как настроение разом улучшилось.

– Кстати, я вчера слышал, что вы говорили с поручиком Арсеньевым, – вспомнил я еще одно важное дело.

– Точно, – доктор Гейнрих покопался в карманах и вытащил сложенную в несколько раз записку.

Прошу явиться к Его Сиятельству при первой возможности. Адъютант А. С. Меншикова Арсеньев Г. Д.

Неожиданная спешка. Я думал, что о деталях нашего рейда вполне мог доложить тот же Ильинский. И зачем тогда Меншикову нужен именно я? Впрочем, спорить не буду. Учитывая все странности того вечера, у меня тоже найдется несколько вопросов, на которые Александру Сергеевичу придется дать ответы.

Уточнив, где сейчас можно будет найти Меншикова, я согласился воспользоваться больничной повозкой и уже через десять минут катил по улицам Севастополя. Кажется, что может измениться за один день? Ничего… Но я словно чувствовал повисшее в воздухе напряжение. Свет чуть приглушеннее, чем раньше. Люди, старающиеся не показываться из-под тени домов.

– Были какие-то новости с фронта за последний день? – я окликнул возницу.

– Не слышал, ваше благородие, – тот лишь пожал плечами. Хотел добавить что-то еще, но промолчал. Напряжение в воздухе как будто усилилось.

К счастью, впереди показался ставший таким знакомым дом Волохова, и уже через минуту я медленно спустился на землю прямо напротив главного входа. В лужу наступил… Дожди и не думали прекращаться. Поморщившись от занывшей на холодном ветру головы, я постарался побыстрее проскочить внутрь и сразу же попал же в цепкие руки поручика Арсеньева. Словно тот знал, что именно сейчас я должен появиться.

– Я к Александру Сергеевичу, – заметил я, когда меня подхватили и повели куда-то в сторону от главного зала.

– Он ждет, – кивнул поручик.

Мы прошли мимо комнат Волохова, пересекли веранду зимнего сада, о котором я даже не подозревал, и вышли к небольшому кабинету, где за столом вокруг разложенной карты города и окрестностей собрались Меншиков и отвечающие за оборону города адмиралы.

– Григорий Дмитриевич, рад видеть вас снова в строю так быстро, – первым меня заметил и обхватил в медвежий захват Нахимов. И так искренне, что я невольно улыбнулся.

– Мы все рады, – поддержал своего товарища Корнилов.

– Но сначала давайте разберемся, что же вчера произошло, – вперед выступил незамеченный мной ранее человек. – Дубельт, Леонтий Васильевич, управляющий третьим отделением Его Императорского Высочества канцелярии, – он говорил и сверлил меня взглядом цепких, словно волчьих глаз. – Приехал заменить вашего однофамильца, и надо же… В первый день узнал, что ваш отряд якобы по приказу генерала совершает самоубийственную вылазку.

– Якобы? – среди моря новой информации мое сознание зацепилось именно за это слово.

Глава 4

Стою, смотрю на незнакомого офицера, а в голове крутится целый вихрь из воспоминаний и слухов о нем. Причем большая часть из них пришла от местной памяти… Она подсказала, кто именно закрывал «Телескоп» после «Философического письма» Чаадаева, кто пришел по душу Тараса Шевченко и Николая Костомарова, кто арестовывал Салтыкова-Щедрина, Аксакова и Тургенева.

Если Бенкендорф и Орлов были по очереди душой третьего отделения, то Дубельт был его руками. Ловкими, умными и беспощадными.

– Он, наверно, умнее всего третьего и всех трех отделений Собственной канцелярии… Так же писал про вас Герцен? – память из будущего тоже смогла что-то накопать про этого человека.

– Не сметь упоминать при мне этого подлеца! – лицо Дубельта разом раскраснелось. – Предатель, который ради одной только возможности проверить свои идеи готов утопить свою же страну в крови, не достоин упоминания. И ведь он понимает, что не просто так ему в Лондоне дают деньги, но готов закрывать на это глаза…

– Леонтий Васильевич, давайте не сегодня, – всплеснул руками Меншиков. – О вашей нелюбви к Герцену, кажется, знает каждый в стране, особенно после той фразы, когда вы пообещали, что не пожалеете для него любого, даже самого уродливого, дерева[1].

– Каждый, кроме штабс-капитана, – улыбнулся Корнилов.

– Кроме него, – согласился Меншиков. – Но вернемся к делу. Раз уж вы к нам заглянули, Григорий Дмитриевич, давайте обсудим ваш случай. Мы уже выслушали доклад капитан-лейтенанта Ильинского, но хотели бы узнать и ваше мнение.

– Тогда расскажите, что уже стало известно за эти сутки, чтобы я не гадал и не тратил время зря, – предложил я, повернувшись к Дубельту.

– Пожалуй, так действительно будет быстрее, – справившись со вспышкой гнева, обладатель лазоревого мундира ответил мне уверенной улыбкой. – Итак, мы восстановили цепочку событий. Все началось вчера утром, когда некий слуга по общим поручениям принес поручику Арсеньеву срочное письмо, переданное генерал-адъютантом. Письмо с тем самым приказом, что поручик потом передал капитан-лейтенанту Ильинскому. Мы попытались найти слугу, через которого кто-то запустил подделку, и нашли. Мертвое раздутое тело качалось на прибрежных волнах. Кто-то убил его, а потом попробовал избавиться, понадеявшись, что море унесет его с собой.

– Не унесет, – вмешался я, зацепившись за нестыковку. Все-таки уже несколько недель живу рядом с морем и какие-то вещи успел запомнить. – Тут почти нет приливов и отливов. Тем более, если тело скинули утром… Получается, убийца не мог не понимать, что на слугу выйдут. А его знакомые?

– Знакомые слуги? – удивился Меншиков. Кажется, для него было странно опускаться так низко в поисках информации.

А вот Дубельт только усмехнулся.

– Семья не видела Петра Гавриловича, так его звали, уже два дня. Он сказал, что получил важное задание и уедет на какое-то время из города, поэтому о нем не беспокоились. Так что убийца сначала вывел свое потенциальное оружие из нашего поля внимания, потом убедился, что его не ищут, и только потом пустил в дело.

– А почему, кстати, поручик Арсеньев поверил какому-то странному слуге по общим поручениям? То есть если я принесу ему письмо и скажу, что оно от самого царя, он тоже бросится выполнять любые мои распоряжения?

Меншиков и адмиралы поперхнулись. Кажется, о такой наглости никто даже не думал.

– Теперь уже нет, я предпринял для этого меры, – нехорошо прищурил глаза Дубельт. – Что же касается поручика Арсеньева: он видел этого человека в канцелярии города. Тот работал с бумагами для флота и городской больницы. Поэтому поручик даже не усомнился.

– А другие слуги… Больше никого не похищали? – я почувствовал, что перегибаю с вопросами, но просто не мог остановиться. Это же наш отряд пытались уничтожить, причем уже не в первый раз. Так что вычислить врага было не просто важно, это уже стало делом жизни и смерти.

– Больше никого. – Дубельт в процессе разговора словно несколько раз менял обо мне мнение. – Но вернемся к вашей ситуации. Вы получили фальшивый приказ и организовали свою вылазку. Рискнули жизнью двух сотен солдат, секретным оружием…

– Но сделал то, что было должно, – я закончил фразу сам. – Да, нас ждали. После прошлого инцидента мы подозревали это, поэтому сразу планировали операцию с учетом возможной ловушки.

– И как же вы это делали? Я ведь правильно понимаю, Григорий Дмитриевич, что, несмотря на годы службы, реального боевого опыта у вас нет? – Дубельт продолжил давить.

* * *

– Кстати, поддержу вопрос, – включился Меншиков. – Я узнал все детали и был искренне удивлен, сколько всего вы смогли предусмотреть. Более того, сохраняли хладнокровие и вносили корректировки прямо по ходу действия.

Генерал-адъютанту не очень нравилось играть на стороне третьего отделения, но в то же время ему хотелось понять этого молодого офицера. Если бы не просьба царя, он бы уже дал ему следующий чин, но… Возможно, государь и прав, с таким норовом Щербачев может не только пользу принести, но и шею свернуть. А пока… Пока пусть учится, пусть набивает шишки, растет, чтобы на самом деле принести пользу Отечеству.

– Я на самом деле не боевой офицер, – заговорил тем временем штабс-капитан. – У меня правда нет опыта, и я, зная об этом, готовился к войне по-другому. Учился развивать разум, учился смотреть на каждую схватку шире, чем это принято.

– Поясните, – почти ласково поддержал Щербачева Дубельт.

Меншиков невольно вспомнил слухи, которые ходили об этом офицере охранки. Все, кто с ним беседовал, даже по самым страшным делам, грозящим им казнью, не могли не отметить его вежливость и умение расположить к себе.

– Конечно, – штабс-капитан ничуть не смутился. – На бой можно смотреть просто как на столкновение двух сил, и тогда кажется, что побеждать должен тот, у кого больше батальонов. Но это не так… Иначе сорок лет назад Наполеон добился бы своего, но вместо этого война закончилась в Париже, а не в Москве. Что еще тогда можно добавить в уравнение? Боевой дух? Точно да, помним про двенадцатый год. Технические новинки? Ясное дело, мы сами столкнулись на Альме с нарезным оружием, и было бы глупо отрицать его силу.

– И вы об этом думали еще до Севастополя? – Дубельт опять мягко подтолкнул Щербачева.

Меншиков оценил тонкость момента. Леонтий Васильевич вроде бы и вежливость проявлял, и в то же время не давал своему собеседнику собраться с мыслями, заставляя говорить не правильные фразы и слова, а то, что на самом деле было у того на уме.

– Конечно, задолго до Севастополя и всей этой войны, – кивнул штабс-капитан. – Думал, пытался собрать в одну систему и в итоге понял, что все, о чем мы говорили выше, это только один уровень. Чтобы система заиграла, нужно было добавить в уравнение такую единицу как время.

– И что оно дало?

– Четыре этапа любого сражения, которые нужно учесть и проработать заранее, чтобы победить. Первый – дебют. Например, дикари думают только о нем, бросаясь в бой и даже не пытаясь помыслить, а что же будет дальше.

– Дебют – это как в шахматах или опере?

– Именно. После дебюта идет его развитие. Так, ударив в лоб, рыцарская конница преследует врага, а каре, выдержав натиск противника, начинает расстреливать его, не давая добраться до своего мягкого подбрюшья. Чем лучше разыгран дебют, тем лучше можно его развить.

– Кстати, а в нашем случае дебют – это что? – с интересом уточнил Корнилов.

– Для наших врагов дебютом была игра шпиона. Именно он направил нас в ловушку, которая по сути является ограничителем возможности развивать свой дебют для противника. И мы, чтобы это правило обойти, создали как можно больше точек воздействия.

– Чтобы получить возможность действовать хоть где-то, если в другом месте вас остановят, – Дубельт снова перехватил нити разговора.

– Именно, мы старались страховать каждое из направлений. Каждый из идущих по суше отрядов знал, где и как его прикроют. Единственные, кто действовал на свой страх и риск – это пилоты, но они просто не должны были заходить в зону поражения вражеских орудий, – по голосу Щербачева стало понятно, что он до сих пор не знает судьбу своих «Карпов», и это сильно гнетет молодого офицера.

– Вернемся к вашей схеме, – Дубельт заметил это и не стал ничего рассказывать, чтобы поддержать тревогу собеседника. – Если вы оперируете шахматными терминами, то после дебюта и его развития идет кульминация или late game и, наконец, эндшпиль. Кстати, я слышал, что вы используете французскую метрическую систему, теперь вот английские понятия…

– Это неважно, – Щербачев как будто даже не заметил обвинения. – А так вы правильно сказали. Начав партию и развив ее, мы оказываемся в ситуации, когда нужно ее завершать. Некоторые не обращают на это внимание, некоторые, наоборот, готовятся, чувствуя нужный момент умом или природным чутьем. Можно вспомнить монголов Субэтэя и Батыя, которые разбивали княжеские дружины, выводя их на засадные полки. Или Наполеона. Некоторые из вас ведь лично видели, как он без всякого сомнения вводил в бой свою гвардию – опять тот решительный удар, который в нужный момент переворачивает правила игры.

– И что же вы предприняли на этапе кульминации сражения? – снова не удержался Корнилов.

– Я хотел отступить, – удивил всех Щербачев. – Поставил значение эндшпиля, то есть того, что будет после битвы, выше самого сражения. В тот момент я считал, что сохранить людей важнее любой даже самой полной победы. Но потом мы увидели падение нашего шара… И опять же с точки зрения эндшпиля, того, с чем я закончу этот бой, я уже не мог отступить. Иначе бы потерял своих солдат, дал бы их храбрости сгореть в той ночи.

– То есть вы рискнули не ради своего пилота? – удивился Нахимов.

Меншиков невольно подумал, что сам Павел Степанович точно бы рискнул.

– Его я тоже хотел спасти, – вздохнул Щербачев. – Но, если быть честным, выиграть эндшпиль было важнее. Но что меня радует, – его глаза неожиданно блеснули, – на войне обычно такие вот правильные дела и выгода часто идут рука об руку. Спасти своих, храбро сражаться, любить Родину – это то, что важно и для победы, и для собственной души.

Щербачев замолчал. Немного удивленно – словно сам не ожидая от себя таких слов. Впрочем, Меншикову они понравились. Было в речах штабс-капитана и что-то чужое, холодное, рационально-неправильное, но в то же время он точно оставался своим, русским человеком.

* * *

Вот так и закончился мой допрос. Потом мне рассказали о потерях: помимо трех десятков раненых, еще было шесть погибших. Удивительно мало для того, что мы сделали. И удивительно много просто для меня… К счастью, каждого из наших удалось вытащить, и я еще даже успевал на отпевание.

А вот с пилотом Золотовым было ничего не понятно. Дубельт успел поговорить со Степаном и другими летчиками, и никто из них не видел, как в того попали. Просто в один момент «Карп» Золотова вышел из строя и полетел в сторону берега. От него попробовали отвлечь внимание, подсветив другой шар с помощью ускорителей, но… Золотов словно не обратил на это внимание.

– Я бы мог подумать, что это очередной ваш перебежчик, – заметил Дубельт, – но, как и в прошлом случае с мичманом Кононенко, к ситуации есть вопросы. Если пилот уходил к врагам сам, и те его ждали… А они точно чего-то ждали. Тогда зачем стали в него стрелять?

Ни у кого не было ответа на этот вопрос. Но я невольно почувствовал признательность к нашему гостю за то, что тот постарался во всем разобраться, прежде чем раскидываться обвинениями. В чем-то местное третье отделение мне начало даже нравиться.

– Кстати, господин штабс-капитан, – после беседы у Меншикова Дубельт увлек меня в сторону, чтобы побеседовать еще немного уже только вдвоем. – Расскажите, а как вы дошли до этой вашей шахматной системы?

Как дошел? Просто старался систематизировать будущий бой, а потом подогнал под одну из новомодных игровых теорий из будущего, про которые так любили болтать в моем старом офисе, еще до завода… На самом деле любая систематизация помогает, хотя бы просто чтобы держать в уме как можно больше уровней противостояния. Но как про это сказать Дубельту? Кстати, а кто он по званию? Я только сейчас оценил его погоны – кажется, генерал.

– Просто думал, – ответил я. – И просто использовал один из способов организации разума, который может использовать любой. Вон Наполеон, например, если верить слухам, представлял, что раскладывает мысли по ящичкам комода…

– Все же вы слишком много киваете на другие страны, – недовольно поморщился Дубельт.

– Только потому, что люблю свою. И хочу брать хорошее, отказываясь от плохого.

– Наивно. А что вы думаете о социализме? – огорошил меня неожиданным вопросом Дубельт.

– Его очень легко идеализировать.

– Сочувствуете ли петрашевцам?

– Нет, но считаю приговор слишком жестоким.

– Не боитесь спорить с решением царя?

– А приговор – это не его решение. Операция под личным патронажем Перовского Льва Алексеевича, отдельная комиссия, которая за беседы на квартире выносит более жестокий приговор, чем тот, что был предъявлен декабристам за вооруженное неподчинение. Так что, мое личное мнение, это больше походило на борьбу ведомств – министерства внутренних дел и третьего отделения. Или думаете, я не знаю, что отчеты об обществе приносили и Алексею Федоровичу Орлову, но он не пожелал давать хода такой глупости?

– Честно? Думал, не знаете, – Дубельт буравил меня взглядом.

А я понял, что опять смешал местные воспоминания и какие-то отголоски историй из будущего. Ну, будем надеяться, это только поможет моей репутации.

– Что вы думаете о царе? – новый вопрос заставил меня вздрогнуть.

– Думаю, что он слишком либерален. Очень много сделал для страны. Кодификация законов, огромная сеть дорог, развитие торговли, ослабление ярма на шее крестьянства. Но мог бы еще больше, если бы сумел добиться того, чтобы все законы империи исполнялись именно так, как они и были задуманы.

– Что думаете о царе как о человеке? – вопросы стали еще опаснее.

– Когда-то Пушкин написал «гений чистой красоты» об Анне Керн, вот только еще раньше эти строки Жуковский написал об Александре Федоровне, жене Николая Павловича. Мне кажется, что человек, который смог сделать свой брак счастливым, чья жена сияет – такой человек не может быт плохим.

– Неожиданно, – Дубельт задумался.

– Неожиданно, что я читал Жуковского?

– Все читали Василия Андреевича, – отмахнулся Дубельт. – Удивительно, что вы ответили на мои вопросы. Все, исключительно все, кому я их когда-либо задавал, предпочли промолчать или обойтись общими фразами. Вы же словно не думаете о последствиях… Но это, зная ваш характер, точно не так. И это необычно. Позвольте еще один вопрос, никак не связанный с делом. Просто потому что мне самому стало интересно ваше мнение.

Одному из генералов империи, начальнику третьего отделения интересно мнение штабс-капитана?

– Давайте, – осторожно ответил я.

– Что вы думаете о моих связях с декабристами? – Дубельт смерил меня долгим пронзительным взглядом.

– Знаете, что сказал Бенджамин Дизраэли? Позднее его слова пытались много кому приписать, однако, судя по жизненному пути, первым был именно он.

– Вы про канцлера английского Казначейства, который пишет книги о приоритете врожденных прав англичанина перед правами человека? Кажется, «Романы и истории» 1828 года…

– Скажу честно, не слышал об этой части его личности, – признался я, невольно вздрогнув от таких знакомых по двадцатому веку идей. – С другой стороны, учитывая, когда он написал те слова, другая его фраза обретает еще больше смысла.

– Вы меня заинтриговали. И что же он сказал? – в противовес словам Дубельт презрительно скривился.

– Он сказал: «У того, кто в шестнадцать лет не был либералом, нет сердца; у того, кто не стал консерватором к шестидесяти, нет головы»… Только это. Так что, возвращаясь к вашему вопросу, если вы в двадцать пятом году были близки к декабристам, то это говорит только о том, что у вы были молоды и мечтали изменить мир. А то, что изменили взгляды и стали защитником империи, дополняет портрет, намекая еще и на наличие мозгов.

– Намекая? – Дубельт хмыкнул, а потом расхохотался. – То есть те, кто в старости продолжают мечтать о разрушении страны… или глупцы, или подонки?

Я имел в виду не совсем это, но Дубельт меня уже не слушал, кажется, примеряя это вывод к своему противостоянию с Герценом. Наша же беседа плавно подошла к концу. И, учитывая, что мы расстались без каких-либо обвинений, кажется, мои ответы устроили генерала из гнезда Бенкендорфа.

Расставшись с Дубельтом, я вышел из дома Волохова, потянулся на холодном ветру, а потом услышал тихий перезвон колоколов. Точно! Я только сейчас осознал, что генерал вывел меня на улицу именно в это время и именно через этот выход… Перейдя на быстрый шаг, уже через пять минут я добрался до церкви на краю Южной бухты и встал рядом с Ильинским и остальными нашими.

Через ворота как раз начали выносить гробы, укладывая в специальные похоронные повозки. На деревянных крышках лежали специальные комплекты парадного оружия, головные уборы, а на красном отрезе ткани были выложены заслуженные каждым из погибших медали. И у каждого они были… Я вот не спросил, а Меншиков, оказывается, успел подписать приказ и выделить на каждого по Георгию. Живые могли и подождать, а вот мертвые должны были уйти так, чтобы не было стыдно.

В окружении друзей, склонивших головы в последнем прощании…

На телеги вслед за гробами поставили кресты, а потом вся процессия медленно двинулась в сторону южного кладбища. Грустно… Очень грустно. Но тем больше причин не опускать руки и продолжать делать то, что мы делаем!

Глава 5

Россия, Севастополь, 1 октября 1854 года

Прошла неделя с момента нашей вылазки на левую сторону Карантинной бухты. Детали начали смазываться в памяти, опасности казались не такими опасными, и все чаще прорыв вспоминали с улыбкой и гордостью. Ждали повторения… Тем более что французы уже то ли заменили орудия, то ли каким-то образом расклепали старые, но укрепления снова были возведены, батареи установлены.

– В итоге ты так ничего и не изменил, – местная память опять подала голос. – Что-то придумал, а в итоге? Враг как подтягивал позиции к городу, так и продолжает это делать. Думаешь, все те прикрытые дощатыми щитами укрепления пустые? Я вот уверен, что на половине из них уже стоят пушки, а на другой появятся в тот момент, когда лорд Раглан решит, что пришло время.

В чем-то голос был до обидного прав. Но точно не во всем!

– Они прячут пушки, – я улыбнулся. – Не стреляют постоянно по нам, по городу, а прячут. Вот уже разница между моим и этим временем.

– Мелочи!

– Сотни людей, которые не умерли!

– Допустим, – местная память ослабила напор, но не сдалась. – Пускай здесь ты добился успеха, но все остальное? Что скажешь про шпиона, которого так и не нашли? Шпиона, который копается в твоих бумагах, разбирается в изобретениях, который может заставить и слугу, и твоего пилота следовать своим планам!

– Как я и говорил, он опасен.

– А сколько людей, которые не погибли в твоем времени, погибнут в этом, когда союзники реализуют то, что ты придумал, а он украл?

– К чужим шарам мы готовы!

– А остальное?

– А что остальное? – я начал злиться. – Дульный тормоз и не думает держаться на бронзовых стволах! А если и держится, то при массе пушки эффект от него не сильно отличается от нуля.

– С медициной у тебя тоже тупик, – коварно дополнил внутренний голос.

– А вот тут не соглашусь, – разом успокоился я. – Да, с антибиотиками не вышло, но от нас переняли курсы первой помощи и общей гигиены. Ты разве не видел, что в больнице почти нет солдат с кишечными болезнями, только гражданские, отдельные из которых плевать хотели на правила?.. А раненые? Теперь никого не бросают без ухода, первую помощь и вовсе могут оказать сами. Помнишь, что сказал доктор Гейнрих? У нас выживаемость выросла почти в десять раз! Он в шоке и строчит десятки писем каким-то своим покровителям в столице. Собирается делать карьеру, но и плевать. Главное, люди живы.

– Пусть они выжили, вот только для чего? – местная память не сдавалась. – Итог-то будет один! Враг перережет линии снабжения, мы начнем пухнуть от голода. Лишенная шанса на успех контратака и оставление южной половины города. Разведка, медицина, тот корабль в море, что перехватит еще пару транспортов, пока, наконец, не попадется – они только продлят наши мучения.

– Мы сможем победить. Ракеты, мои штурмовики, стрельба с закрытых позиций…

– Ракет и штурмовиков мало, на твою стрельбу пока продолжают смотреть как на диковинку.

– Железная, в смысле, деревянная дорога для подвоза боеприпасов!

– На крохотном участке фронта? Не смеши.

– Мы делаем и рокадную дорогу, – напомнил я. – Еще неделя, и попробуем запустить собственный бронепоезд.

– Всего лишь платформу с пушкой.

– Это только начало.

– Мечтатель!

– Но некоторые мои мечты работают…

Простые слова, но от них по телу пробежала волна спокойствия и удовлетворения. Местная память разом замолчала, а я прокрутил в памяти картинки того, как вчера ходил в первый сборочный цех ЛИСа. Мы не строили его с нуля, Волохов договорился об аренде с городом, нанял рабочих, и вот… Еще до того, как приехала новая техника и материалы, мы начали работать на том, что уже было в Севастополе. Станки по дереву и само дерево. Почти три десятка человек в смену вырезали рассчитанные на чертеже планки, чтобы распереть ими друг друга и собрать первое несущее кольцо будущего дирижабля.

Четыре метра в диаметре – когда я закончил схему и осознал, какого уровня мастера тут потребуются, даже потерял надежду. Но Волохов привел ко мне местных корабелов, и оказалось, что я даже не подозревал, как мне повезло. Уже лет через десять, когда компетенции деревянного строительства сложных корпусов будут утеряны, мне пришлось бы начинать все с нуля. А так несколько мастеровых и подслеповатый инженер еврейской наружности за полчаса довели мои дилетантские схемы до ума.

Формул для расчета нагрузки было немного, но у этих людей был огромный опыт. Они переносили на узлы дирижабля то, что использовали в кораблях. Как сделать каркас, как собрать силовой набор, как проверить, что дерево выдержит нагрузки… Мы что можно считали, что можно пробовали в масштабе, потом я дал добро на старт работ, и вот вчера было собрано первое кольцо. Еще тринадцать, и перейдем к следующему этапу. Главное, найти решение с двигателем…

Впрочем, тут тоже были подвижки. Я рассчитывал на наследие Черепановых и Демидовых, но неожиданно мне помог Меншиков. Как оказалось, он успел списаться с Алексеем Алексеевичем Бобринским, который как раз оказался в это время на своих заводах в Малороссии. Я сначала не узнал это имя, но потом местная память подкинула дровишек. Как оказалось, именно Бобринский был главным акционером еще самой первой Царскосельской железной дороги, потом он же открыл способ создания сахара из свеклы, обрушив цены на рафинад, который перестал быть «кусочком боярского угощения»[2]. При этом Алексей Алексеевич чуть ли не принципиально отказывался от иностранных специалистов, предпочитая выпускников Технологического института… И несколько таких учеников должны были уже в скором времени приехать в Севастополь с какими-то старыми наработками, которые, по словам Бобринского, остались еще с 30-х годов.

В общем, я был воодушевлен до того самого момента, пока Ефим не принес мне вместе с завтраком еще и письмо. На нем стояла пометка от Дубельта, что он уже ознакомился с содержимым и не против. А в самом письме за подписью Говарда Рассела шло согласие на новую встречу и беседу. Британский журналист без особого смущения предлагал собраться 6 октября, чтобы обсудить ход осады, ее перспективы, ну и еще пару мелочей, на которые я когда-то ему намекал.

– Вот ведь жук! – я бросил письмо на стол.

Шестое число, вроде бы случайная дата, но только если не знать, что в нашей истории именно за день до нее англичане с французами начали первую массированную бомбардировку Севастополя. С суши и моря… И если бы не мужество защитников, она вполне могла бы закончится штурмом. Да уж, интервью при таком развитии событий могло бы получиться совсем не таким, каким я бы хотел его видеть.

С другой стороны, разве нельзя считать это же письмо знаком судьбы? Подтверждением, что история пытается встать на старые рельсы… Не самое приятное для меня правило, но, если подумать, зная, чего ждать, разве я не смогу подготовить город к этой бомбардировке? Сделать так, чтобы мы воспользовались каждым своим шансом и не понесли те потери, что ждали нас в реальной истории?

Решительно поднявшись из-за стола, я накинул мундир и двинулся к выходу. Меня ждало множество важных разговоров… И хотелось верить, что моей репутации хватит, чтобы меня выслушали.

* * *

Наняв повозку, я поехал по позициям. Начал с первого бастиона. По проекту 1834 года его хотели построить за Ушаковой балкой, но потом оценили темпы роста города и выдвинули вперед, за возвышенность между балкой и Килен-бухтой. В 1851 году на этом месте построили оборонительную казарму с подвалом на двести пятьдесят человек. Кстати, весьма внушительное сооружение: длина фасада почти сотня метров, ширина – двенадцать и высота – четыре. На ней – девять полупудовых крепостных единорогов, которые, несмотря на возраст, благодаря размеру и калибру еще могли дать прикурить.

Приблизившись, я увидел, что солдаты успели усилить позицию, поставив рядом еще одну батарею из четырех перенесенных с кораблей орудий. А перед ней ров, причем не в обычной мягкой земле, а словно выдолбленный в камне.

– Вот это вы хорошо постарались, – искренне порадовался я, когда меня встретил лейтенант Никитин, отвечающий в том числе и за переданные этой позиции «Карпы».

– Стараемся-с, – подражая манере Нахимова ответил мне этот еще совсем молодой парень.

– Штабс-капитан, какими судьбами? – мое появление заметил и командир бастиона, капитан-лейтенант Орлов.

Ловко спрыгнув с поставленных над пушками плетеных щитов – кстати, они на самом деле хорошо защищали и от случайных пуль, и от картечи – он крепко пожал мне руку.

– Хотел поделиться неофициальной информацией. Вы же знаете, у меня есть свои источники, – осторожно начал я.

– Я слушаю, – капитан разом стал серьезным.

Если честно, я думал, что меня начнут так воспринимать, когда осознают пользу от «Карпов», но нет. Со мной начали считаться только после самоубийственных вылазок, когда я бегал в штыковую вместе со своими штурмовиками. Дикое время-с… Ну вот, и меня заразили.

– Есть высокая вероятность, что пятого числа враг начнет большую бомбардировку. Так что, если у вас будет возможность заранее завезти побольше пороха и ядер, лучше это сделать.

– И людей нужно будет вытащить из увольнительных, – Орлов почему-то даже не подумал усомниться в моих словах.

– Только не держите их в зоне поражения, – напомнил я. – Опять же, высока вероятность, что если мы выбьем неприятельские орудия, то враг не пойдет на штурм. Так что постарайтесь не рисковать зря солдатами.

Я опасался, что сейчас капитан вспылит. Все-таки кто он, а кто я… Но нет, он неожиданно усмехнулся.

– Не волнуйтесь, штабс-капитан, – сказал он. – Про ваше беспокойство о нижних чинах уже легенды ходят, но в чем-то вы правы. Нет чести терять людей просто так. Я даже думал отдать приказ выкопать подземные убежища вроде ваших, но… Наши позиции немного из другого теста.

Капитан хохотнул, указав на каменную землю.

– К счастью, – тут он махнул в сторону здания казармы, – инженер Старченко построил эти стены, как и морские бастионы, из крымбальского известняка. По нему уже несколько раз попадали, и он чертовски хорошо держит вражеские ядра.

Я неожиданно вспомнил эти серые стены, которые смогли частично устоять и в годы Второй Мировой войны, когда обстрелы были гораздо серьезнее. Действительно, очень крепкий камень.

– Тогда, капитан, лейтенант… – я обвел взглядом этих двоих, а вместе с ними и нескольких высунувшихся с батареи солдат. – Не буду желать вам удачи. Просто покажите этим чертям, что такое русское гостеприимство.

Капитан хохотнул и треснул меня по плечу. По-дружески, но с такой силой, что у меня чуть спина не хрустнула. Вот же были люди в наше время… Попрощавшись с первым бастионом, я двинулся дальше.

Если верить генеральному плану укреплений от 1840 года, до которого мне недавно удалось добраться, то вторым бастионом должен был стать Малахов курган, но в итоге расстояние между ним и укреплением капитана Орлова оказалось слишком большим. И на краю Килен-балки в начале сентября поставили батарею на шесть орудий, потом расширив их количество до двадцати.

Доехав до места, я присел, снова коснувшись рукой каменистого грунта. Фактически скала, однако защитники все равно смогли выдолбить перед позицией ров. Не очень глубокий, но все по науке. Со стороны противника край был почти вертикальным, чтобы сбить возможную штыковую. А от пуль штуцеров прикрывала дополнительно поставленная стена. Поднявшись, я встретил капитан-лейтенанта Ершова, командующего этой позицией. Ему я рассказал почти то же самое, что и Орлову, получил в ответ крепкое рукопожатие и двинулся дальше.

Железные люди!

Дальше мой путь лежал к Малахову кургану. Через Камчатский люнет и позиции Волынского и Селенгинского полков. Именно тут пятого числа в моей истории вражеское ядро настигнет адмирала Корнилова. И ведь была у меня идея предложить углубить местные траншеи. Чтобы не было этой и других ненужных смертей! Вот только не учитывало мое желание каменную землю в этой части города. Не выкопать тут без техники глубоких укреплений. Вспоминаю, как пытался рассказывать о них Тотлебену, а тот слушал меня с грустной улыбкой…

Моя коляска остановилась в сотне метров от кургана. До укреплений я пошел уже пешком – тут стреляли, и дразнить противника крупной целью было бы неразумно. Башня, вокруг которой строился бастион, привлекала внимание. Восемь с половиной метров в высоту, два этажа, стены из инкерманского камня в полтора метра толщиной. Неудивительно, что она так долго смогла выдерживать вражеский обстрел.

Пока я шел, посчитал бойницы для ружей – пятьдесят две штуки. Неплохая заявка на контроль местности даже без учета пяти 18-фунтовых пушек на верхней площадке. Эх, сюда бы калибры побольше, но выдержит ли их башня?

– Владимир Иванович, как вы, не беспокоят ли вас супостаты? – я заметил, как мне навстречу вышел знакомый по сборам у Корнилова адмирал Истомин.

Позже тут встанет Люблинский пехотный полк полковника Арцебышева, но пока некоторые узлы обороны приходится прикрывать лично адмиралам. Так Истомин взял на себя Малахов курган, Нахимов часто бывает рядом с нами на четвертом бастионе. Ну, а Корнилов носится везде, иногда создавая ощущение, что он может бывать сразу в нескольких местах одновременно.

– Григорий Дмитриевич, конечно, беспокоят, – адмирал один из немногих еще умудрялся улыбаться, причем не нервно, а как-то спокойно. – Вы, кстати, по делу или просто в гости?

– По делу, – я собрался. – Вы же знаете, что скоро враг может пойти на бомбардировку города, а там и до штурма недалеко. При этом напротив вас не французы, чьи орудия не сильно отличаются от наших, а англичане. Они стреляют дальше, и Эдуард Иванович признавался мне, что сомневается в том, что мы сможем их подавить. По крайней мере, без крупных морских калибров, а у вас под них просто нет укреплений.

– Штабс-капитан, – в голосе Истомина прорезался металл.

– Я хотел предложить вам использовать мою роту ракетчиков для подавления таких позиций. Хотя бы просто попробовать разок, подойдут они вам или нет. Например, пятого числа?

Я замер, ожидая ответа. Если с капитанами можно было говорить в лоб, то адмиралов убеждать, даже несмотря на наши добрые отношения, гораздо сложнее. Но если Истомин согласится, если в день бомбардировки я всучу ему Алферова, то мичман уже позаботится о том, чтобы вывести из строя дальнобойные батареи. Я для него и ракет, и прикрытия не пожалею.

– Ну, пусть будет, – наконец, решил Истомин. – Думаю, пятого большая заварушка еще не начнется. Пусть ваши ракеты покажут себя.

Мы пожали друг другу руки, и я снова двинулся дальше. На третий бастион, который прикрывал подступы к Южной бухте и центру города. Там было довольно заболочено, наши же позиции стояли на искусственных возвышениях, что позволило вице-адмиралу Панфилову довольно успешно сдерживать врага. Тем не менее, с ним я тоже поделился своими подозрениями о скором штурме, а потом переправился уже на свою половину города.

Свою… Четвертый, пятый и шестой бастионы действительно уже казались мне родными. И там давно все было готово. Я прошелся по каждому из окопов, пообщался с солдатами, проверил «Ласточек» и новые партии ракет. Только бы все получилось!

Россия, Севастополь, 5 октября 1854 года

На часах шесть утра, солнце вроде бы уже показалось из-за горизонта, но его света пока не хватало, чтобы разогнать ночную хмарь.

– Не рано, ваше благородие? – рядовой Голубев, ставший после случая с мичманом Кононенко моим личным техником, споро готовил «Ласточку» к полету. – Еще морось в воздухе. Вы же сами говорили, что с ней лучше не летать. Подниметесь, она замерзнет и начнет клонить к земле. А то и крыло обломает, помните, как пилот Эристов два дня назад чуть не упал?

– Ничего, я ненадолго, не успеет ничего сломаться, – ответил я.

На самом деле действительно не стоило бы рисковать, но такой день… Уже скоро должны заговорить первые пушки союзников, и я просто должен видеть все, чтобы ничего не пропустить. Чтобы убедиться, что все задуманное сработает как надо!

– Начинаем! – скомандовал я.

Шар у «Ласточки» – одно название, но пока нам просто не хватает решительности полностью от него отказаться. Тем не менее, хоть немного веса он берет на себя, и хорошо. Лошадь привычно разогнала планер, и я почувствовал, как ветер начинает давить на уши, а земля отдаляться.

– Первый ускоритель пошел, – скомандовал я сам себе, запалив стопину и почувствовав рывок, когда пороховые газы вырвались из стальной трубы и бросили меня вперед.

Город, море… Чем выше я поднимался, тем быстрее расползались последние сумерки. И вот через пару минут я смог разглядеть позиции врага. Обычно сонные в это время сегодня они походили на разворошенный муравейник. Тысячи солдат, сотни тяжелых орудий, подтянутых на передовую, а еще… Над позициями французов парили почти два десятка воздушных шаров. Не «Карпы» и тем более не «Ласточки», но и так, корректируя огонь своей артиллерии, они могли натворить делов.

Я вытащил фонарик, готовясь отдать первый приказ… В этот самый момент французы оттащили в сторону деревянные щиты, прикрывающие одну из батарей, и первая пушка сделала первый пристрелочный выстрел.

Бомбардировка Севастополя началась.

Глава 6

Севастополь, утро первой бомбардировки

– Поручик, все готово? – генерал третьего отделения Его Императорского Величества канцелярии Дубельт сидел в кресле и с балкона смотрел на вспышки, раскрасившие утренние сумерки.

– На каждом бастионе в составы вспомогательных команд включены по два моих человека. Они проинструктированы, на что обращать внимание. Любые странности, переданные на ту сторону фронта сообщения – мы ничего не пропустим! – поручик Зубатов преданно вытаращил глаза.

Возможность поработать с такой легендарной личностью, как Дубельт, давала ему очень хорошие шансы сделать карьеру, и он не собирался их упускать.

– Что по прошлым инцидентам?

– Дело похищенного и подстреленного мичмана Кононенко, – Зубатов открыл записную книжку. – Мы попросили доктора Гейнриха провести исследования. Следов пороха на трупе не было, так что выстрел произвели не вплотную. Дочь Алексея Федоровича точно ни при чем.

Зубатов сглотнул, представив, что бы им устроил главный начальник третьего отделения и шеф корпуса жандармов за такие подозрения, а вот Дубельт сидел с каменным лицом. Не то, чтобы он не уважал Орлова – как раз напротив. Но делать поблажки из-за этого чувства он точно не собирался.

– Спешить с выводами мы не будем, – покачал он головой. – Примем как версию, что стрелял французский снайпер. Но как он узнал о цели? Как вышел на точку, с которой смог произвести точный выстрел? Вот вы, поручик, общались по этому поводу с Щербачевым?

Зубатов покачал головой. У них со штабс-капитаном сложились непростые отношения: вроде бы каждый с пониманием относился к работе другого, но в то же время прощать вставленные в колеса палки никто не собирался. А вставлять их они оба не стеснялись.

– А я общался, – продолжил Дубельт. – Мы вместе нарисовали схему полета, потом отметили примерную скорость на разных участках с учетом ветра и ракетных ускорителей. Точек, где можно было так метко подстрелить мичмана одной-единственной пулей, было не так много. И чтобы их рассчитать, шпион должен был находиться среди той спасательной группы штабс-капитана.

– Или помощник шпиона, – неожиданно для самого себя дополнил Зубатов.

Прервал начальника… Поручику захотелось заткнуть себе рот, особенно когда он осознал, от кого нахватался подобных привычек. Это все Щербачев! Это он никогда не следит за словами, а еще постоянно во всем сомневается и ищет, нет ли каких еще, неочевидных на первый взгляд, вариантов.

– Или помощник, – согласился Дубельт, с усмешкой оценив метания своего подчиненного. – Это, к сожалению, расширяет круг подозреваемых, но… У нас появляется ниточка. Тот, кто точно связан с нашим противником, и через кого мы обязательно на него выйдем.

– Слугу во время инцидента с атакой на Карантинную бухту мог похитить вообще кто угодно, – продолжил Зубатов. – Тут у нас зацепок так и не появилось…

– Если не считать того, что шпион опять нанес удар по штабс-капитану Щербачеву, – возразил Дубельт. – Кстати, а кто сегодня наблюдает за ним самим?

– Мне удалось договориться с одним из новых пилотов. Правда, пришлось пообещать, что догляд нужен не для обвинения, а для защиты Щербачева. Иначе ни один не шел на контакт.

– Удивительная верность, которую он смог заработать меньше чем за месяц. Я общался с его начальником, и Константин Иванович раньше не замечал за бывшим поручиком подобных талантов…

Додумать эту мысль Дубельт не успел, потому что над границей города сначала мелькнули рыбки Щербачева, а потом вдали показались шары союзников. На фоне даже медлительных «Карпов» огромные купола классических монгольфьеров выглядели такими неповоротливыми. Словно это не летающие устройства, а просто кто-то нарисовал несколько десятков пятен на синем холсте неба.

– Прикажи, чтобы подготовили моего коня, – Дубельт поднялся.

Одно дело обычный обстрел, пусть и массированный, и совсем другое – привлечение новой техники. И ведь это он должен был узнать, что враги готовят сюрприз. Увы, ни один из агентов в Евпатории и Балаклаве не доложил об открытом производстве летательных аппаратов. Или все проще… Уже давно англичане с французами решили нивелировать преимущество севастопольцев в воздухе и заказали шары у всех, до кого смогли дотянуться. Турция, Австрия, Сардиния, которая давно посматривает на запад. Да хоть из самих Франции и Англии могли успеть корабли, даже не уравнивая шансы, а оставляя нас далеко позади.

Несмотря на спешку, Дубельт вышел на улицу в идеально сидящем мундире, погладил купленного в Симферополе Черныша по морде и только потом запрыгнул в седло. Вот теперь можно было и поспешить, шпоры впились в бока, конь захрипел и с огромной скоростью рванул по улице в сторону четвертого бастиона.

– Ваше высокопревосходительство, – Зубатов смог догнать своего начальника только через минуту. – Не стоит подходить так близко к переднему краю. Вы же знаете, как шары могут корректировать обстрел…

Дубельт не обратил на это внимание и продолжил гнать. Через две минуты он вылетел на возвышенность и смог увидеть всю картину своими глазами. Французы на этом участке выдвинули вперед почти сотню орудий, из них половина тяжелых. И сейчас с шаров махали флажками, корректируя каждый выстрел. Наши батареи отвечали, но… Дубельт обратил внимание, что сидящие в удобных корзинах французы справляются со своими задачами гораздо быстрее пилотов Щербачева.

– Чертов штабс-капитан! – рядом выругался Зубатов. – Неужели он с самого начала не понимал, что так и будет? Или понимал и специально тратил наши силы и время на свои глупые изобретения, чтобы в итоге нас смогли обойти в первый же день!

Дубельт не ответил, заметив, как от позиции артиллерии сводного морского отряда начали разбегаться группы ракетчиков Щербачева.

– Ваше высокопревосходительство, вы только прикажите, и я его арестую… – продолжал горячиться Зубатов.

Но в этот момент первая команда ракетчиков закончила установку треног, а потом выпустила в сторону ближайшего шара одну из доработанных штабс-капитаном ракет. Мимо… Оценил про себя Дубельт, пытаясь понять, насколько вообще возможно попасть в летающую цель. Да, монгольфьеры очень большие, почти не двигаются, но в то же время… Он видел ракеты Константинова в деле, их точность оставляла желать лучшего. И прием Щербачева, когда его ракетчики стреляли по прямой, тут не сработает. Слишком далеко – оставалось лишь делать пуски по баллистической траектории, а это в разы увеличивало эллипс рассеивания.

Как вариант, бить залпами, но надолго ли хватит ракет? И опять же без гарантии результата.

Еще один выстрел. Дубельт даже со своего места видел, что и эта ракета летит мимо цели. Вот только, как оказалось, ей совсем было не обязательно попадать. Взрыв произошел в паре метров от монгольфьера французов. Ударная волна тут же перепутала веревки и затушила пламя горелки, а осколки посекли купол. Еще недавно казавшаяся неуязвимой махина начала быстро снижаться.

А группы ракетчиков бежали дальше, готовясь поражать все новых и новых наблюдателей врага.

* * *

– Так тебе! – я изобразил удар, чуть не свалившись со своего ложа на «Ласточке».

Получилось! Мы тренировали подобную стрельбу только на полигоне, но ребята не подвели. А артиллеристы и вовсе выше всяких похвал. Посчитали расстояние до шаров, подкрутили дистанционную трубку, чтобы ракета взорвалась как можно ближе к цели. И математика сработала. Ведь если мы правильно выбрали расстояние, правильно учли время от запуска до взрыва, то всего-то и оставалось, чтобы ракета пролетела не слишком далеко от шара.

Я, конечно, упрощаю. Во второй монгольфьер попали только с четвертого раза, и это коваными ракетами, которые почти не отклонялись в полете. Но мы прореживали ряды врага! Не знаю, где они умудрились добыть столько допотопных шаров, это не имело никакого значения. Мы выкосим их все!

Первая команда ракетчиков двигалась вдоль укреплений в сторону моря. К ним присоединился капитан-лейтенант Руднев, который опять не усидел на месте и решил, что здесь будет полезнее. Впрочем, правильно! Французы уже засуетились, хотят оттянуть шары подальше, а Иван Григорьевич в случае чего на месте еще раз пересчитает дистанцию и подкрутит трубки. Я мысленно пожелал им удачи, а потом пришлось сосредоточиться на бое.

Враг не собирался сдаваться. Тысячи ядер летели в сторону города. Килограммы складывались в тонны, выбивая опять же тонны земли и камня из наших укрытий. Пушки, стреляющие с закрытых позиций, пока не пострадали, но вот остальным приходилось туго. Враг выбивал прислугу, повреждал сами орудия, а вдали уже строились полки, чтобы, как только наша артиллерия хотя бы частично замолчит, ударить по городу.

Очень хотелось запаниковать, но нельзя!

– Тридцать седьмой квадрат! – просигналил я вниз следующую позицию.

Пушкари штабс-капитана Григорьева не делали ничего особенного. Таскали ядра, грузили в стволы, наводились и стреляли. Монотонная работа, которая выбила уже три вражеских пушки. И то ли будет дальше! Вот почему мне нельзя паниковать – в этом нет смысла! Надо просто делать свою работу.

– Сорок первый квадрат! – я отметил новую цель.

Пушки начали поворачиваться, а я приметил несколько отрядов, выдвинувшихся в нашем направлении. Новые вспышки, чтобы подсветить опасность для первой линии окопов. Им пришлось почти зарыться в землю, учитывая, сколько орудий сейчас пыталось сбить их позицию. Но наблюдатель на месте. Он подтвердил получение сигнала, а когда враг оказался в зоне поражения, пятьдесят стрелков поднялись на ноги и разрядили свои штуцеры.

Французы тут же отошли назад, но не сразу. Потеряв еще десяток человек, они задержались, а потом в мою сторону полетели сразу десять чадящих пороховым дымом ракет Конгрива. Да, у врага тоже было подобное оружие. И да, он оказался достаточно умен и храбр, чтобы повторить нашу тактику. Вот только на этом общее заканчивалось. Дистанцию никто из противников не посчитал, а еще «Ласточка» – это совсем не висящий на месте монгольфьер.

Все взрывы прогремели где-то вдали…

– Ура! – снизу раздались крики матросов и солдат, оценивших чужую неудачу.

А потом мы опять продолжили делать свое дело. Пилоты наводили наши орудия на пушки и выдвигающиеся вперед группы. Степан так и вовсе рискнул жизнью – разогнался, пролетел почти над линией фронта, но заметил точные координаты крупной батареи, стоящей за горой Рудольфа. Французы тоже попытались бить только по наводке с монгольфьеров, но к десяти часам утра вражеских шаров почти не осталось, а батареи с пятого бастиона и редута Шварца, наоборот, начали их доставать.

Впрочем, не один казак показал себя. Я видел рядовых, которые голыми руками выкидывали шипящие ядра из-за своих укрытий. Видел, как Нахимов и Тотлебен – адмирал и полковник! – лично наводили пушки, выставляли прицелы, стоя под вражеским обстрелом вместе с простыми солдатами. Личным примером показывали, какая сила скрыта в обычном спокойствии.

Было тяжело. Я видел десятки смертей, но мы держались. Я знал, что защитники города справились и в моей истории. Многие погибли, но не дали подавить наши пушки, и англичане с французами не решились на полноценный штурм. Сейчас же мы добились того же, но немного по-другому. Не ушли в оборону, а активно отвечали ударом на удар. Заставили врага стрелять с дальних подступов, фактически прикрыв город от случайных ядер.

В этот момент ветер начал усиливаться, снося меня в сторону Сарандинакиной балки, и пришлось пойти на посадку. Надо будет или пересесть на привязанную рыбку, или выбрать новую точку для взлета… Так и не приняв решение, я неожиданно заметил знакомую фигуру, выезжающую от четвертого бастиона на север к морю. Корнилов! Значит, на четверке у Нахимова он был, сейчас проверит шестой и седьмой бастионы, а потом двинется на другую сторону Южной бухты.

– Сколько времени? – это был первый вопрос, что я задал, как только спрыгнул с «Ласточки», оставив ее техникам.

– Десять часов и семь минут, – важно ответил Игнатьев.

Ефрейтор старался держать марку, но было видно, как он нервничает и жалеет, что жребий определил на позицию в первом окопе не его, а Николаева.

– Держись! – я сжал солдату плечо. – Если все сегодня выполнят свой долг, то ты так и не сразишься, но… Это точно не последний бой на этой войне, так что не жалей! Лучше верь в друзей, и тогда им будет проще вернуться.

– Штабс-капитан, а я видела, как стреляли в ваш и другие шары. Это очень страшно! – я обернулся на голос Анны Алексеевны.

Девушка стояла, вытирая пот и пряча непокорные локоны под косынку. После одного из наших разговоров с доктором Гейнрихом мы решили не дожидаться Пирогова и прямо сейчас открыть пункты первой помощи возле каждого из узлов обороны. И вот такая сейчас получалась цепочка. Сначала раненого принимали свои, потом несли в сортировочный пункт, где сестры вроде Анны Алексеевны и молодые врачи делали простейшие операции, и, наконец, больница, куда оперативно везли тяжелых, кому требовалась серьезная помощь и кто мог не дождаться конца боя.

– Если бы вы боялись, – я подошел и, вытащив платок, протер испачканные кровью руки девушки, – вы бы тут не стояли. Спасибо, что помогаете нам выжить.

Я хотел уже было бежать за Корниловым, когда Анна Алексеевна меня снова остановила.

– Все боялись, – тихо сказала она, и эти слова ударили меня, словно разряд молнии. – Я, простые жители, солдаты, даже офицеры. Все знали, какая огромная сила пришла в наш дом, и каждый хоть немного, но сомневался, сможем ли мы вообще ее остановить. Тут ведь военный город. Все умеют считать пушки и батальоны… Я однажды была у адмирала Корнилова, так он попросил посмотреть его речь на случай большого боя. Там много было, но главное, он запрещал отступать. Запрещал даже думать об этой команде, и от решимости в каждой строчке той речи внутри поднималась гордость[3]… И опять становилось страшно. А потом пришли вы, придумали эти ваши шары, и как-то просто, шаг за шагом, стало понятно, что и представители великих держав могут чего-то не знать. Что они тоже боятся. А еще мы поверили, что не на одной только храбрости держится Севастополь, и от этого стала легче ноша, расправились плечи. Спасибо, штабс-капитан!

Я стоял, слушал и не знал, что сказать.

В глубине души мне нужны были эти слова, нужно было услышать, что все не зря. Но вот они прозвучали, и я не понимал теперь, что делать дальше. С другой стороны, Анна Алексеевна ведь про это и говорила. Как растерялась, но потом, почувствовав лишь шанс на победу… Выдохнула, расправила плечи и продолжила делать то, что должно.

– Спасибо, – я не удержался и крепко обнял девушку. – Пора!

– Что пора?

– И мне расправить плечи. Ведь, как известно, чем они шире, тем большую ношу можно унести. А я хочу взвалить на себя очень много.

– Штабс-капитан, вы… очень странный.

Я улыбнулся, а потом, отпустив напряжение и просто сосредоточившись на деле, поспешил обратно к «Ласточкам». Зачем мне конь или повозка, если у меня есть гораздо более быстрый и надежный способ оказаться на месте.

* * *

Адмирал Корнилов все утро носился между бастионами. Он ждал, что враг рано или поздно пойдет на штурм, и именно от него зависело, сможет ли город его пережить. Армия и Меншиков были рядом и в то же время бесконечно далеко.

– Флот перестраивается, – адъютант Покровский прибежал с очередной запиской с Александровской батареи.

– Что насчет печей? – спросил Корнилов.

Не хотелось потратить зря тонны угля, если окажется, что сегодня вражеские корабли так и не выдвинутся вперед, вот только… Адмирал вспомнил, как ему донесли о вчерашних метаниях штабс-капитана Щербачева, который был уверен в этой атаке. Настолько уверен, что где прямо, где хитростью пытался подготовить командиров бастионов к ее отражению. И у него получилось. Никого не смогли застать врасплох, не было лишних смертей нижних чинов. Чем больше адмирал ездил по переднему краю, тем сильнее в этом убеждался. А значит, и он не ошибся, тоже поверив в эту атаку.

– Ядра уже набрали температуру. Если враг решится подойти хотя бы на пятьсот саженей, сожжем его. Как пить дать сожжем! – Корнилов не стал поправлять разволновавшегося мичмана.

Немного можно. Сегодня все нервничают, даже он сам: вместо того, чтобы следить за всем боем сразу, носится по передовой. Хорошо еще, что Щербачев повесил на каждом бастионе свои шары, и они, как и в обычные дни, собирают информацию и передают ему. Как же это удобно видеть всю картину целиком, не волноваться зря, правильно распределять силы… Такая мелочь, и такая польза.

– Куда дальше, Владимир Алексеевич? – Тотлебен убедился, что на четвертом бастионе все хорошо, и присоединился к свите Корнилова.

– На Малахов курган, – адмирал все-таки решился. – Истомин передает, что справляется, но… Лучше взглянуть своими глазами, чтобы потом проще ориентироваться в отчетах «Карпов», а после вернемся в штаб. Нужно будет подумать, как нам распределить резервы и не получится ли где ущипнуть союзников сильнее, чем они могли бы этого ожидать.

Последняя мысль, что у них получится не только отбиться, но и самим ударить, пришла адмиралу в голову, когда он увидел еще одну команду ракетчиков Щербачева. Пятерка солдат проползла почти пятьдесят метров, окопалась, с невероятной скоростью вгрызаясь в землю странными короткими лопатами, а потом, выждав момент, они прямо из укрытия запустили сразу три ракеты Константинова по английскому шару. Островитяне решили, что увели тот достаточно далеко назад, но этих ребят в черных казачьих бурках, казалось, не остановить.

– И позовите ко мне штабс-капитана… – Корнилов подумал, что у того может быть план, который, как минимум, стоит выслушать.

– Если вы про Щербачева, то вон он, – улыбнулся Тотлебен, указывая на знакомую фигуру рядом с Истоминым.

Адмирал и штабс-капитан стояли за башней Малахова кургана и что-то еле слышно обсуждали.

Глава 7

Стою, веду светские беседы под грохот артиллерии и свист пуль. Раньше думал, такое бывает разве что в фильмах, но нет… Иногда бой словно замирает, и только и остается, что болтать ни о чем, чтобы не сойти с ума от ожидания.

– Значит, говорите, с десятого вам очень помогают? – задумчиво уточнил Истомин.

– Да, поставили несколько пушек на закруглении бастиона и вовсю пользуются своим положением. Там же и калибры морские, бьют далеко, так еще и с возвышенности. Французы просто воют и стараются давить севернее, в районе четвертого бастиона. Но там уже «Карпы» и ракетчики готовы их наказать, если зарвутся.

– Видел ваших ребят, – усмехнулся Истомин. – Сначала, скажу честно, сомневался. Встречал я ракеты на кораблях – не впечатлили, а молодое поколение, гонясь за новинками, иногда забывает, для чего они прежде всего нужны. Но ваши ракетчики – молодцы. Всю мелочь, что англичане рискнули подтянуть поближе, причесали, шары выбили. До тяжелых пушек, конечно, не добрались, но те и стоят слишком далеко. И знаете что, Григорий Дмитриевич… – глаза Истомина блеснули. – Что-то мне подсказывает, что они так берегутся именно из-за нашего нового оружия. Шары, ракеты – сами по себе они, наверно, не смогли бы изменить ход боя, но как дополнение к артиллерии и крепким штыкам словно в несколько раз увеличивают наши силы.

– Мне тоже кажется, что нет и не может быть чудо-оружия, которое разом решит любую проблему, – закивал я. – А главная мощь армии, да и флота тоже, в том, чтобы знать силу и слабость всего, что у тебя есть, и правильно их комбинировать.

– Хорошие слова, – кивнул Истомин, параллельно делая какие-то расчеты у себя в блокноте.

Невольно вспомнились ролики и статьи из будущего, когда разные историки с высоты прошедшего времени снисходительно обсуждали «недалекость» наших офицеров и генералов. Мол, если и продержался так долго Севастополь, то только благодаря храбрости простого солдата и ошибкам союзников. Ссылались на устроенную однажды Сперанским проверку, после которой он доложил царю, что лишь тринадцать процентов армейских имеют соответствующее образование.

Вот только как могло быть по-другому, по крайней мере после 1812 года, когда война помогла получить офицерские чины множеству простых солдат? Наоборот, стоило бы отметить социальные лифты. В любом случае та проверка была почти сорок лет назад. Сейчас же… С 1832 года открыта Императорская военная академия Генерального штаба, куда может поступить почти любой офицер. Поступить и выпуститься, если по первому разряду, то уже следующим чином, дав новый виток своей карьере. И эта новая волна военных, которые умели смотреть на поле боя с научной точки зрения, понемногу меняли подход в армии в целом.

Так, какие-то решения теперь могли приниматься не потому, что был отдан соответствующий приказ, а потому что это было разумно. Те же заслоны перед пушками. В начале боя их оттащили в сторону, чтобы не мешались. Вроде бы мелочь: поставить сбитый или плетеный щит на время перезарядки, потом отодвинуть – вот только сэкономленные секунды складывались в минуты, а минуты превращались в дополнительные выстрелы, которые, возможно, и сдержали первый натиск врага… А потом, увидев, что напор спадает, заслоны вернули обратно. Пусть пушки стреляют чуть реже, зато случайных жертв будет меньше.

Или сам подход к стрельбе. Англичане и французы сразу открывали огонь всей батареей, стараясь сразу подавить массой любое сопротивление противника. Наши же артиллеристы работали по схеме, которую приняли еще на флоте. Сначала пристрелка отдельными орудиями и только потом общий залп. Истомин как раз получил данные с «Карпа» о новой батарее и перенес огонь в новый квадрат.

В этот момент к нам и подъехали Корнилов с Тотлебеном и остальные сопровождающие их офицеры.

– Вижу, вы тоже держитесь. Молодцы! Орлы! – последние слова Корнилов сказал погромче, чтобы их смогли услышать и солдаты. Те действительно услышали и приободрились. Довольный адмирал внушал веру в успех, да и просто любили в Севастополе Владимира Алексеевича.

– А вы, Григорий Дмитриевич, что тут делаете так далеко от своих позиций? – спросил Тотлебен, заодно крепко пожав мне руку.

– Увидел сверху, как вы путешествуете вдоль наших позиций, а потом обратил внимание на неожиданную активность артиллерии англичан за Малаховым курганом, – осторожно начал я.

Истомин, которому я ничего не рассказал об этой причине своего появления, напрягся и смерил меня тяжелым взглядом. Остальные тоже нахмурились.

– Поясните, штабс-капитан, – Корнилов от недовольства аж перешел с имен на звания. Ну да ничего, переживу. Главное, чтобы и адмирал пережил этот день.

– Смотрите, – я указал на траншеи между башней Малахова кургана и первым бастионом. – С неба это было очевидно. Адмирал как глава обороны города объезжает все позиции. В том числе и ту, где из-за каменистой почвы почти нет укреплений. Дальше, вы видите по пути к Камчатскому люнету следы от десятков выстрелов? На пустом месте! То есть там нет позиций, а враг при этом зачем-то пристреливал свои орудия.

– Хотите сказать, что меня ждали? – Корнилов усмехнулся. – Все мы рано или поздно умрем, и бегать от старухи с косой я не собираюсь.

Чертова бессмысленная храбрость. Впрочем, я готовился.

– Одно дело бросить вызов сильному врагу, – возразил я. – И совсем другое дело выйти перед чужими пушками, чтобы умереть и оставить доверившихся вам солдат и матросов одних! Мне кажется, подобное стоило бы назвать трусостью, а не храбростью.

– Не забывайтесь, штабс-капитан! – Корнилов побледнел от ярости. – Я никому не позволю обвинять себя в трусости!

– Так не давайте мне повода, – я не отводил взгляда от лица адмирала. – Пока я считаю за честь сражаться рядом с вами, но если даже после моего предупреждения вы из глупого упрямства полезете под чужие ядра, то я свое мнение об этом уже сказал. И повторю.

– Только не в Севастополе. Думаю, я откажу вам в праве участвовать в его обороне, – Корнилов закусил удила.

Только мне совсем не страшно. А еще все заготовленные заранее слова выветрились из головы, осталось только то, что я на самом деле думал.

– Забавно. Несколько недель назад Меншиков той же самой угрозой заставил вас принять свое решение. Теперь уже вы так же поступаете со мной. Знаете, там, на левом берегу Карантинной бухты, когда я думал, идти спасать упавший шар или не идти, я невольно сравнивал себя с вами обоими. Выбирал, кем хочу быть, перестраховщиком или боевым офицером. Тогда я пошел вперед. До сих пор не уверен, что оно того стоило, но я пошел, и солдаты за мной пошли. Потому что хотели быть храбрыми, как вы… Так подайте нам правильный пример. Что храбрость нужна не сама по себе, а чтобы победить!

– Вы… Вы странный человек, Григорий Дмитриевич, – Корнилов неожиданно успокоился и снова перешел на имена. – И вы правы. Чтобы победить, нам нельзя растрачивать жизни просто так. Когда-то именно этому учил нас Лазарев, а я чуть не забыл… Спасибо, что не испугались и смогли напомнить об этом. Кажется, теперь я вам должен не только за шары и ракеты, но и за вовремя сказанные слова.

Удивительное время, когда люди еще не разучились слушать и слышать друг друга.

– Если вы мне поможете, то у нас их будет еще больше. И ракет, и шаров, и… слов тоже можно побольше, – я махнул рукой.

– Кстати, насчет слов, – Корнилов снова стал серьезным. – Мы, пока ехали сюда, задумались о том, а нет ли у вас еще каких-то идей, которые вы бы хотели воплотить, но на которые вам пока не хватает сил?

Адмирал смотрел на меня одновременно с сомнением и надеждой.

– Вообще, план есть, – честно признался я. – И мы с капитан-лейтенантом Ильинским уже начали его исполнять. Но если вы дадите добро, то все выйдет еще лучше!

* * *

Корнилов дал добро, и вот я снова на «Ласточке». Только на этот раз я кружу не над четвертым бастионом, а над Большой бухтой. И план, который мне разрешили привести в исполнение, касался уже не сухопутной операции, а морской. Благо, как и в нашей истории, несмотря на явный провал на берегу, союзный флот все равно пошел на штурм бастионов Севастополя.

– Григорий Дмитриевич, это невероятно! – рядом на расширенных дугах лежал Нахимов, переговариваясь со мной через специальную трубку. Иначе при местном ветре ничего не было слышно…

После Малахова кургана я вместе с Корниловым вернулся в штаб. Нахимов же, убедившись, что атаки на четвертом бастионе ослабли и получив сообщение о перестроениях флота, решил, что теперь он будет нужнее у моря. Так мы с адмиралом и пересеклись.

Мы со Степаном готовили наблюдательные «Ласточки», когда Павел Степанович потребовал, чтобы его тоже пустили в небо. Я сначала отказался, но адмирал просто ткнул в один из проходящих мимо кораблей противника и спросил, как он называется. Я не смог ответить. Потом он попросил рассказать, что я буду делать в случае сближения кораблей с фортами внешнего рейда…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Цитата, приписываемая Дубельту в разговоре о Герцене и Бакунине: «У меня три тысячи десятин жалованного леса, и я не знаю такого гадкого дерева, на котором бы я его не повесил!»

Вернуться

2

Слова А.Н. Радищева. Тут у главного героя немного смешались воспоминания из прошлого и будущего, потому что обрушить цены Бобринский сможет лишь через несколько лет.

Вернуться

3

Имеется в виду кусочек той речи Корнилова, что он произнес перед первой бомбардировкой Севастополя. Сейчас, учитывая положение на поле боя, те же слова уже не могут быть сказаны, но нам хочется, чтобы вы еще раз их прочитали. «Товарищи!.. на нас лежит честь защиты Севастополя, защиты родного нам флота! Будем драться до последнего! Отступать нам некуда, сзади нас море. Всем начальникам частей я запрещаю бить отбой, барабанщики должны забыть этот бой! Если кто из начальников прикажет бить отбой, заколите, братцы, такого начальника, заколите и барабанщика, который осмелится бить позорный отбой! Товарищи, если бы я приказал ударить отбой, не слушайте, и тот из вас будет подлец, кто не убьет меня!..»

Вернуться