Брент Уикс
Слепящий нож

Brent Weeks

The Blinding Knife

Copyright © 2012 by Brent Weeks

© В. Иванов, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Моей жене Кристи

и всем остальным, кто продолжает верить, когда, казалось бы, давно пора сдаться.

Слепящий нож

Глава 1

Гэвин Гайл лежал, глядя вверх, на дне своего глиссера, дрейфовавшего посередине моря. Это было крошечное узкое суденышко с низкими бортами. Когда-то, лежа вот так на спине, он готов был поверить, будто вот-вот сольется с морем в одно целое. Теперь нависающий над ним небесный купол казался крышкой котла, а он сам – крабом в этом котле, и температура понемногу росла.

Здесь, возле южного побережья Лазурного моря, за два часа до полудня вода должна была иметь ошеломительно глубокий сине-зеленый цвет. Небо наверху, безоблачное, с давно испарившейся дымкой, должно было быть безмятежным, насыщенно-сапфировым… Но он не мог этого видеть. С тех пор как четыре дня назад он проиграл битву при Гарристоне, Гэвин повсюду вместо синего видел лишь серый – даже и его-то не мог увидеть, предварительно не сосредоточившись. Лишившись синевы, море выглядело для него жидким серо-зеленым бульоном.

Его ждала флотилия. Трудно расслабиться, когда тысяче людей нужен ты, и только ты, – но ему была необходима эта передышка, несколько минут тишины и спокойствия. Раскинув руки и касаясь волн кончиками пальцев, Гэвин поглядел в небеса.

«Люцидоний, где ты? Был ли ты вообще? Случалось ли с тобой что-либо подобное?»

В воде что-то прошелестело – словно нос лодки, разрезающий волны. Гэвин сел на дне глиссера. Потом встал.

В пятидесяти шагах позади что-то скрылось под волнами – что-то достаточно большое, чтобы над местом его погружения вспучилась вода. Может быть, кит?

Вот только киты обычно всплывают на поверхность, чтобы подышать; однако в воздухе не висела водяная пыль, не было слышно шумного звука выдоха. А если Гэвин за пятьдесят шагов услышал шелест разрезающего воду морского существа, оно должно было быть массивным.

Сердце забилось у него в горле. Он принялся втягивать в себя свет, чтобы по-быстрому набросать весельный блок… и замер. Прямо под его крошечным суденышком в толще воды что-то двигалось. Это было все равно что смотреть на проносящийся мимо пейзаж, когда едешь в экипаже, – вот только Гэвин не двигался. Скользящее под ним тело было огромным, во много раз шире его шлюпки, оно двигалось волнообразно, поднимаясь все ближе и ближе к поверхности, все ближе к его маленькому судну.

«Морской демон!»

И еще тело светилось. От него исходило умиротворенное, теплое сияние, почти как от самого солнца в это прохладное утро.

Гэвин никогда не слышал ни о чем подобном. Он знал, что морские демоны – это чудовища, воплощающие в себе чистейшую, безумнейшую форму ярости, какая только известна человечеству. Они полыхают красным огнем, кипятят моря, оставляют за собой в кильватере плавающие островки пламени. Согласно предположениям в старых книгах, морские демоны не плотоядны, но с бешенством защищают свою территорию, и любой нарушитель, заплывший в их воды, обречен на гибель – такой нарушитель, как чужое судно, например.

Но в этом сиянии не чувствовалось никакой ярости – вполне мирное свечение. Этот морской демон был не свирепым разрушителем, но бороздящим моря левиафаном, оставляющим после себя лишь едва заметную рябь в качестве свидетельства его присутствия.

Колыхаясь, тело всплывало к поверхности; просвечивающие сквозь волны краски сияли все ярче. Не думая, Гэвин опустился на колени в тот самый момент, когда спина демона вынырнула из-под воды под самой шлюпкой. Прежде чем глиссер успел соскользнуть вбок вместе со вскипающей волной, он протянул руку и прикоснулся к телу морского чудовища. Казалось бы, существо, живущее в воде, должно быть скользким, однако кожа оказалась на удивление шероховатой, упругой, теплой.

На одно незабываемое мгновение Гэвин перестал существовать. Не было больше никакого Гэвина Гайла – никакого Дазена Гайла, верховного люкслорда, Призмы. Канули в небытие лебезящие, пресмыкающиеся, лишенные всякого достоинства сановники. Больше не надо было плести паутину лжи, запугивать сатрапов и манипулировать советниками Спектра. Не было ни любовниц, ни бастардов, в мире не осталось никакой силы, кроме той, что проплывала перед его глазами… Взирая на эту невообразимую громаду, Гэвин ощутил себя крошечным.

Мягкое дуновение утреннего ветерка освежало, два солнца – одно в небе, одно под водой – источали тепло. Гэвина объяла безмятежность. Никогда в жизни он не чувствовал настолько близко присутствие божественного.

А потом до него вдруг дошло, что морской демон держит курс на его флотилию.

Глава 2

Зеленый ад звал его к безумию. Мертвец снова смотрел на Дазена из полупрозрачной стены, светящийся, ухмыляющийся. Черты его худого, как у скелета, лица искажались изгибающимися стенами сферической зеленой камеры.

Главное сейчас – не пытаться извлекать. После шестнадцати лет, на протяжении которых он извлекал только синий, повреждая свой рассудок и калеча тело этой ненавистной лазурной безмятежностью, теперь, когда он наконец вырвался из синего ада, Дазену больше всего хотелось вдоволь насытиться каким угодно другим цветом. Как если бы он шесть тысяч дней ел на завтрак, обед и ужин одну лишь овсянку, а теперь кто-нибудь протягивал ему ломтик поджаренного бекона.

А ведь он даже и не любил бекон в те дни, когда был на свободе! Теперь же эта идея выглядела очень соблазнительно… Нет, должно быть, это лихорадка превращает его мысли в кашу из эмоций…

Забавно: он подумал «когда был на свободе», а не «когда был Призмой»… Он сам не знал – потому ли, что до сих пор убеждал себя, что является Призмой, будь на нем королевские одежды или гнилое тряпье, или же это просто больше не имело для него значения.

Дазен пытался смотреть в сторону, но все вокруг было зеленым. Достаточно держать глаза открытыми – и ты окунешься в эту зелень… «Да нет же, ты уже по шею в воде, а все пытаешься остаться сухим! Остаться сухим здесь невозможно. Пойми это и прими. Нет смысла бояться намочить волосы; единственный вопрос в том, утонешь ты или выплывешь».

Зеленый цвет – это сплошное буйство, свобода. Та логическая часть Дазена, что нежилась в упорядоченности синего, знала, что попытка вобрать в себя такую квинтэссенцию дикости, находясь взаперти в люксиновой клетке, приведет его к безумию. Спустя несколько дней он уже будет драть ногтями собственную глотку. Концентрированная свобода здесь обернется для него смертью. Действуя так, он лишь завершит удел, предначертанный для него братом.

Нет, он должен быть терпеливым. Нужно хорошенько подумать…

Думать в данный момент было очень трудно. Дазен не спеша, тщательно осмотрел свое тело. Ладони и колени были истерзаны после перемещения ползком по выложенному адским камнем туннелю. Ушибы и синяки от падения через потайной люк сюда, в эту камеру, можно было проигнорировать: они болезненны, но несущественны. Больше его беспокоил воспаленный, нарывающий разрез поперек груди, сочащийся гноем и предвещающий смерть. От одного взгляда на него Дазена затошнило.

Но хуже всего была лихорадка. Она отравляла саму его кровь, путала мысли, затемняла разум, истощала волю.

Тем не менее Дазен сумел вырваться из синей тюрьмы – и она его изменила. Его брату пришлось мастерить эти темницы наспех; вполне вероятно, что большую часть усилий он вложил в первую. В каждой темнице есть свой изъян. Синяя тюрьма сделала из Дазена идеального кандидата на то, чтобы этот изъян отыскать. Свобода или смерть!

– И на что ты ставишь? – спросил мертвец в полупрозрачной зеленой стене.

Глава 3

Гэвин принялся втягивать в себя свет, чтобы начать мастерить гребной блок. Сперва по привычке он попытался извлечь синий: несмотря на свою хрупкость, благодаря жесткости и ровной гладкой поверхности синий люксин идеален для деталей, не подвергающихся боковым нагрузкам. На протяжении одного безуспешного мгновения Гэвин пытался – еще раз – силой вынудить его проявиться. Ведь он – Призма во плоти; единственный из всех извлекателей он может расщеплять внутри себя свет! Синий был где-то здесь, рядом, он знал это. Может быть, одного этого знания окажется достаточно, пусть даже он не может его видеть?

«Во имя Орхолама, ты же можешь отыскать свой ночной горшок посреди ночи – хоть ты его и не видишь, треклятая штуковина все равно оказывается на своем месте! Так почему бы и здесь не быть тому же самому?»

Ничего. Ни прилива гармонической логики, ни чувства холодной рассудительности, ни синих пятен на коже – одним словом, извлечения не произошло. Впервые с тех пор, как он был маленьким мальчиком, Гэвин почувствовал себя беспомощным. Словно обычный человек. Словно какой-нибудь крестьянин.

Гэвин завопил от собственного бессилия. В любом случае делать весла было уже поздно – тварь плыла слишком быстро.

Вместо весел он набросал ковши и полые трубки. Для реактивных сопел глиссера синий был предпочтительнее, но мог сойти и обладающий естественной гибкостью зеленый, если сделать стенки достаточно толстыми. Шероховатый зеленый люксин тяжелее и создает больше сопротивления в воде, так что конструкция будет двигаться медленнее, но у него сейчас не было ни времени, ни внимания, чтобы делать ее из желтого.

Пока Гэвин модифицировал глиссер, прошло несколько драгоценных секунд. Наконец ковши оказались у него в руках, и он принялся швырять люксин в сопла, выплевывая воздух и воду с задней стороны своего маленького суденышка, выталкивая его из воды. Он подался вперед, мышцы на его плечах вздулись буграми. Потом, когда скорость увеличилась, напряжение спало, и вскоре глиссер уже с шипением разрезал волны.

В отдалении показалась флотилия – сперва только паруса самых больших кораблей, но при том, насколько быстро Гэвин двигался, вскорости он должен был увидеть их все. Там уже насчитывалось несколько сотен судов, от парусных яликов до галеасов, плюс большой линейный трехмачтовик с прямыми парусами и сорокавосьмипушечным вооружением, который Гэвин отобрал у рутгарского губернатора, чтобы превратить в свой флагман. Когда они покидали Гарристон, кораблей было лишь сто с небольшим, но в последующие дни к ним добавились сотни других, выбравшихся из города раньше и искавших защиты от пиратов, которыми кишели эти воды. Последними в поле его зрения появились огромные люксиновые баржи, с трудом державшиеся на плаву. Гэвин сам сотворил эти четыре здоровенные открытые посудины, рассчитанные на то, чтобы взять на борт как можно больше беженцев. В противном случае погибли бы тысячи людей.

А теперь им все равно суждено было погибнуть, если Гэвин не остановит морского демона.

Приближаясь с головокружительной скоростью, он вновь заметил чудовище – горб выдавался из воды на высоту в шесть стоп. Шкура демона по-прежнему мирно светилась; к тому же благодаря счастливому стечению обстоятельств он направлялся к флотилии не напрямую. Продолжая двигаться тем же курсом, он должен был проплыть, наверно, за тысячу шагов перед головным кораблем.

Разумеется, корабли и сами продолжали бороздить волны, неспешно продвигаясь вперед и сокращая расстояние, но морской демон плыл так быстро, что Гэвин осмеливался надеяться, что это не сыграет роли. Он понятия не имел, насколько высока чувствительность у этих существ, но, если демон не свернет с выбранного направления, они еще вполне могли разминуться.

Гэвин не мог оторваться от управления глиссером, не потеряв драгоценной скорости; да даже если бы это и было возможно, он не знал, как передать сигнал «Не вздумайте сделать какую-нибудь глупость!» на каждый из кораблей флотилии.

Нет, неверно – курс морского демона пролегал приблизительно в пятистах шагах перед флагманом. Он ошибся в расчете или это тварь поворачивала в сторону кораблей?

Гэвин уже видел, как впередсмотрящие на мачтах яростно размахивают руками, подавая сигналы вниз, на палубу. Несомненно, они еще и кричали, но Гэвин был слишком далеко, чтобы слышать. Стремительно приближаясь, он видел, как люди выбегают из трюмов.

Происшествие обрушилось на флотилию гораздо скорее, чем кто-либо мог ожидать. При нормальном порядке вещей на горизонте могли появиться враги и начать преследовать; или же из ниоткуда мог налететь шторм, за полчаса достигнув силы урагана. Однако здесь все произошло за несколько минут. Некоторые из кораблей могли сейчас наблюдать одновременно два чуда: шлюпку, плывущую по волнам быстрее, чем кому-либо доводилось видеть в жизни, и огромную темную фигуру перед ней, которая могла быть только морским демоном.

«Пусть им хватит ума, прокляни их всех Орхолам! Пусть им хватит ума – или хватит трусости – сидеть на месте и не высовываться! Пожалуйста!»

На то чтобы зарядить пушку, требуется время, а заранее их никто не заряжает, потому что порох может отсыреть. Какому-нибудь идиоту могло прийти в голову выстрелить по проплывающему силуэту из мушкета, но на такую мелочь монстр даже не обратит внимания.

Морской демон ломился сквозь толщу воды в четырехстах шагах перед флотилией, продолжая двигаться прямо вперед.

Гэвин уже слышал крики, доносившиеся с кораблей. Матрос на мачте флагманского корабля держался руками за голову, очевидно, не веря своим глазам; однако пока что никто никаких глупостей не делал.

«Орхолам… еще одна минута! Всего лишь одна…»

Треск сигнальной мортиры расколол утренний воздух, и надежды Гэвина хлопнулись брюхом в море. Он мог поклясться, что гвалт на всех кораблях затих одновременно – а затем возобновился мгновением позже, когда более опытные моряки осознали, что какой-то перетрусивший идиот-капитан, вероятнее всего, только что подписал им всем смертный приговор.

Гэвин не спускал глаз с морского демона. Кильватерная струя чудовища, полная шипящих пузырьков и крупной ряби, тянулась прямо на протяжении еще сотни шагов… И еще сотни… Может быть, он не услышал?

…А потом его глиссер промчался мимо всей огромной туши демона – тот развернулся на сто восемьдесят градусов быстрее, чем Гэвин мог бы счесть возможным.

По завершении разворота хвост демона показался над поверхностью воды. Движение было слишком быстрым, чтобы различить детали; Гэвин смог заметить лишь, что он пылал ярко-красным цветом – цветом раскаленного железа, только что из печи, – и когда эта громадина, не меньше тридцати шагов в длину, обрушилась на водную гладь, удар был такой, что выстрел мортиры по сравнению с ним показался треском жестяной хлопушки.

Всплеск породил огромные волны. Гэвин, только что остановивший глиссер, едва успел развернуть его, прежде чем до него докатился первый вал. Его накрыло массой воды; Гэвин торопливо принялся бросать зеленый люксин, делая переднюю часть суденышка шире и длиннее. Вторая волна подбила лодку вверх, выбросив его высоко в воздух.

Нос глиссера погрузился в следующую волну под слишком большим углом, чтобы судно могло вынырнуть. Гэвина оторвало от палубы и швырнуло в волны.

Лазурное море, как теплый мокрый рот, заглотнуло Гэвина целиком, выдавив из него воздух, покатало на языке, полностью лишив чувства направления, сделало вид, будто хочет проглотить, а потом, когда он принялся отчаянно барахтаться, наконец неохотно отпустило.

Гэвин выплыл на поверхность и поспешно нашел взглядом флотилию. Делать целиком новый глиссер времени не было, поэтому он набросал ковши меньшего размера, приспособив их к рукам, вобрал в себя столько света, сколько смог удержать, вытянул руки вдоль боков и развернулся головой в сторону морского чудища.

Он принялся швырять ковшами люксин, выталкивая себя вперед. Давление воды было невероятным, оно замутняло зрение, заглушало звуки, но Гэвин не останавливался. Его тело было закалено годами плавания на глиссере с такой скоростью, чтобы пересечь море за один день, его воля сделалась несгибаемой после многих лет в должности Призмы, когда он заставлял весь мир приспосабливаться к своим желаниям; и этим телом, и этой волей он толкал себя вперед.

Гэвин ощутил, как скользнул к демону в кильватер: давление внезапно ослабело, а его скорость удвоилась. Подруливая ногами, Гэвин погрузился глубже в воду, а потом стремительно рванулся к поверхности.

Он пулей вылетел в воздух – как раз вовремя.

Ему вряд ли удалось бы увидеть многое – ослепленный светом, он хватал ртом воздух, а вода каскадами стекала с его тела. Однако картина перед ним замерла, и он увидел все одновременно.

Голова морского демона наполовину высовывалась из воды, его крестообразный рот был крепко сжат, так чтобы бугристая, покрытая шипами и выростами голова могла разнести флагманский корабль в щепки. Длина его тела насчитывала по меньшей мере двадцать шагов, и он был всего лишь в пятидесяти шагах от корабля.

Люди собрались возле ограждения левого борта с фитильными ружьями в руках. Над некоторыми поднимались жирные черные дымки, другие были озарены вспышками: фитили как раз воспламенили порох на полках за мгновение до выстрела. Командующий Железный Кулак стоял рядом с Каррис – собранные, бесстрашные, с сияющим люксином, формирующимся в снаряды в их руках. На пушечных палубах Гэвин увидел пушкарей, они забивали заряды в пушки, готовя их к выстрелу, на который уже не было времени.

Другие корабли флотилии сгрудились, словно ребятишки вокруг кулачной драки. Люди собрались у планширей с разинутыми ртами; лишь немногим пришло в голову хотя бы зарядить свои мушкеты.

Десятки людей уже отворачивались от приближающегося монстра, чтобы посмотреть, какой еще новый ужас там вырвался над поверхностью воды, – и устремляли ошеломленные взгляды на Гэвина. Матрос на мачте показывал в его сторону и что-то кричал.

Зависнув в воздухе, предчувствуя ужасную катастрофу, готовую через какие-то секунды обрушиться на его соплеменников, Гэвин швырнул в демона все, что у него было за душой.

Блистающая, переливающаяся, многоцветная стена света вырвалась из Гэвина и устремилась к морскому чудовищу.

Но Гэвин не увидел, что произошло, когда она врезалась в демона, – и даже попал ли он вообще в цель. Есть старая парийская поговорка, которую Гэвин слышал, но никогда не придавал ей значения: «Когда ты толкаешь гору, гора толкает тебя в ответ».

…Время возобновило свое течение, и это произошло скорее, чем хотелось бы. Гэвин чувствовал себя так, словно по нему врезали дубиной толще его собственного тела. Его отшвырнуло назад, перед глазами взорвались фонтаны звезд; по-кошачьи скребя воздух скрюченными пальцами, он выгнулся, пытаясь перевернуться, – и был отброшен еще на двадцать шагов новым сокрушительным шлепком, и снова забарахтался в воде.

Свет – это жизнь. Годы войны научили Гэвина никогда не оставаться безоружным. Уязвимость ведет к смерти. Он выплыл на поверхность и немедленно принялся извлекать. Много лет он совершенствовал свой глиссер, и тысяча неудачных попыток помогла ему заодно усовершенствовать методы вылезания из воды и мгновенного создания лодки – задача не из простых. Цветомагов всегда приводила в ужас перспектива падения в воду без возможности выбраться обратно.

Поэтому через несколько секунд Гэвин уже стоял на палубе нового глиссера и заново набрасывал ковши, пытаясь одновременно оценить обстановку.

Флагманский корабль был еще на плаву, хотя одного планширя не хватало, а древесину по левому борту украшали глубокие царапины. Должно быть, морской демон повернул, лишь скользящим ударом задев корпус. Впрочем, его хвост, очевидно, снова хлопнул по воде во время поворота, поскольку несколько небольших яликов поблизости были затоплены – люди прыгали в воду, и другие корабли уже двигались к ним, чтобы выхватить их из пасти морской пучины.

Но где, черт возьми, сам демон?

Люди на палубах кричали – но не для того, чтобы выразить свое восхищение. В их голосах звучала тревога. Они показывали…

«Ох, проклятье!»

Гэвин принялся кидать люксин в трубки с максимальной скоростью – однако глиссеры всегда тормозили на старте.

Огромная, раскаленная докрасна, исходящая паром кувалдоподобная голова демона вынырнула в каких-то двадцати шагах, стремительно приближаясь. Гэвин, двигавшийся с ускорением, врезался в волну, катившуюся перед этой массивной тупоносой громадиной, проталкивающейся сквозь толщу воды. Передняя поверхность головы чудовища напоминала стену – бугристую, шипастую стену.

Однако благодаря накату волны Гэвина начало относить назад.

А потом крестообразная пасть распахнулась, расколов эту стену на четыре части. Демон принялся всасывать в себя воду, вместо того чтобы толкать ее перед собой, и волна моментально куда-то делась. Глиссер Гэвина накренился и скользнул в пасть чудовища. Целиком.

В раскрытом виде рот демона был в два или три раза шире Гэвинова роста. Морские демоны заглатывали целые моря. Тело монстра принялось ритмически содрогаться, сжимая и вновь распахивая пасть, прогоняя воду сквозь жабры и выпуская сзади, почти таким же образом, каким действовал Гэвинов глиссер.

Руки Гэвина дрожали, плечи горели от мышечного усилия, с которым он проталкивал сквозь водную толщу свое тело вкупе с лодкой.

«Сильнее! Сильнее, черт!»

Морской демон взметнулся вверх в тот самый момент, когда глиссер вылетел у него из пасти. Его челюсти щелкнули, смыкаясь с четырех сторон, и чудовище зависло в воздухе. Гэвин завопил, закрыв глаза и напрягая все силы. Бросив взгляд через плечо, он увидел невероятное: морской демон выскочил из воды – полностью. Затем его гигантская туша ухнула обратно в воду, как если бы все семь башен Хромерии обрушились в море одновременно.

Однако теперь, когда глиссер набрал скорость, Гэвин двигался быстрее. Наполненный яростной свободой полета и сияющей легкостью жизни, он начал смеяться. Он хохотал!

Морской демон, разъяренный, все еще пылающий красным, ринулся за ним, двигаясь быстрее чем прежде. Однако глиссер уже разогнался, и Гэвин был вне опасности. По широкой дуге он двинулся в открытое море, прочь от удаляющихся радостно вопящих фигурок на палубах его кораблей, и морское чудовище последовало за ним.

Несколько часов Гэвин водил его по морю; наконец, сделав широкую петлю, чтобы тварь не ринулась вслепую в том направлении, где видела его в последний раз, он двинулся обратно, оставив демона далеко позади.

На заходе солнца, вымотанный и обессилевший, он вернулся к своей флотилии. Они лишились двух парусных яликов, но не потеряли ни одного человека. Его люди – поскольку даже если они и не были «его людьми» прежде, теперь они принадлежали ему телом и душой, – встречали его, словно бога.

Гэвин отвечал на их восхищение бледной улыбкой. Его свобода вновь была потеряна. Как бы ему хотелось вот так же ликовать! Напиться пьяным и пойти плясать, а потом затащить в кровать самую смазливую девчонку, какая бы подвернулась. А еще лучше – отыскать где-нибудь Каррис и подраться с ней, или заняться любовью, или сперва одно, а потом другое. Как бы ему хотелось рассказывать о случившемся, и слышать, как сотни ртов пересказывают его историю, и смеяться над смертью, на этот раз подобравшейся к ним так близко!

Вместо этого, пока его люди торжествовали, Гэвин направился в трюм. Один. Отмахнулся от Корвина. Качнул головой в ответ на изумленный взгляд сына.

И наконец, оказавшись в одиночестве и темноте своей каюты, Гэвин заплакал. Не о том, что с ним случилось, но о том, что, как он знал, неизбежно ждало его впереди.

Глава 4

Каррис не стала присоединяться к гулякам, радующимся своему избавлению от морского демона. Проснувшись до рассвета, она занялась водными процедурами, после чего стала причесываться, чтобы дать себе время подумать.

Все было напрасно. Секрет донимал ее, словно колючка, попавшая под подпругу. Как обычно, Каррис стянула на затылке свои волосы, черные, как ее нынешнее настроение. Последние пять дней она была занята тем, что складывала вместе разрозненные кусочки: «болезнь» Гэвина по завершении последней битвы в войне против его брата Дазена; расторжение Гэвином их помолвки; изумление Гэвина при известии о том, что у него есть внебрачный сын Кип; другой Гэвин, не похожий на прежнего.

Потом Каррис еще какое-то время удивлялась, как она могла быть такой недогадливой. Как и все остальные, она приписывала эти перемены травматическому опыту войны, необходимости убийства собственного брата. Многоцветные глаза Гэвина были свидетельством – доказательством! – того, что он был именно Гэвином. Гэвин всегда был талантливым и отличным лжецом, но уж ей-то не следовало позволять ему себя обмануть. Она слишком хорошо его знала. И что еще существеннее, она знала Дазена.

Ну и хватит об этом! Как она делала каждое утро, Каррис вышла на полубак и начала разминаться – без ежедневной гимнастики она начинала беситься. Ее начальник, командующий Железный Кулак, предусмотрительно выдал ей два комплекта черной форменной одежды. И рубашка, и штаны были хлопковые, пропитанные люксином: обтягивающие в нужных местах, нигде не жмущие, сделанные в первую очередь для удобства движения и лишь во вторую – чтобы выставить напоказ тренированную мускулатуру Черных гвардейцев. Однако хотя пыхтение и потение составляли неотъемлемую часть ее жизни, это еще не значило, что она хотела делиться этим с любым кретином, вышедшим на палубу.

– Ты не против? – спросил Железный Кулак, выходя на палубу.

Командующий Черной гвардии был огромен. Хороший лидер. Умный, сильный и чертовски внушительный. Каррис кивнула. Железный Кулак снял головной платок и аккуратно его сложил. По парийскому религиозному обычаю, мужчины покрывали головы гхотрой из почтения к Орхоламу, однако бывали и исключения: подобно многим своим соотечественникам, Железный Кулак считал, что это предписание действенно, только когда солнце полностью поднялось над горизонтом.

Прежде командующий Черной гвардии заплетал свои жесткие черные волосы в косицы, но после Гарристонской битвы и гибели множества соратников-гвардейцев он полностью выбрил голову в знак траура. Еще один парийский обычай: гхотра, прежде прикрывавшая его великолепие, теперь скрывала его скорбь.

Орхолам! Сколько гвардейцев там полегло! Многие из них были убиты одновременно, одним-единственным разорвавшимся снарядом – удачный выстрел, для которого было безразлично, какого мастерства они достигли в извлечении цветов и боевых навыках. Ее коллеги… Ее друзья… Словно зияющая пропасть разверзлась перед Каррис, поглотив все, кроме ее слез.

Встав рядом с Каррис, Железный Кулак сложил руки вместе, затем развел их и принял низкую оборонительную стойку. Это были первые движения ка «болото» – самое то для начала, пока мышцы еще не разогрелись. К тому же для этого ка не требовалось много места, так что небольшого пространства полубака должно было хватить для их перемещений. Низкий горизонтальный взмах, поворот, удар ногой назад, разворот кругом, приземлиться на другую ногу, восстановить равновесие – на качающейся палубе это давалось не так легко, как обычно.

Командующий вел, и Каррис была рада следовать за ним. Моряки, заступившие на третью вахту, поглядывали на них, однако фигуры гвардейцев были не так уж хорошо различимы в предрассветных серых сумерках, и взгляды не задерживались надолго. Сами движения давно стали ее второй натурой. Каррис сосредоточилась на своем теле. Ломота и онемение от сна на деревянной палубе быстро сошли на нет. Более старые болячки были более упрямыми – поврежденное во время тренировки бедро, постоянно дававшее о себе знать; зажатость в левой лодыжке, которую она растянула, сражаясь с зеленым выцветком вместе с Гэвином…

Не Гэвином! Дазеном, прокляни его Орхолам!

Железный Кулак перешел к «Корик-ка», стремительно наращивая темп, – и вновь хороший выбор для такого тесного пространства. Вскоре Каррис была сосредоточена исключительно на том, чтобы добиться еще чуть-чуть большего вытягивания во время «вертушки», обеспечить максимальную дальность и высоту удара пяткой назад. Она была отнюдь не настолько рослой, как Железный Кулак, однако он был способен делать подсечки и наносить протыкающие удары с невероятной скоростью – его длинные конечности так и мелькали. Ей приходилось прикладывать все усилия, чтобы поспевать за заданным им темпом.

Взошло солнце, но они остановились лишь тогда, когда оно почти полностью оторвалось от линии горизонта. Очевидно, командующему тоже требовалась хорошая разминка. Пока Каррис восстанавливала дыхание, перегнувшись пополам и упершись ладонями в бедра, Железный Кулак вытер полотенцем пот со лба, потом повернулся к утреннему солнцу, сделал знак семерицы, выдохнул короткую молитву и намотал гхотру на свою выбритую голову.

– Ты чего-то хочешь, – проговорил он.

Он подобрал другое полотенце и бросил ей – разумеется, он принес с собой и второе. Железный Кулак был внимательным человеком. Также это сказало ей, что он присоединился к ее утренним упражнениям неслучайно: он пришел поговорить.

«В этом весь Железный Кулак: пришел поговорить, но за час не произнес и десятка слов».

Тем не менее он был прав.

– Лорд Призма собирается покинуть флотилию, – сказала ему Каррис. – Он либо попытается сделать это без твоего ведома, либо по крайней мере постарается убедить тебя не посылать с ним гвардейцев. Я хочу, чтобы ты послал меня.

– Это он сам тебе сказал?

– Ему не нужно мне ничего говорить. Этот трус вечно убегает! – Каррис думала, что выплеснула весь гнев в упражнениях, однако тот снова был тут как тут, обжигающий и свежий, готовый в одно мгновение взметнуть ее к небесам.

– Трус? – переспросил Железный Кулак, опираясь на поручень и бросая взгляд вбок. – Хм-м…

В каком-то шаге от места, где они стояли, поручни были сломаны. Снесены буйствующим морским демоном. Морским чудовищем, которое Гэвин не побоялся встретить лицом к лицу.

Каррис хмыкнула.

– Прошу прощения, это вырвалось случайно.

– Иди сюда, – без улыбки отозвался Железный Кулак. – Покажи глаза.

Он взял ее лицо своими огромными ручищами и в лучах разгорающегося рассвета устремил на нее пристальный, изучающий, оценивающий взгляд.

– Каррис, – проговорил он, – ты извлекаешь быстрее всех моих людей, но и быстрее всех исчерпываешься. Неконтролируемый гнев, высказывание вслух того, что ты собиралась держать про себя, – все это отличительные признаки красных и зеленых цветомагов, которые близки к смерти. Я и так лишился половины моей Черной гвардии, а если еще и ты будешь продолжать тянуть цвет с такой силой, твой ореол прорвется уже…

– Надеюсь, я не помешал, – раздался голос сзади.

Гэвин!

Командующий все еще держал в ладонях лицо Каррис и глядел ей в глаза. Стоя на палубе, залитой теплым рассветным солнцем, оба одновременно осознали, на что это могло быть похоже.

Железный Кулак поспешно убрал руки и откашлялся. Каррис подумала, что, пожалуй, впервые видит его смущенным.

– Лорд Призма! – вымолвил командующий Черной гвардии. – Да благословит вас око Орхолама!

– Вам тоже доброе утро, командующий, и тебе, Каррис… Командующий, я хотел бы встретиться с вами через час. Прошу также вызвать Кипа, он мне понадобится после нашего разговора. Если не ошибаюсь, он на первой барже.

Украшенный золотой вышивкой белый мундир Гэвина был безукоризненно чист. Здесь, на корабле, поспешно удирающем с поля битвы, кто-то постирал и погладил ему одежду. Вот как много он значил для людей! Все каким-то волшебным образом работало в пользу Гэвина, хотя он ничего для этого не делал. Это попросту бесило! По крайней мере, его лицо выглядело изможденным – Гэвин никогда не высыпался как следует.

Железный Кулак, кажется, хотел что-то ответить, но передумал и, коротко кивнув, удалился.

В результате чего Каррис осталась наедине с Гэвином – впервые с того раза, когда она закатила скандал, узнав, что он зачал бастарда в разгар их помолвки. Тогда она выпрыгнула из лодки, в которой они плыли. А до этого они не оказывались наедине с тех пор, как она влепила ему пощечину прямо по улыбающемуся лицу, в самой гуще Гарристонского сражения, на виду у всей его армии.

Может быть, она действительно извлекает слишком много красного и зеленого? Гнев и импульсивность не должны быть наиболее заметными чертами Черного гвардейца – да и благородной дамы, если на то пошло.

– Лорд Призма, – проговорила она, решив вести себя культурно.

Гэвин молча смотрел на нее своими беспокойными, умными глазами, постоянно взвешивающими, постоянно оценивающими. Его взгляд, едва ли не скорбный, скользнул по ее волосам, заглянул в глаза, задержался на губах, быстро обежал все изгибы ее тела и вновь вернулся к лицу, может быть, на долю мгновения метнувшись вбок, к уголкам глаз, где уже зарождались морщинки.

– Каррис, – мягко произнес он, – даже вспотевшая и взъерошенная, ты выглядишь лучше, чем большинство женщин в Солнцедень в своих лучших одеждах.

Гэвин был красив, обаятелен и своеволен во всех смыслах этого слова, но люди часто забывали, что вдобавок ко всему этому он еще и умен. Он не хотел разговора. Он просто тянул время. Чтобы она почувствовала себя смущенной и заняла оборонительную позицию из-за какой-то ерунды, которая ни к чему не имела отношения. Ублюдок! Да, она вся в поту, растрепанная, от нее воняет – как он может сейчас делать ей комплименты?

Как он смеет говорить ей любезности после того, как она закатила ему оплеуху?

Как он смеет подкатывать к ней с милыми глупостями, которые работают, даже несмотря на то, что она прекрасно понимает, зачем он это затеял?

– Катись к черту! – огрызнулась Каррис и зашагала прочь.

Отлично, Каррис! Очень культурно. Очень профессионально. Очень по-благородному.

Ублюдок!

Глава 5

Как у женщин это получается – делать так, что тебе одновременно хочется вышвырнуть ее за борт и расцеловать до потери дыхания? Каррис двинулась прочь, а Гэвин только и мог, что восхищаться ее фигурой.

«Чертовка!»

Он заметил, что некоторые из моряков тоже окидывают ее оценивающими взглядами. Он кашлянул, чтобы привлечь их внимание, и приподнял одну бровь. Они быстренько нашли, чем заняться.

– Действительно ли это так уж необходимо, лорд Призма? – раздался голос позади него.

Это был его новый генерал Корван Данавис, человек, который служил при нем еще шестнадцать лет назад – впрочем, тогда он был самым талантливым военачальником в армии Дазена. Им пришлось немало поработать, чтобы заставить всех поверить в то, что старый враг Гэвина теперь соглашается выполнять его приказы.

– Под «этим» вы имеете в виду это? – Гэвин указал на веревочную лестницу, уходившую к верхушке мачты.

– Да.

Генерал Данавис был из тех людей, которые молятся перед сражением, просто на всякий случай, после чего занимаются своим делом так, словно вообще не боятся смерти. Гэвин всегда считал, что генералу неведом страх, по крайней мере в том виде, что для других людей. Тем не менее Данавис не переносил высоту.

– Абсолютно необходимо, – заверил его Гэвин и первым полез по веревочной лестнице.

Втаскивая себя на наблюдательную площадку, он снова был поражен мыслью, которая приходила к нему регулярно: вся его жизнь зависела от магии. Он без страха забрался на мачту, потому что знал, что если упадет, то успеет мгновенно извлечь и набросать люксин, чтобы подстраховаться. Хотя со стороны он и казался бесстрашным, на самом деле это было не так. Просто для него почти не оставалось опасностей, в отличие от подавляющего большинства других людей. Люди видели, как он совершает невероятные вещи, и считали невероятным его самого – но в этом состояло их глубочайшее непонимание.

Внезапный приступ страха оказался настолько острым, что Гэвин на мгновение решил, будто что-то действительно воткнулось ему в живот. Он медленно набрал полную грудь воздуха.

Корван поднялся к нему, не отрывая взгляда от площадки над собой и мертвой хваткой стискивая каждую перекладину. Гэвину было очень неприятно так поступать со старым другом, однако он не мог рисковать, чтобы их разговор подслушали.

Гэвин помог генералу вылезти на площадку и подождал, пока тот переведет дыхание. По крайней мере, ограждение здесь было достаточно высоким и крепким. Внизу матросы продолжали заниматься своей работой. Поднимался утренний ветерок, и первая вахта высыпала на палубу, проверяя тросы и узлы; капитан стоял на мостике с секстантом, уточняя местоположение.

– Я потерял синий, – сказал Гэвин.

Первым делом – выпустить накопившееся. Любезности подождут.

По выражению лица Данависа было видно, что тот понятия не имеет, о чем речь. Генерал погладил рыжие усы, которые начал отпускать заново. Во времена войны Призм эти усы, унизанные бусинами, были знамениты повсеместно.

– Синее что?

– Синий цвет, Корван. Я больше не могу его видеть. Сейчас солнечное утро, я гляжу на небо, гляжу на Лазурное море – и не вижу синего. Я умираю, и мне нужно, чтобы ты помог мне решить, что с этим делать.

Корван был одним из умнейших знакомых Гэвину людей, однако сейчас он выглядел растерянным.

– Лорд Призма, такие вещи не… Погоди-ка, расскажи по порядку. Это случилось во время твоей стычки с морским демоном?

– Нет.

Гэвин поглядел вдаль над поверхностью волн. Покачивание корабля убаюкивало, превосходно сочетаясь с гармоничной голубизной неба и моря. Он помнил эти цвета так ясно, что мог бы поклясться, что вот-вот их увидит. Гэвин был суперхроматом – тем, кто способен различать цвета в гораздо больших подробностях, нежели другие люди. Синий цвет был знаком ему весь, от самых светлых до самых темных тонов, от глубоко фиолетовых до почти зеленых оттенков, он знал синие цвета любой насыщенности, в любых сочетаниях.

– После битвы, – сказал Гэвин. – Когда мы уплыли вместе с беженцами. Я проснулся на следующий день и даже не сразу заметил… Корван, это все равно что посмотреть в лицо старой знакомой и вдруг понять, что не помнишь ее имени! Синий цвет здесь, совсем рядом – можно сказать, на краешке моего зрения. Если не сосредотачиваться специально, даже не понимаешь, что произошло, просто весь мир кажется каким-то выцветшим, плоским. Но когда я фокусирую внимание изо всех сил, то вижу, что синий стал серым. Того же тона, той же насыщенности, той же яркости, но… серым.

Корван долгое время молчал, щуря глаза с красным ореолом.

– Время не совпадает, – наконец произнес он. – Срок службы Призмы кратен семи годам. По идее, у тебя должно оставаться еще пять лет.

– Я и не говорю, что то, что со мной происходит, нормально. Меня ведь не назначали Призмой. Может быть, так и бывает, когда естественный полихром не проходит церемонию Спектра.

– Не уверен, что это так уж…

– Корван, ты когда-нибудь слышал, чтобы Призма ослеп? Такое вообще когда-нибудь бывало?

Последним Призмой до Гэвина – настоящего Гэвина – был Александр Развесистый Дуб. Он был слабым Призмой, по большей части прятался в своих апартаментах и предположительно имел слабость к маковым препаратам. А перед ним была Айрин Маларгос, глава семейства Маларгосов, – она служила Призмой четырнадцать лет. Гэвин мог вызвать в памяти лишь смутное воспоминание о том, как она совершала ритуалы в Солнцедень, когда он был еще совсем маленьким.

– Гэвин, большинство Призм не протянули шестнадцать лет. Может быть, церемония Спектра заставила бы тебя умереть раньше. Если бы ты умер через семь лет или через четырнадцать, как знать, может быть, тебе не пришлось бы проходить через это?

В том-то и проблема, когда ты самозванец: ты не можешь запрашивать информацию о секретнейших вещах, о которых должен знать и без того. Настоящий Гэвин прошел инициацию в качестве избранного Призмы, когда ему было тринадцать лет. Он дал клятву никогда не говорить об этом, даже со своим некогда лучшим другом и братом Дазеном.

И эту клятву, насколько мог видеть Гэвин, блюли все члены Спектра – поскольку за те шестнадцать лет, что он выдавал себя за брата, ни один из них не упомянул об этом ни единым словом. Нет, разумеется, они порой позволяли себе намеки, которых он не понимал и потому не отвечал на них, тем самым давая понять, что высоко чтит тайну церемонии и они должны следовать его примеру.

Другими словами, он попался в ловушку, которую сам же и соорудил. Опять.

– Корван, я не знаю, что происходит. Может быть, я проснусь завтра утром и обнаружу, что не могу извлекать зеленый, а на следующий день не смогу извлекать желтый. А может быть, я потерял только синий и на этом все кончится. Но как бы там ни было, синего у меня больше нет. В лучшем варианте, если получится держаться подальше от Хромерии и избегать всех синих ритуалов, я смогу выгадать еще год – до следующего Солнцедня. Но во время церемонии поддерживать обман уже никак не получится и уклониться от нее тоже. Если к этому времени я не начну снова извлекать синий, я мертвец.

Он видел, что его друг прекрасно понимает, что это значит. Данавис длинно выдохнул.

– Ха! Как раз в тот момент, когда все начало так хорошо складываться. – Он хохотнул. – У нас на руках пятьдесят тысяч беженцев, с которыми никто не захочет связываться, у нас кончается продовольствие, Цветной Владыка только что одержал крупную победу, после чего, несомненно, под его знамена ринутся тысячи новых еретиков… И вот теперь мы лишаемся нашего главного козыря.

– Ну я еще не мертв, – возразил Гэвин.

Он широко улыбнулся, и Корван ответил грустной улыбкой. Впрочем, выглядел его друг неважно.

– Не беспокойся, лорд Призма, я буду последним, кто спишет тебя со счетов.

И Гэвин знал, что это действительно так. Корван Данавис согласился на позор и ссылку, чтобы поражение Дазена выглядело достоверным. Шестнадцать последних лет он просидел в захолустном городке в нужде и безвестности, незаметно приглядывая за бастардом реального Гэвина Кипом.

Еще одна проблема.

Корван бросил взгляд вниз, слегка побледнел и снова крепко схватился за ограждение.

– Что ты собираешься делать?

– Чем дольше я буду находиться среди цветомагов, тем больше вероятности, что кто-нибудь заметит, что со мной что-то не так. Тем более в Хромерии – если я останусь там слишком надолго, Белая рано или поздно попросит меня провести уравновешивание, и, если синего окажется меньше, чем красного, не факт, что я вообще смогу это определить, не говоря уже о том, чтобы сбалансировать. Меня моментально сместят.

– И значит…

– И значит, я отправляюсь в Азулай, чтобы повидаться с нюкабой, – сказал Гэвин.

– Что же, по крайней мере это гарантия того, что Железный Кулак за тобой не последует. Но зачем тебе с ней видеться?

– Потому что вдобавок к тому, что в их столице расположена крупнейшая в мире библиотека, где я смогу работать, не боясь, что через час весь Спектр будет в курсе, что именно мне понадобилось, у парийцев имеется еще и устная традиция, включающая множество тайных сведений, причем некоторые из них, без сомнения, считаются еретическими.

– Но что именно ты ищешь?

– Если я потерял контроль над синим, Корван, это означает, что синий вышел из-под контроля.

Мгновение генерал смотрел на него непонимающе, затем на его лице появилось потрясенное выражение.

– Ты шутишь? Я прочел кучу умных книжек, и все серьезные ученые сходятся на том, что погань – это просто жупел, выдуманный Хромерией, чтобы оправдать действия некоторых чересчур рьяных подвижников и люксоров прошлого!

«Погань»… Корван использовал старый термин из языка птарсу; это слово могло употребляться как в единственном, так и во множественном числе. Изначально оно, скорее всего, означало храм или святилище, однако для парийцев Люцидония стало синонимом всего отвратительного. Они завладели этим словом и переделали его под себя, так же, как захватили и переделали под себя весь мир.

– А если твои ученые ошибаются?

Долгое время Данавис молчал. Наконец он произнес:

– То есть ты собираешься заявиться на порог к нюкабе и сказать: «Поскольку ты возглавляешь приверженцев твоей веры, пожалуйста, покажи мне ваши еретические тексты и расскажи мне ваши истории, которые я первый уполномочен объявить заслуживающими смертной казни» – и рассчитываешь, что она послушается? Нет, ну конечно, это какой-никакой план… Но не самый лучший, на мой взгляд.

– Я могу быть обаятельным, когда надо, – парировал Гэвин.

Корван улыбнулся, но отвернул лицо в сторону.

– Знаешь, – проговорил он, – то, что ты устроил вчера с этим демоном… Это было потрясающе. И то, что ты сделал в Гарристоне, было потрясающе – я имею в виду не только Стену Яркой Воды… Гэвин, эти люди пойдут за тобой на край света. Они будут рассказывать каждому встречному о том, что ты сделал. И если дойдет до драки между тобой и Спектром…

– Спектр уже выстраивает в ряд более покладистых кандидатов на должность Призмы, Корван. Если я сейчас брошу им вызов, то окажусь в таком же прискорбном положении, в каком был Дазен семнадцать лет назад. Я не собираюсь еще раз подвергать мир такому испытанию. Может быть, люди меня и любят, но, если все их вожди сплотятся против меня, я не добьюсь ничего, кроме смерти моих друзей и союзников. Один раз я уже так поступил.

– И что же? Ты собираешься просто нас оставить? А что ты будешь делать с Кипом? Он парень выносливый, но он много потерял в последнее время, и сдается мне, ты сейчас его единственная опора. Если он обнаружит, что ты не тот, за кого себя выдаешь, это может его сломать. И тогда – кто знает, во что он может превратиться? Пощади свою душу, Гэвин, и пощади мир! Последнее, что сейчас нужно Семи Сатрапиям, – это еще один молодой полихром Гайл, обезумевший от скорби и гнева. А нам всем что ты прикажешь делать? Куда нам девать всех этих людей?

– Корван, Корван, послушай! У меня уже есть план.

«Ну какой-никакой…»

– Знаешь, мой друг, почему-то именно этого я и боялся.

В корабль плеснула шальная волна; площадка под их ногами закачалась, и Корван, взглянув на пляшущую далеко внизу палубу, сглотнул.

– Было бы слишком наивно надеяться, что в него входит легкий способ спустить меня отсюда?

Глава 6

Железный Кулак скривился, глядя на официальное письмо у себя в руке. Обычно при Гэвине максимум, что он себе позволял, – это дернуть лицом, которое тут же принимало прежнее бесстрастное выражение. Но на этот раз его физиономию перекосило не на шутку, словно он отведал мяса, закопченного в дыме ядовитого дерева.

– Вы хотите, чтобы я доставил это Белой? – переспросил он. – Этот ваш приказ?

Гэвин вызвал великана-телохранителя в свою личную каюту, предварительно осмотрев несколько помещений, чтобы понять, какое лучше отвечает его целям.

– Касательно моего сына. Совершенно верно.

Титул Призмы не давал Гэвину никакой власти над Белой, однако ей следовало соблюдать осторожность, чтобы чем-нибудь его не оскорбить. Им обоим приходилось тщательно выбирать обстоятельства сражений друг с другом. Гэвин решил, что на этот раз она предпочтет обойтись без сражения.

– Вы хотите, чтобы Кипа зачислили в Черную гвардию, – продолжал Железный Кулак бесстрастным тоном. С формальной точки зрения, будучи командующим Черной гвардией, он один имел право решать, кого допускать к прохождению вступительных испытаний. – Лорд Призма, я не знаю даже, с чего начать, чтобы показать вам, насколько неправильным и деструктивным может быть такой шаг.

Снаружи сияло солнце, но сверкающая поверхность черных деревянных панелей, которыми была отделана каюта, поглощала свет, так что Гэвину приходилось сосредотачиваться, чтобы разобрать выражение лица собеседника.

– Командующий, я надеюсь, вам известно, насколько глубокое уважение я к вам испытываю.

Едва заметное движение брови: недоверие. Фактически это действительно было так, но Гэвин боялся, что не давал командующему достаточно поводов в этом убедиться.

– Но сейчас, – продолжал Гэвин, – мы находимся в ситуации, требующей от нас решительных действий. Беженцы, недовольные сатрапы, потеря города, восстание… Ничего не напоминает?

Лицо Железного Кулака закаменело.

Гэвину надо было соблюдать осторожность. Сперва он говорит человеку, что уважает его, и тут же начинает обращаться с ним как с идиотом?

– Командующий, – сказал он, – сколько гвардейцев вы потеряли под Гарристоном?

– Пятьдесят два мертвы, двенадцать ранены. У четырнадцати вот-вот прорвутся ореолы, так что их придется заменить.

Гэвин выдержал паузу, показывая свое уважение к потерям. Конечно же, эти цифры были ему известны – он знал каждого из умерших в лицо и по имени. Черная гвардия считалась личной охраной Призмы, но ему не подчинялась. Гэвину приходилось балансировать, словно канатоходцу.

– Простите за прямоту, но эти потери необходимо как-то восполнять.

– На это уйдет минимум три года, а в целом восстановление качества Черной гвардии потребует десятка лет или больше. Мне придется давать повышения людям, не получившим адекватной подготовки. А они в свою очередь не смогут обеспечить должное обучение своим подчиненным. Вы понимаете, чем обернулись для нас ваши действия? Гибелью одного поколения и замедлением в развитии двух следующих. Я оставлю гвардию бледной тенью того, чем она являлась, когда я принял над ней командование.

Железный Кулак старался говорить ровным тоном, однако нельзя было не заметить кипящую внутри ярость. Это не было похоже на командующего.

Гэвин молчал, стиснув зубы, с помертвевшим взглядом. Вот оно, проклятие лидера: видеть людей как личностей, с их надеждами, семьями, любовью, кулинарными предпочтениями, более активных по утрам или ближе к вечеру, любящих острый перец, или танцующих девушек, или склонных к немузыкальному пению… а потом, спустя час, видеть в них только цифры, которыми ты готов пожертвовать. Эти тридцать восемь мертвых мужчин и четырнадцать женщин спасли десятки тысяч людей и почти отстояли город. Гэвин послал их на гибель, и они погибли. И если ситуация повторится, он поступит точно так же.

Он поглядел командующему в глаза. Тот отвел взгляд.

– Господин Призма, – добавил он.

В его голосе не слышалось раскаяния, однако Гэвин и не требовал безоговорочного подчинения. Просто подчинения было достаточно.

Он бросил взгляд на отдушину над перегородкой, разделявшей его каюту и соседнюю.

– Черной гвардии требуются новобранцы. Осенний класс, должно быть, еще не начал занятия, а Кип – идеальный кандидат. Вы сами видели, как он извлекает.

– Это слишком большая физическая нагрузка. Три месяца изнурительных тренировок плюс ежемесячные бои, чтобы отсеять балласт. Из сорока девяти должно остаться семеро лучших. Ему в жизни не поступить в гвардию, даже если бы он не обжег себе руку. Может быть, если он сбросит вес, через годик-дру…

– Кип станет гвардейцем, – прервал его Гэвин.

Он явно не имел в виду, что верит в силы мальчика. В воцарившемся молчании командующий пытался осмыслить услышанное. На его лице проявилось недоверие.

– Вы хотите, чтобы я его принял, даже если он недостоин?

– Вы действительно желаете, чтобы я ответил на этот вопрос?

– Это все равно что во всеуслышание объявить его вашим фаворитом. Вы погубите мальчика!

– Люди в любом случае будут думать, что я ему покровительствую. – Гэвин пожал плечами и продолжал с рассчитанным нажимом: – Он послужит цели, для которой был создан, или сломается на пути к ней, в точности как и любой из нас.

Железный Кулак не отвечал. Он был из тех, кто понимает силу молчания.

– Пройдемте со мной, командующий.

Вдвоем они вышли на балкон. Разделявшая каюты дверь была тонкой, а над перегородкой, между потолочными балками, имелся проем, вероятно, для того, чтобы капитан мог выкрикивать приказания своим секретарям, которые в обычное время располагались в небольшом помещении за стеной. Разговор прошел не вполне так, как хотелось бы Гэвину, но он послужит своей цели. Кип должен был слышать каждое слово.

Сейчас у Гэвина оставалось еще несколько слов, предназначенных уже для Железного Кулака, не для Кипа.

– Командующий, прошу понять: Кип мой сын. Я признал его, хотя вполне мог бы оставить его погибать, и никто бы ничего не узнал. Погубить Кипа не входит в мои задачи. Он толстый и неуклюжий, но он очень сильный полихром. Попав в Хромерию, он быстро повзрослеет. Из него может выйти всеобщее посмешище, но он может и стать великим. Учитывая, как поздно он начинает, отпрыски сатрапов сожрут его с потрохами. Я прошу вас позаботиться о том, чтобы у него ни часа не оставалось свободным. Переделайте его физически, укрепите его психику, пусть он научится здраво оценивать свои силы. Когда он заслужит уважение гвардейцев, когда ему станет наплевать, что о нем думают всякие скорпионы – вот тогда я попрошу его уволиться из Черной гвардии и прыгнуть в скорпионье гнездо.

– Вы собираетесь сделать из него следующего Призму, – сказал Железный Кулак.

– Бросьте, командующий! Призму может выбрать только сам Орхолам, – возразил Гэвин.

Это была шутка, но Железный Кулак не стал смеяться.

– Вы правы, лорд Призма.

Гэвин все время забывал, что Железный Кулак искренне верующий человек.

– Но я не собираюсь давать ему поблажки, – предупредил командующий. – Если он хочет поступить в мою гвардию, ему придется это заслужить.

– Превосходно! – отозвался Гэвин.

– Он ведь полихром… – Полихромам настоятельно не рекомендовалось заниматься столь опасными видами деятельности.

– Ну он будет не первым исключением, – возразил Гэвин.

Впрочем, он будет первым за очень долгое время.

Повисла невеселая пауза.

– И каким-то образом я же еще и должен убедить Белую, чтобы она это позволила!

– Я в вас верю, – отвечал Гэвин с широкой улыбкой.

От мрачного взгляда командующего мог бы скиснуть даже мед. Гэвин рассмеялся, однако заметил для себя еще раз: при всем уважении, которое питал к нему Железный Кулак, обаяние Гэвина на него не действовало.

– Вы собираетесь нас покинуть, – медленно проговорил Железный Кулак. – После того как из-за вас перебили половину моих людей, вы собираетесь уйти и оставить нас одних, верно?

«Проклятье!»

Железный Кулак принял его молчание как знак согласия.

– Знайте только одно, Призма: я этого не допущу. Я не стану ничего для вас делать, если вы не позволите мне выполнять мою работу. Если мой труд для вас ничего не значит, с какой стати мне помогать вам в вашем? Или это то, что вы называете высшим почтением?

Гм… Стоит отметить: обаяние еще меньше действует на людей, у которых есть веские причины надавать тебе под зад. Гэвин поднял обе руки:

– Чего вы хотите?

– Я не хочу, я требую. Вы возьмете с собой Черного гвардейца. По моему выбору. Я не знаю, в чем состоит ваша миссия, но куда может пойти один, могут пойти и двое. Прошу заметить, что для меня было бы гораздо предпочтительнее, если бы вы взяли с собой целую бригаду, но я человек благоразумный.

Фактически это действительно было гораздо более умеренное предложение, чем Гэвин ожидал. Может быть, командующий не настолько хороший политик, как казалось Гэвину? Видимо, вся его мыслительная энергия уходит на изобретение более эффективных способов убийства и на упражнения в политике просто не остается времени. Железный Кулак, конечно же, имел в виду отправиться с Гэвином самолично. Разумеется, это невозможно; подумав о том, сколько работы ему предстоит, чтобы возродить и обучить Черную гвардию, командующий и сам это поймет. Но будет уже поздно.

– Согласен, – быстро отозвался Гэвин, пока его собеседник не передумал.

– В таком случае мы договорились.

Железный Кулак протянул руку, и Гэвин взял ее. Это был древний парийский обычай скреплять сделки, в последнее время почти не использовавшийся. Однако командующий сжал ладонь Гэвина и поглядел ему прямо в глаза.

– Мне уже поступил запрос на выполнение этого задания, – сообщил он.

«Невозможно! Я ведь даже не говорил ему, что собираюсь куда-то…»

– От Каррис, – добавил Железный Кулак. И улыбнулся, блеснув зубами.

«Ублюдок!»

Глава 7

Кип сидел в секретарской кабине, нервно теребя повязку на левой руке, пока Железный Кулак и Гэвин разговаривали на балконе, выходящем на корму корабля. Сперва его посадили спиной к стене, разделявшей его помещение и каюту Призмы, но в какой-то момент, решив, что наслушался вдоволь, он тихонько переместился за стол одного из секретарей, подальше от стены, чтобы никто не подумал, что он подслушивает.

Черный гвардеец! Он! Это все равно что выиграть состязание, даже не зная, что ты был в списке участников. Пока что Кип не особенно думал о своем будущем; он полагал, что следующие несколько лет своей жизни проведет в Хромерии, а дальше видно будет. Но Черная гвардия… самые крутые люди, которых он знал, были гвардейцами: Каррис и Железный Кулак.

Дверь каюты отворилась, и командующий вышел наружу. Он бросил на Кипа короткий взгляд. Взгляд, в котором сквозило неодобрение. И мальчик моментально сообразил, что его навязали командующему, – тому было вовсе ни к чему, чтобы жирдяй Кип дискредитировал его организацию. Его сердце упало так резко, что, должно быть, в палубе остался дымящийся кратер.

– Призма хочет тебя видеть, – сообщил Железный Кулак. И вышел.

Кип встал, чувствуя, как дрожат его колени, и вошел в каюту.

Призма Гэвин Гайл, человек, который возвел Стену Яркой Воды и сразился с морским демоном, который топил пиратские корабли, громил армии врагов и усмирял сатрапов – одним словом, его отец, – поглядел на него с улыбкой.

– Кип! Как ты себя чувствешь? Ты давеча творил настоящие чудеса. Иди-ка сюда, мне надо посмотреть в твои глаза.

Чувствуя внезапную неловкость, Кип следом за Гэвином прошаркал на балкон. В ярком утреннем свете Гэвин пристально вгляделся в радужные оболочки Киповых глаз.

– Несомненный зеленый ореол. Поздравляю! Больше никто не примет тебя за обычного человека.

– Да… здорово.

Гэвин благосклонно улыбнулся ему:

– Я знаю, к этому сперва трудно привыкнуть. Как тебе уже наверняка говорили, в этом сражении ты использовал очень много магии, Кип. Очень много. Зеленый голем… мы больше даже не обучаем этой технике, потому что обычно цветомаг способен за всю свою жизнь создать не больше двух-трех. Это с невероятной скоростью сжигает силы извлекателя – а также его жизнь. Такая сила опьяняет, но относись к ней с опаской. Ты видел нескольких величайших цветомагов мира за работой, но это еще не значит, что ты способен на то же, на что и они… Впрочем, я, кажется, взялся тебя поучать! Прошу прощения.

– Да нет, ничего. Это ведь как раз…

«…Как раз то, что обычно делают отцы». Кип не произнес этого вслух, сглотнув внезапно образовавшийся в горле комок.

Гэвин поглядел поверх морских волн на следовавшую за ними флотилию. Его взгляд был невеселым, задумчивым. В конце концов он начал снова:

– Кип, мне придется поступить с тобой несправедливо. Я не смогу провести с тобой столько времени, сколько ты заслуживаешь – сколько я тебе задолжал. Я не смогу поделиться с тобой всеми секретами, которые хотел бы тебе передать. Не смогу познакомить тебя с твоей новой жизнью, как мне бы хотелось. Ты сам предпочел, чтобы тебя знали как моего сына, и я уважаю твой выбор. Так тому и быть. Но будучи моим сыном, ты должен будешь выполнить определенную работу, и мне необходимо рассказать тебе, что это за работа. Рассказать сейчас, поскольку сегодня я отбываю. Я буду наведываться в Хромерию время от времени, но не часто. В любом случае не раньше следующего года.

В этой речи было заложено слишком много мыслей, чтобы переварить их все одновременно. Жизнь Кипа в последнее время слишком часто переворачивалась с ног на голову. Еще несколько месяцев назад он был деревенским парнишкой, единственным сыном матери-одиночки с одурманенными дымкой мозгами. Потом он в один день потерял свой городишко, свою мать и свою прежнюю жизнь и оказался в Хромерии, в компании лучших цветомагов и бойцов во всем мире.

И в тот самый день, когда отец его признал – принял как своего сына, даже не как бастарда, – он нашел записку матери, в которой та утверждала, что Гэвин Гайл ее изнасиловал, и заклинала Кипа отомстить. Убить Гэвина. Конечно, она, скорее всего, была под кайфом, когда писала это. Ну и что из того, что это ее последние слова? Это еще не делало их волшебным образом чем-то отличающимися от всей той кучи вранья, которым она кормила Кипа все эти годы.

«Но она написала, что любит меня».

Кип поспешно отмел эту мысль вместе с бездной эмоций, которая за ней открывалась. Впрочем, что-то из этого, видимо, проявилось на его лице, потому что Гэвин тихо проговорил:

– Кип, у тебя есть полное право на меня сердиться, но я должен попросить тебя о невозможной вещи. Я собираюсь послать тебя в Хромерию. Разумеется, я жду от тебя хорошей успеваемости в обучении, но, честно говоря, это меня не очень заботит; главное, чтобы ты учился так быстро и много, как только сможешь. То, чего я действительно от тебя хочу… – Он помолчал. – Кип, это должно быть строго между нами. Даже прося об этом, я вверяю тебе свою жизнь. И конечно, ты можешь не суметь или не захотеть выполнить мою просьбу, но…

Кип сглотнул. Почему отцу требуется столько предосторожностей, чтобы попросить его вступить в Черную гвардию?

– Вы больше пугаете меня, ходя вокруг да около, чем если бы просто сказали, в чем дело.

– Прежде всего в мое отсутствие ты должен будешь произвести впечатление на своего деда. Он наверняка позовет тебя к себе. Встреча не будет приятной; можно будет считать победой, если ты удержишься и не намочишь штаны. – Гэвин улыбнулся ему своей широкой улыбкой, потом снова посерьезнел. – Приложи все силы. Если тебе удастся завоевать его уважение, это будет больше, чем удалось мне за всю мою жизнь. В любом случае постарайся не сделать его своим врагом.

– Это и есть невозможная вещь?

– Нет. Ну то есть… может быть. Но я начал с самого легкого задания. Ты должен будешь убрать люкслорда Клитоса Синего.

Кип моргнул. Это тоже не было похоже на «хочу, чтобы ты стал гвардейцем».

– Кажется, я сказал, что меня больше пугает, когда вы ходите вокруг да около? Беру свои слова обратно.

– Говоря «убрать», я имею в виду, что тебе следует приложить все усилия, чтобы заставить его отказаться от своего места в Спектре. Мне нужно это место, Кип.

– Для чего?

– А вот этого я не могу тебе сказать. Вместо этого тебе следовало бы спросить, что я имею в виду, говоря «приложить все усилия».

– Ладно, и что? – спросил Кип.

Он все еще надеялся, что это обернется какой-нибудь шуткой, но сосущее чувство под ложечкой подсказывало, что надежды мало.

– Если ты не сможешь добиться убеждением или шантажом, чтобы Клитос подписал отказ по собственной воле, тебе придется его убить.

По спине Кипа прошел холодок, распространившись до лопаток. Он сглотнул.

– Средства выбирай сам, в этом я тебе доверяю. Это война, Кип. Ты сам видел, что бывает, когда у власти оказывается неспособный к ней человек. Губернатор Гарристона мог подготовить свой город; он знал, что на него надвигается. Но это бы стоило ему популярности и кучи денег вдобавок. Поэтому он предпочел, чтобы погибли люди. Вся эта мясорубка произошла из-за одного человека – всего лишь из-за его бездействия. И если бы мы не оказались там вовремя, было бы гораздо, гораздо хуже. Так это работает. Это все, что я могу тебе сказать.

Задание было невыполнимым, однако Кип ощущал странное спокойствие. В данный момент это не имело значения. О том, как выполнить невыполнимое, он будет думать потом, когда отец уедет.

– Он этого заслуживает? – спросил он.

Гэвин глубоко вздохнул.

– Мне бы хотелось ответить «да», чтобы тебе было проще, но… «Заслуживает» или «не заслуживает» – это такая скользкая вещь… Заслуживает ли казни трус, предавший своих соратников? Может быть, и нет, но это необходимо, потому что ставки слишком высоки. Клитос Синий – трус, верящий в ложь. Если человек верит в ложь и повторяет ее, является ли он сам лжецом? Может быть, и нет, но его необходимо остановить. Видишь ли, Кип, я не считаю, что Клитос плохой человек или что он заслуживает немедленной смерти, иначе я бы убил его сам. Но ставки высоки, и они продолжают расти. Сделай то, что будет необходимо. Сперва тебе нужно будет вступить в Черную гвардию; я договорился, чтобы тебя допустили к вступительным испытаниям. Когда ты станешь гвардейцем, твое положение поможет тебе довершить остальное.

Ну конечно. Проще простого! Впрочем, для Гэвина Гайла, возможно, это действительно было просто. Человеку с его возможностями все дается настолько легко, что он, должно быть, забывает, что у других может быть не так.

– Чего мы стремимся добиться? – спросил Кип. – Я имею в виду, в конечном счете.

– Война подобна разгорающемуся пожару. А любые застарелые разногласия – это сухое дерево, только и ждущее огня. Когда я воевал со своим братом, ко мне присоединялись люди, которые меня ненавидели, – но еще больше они ненавидели своих соседей, которые сражались на его стороне. Меньше чем за четыре месяца мы убили двести тысяч человек, Кип. У меня был шанс остановить эту новую войну ценой одного города и нескольких тысяч убитых. Я упустил этот шанс. Некоторые сатрапии не откажутся посмотреть, как будет гореть Аташ, другие не станут возражать, если пламя распространится и на Кровавый Лес, третьи не захотят, чтобы их сыновья гибли, защищая Рутгар, четвертые – чтобы их дочери достигли Освобождения после защиты Парии; этим будет ненавистна идея увеличения налогов ради илитийских язычников, тем – необходимость посылать свой урожай каким-то вонючим аборнейцам…

Кип понял, о чем он говорит.

– Так что в конце не останется никого.

– Наша задача – остановить эту войну прежде, чем она поглотит всех до единого.

– Как можно остановить войну? – спросил Кип.

– Выиграв ее. Поэтому ты должен сделать свою часть, а я займусь своей.

– Сколько у меня времени? – спросил Кип.

Что-то внутри него пыталось взбунтоваться: несправедливо требовать подобных вещей от подростка! И тем более от сына. Однако Кип оказался сыном лишь благодаря милости своего отца. Он был нежеланным ублюдком, и если Гэвин без особой теплоты относился к мальчику, которого до этих пор знать не знал, разве можно было его винить?

– Это зависит от того, как долго Цветной Владыка просидит в Гарристоне, зализывая раны. Вероятно, будет слишком оптимистично надеяться, что он останется там на зиму, так что скорее всего он двинется на запад. Допустим, Идосс задержит его на несколько месяцев. Потери Идосса должно быть достаточно, чтобы заставить Спектр зашевелиться. В противном случае… шесть месяцев, Кип. Восемь – если нам повезет. Если мы не сможем спасти Ру и он захватит тамошние селитряные копи и железные рудники, нас ждет война похуже предыдущей, и вряд ли она закончится так же быстро.

Для Кипа все это было настолько высокими материями, что он уже почти не видел земли под ногами.

– Но почему я? – спросил он.

– Потому что дерзость и отвага – оружие молодых. Ну и, говоря откровенно, если твоя миссия с треском провалится, тебя просто сочтут каким-то зарвавшимся щенком. Это нанесет ущерб твоей репутации, но не моей, и мы оба останемся в живых. Ты – хорошее орудие, потому что при взгляде со стороны кажешься совсем ребенком, милым мальчиком, который мухи не обидит.

«Милым – в смысле толстым и вежливым. Еще немного, и он назовет меня симпатяжкой».

– Я выгляжу настолько неподходящим для этой роли, что как раз поэтому идеально для нее подхожу? – уточнил Кип.

– Совершенно верно.

– Мне уже приходила такая мысль, как раз перед тем как я сбежал из Гарристона.

Тогда Кип решил, что никому не придет в голову, будто ребенок может отправиться шпионить за Цветным Владыкой и вызволять Лив. И у него неплохо получилось.

– Теперь ты стал сильнее.

– Но это было всего две недели назад!

Гэвин только рассмеялся.

– Нет, правда! – настаивал Кип.

Гэвин улыбнулся ему:

– Я должен сказать тебе кое-что еще.

– Что?

– Что я в тебя верю, – серьезно отозвался Гэвин.

Кип не знал, как ответить на такое откровенное высказывание. Он не мог отмахнуться, не мог обратить это в шутку – было слишком очевидно, что Гэвин говорит искренне. И эта мысль его согрела.

– Вы действительно умеете делать свою работу, не так ли? – проговорил Кип с кривой ухмылкой.

Гэвин потрепал его по голове:

– Почти настолько, чтобы оправдать собственные ожидания. – Он улыбнулся. – Знаешь, Кип, когда все это кончится…

Но он не закончил фразу, и его улыбка угасла вместе со словами.

– Но это никогда не кончится, да? – тихонько спросил Кип.

Призма глубоко вздохнул:

– В любом случае, боюсь, не так, как мне бы хотелось.

– Думаете, мы проиграем?

Какое-то время Гэвин молчал. Потом пожал плечами и усмехнулся:

– Не исключено. – Он обхватил широкие плечи Кипа одной рукой, крепко сжал и отпустил. – Однако шансы для того и существуют, чтобы их ловить!

Глава 8

Каррис заранее собрала и упаковала все необходимое. Гэвин, как она подозревала, предпочтет набросать новый глиссер вместо того, чтобы отправиться на одном из кораблей; он всегда был нетерпеливым человеком. Каррис еще раз перепроверила все, чтобы успокоить нервы: ей была ненавистна мысль, что она могла что-нибудь забыть. Хуже нет, когда не знаешь, что может понадобиться, и при этом стараешься не брать ничего лишнего!

Гэвин, конечно же, заявится и с порога скажет «Поехали!», и нужно будет немедленно трогаться с места. Как будто после того, как он изобрел способ пересекать Лазурное море за день вместо месячного плавания, нельзя было себе позволить потратить пару часов на сборы!

Еще раз – почему она на это согласилась?

«Потому что у тебя нет лучшего занятия, чем спасать мир, изобличая червоточину в его сердце».

Да, с этим не поспоришь.

Гэвин вышел на палубу, и Каррис снова поразилась тому, как он притягивает к себе все взгляды. Конечно, большинство моряков были люди простые и повернулись бы поглазеть даже на гарристонского губернатора Крассоса, как бы он ни был всем ненавистен. Вероятно, они с таким же почтением смотрели бы на любого Призму… впрочем, в этом она сомневалась. Титул Гэвина был уникальным, однако в глубине души Каррис подозревала, что на него стали бы смотреть, даже если бы он был простым юнгой. А уж теперь, после того как он спас жизни всем этим людям, удивительно, как это вся палуба до сих пор не разразилась аплодисментами при его появлении.

Моряки разразились аплодисментами.

«Сукин сын!»

Двое гвардейцев пристроились к Гэвину с боков, стоило ему переступить порог. Должно быть, кто-то пустил слух, что Призма вышел из каюты, поскольку не прошло и пары минут, как палуба оказалась заполнена людьми. Капитан, крепко сбитый тучный рутгарец, даже не пытался их разогнать или приказать матросам возвращаться к работе. Едва не давя друг друга, люди лезли из трюма на палубу – моряки, солдаты, купцы, дворяне, крестьяне-беженцы, все вместе, – чтобы воспользоваться случаем поглядеть на своего Призму.

Всю последнюю неделю он был с ними на одном корабле, а перед этим они вместе были в Гарристоне. Едва ли за это время он сильно изменился. Однако если прежде Гэвин был просто большим человеком, теперь он стал их большим человеком. Их спасителем. Схватка с морским демоном и победа над ним придали ему окончательную исключительность.

Если бы Каррис собственными глазами не видела, как Гэвин едва избежал гибели в пасти демона, ей могло бы хватить цинизма заподозрить, что он сам это все подстроил.

Палуба была переполнена людьми – каждый из кораблей пришлось забить до отказа, чтобы вывезти из Гарристона беженцев до прихода Цветного Владыки, – и все они переговаривались, перебрасываясь пустыми фразами наподобие: «Ты его видишь?», «Он уже что-нибудь сказал?».

Гэвин вместе со своим эскортом подошел к Каррис. Как и она, гвардейцы обшаривали взглядами толпу, ища возможную угрозу. Гэвин обратился к ней:

– Миледи, не окажете ли честь сопровождать меня в небольшую экспедицию?

Как отвечать, когда тебя так любезно просят о том, чего ты сама всеми правдами и неправдами добивалась?

– Я… с радостью! – откликнулась Каррис.

– Вот и замечательно!

Гэвин улыбнулся ей без капли иронии. У него действительно была очень привлекательная улыбка.

«Жалкий червяк!»

– Люди мои! – воззвал Гэвин, подняв обе руки к небу.

У него был командирский голос – голос прирожденного оратора, дающий возможность каким-то образом говорить громко и отчетливо, так, чтобы тебя все слышали, без необходимости кричать.

– Люди мои! Сегодня я вас покидаю, но только на время. Я отправляюсь, чтобы подготовить для вас место. Я пойду впереди вас. А пока я прошу вас отбросить страх и набраться сил! Нас всех ждут дни испытаний. Вам предстоит работа, сделать которую можете только вы, хотя я буду помогать всем, чем смогу. В свое отсутствие я оставляю за главного генерала Данависа. Я ему полностью доверяю. Он вас не подведет.

Говоря так, Гэвин шел по опасному пути и, несомненно, сам это знал. Хотя он и не сказал этого прямо, его слова подразумевали, что он считает себя промахосом – такой титул иногда давался Призме во время войны. Однако промахия могла быть утверждена только по решению собрания всего Спектра. Гэвин был назначен промахосом во время войны со своим братом, но меньше чем через шесть месяцев был освобожден от этой должности, по существу дававшей ему императорскую власть.

Это была одна из тех вещей, ради предотвращения которых была создана Черная гвардия.

И в то же время что еще мог Гэвин сказать всем этим людям? Что он их оставляет и дальше они должны будут справляться в одиночку? У них не осталось ничего – все пришлось бросить в Гарристоне.

Гэвин продолжал говорить, а Каррис продолжала осматривать толпу. Железный Кулак, конечно же, научил их распознавать отличительные признаки вероятного подосланного убийцы: это тот, кто обильно потеет, переступает с ноги на ногу, прячет руки так, чтобы не было видно, что он в них держит. Сама Каррис больше полагалась на ощущения. Такой человек всегда выглядит неуместным. Он не слушает Призму, потому что для него неважно, что тот говорит. Его заботит только его собственная миссия.

Каррис осознала одновременно две вещи. Во-первых, именно так вела себя она сама. А во-вторых, на палубе присутствовало по меньшей мере пятьдесят Черных гвардейцев, не говоря уже о паре сотен фанатиков из простонародья, готовых разорвать на куски любого, кто осмелится хотя бы непочтительно взглянуть на их любимого Призму. Если можно было представить себе идеальный момент для того, чтобы не совершать покушение, примерно так он и должен был выглядеть.

Гэвин набросал цепочку ступеней от палубы вниз к воде, а на волнах – шлюпку с желтым корпусом вкупе с гребным механизмом, рассчитанным на двоих.

Дежурными гвардейцами были Ахханен и Джур. Ни тот ни другой не выглядели довольными, однако оба отсалютовали Каррис, передавая ей защиту Призмы: жизнь, свет, цель. Гэвин спустился по ступенькам и занял свое место. Он не предложил Каррис руки, и она оценила это: здесь, сейчас, они не были высокородными господами. Сейчас она была его защитницей, благодарю покорно!

– Гляжу, на этот раз обошлось без синего? – заметила она, занимая свое место на веслах.

В последний раз, когда они вместе плавали в шлюпке, она устроила ему выговор за то, что он использовал для корпуса синий люксин, потому что синий был практически невидим на фоне морской воды, и это ее нервировало.

Гэвин буркнул что-то нечленораздельное.

Конечно, ей не следовало так говорить: без сомнения, он сделал шлюпку из желтого люксина, чтобы ей было удобнее. В прошлый раз она была недовольна его работой; на этот раз он сделал по-другому, а она тычет этим ему в лицо!

«Молодец, Каррис».

Они оттолкнулись от корабля и молча принялись грести, направляясь к западу. Отойдя на пол-лиги, Гэвин подал ей знак остановиться.

– Конечно, вчера они все видели глиссер, но в этот момент им было не до того.

«Не до того»… Да, пожалуй, можно и так описать панику, охватившую пятьдесят тысяч беспомощных людей, когда они осознали, что на них нападает морской демон, а потом увидели, как Призма в одиночку уводит его прочь, используя магию, подобной которой никто из них никогда не видел!

– Но сегодня мне не хотелось бы давать показательный урок по изготовлению таких глиссеров, – продолжал Гэвин. – Если секрет рано или поздно выйдет наружу, это еще не значит, что о нем нужно кричать во всеуслышание.

Он остановился, вероятно, поняв, что Каррис не тот человек, которому стоило бы это говорить.

– И куда мы направляемся? – спросила она. Ей тоже не хотелось сейчас обсуждать этот предмет.

– Я сказал людям, что собираюсь приготовить для них место.

– Ты много чего говоришь.

Гэвин открыл рот, чтобы ответить, но замялся. Облизнул губы. Передумал.

– Справедливо… Дело в том, что у меня на руках пятьдесят тысяч беженцев. Если разместить их в одном из маленьких тирейских прибрежных городков, они вытеснят местное население и все равно окажутся в пределах досягаемости для Цветного Владыки. Они будут беззащитны, и даже если он до них не доберется, им будет грозить голодная смерть. А в других сатрапиях… Проблема в том, что по разным причинам, большей частью не очень привлекательным, никто не захочет помогать горстке тирейцев.

– И поэтому ты изобрел хитроумное решение.

– Не хитроумное, а изящное. Ну, то есть его, конечно, можно назвать и хитроумным… – Он принялся чертить ковши и трубки для глиссера. – Я собираюсь разместить их на Острове Видящих.

«Все ясно: он спятил».

– Этот остров окружен рифами! – возразила Каррис. – Туда ни один корабль не проберется!

– Мой проберется.

– И что об этом думают Видящие? – поинтересовалась она.

– Полагаю, они будут удивлены. Я их еще не спрашивал.

– Просто замечательно!

– Как знать, – заметил Гэвин, – они все-таки Видящие. Может быть, они уже увидели, что я к ним собираюсь.

Его улыбка угасла в лучах ее неодобрения. Он молча передал ей одну из трубок, и они принялись за работу.

В прошлый раз они плыли, держась за руки, и Каррис сжимала в такт его ладонь, выдерживая общий ритм. На этот раз Гэвин даже не попытался протянуть ей руку. И отлично – ей не придется отказываться.

Тем не менее им удалось синхронизировать свои усилия; они набрали крейсерскую скорость и понеслись по морской глади. Уже через полчаса в поле зрения показались горы Острова Видящих, однако до них оказалось дальше, чем представлялось, так что прошло еще несколько часов, прежде чем глиссер добрался до острова. И даже тогда Гэвин не стал пытаться подойти к нему напрямую. Вместо этого он свернул вдоль южного берега, держась между островом и побережьем Тиреи – Карсосские горы едва виднелись вдалеке, пурпурные в морской дымке.

В конце концов Гэвин повернул к северу, держа курс на широкий залив. Тот простирался вогнутым полукругом, достаточно просторный, чтобы вместить всю Гэвинову флотилию, однако слишком широкий, на полупросвещенный взгляд Каррис, чтобы предоставить кораблям защиту от зимних штормов, которые уже через несколько месяцев начнут бушевать в проливе между островом и побережьем.

Никто не знал, есть ли здесь какие-нибудь поселения. Этот остров всегда был табу – запретным, святым. Сам Люцидоний отдал его Видящим сотни лет назад. Ну и разумеется, помимо прочего остров был окружен рифами, готовыми разбить в щепки любой корабль водоизмещением больше, чем у каноэ или их глиссера – и даже те смогли бы пробраться к берегу только во время прилива.

Они приблизились, скользя на расстоянии ширины ладони над кораллами, и Каррис увидела огромный пирс, торчавший посреди незастроенного берега и сверкавший, словно он был золотым. Пирс из твердого желтого люксина. Она уже собралась что-нибудь сказать Гэвину на этот счет (он что, сам это сделал? это здесь он пропадал в последние несколько месяцев?), когда вдруг заметила кое-что еще.

На песчаном берегу собралось несколько сотен вооруженных мужчин и женщин. Вид у них был весьма угрожающий.

– Гэвин, кажется, эти люди нам не рады.

Тот глянул на Каррис, весело приподняв брови:

– Подожди, скоро они рассердятся еще больше!

И с беспечным видом подвел глиссер к берегу прямо перед толпой.

Глава 9

– Командующий, могу я с вами поговорить? – спросил Кип. – Я ненадолго.

После отбытия Гэвина и Каррис командующий Железный Кулак со своими Черными гвардейцами взял самый быстрый галеас во флотилии и, прихватив с собой Кипа, направился в сторону Хромерии.

Первые несколько дней все были постоянно заняты – гвардейцы работали наравне с моряками, пытаясь изучить их искусство. Командующий не хотел, чтобы его люди бездельничали, и, воспользовавшись случаем, отдал соответствующее распоряжение. Моряки поначалу ворчали, но в конечном счете сдались, побежденные быстротой, с которой гвардейцы овладевали новыми навыками.

Для тех, кто не нес вахту, Железный Кулак назначил посменные учебные бои и гимнастические упражнения на маленьком полубаке галеаса, за которыми наблюдал самолично. Кипу тоже было позволено смотреть, хотя в основном он следил за тем, чтобы не попадаться никому под ноги. У него ушло несколько дней, чтобы вычислить, когда у командующего выдастся несколько свободных минут, чтобы его побеспокоить.

Железный Кулак поглядел на Кипа. Кивнул. Прошел обратно в каюту, которую делил с капитаном, согласившимся пустить его к себе на время плавания.

Перед разговором Кип собрался с духом, но сейчас, когда они вошли в тесное помещение и уселись за маленьким столиком, обнаружил, что вся его решимость куда-то делась.

– Видите ли, сэр, я… В Гарристоне, во время сражения… В общем, сейчас все это кажется каким-то нереальным, будто я вспоминаю то, чего на самом деле не было, если вы понимаете… Но это не то, что я хотел… – Кип чувствовал себя глупым, косноязычным. Он стиснул перевязанную руку. Это было больно. – Когда я убил этого короля… то есть сатрапа… ну, в общем… мастер Данавис – в смысле, генерал Данавис – накричал на меня, сказал, что я все испортил. Хотя я не хотел нарушать его приказ, это случилось как-то… или, я не знаю, может, я и действительно не хотел ему подчиняться?

Слова натыкались друг на друга, казались неправильными. Кипу казалось, будто он кружит вокруг главного предмета и никак не может его ухватить. Да, ему довелось убивать, и в каком-то смысле ему это понравилось. Как будто он получил возможность разнести в клочья всех, кто не принимал его всерьез, – вот только в сражении он действительно разрывал людей в клочья, в буквальном смысле. Вспоминая об этом, он чувствовал себя омерзительно. И говорить об этом было очень сложно.

– Но я до сих пор не понимаю, что именно я сделал неправильно и какова была цена. Вы не могли бы мне сказать?

Железный Кулак собрался что-то сказать, но передумал.

– Руку, – проговорил он.

Кип протянул ему правую руку, не очень понимая, чего от него хочет этот молчаливый гигант. Тот окинул его бесстрастным взглядом.

– А!

Догадавшись, Кип протянул ему левую, и командующий принялся разматывать повязку.

– Мне было четырнадцать лет, когда я убил своего первого человека, – заговорил он. – Моя мать была деей Агбалу, это что-то вроде правительницы области. Она собиралась низложить парийскую сатрапи и занять ее место, хотя тогда я этого не знал. Однажды я проходил мимо ее покоев и услышал ее возглас. За две недели до этого мне впервые удалось извлечь люксин. Я вошел и увидел подосланного к ней убийцу: это был маленький человечек – судя по лицу, из презренного племени гату, – с зубами, черными от жевания кхата, и с обнаженным крисом, на волнистом лезвии которого блестел яд. Помню, я подумал, что могу успеть его остановить, только если начну извлекать. Но извлечения не произошло, как это случилось двумя неделями раньше. Он всадил кинжал в мою мать, и пока я стоял и смотрел, не веря своим глазам, он выпрыгнул в окно, через которое забрался внутрь, и попытался убежать по крышам. Я бросился за ним, догнал и избил его голыми руками, после чего сбросил с крыши.

Кип сглотнул. Железный Кулак, безоружный, погнался за убийцей по крышам – и убил человека, вооруженного отравленным кинжалом, – и все это в четырнадцать лет?

Командующий сделал паузу, разглядывая обожженную руку Кипа. Жестом он велел мальчику передать ему мазь, выданную хирургеоном, и принялся втирать ее в воспаленную кожу. Кип зашипел, стиснув все мышцы тела, чтобы не закричать.

– Тебе нужно разрабатывать пальцы, – сказал Железный Кулак. – Ежедневно, на протяжении всего дня. Иначе ты оглянуться не успеешь, как они закостенеют и превратятся в клешню. Шрамы стянут пальцы и ладонь, и при каждом движении кожа будет лопаться заново. Лучше немного потерпи сейчас, чтобы не пришлось терпеть позже.

Если это «немного», то что же тогда «много»? Командующий вернулся к своей истории, принявшись неторопливо наматывать на руку Кипа свежую повязку:

– Я не имел в виду похвалиться тем, каким я был крутым юнцом, Кип. Я рассказал это, чтобы ты знал: я тоже совершал ошибки. Моя мать занималась дават – боевым искусством нашего племени. Она не была великим мастером, но для гражданского лица имела неплохую подготовку. Если бы я не вошел в комнату и не отвлек ее внимание, она вполне смогла бы защитить себя, пока не подоспела бы охрана. И потом, когда я его догнал, мне не следовало его убивать. Мы могли узнать, кто его подослал.

– Вы были всего лишь мальчиком, – возразил Кип.

Его рука была заново замотана бинтами и зафиксирована – все равно что холодным промозглым утром заползти обратно в теплую постель.

– Как и ты, – отозвался Железный Кулак. Кип попытался было возразить, но командующий еще не закончил. – И даже если бы это было не так, мне доводилось видеть, как вполне взрослые люди делают гораздо худшие ошибки во время сражения. Если бы мы от природы могли принимать здравые решения в боевой обстановке, нам не было бы нужды тренироваться.

– Но из-за меня погибли люди? Или нет? Я убил короля и до сих пор не могу понять, хорошо это было или плохо.

Мучения Кипа нахлынули волной, набухли слезами в глазах. Он отвел взгляд и скрипнул зубами, отчаянно моргая.

«Глупо! Возьми себя в руки!»

– Этого я не знаю, – ответил командующий. – Однако Цветной Владыка не случайно подставил короля Гарадула под удар. Он хотел, чтобы его убили. Может быть, даже специально подстроил это заранее. Несомненно, что, захватив Гарадула в плен, вместо того чтобы убить его, мы бы нарушили эти планы. Генерал Данавис превосходно знает свое дело; он раскусил его в несколько мгновений. Большинство на его месте не смогли бы этого сделать – и уж конечно, не пятнадцатилетний мальчишка, впервые оказавшийся на поле боя.

– Но я его не послушался! Я так хотел убить короля, что в тот момент проигнорировал бы кого угодно. Кем бы он ни был.

Он раздавил голову короля, как яйцо. Кип помнил это ощущение – череп, лопающийся под его рукой, хлюпанье мозгов, брызнувшие струйки крови…

– Ты был полностью во власти своего цвета, Кип. Поэтому ты допустил промах. Возможно, это послужит причиной разрастания войны. Возможно. А может быть, генерал ошибался. Может быть, король Гарадул оказался бы гораздо хуже, чем этот владыка. Мы не знаем и не можем знать. Это произошло. Просто в следующий раз учти свои ошибки. Это то, что делаю я.

«Вот почему вы тренируетесь».

– Вам удалось найти, кто его подослал? – спросил Кип.

– Того убийцу? Моя сестра считает, что удалось. Пойдем-ка на камбуз, у нас еще хватит времени поужинать, хотя и не так плотно, как хотелось бы нам обоим.

– Но она ведь ему отомстила?

– Можно сказать и так.

– И что она с ним сделала?

– Вышла за него замуж.

Глава 10. Пушкарь

Один. Сверхфиолетовый и синий. Большой палец коснулся – и словно бы кто-то задул свечу. Весь мир погрузился во тьму, от глаз никакого проку. Но потом, мгновением позже… вот и солнце, и волны, плещущие вокруг, колыхаясь, посверкивая. От такой смены перспективы, при том что тело по-прежнему чувствовало полную неподвижность, его слегка замутило.

Два. Зеленый решил проблему – телесные ощущения нахлынули, осязание возвратилось. Он плыл: тело сильное, жилистое, голое по пояс. Вода теплая, в ней плавают мусор и обломки.

Три. Желтый. Вернулся слух: крики людей, взывающих друг к другу, вопящих от боли и ужаса. Но желтый этим не исчерпывается; он указывает логику человека и места. Однако на этот раз с желтым что-то не сложилось. Невероятно! Призма, выскочив из ниоткуда, увернулся от всех его выстрелов, даже после того как Пушкарь, потеряв терпение, начал палить из двух пушек сразу. А эта крошечная лодчонка, созданная Призмой, двигалась на такой скорости, что он бы ни в жизнь не поверил, если бы ему об этом рассказывал кто-то другой. Теперь Азура будет вымещать на нем свое недовольство. Проклятый Гэвин Гайл!

Впрочем, его ум перескочил на другое. Сейчас нужно…

Четыре. Оранжевый. Запахи моря, порохового дыма, горелого дерева. Теперь он чувствовал других людей, плавающих вокруг, а в воде под ними и по бокам… о, кровь и ад! Акулы! Множество акул.

Мизинец уже опускается.

Пять. Красный и под-красный, вкус крови во рту, слишком…

С акулами самое главное – попасть по носу. Примерно так же, как и с людьми. Расквась забияке нос, и он очень быстро найдет себе дело в другом месте. Проще простого, а? Проще простого.

Пушкаря так просто не возьмешь. Море – мое зеркало. Такое же ненадежное. Такое же сумасшедшее, прямо как я. Подводные течения и чудища, всплывающие из глубин. Другие говорят «морская пена», а я говорю – это Азура плюет мне в лицо, этак по-дружески. В отличие от большинства этих бедолаг, я умею плавать. Просто мне это не особенно нравится. Мы с Азурой предпочитаем восхищаться друг дружкой на расстоянии.

А она, похоже, разозлилась не на шутку! Послала за мной не просто акулу, а тигровую. Это хорошие охотники. Быстрые. Любопытные, как пес, обнюхивающий твою ширинку. Ненормальные, как изголодавшийся едок лотоса. Их обычная длина – два человеческих роста, но мне море оказало должное почтение, как мне и причитается. Моя акула длиннее – длиннее меня в три раза, если навскидку. Конечно, сквозь воду трудно понять. Не хотелось бы преувеличивать. Ненавижу преувеличивальщиков, терпеть не могу!

Я – Пушкарь; я говорю все как есть.

Обломки бочек, обрывки веревок и прочие остатки кораблекрушения усеивают поверхность сапфировых вод, но та тигровая еще вернется. В зависимости от того, насколько она настойчива, у меня может быть еще несколько минут, чтобы доплыть до достаточно большого…

– Эй, Азура! – кричу я, пораженный внезапной мыслью. – Я знаю, почему ты так злишься!

Об этом мало кто знает, но Лазурное море назвали так в честь Азуры – древней богини плодородия. Лазурный цвет здесь ни при чем. Эти слюнтяи и недоумки в своей Хромерии думают, что весь мир вращается вокруг них и их цветов!

Тигровая кружит вокруг, вырезая спинным плавником восхитительные дуги на поверхности воды. Я выпрыгнул первым, когда увидел, что огонь подбирается к пороховому трюму, и потому нахожусь на самом краю поля плавающих обломков. А это значит, что акуле не придется отвлекаться на все остальное мясо, прежде чем она доберется до меня.

– Азура! Полегче, Азура! Брось эти штучки!

Я кручусь на месте, держась лицом к зверюге. Акулы – страшные трусы: норовят подкрасться к тебе сзади и утащить на глубину. Эти здоровенные ублюдки зависают в воде, лишь чуть-чуть шевеля плавниками, словно парящие стервятники, так что с виду кажутся громоздкими – но, когда они нападают, ты даже в штаны не успеваешь наложить. Вот ее клинообразная голова немного сузила круги… поворачивает… и-и… рраз!

Пушкарь – мастер рассчитывать время, нет никого лучше. А как иначе, когда море встает дыбом у тебя под ногами, ты держишь в руке пальник с дымящимся фитилем, запах горящей селитры и щелока овевает тебе лицо, словно дыхание любовницы, а корвет уже разворачивается для бортового залпа, и если на этот раз твои цепные ядра не перебьют ему мачту, то тебя потопят, после чего вытащат из воды, выхолостят и продадут в рабство на галеры, предварительно пустив по кругу для удовольствия всех, кто имеет на тебя зуб или просто охоч до этого дела.

Я бью ногой прямо в нос тигровой красотке – нога у меня жесткая, кожа и кость, всю жизнь босиком. Успеваю увидеть, как глаза акулы затягиваются молочной пленкой, после чего меня отшвыривает, едва не выбросив из воды силой ее удара. Акула дрожит и замирает. «Носы у них чувствительные», – говорил мне папаша, и похоже, он знал, что говорил.

Пушкарь – не такая уж легкая добыча!

– Эй, Азура! Ты что, думаешь, это я все это устроил? Это не я! Это Призма! Чертов Гэвин Гайл! Треклятый мальчишка взорвал корабль, а я-то здесь при чем? Иди охоться на него, тупая ты шлюха!

Азура терпеть не может, когда ты мусоришь на ее лице взорванными кораблями, а мне доводилось это делать не раз и не два.

Морская тварь приходит в себя и бросается в сторону. На пару секунд я решаю, что Азура вняла моим доводам и я в безопасности. В конце концов, мяса тут плавает хоть отбавляй. Но потом акула поворачивает с явным намерением вернуться ко мне.

Это уже похоже на месть. В этом вся Азура: ей не привыкать размазывать тех, кто бросил ей вызов, давя их без капли жалости.

– Азура! Завязывай с этим делом!

У меня еще остался пистолет. Мушкет я потерял: он взорвался у меня в руках во время перестрелки с Призмой и его Черными гвардейцами. Черт знает, что такое; это попросту невозможно, я за всю жизнь ни разу не переложил пороха, заряжая мушкет! Но сейчас не время об этом беспокоиться. Пистолет, возможно, даже еще мог бы выстрелить, невзирая на мое вынужденное купание. Я годами его усовершенствовал, чтобы обеспечить ему защиту от плевков Азуры. Однако же против полного погружения средства пока не нашлось, да и вообще, стрелять в воде – занятие для круглых идиотов. Морская шкура Азуры защищает ее детей. Так что я вместо этого вытащил свой кинжал – хороший клинок в три ладони длиной.

– Будь ты проклята, Азура! Я же попросил у тебя прощения!

Морские демоны – сыновья Азуры. Много лет назад я убил одного из них, и она до сих пор мне этого не простила. И не простит, пока я не пожертвую ей что-нибудь совершенно особенное.

Тигровая акула несется прямиком на меня, без всяких там уловок, так что мне легко вычислить нужный момент.

Она делает бросок, и мои пятки снова врезаются в ее мягкий нос. На этот раз я немного компенсирую силу столкновения, сгибая колени, – тварюга все равно получает чувствительный удар, зато меня не отшвыривает так далеко, как в прошлый раз. Я бью кинжалом в глаз, но промахиваюсь, и клинок заседает у нее в жабрах. Вытаскиваю кинжал; за ним вырывается алая струя, словно пламя, бьющее из пушечного жерла.

Удар смертельный, но смерть будет не быстрой. Черт! Я хотел покончить с ней разом.

От раны в солнечном свете расплывается мутное пятно, и тигровая сворачивает с курса. Рванувшись так, словно за мной по пятам гонится разъяренная богиня, я добираюсь до шлюпки как раз в ту минуту, когда вокруг собираются несколько более молодых акул. Они меньше размером, чем та, что послала Азура, и с более отчетливыми полосами.

Чудо, что эта шлюпка вообще уцелела… точнее, это было бы чудом, если бы в ней были чертовы весла! Я встаю, широко расставив ноги. К шлюпке плывут еще несколько человек. Впереди один париец, во рту которого осталось, наверное, зубов шесть. Его зовут Жуликом, и не без причины.

Этот мерзавец умудрился где-то раздобыть пару весел! Похоже, он не рад, что я забрался в шлюпку вперед него.

– Ты, кажется, промок? – говорю я ему.

У меня нет весел, но зато я и не плаваю вместе с акулами. Акулы весел не едят.

– Я первый помощник, – говорит он. – Ты капитан. И нам по-любому нужна команда. Делай что хочешь, но одного ветра с волнами тебе не хватит, чтобы отсюда добраться до берега.

А он быстро соображает! Это то, что мне всегда в нем не нравилось. Опасный парень этот Жулик. С другой стороны, так ли уж он умен? Это ж кем надо быть, чтобы позволить людям называть себя Жуликом!

– Ладно, первый помощник, давай сюда весла, я помогу тебе забраться, – говорю я.

– Иди к черту!

– Это был приказ, – говорит Пушкарь.

– Иди к черту! – повторяет Жулик громче, невзирая на акул.

Я сдаюсь. (Я никогда не сдаюсь.)

Жулик упорно держится за весла, пока я втаскиваю его в шлюпку, – и это хорошо. Благодаря этому его руки все еще заняты, когда я втыкаю кинжал ему в спину, пришпилив его к планширю.

Под взглядами людей в водной пучине, удивленных этим внезапным предательством, я выворачиваю весла из пальцев Жулика – он уже мертв, пальцы стиснуты в оцепенелой хватке. Мне приходится прибегнуть к рукояти моего пистолета, чтобы их разжать. Я бросаю весла на дно шлюпки.

Легко держась на прыгающей в волнах, словно пробка, лодке и небрежно помахивая пистолетом, я обращаюсь к отчаявшимся пловцам, на чьих глазах я только что прикончил своего первого помощника.

– Я – Пушкарь! – кричу я, больше для Азуры, чем для этих бедолаг, бултыхающихся в соленой воде. – Я совершил такие дела, о каких сатрапы и Призмы только мечтают! Я канонир легендарного «Авед Барайя»! Убийца морского демона! Гроза акул! Пират и бродяга! И вот теперь я стал капитаном! Капитан Пушкарь ищет команду, – продолжаю я, наконец поворачиваясь к плавающим, перепуганным, окруженным акулами людям. Вытаскиваю кинжал из планширя, и тело Жулика шлепается в жадные волны. – При условии, что вы будете слушаться моих распоряжений!

Глава 11

– Надеюсь, ты хорошо отдохнул, малыш Гайл, – сказала Кипу приземистая, полнотелая гвардейка по имени Самита. – Тебе предстоит длинный день.

Ее поставили с ним в пару в самом конце колонны. Этим утром галеас причалил к Большой Яшме, и первой на берег сошла Черная гвардия.

«Отдохнул?» Кип полночи пытался придумать, как ему получше спрятать свой секрет, свое наследие – последний и единственный дар, полученный им от матери. У него имелся большой, украшенный драгоценными камнями белый кинжал, о котором никто не знал, а также большая, украшенная резьбой полированная шкатулка для этого кинжала. Разумеется, он мог положить кинжал в шкатулку, но какая-то параноидальная частичка его ума была уверена в том, что кто-нибудь ее увидит и первым делом спросит, что в ней находится и нельзя ли посмотреть. И как он будет отказываться?

Поэтому поздно ночью, в темноте, Кип сел на своей узкой койке, стараясь не разбудить спавших на соседних койках гвардейцев. Ему удалось раздобыть обрывок бечевки, которым он подвязал кинжал себе на спину – процесс, который с его перевязанной рукой занял добрых десять минут. Клинок свисал под одеждой до самой задницы, где его прижимал ремень. Это было не самое удачное решение, но ничего лучшего он не смог придумать.

После такой ночи длинный день – это как раз то, что ему было нужно. Тем не менее Кип выдавил бледную улыбку, обратив ее к Самите. Гвардейка, несмотря на кривой, несколько раз переломанный нос и бросающееся в глаза отсутствие передних зубов, была приятной женщиной, коренастой и плотной, как волнолом.

Они были в числе последних, присоединившихся к колонне, и как только колонна сформировалась, гвардейцы тут же двинулись вперед неторопливой рысцой.

Кип думал, что во второй раз Хромерия уже не так сильно его поразит. Он ошибался. Даже Большая Яшма – остров, целиком занятый городом с тем же названием, – все так же вызывала у него восхищение. Город представлял собой скопище беленых квадратных зданий, накрытых разноцветными куполами. На каждом перекрестке располагалась башня со сверкающим полированным зеркалом на вершине, установленным так, чтобы направлять солнечные или даже лунные лучи в любую часть города – эти зеркала называли «тысяча звезд». Сами улицы были с математической точностью проложены по прямым линиям так, чтобы загораживать солнечный свет как можно меньше.

– Говорят, на Большой Яшме никогда не бывает темно, – заметила Самита, увидев, что Кип смотрит на башни. Она улыбнулась, открыв дыру в передних зубах. – Эти слова не стоит понимать буквально, но к этому городу они относятся больше, чем к любому другому месту в мире.

Кип кивнул, сберегая дыхание для бега. Стоило ему на мгновение отвлечься, чтобы поглядеть на нее, как он тут же едва не налетел на облаченного в черную рясу люксиата.

Улицы заполняли тысячи людей – Кип не сразу понял, что сегодня не рыночный день и не какой-нибудь особый священный праздник; для Большой Яшмы это было обычным делом. Да и люди съехались сюда из всех закутков Семи Сатрапий. Здесь были рыжеволосые бледные дикари из внутренних областей Кровавого Леса, черные как ночь илитийцы в своих шерстяных дублетах, светлокожие рутгарцы, носящие широкополые соломенные шляпы-петассос для защиты от солнца, аборнейцы и аборнейки, практически неотличимые друг от друга под слоями шелков и побрякушек.

Но независимо от происхождения, у всех людей, встречавшихся им на улицах, была одна общая черта: трепет перед Черными гвардейцами, следом за которыми рысил Кип. Люди поспешно расступались, чтобы дать им дорогу, и гвардейцы принимали это как должное.

Вначале Кип пытался не слишком выделяться среди окружавших его мускулистых тел, но вскоре его сил хватало уже только на то, чтобы не отставать.

– Не беспокойся, – сказала ему Самита (которая, к его негодованию, дышала по-прежнему легко и ровно, невзирая на почти что шарообразное тело). – Если ты не сможешь выдерживать темп, нам дано распоряжение взять тебя на руки.

«Меня? На руки?!» Стоило Кипу представить эту картину, и чувства унижения было достаточно, чтобы придать ему новые силы.

К тому же если бы гвардейцы его подняли, то тут же обнаружили бы кинжал.

В конце концов они пересекли Лилейный Стебель – полупрозрачный мост из синего и желтого люксина, разделяющий острова Большая и Малая Яшма, – и оказались на огромной закрытой площади между шестью внешними башнями Хромерии. Железный Кулак подал какой-то незаметный знак, и колонна гвардейцев рассыпалась в полудюжине различных направлений. Кип наклонился вперед и уперся ладонями в колени, чтобы отдышаться, но тут же скривился, подавив ругательство, и убрал вес с левой руки.

– От спрятанного оружия больше проку, когда его легко вытащить, – заметила Самита.

Кип резко выпрямился. Ну конечно! Он нагнулся, и очертания кинжала обрисовались на ткани его одежды; а уж Черные гвардейцы-то, со спецификой их работы, должны превосходно уметь замечать такие вещи.

«Отлично, Кип! Ты превзошел сам себя. Не можешь даже спрятать кинжал на какой-то час!»

Впрочем, Самита не стала дальше развивать тему. Кип взглянул на удаляющиеся спины гвардейцев. Железный Кулак тоже куда-то делся.

– Э-м, а мне что теперь делать? – спросил он Самиту.

– Я отведу тебя в твое новое обиталище, а потом тебя ждут лекции.

У Кипа упало сердце. Полный класс народу, где все знают друг друга, а на него будут глазеть, когда он войдет… Его сунут изучать какой-то предмет, о котором он ничего не знает, так что он будет выглядеть глупо… Он сглотнул.

«Я видел морского демона, встречался с выцветками, побывал в сражении, убивал… а теперь нервничаю из-за того, что буду новичком в классе?»

Кип болезненно скривился: все это ничуть не поднимало его дух.

Вслед за Самитой он прошел в центральную башню и поднялся на одном из лифтов, управляемых противовесами.

– Ты уже в курсе, где тут что расположено? – спросила она.

– В прошлый раз командующий провел меня прямиком к «трепалке», так что нет, не особенно.

– Сегодня у нас, к сожалению, нет времени. Люблю смотреть, как новички разевают рты. – Самита усмехнулась, но вполне добродушно. – Если вкратце, в каждой башне располагаются жилища извлекателей соответствующего цвета и большая часть их тренировочных залов, хотя некоторые бараки, кабинеты, склады и библиотеки общие для всех. В основании башен находятся более специализированные помещения. Под синей башней расположены плавильные и стеклолитейные печи, под зеленой – сады и зверинцы, под красной – зал увеселений и теплицы, под желтой – больница и дисциплинарные зоны, под под-красной – кухни и скотный двор, а под Башней Призмы – Большой зал. Все запомнил?

Кип неуверенно улыбнулся, надеясь, что она шутит.

Они поднимались недолго. Лифт остановился на нужном уровне, и они вышли в пустой холл. Самита провела Кипа по коридору и открыла дубовую дверь, за которой располагалась казарма.

– Найди себе свободную кровать, – сказала она.

В помещении никого не было; от стены до стены тянулись ряды пустых коек. В ногах каждой стоял сундук для личных вещей.

– Пожалуйста, скажите мне, что у них нет никакой иерархии насчет того, кто на какой кровати спит, – попросил он.

– У них нет никакой иерархии насчет того, кто на какой кровати спит, – бесстрастно повторила Самита.

– Врете небось, – вздохнул Кип.

– Разумеется.

– Ладно, какая кровать считается самой худшей?

– Одна из тех, что в конце, дальше всех от двери.

Ким тронулся в сторону дальней стены, но остановился, кое-что поняв.

– У меня вообще-то нет никаких вещей.

У него были только его плащ, резная шкатулка и кинжал.

Самита кашлянула.

– Что?

– Ты ведь не собираешься идти на лекции с оружием?

Черт. Верно.

– Кроме того, нам сперва надо будет зайти к портным, чтобы тебя одели в хромерийскую форму.

И что ему прикажете делать? Оставить бесценный кинжал в казарме? Пока что Самита знала только, что у него есть нож. Кип только что вернулся из зоны боевых действий, так что в этом не было ничего особенного. Но если ему придется продемонстрировать свое оружие, она наверняка доложит командованию. Значит, надо сделать так, чтобы даже для нее кинжал остался неинтересен.

– Мне надо, э-э, раздеться, чтобы снять с себя мой нож, – сказал Кип. – Вы не могли бы, э-э… на минутку отвернуться?

Самита повернулась спиной, даже не попытавшись как-то пошутить и без намека на улыбку. Кип поспешно кинулся к койке, стащил с себя рубашку и неловкими руками отвязал кинжал, потом натянул рубашку обратно и сложил свой плащ. Он открыл сундук: внутри было только сложенное тонкое одеяло. Кип положил в сундук плащ и шкатулку и поставил его в ногах кровати.

– Ну как, ты закончил? – спросила Самита.

– Нет еще! Гм… погодите минутку!

Кип окинул взглядом койки. В помещении их было порядка шестидесяти. Незанятые – те, что были ближе к Кипу, – были не застелены, и под ними стояли сундуки. Занятые были накрыты одеялами, и сундуки стояли у них в ногах.

Здесь не было никаких укромных местечек; здесь в принципе не предполагалось никакой укромности.

Решившись, Кип сунул кинжал под матрас, поспешно застелил койку, постаравшись разгладить одеяло так, чтобы выпуклость была не слишком заметна. Закончив, он двинулся к Самите.

– Просто чтобы ты знал, – заметила она, – если ты хочешь, чтобы у тебя что-то украли, лучший способ – спрятать это под матрас. Все хулиганы и воры смотрят туда в первую очередь.

«Кошмар! Даже этого я не могу сделать как следует! Надо было рассказать про кинжал отцу. Даже если бы он его отобрал, это лучше, чем если его сопрет какой-нибудь шестнадцатилетний дрыщ. Черт побери, мама, неужели у тебя не нашлось медальона?»

Кип молча вернулся к койке, вытащил кинжал и огляделся по сторонам. Прошел пять рядов, подошел к одной из незанятых кроватей, открыл стоявший под ней сундук и засунул кинжал под сложенное одеяло. Все лучше, чем ничего. Морщась, задвинул сундук обратно под кровать.

– Чудесно, – проговорил он. – Что дальше?

Дальше его ждали портные, где Кипу пришлось раздеться, чтобы с него сняли мерку. Все портные оказались женщинами. Одна из них была довольно привлекательной, и когда она опустилась перед ним на колени, Кип, стоявший в одних трусах, понял, что его взгляд устремлен ей прямо в декольте. Следующие полчаса он старательно смотрел в потолок и молился. И как раз когда он наконец-то тронулся к выходу, благодаря Орхолама за то, что его тело не устроило ему никакого унизительного фокуса, еще одна из женщин, кашлянув, вручила ему запасную пару чистых трусов.

– Вообще-то их можно время от времени стирать, – доверительно сообщила она. – А также иногда мыть подмышки.

Кип едва не умер от позора.

Его заставили вымыться с губкой – он сердито отмахнулся от раба, попытавшегося ему помочь, – и надеть новую белую рубашку и новые белые штаны (и новые трусы заодно), а его старую одежду раб отнес в казарму. После этого они пошли зарегистрировать его у какого-то чиновника, который заставил Кипа написать свое имя на нескольких листах бумаги, а потом Самита отвела его в обеденный зал, где ему выдали очень скромный ланч, который пришлось съесть очень быстро, после чего она показала ему, где на каждом уровне расположены туалеты.

Наконец она отвела его к месту проведения его первой лекции.

– Я могу войти с тобой внутрь, а могу подождать снаружи, – сказала она. – Как хочешь.

– Снаружи! Пожалуйста, подождите меня снаружи! – Он и так сгорал от стыда из-за того, что ему назначили телохранительницу.

Пытаясь скрыть нервозность, Кип вошел в аудиторию в потоке других студентов. Он был голоден. Все что угодно за кусок хорошего пирога! Обернувшись, он спросил Самиту:

– От меня не ожидается каких-нибудь, гм… предварительных знаний?

– От тебя не ожидается ровным счетом никаких знаний, – заверила она.

«Ага, ну тогда я, возможно, окажусь здесь лучшим учеником!»

Глава 12

– Извлекая, вы каждый раз приближаете свою смерть, – сказала им магистр Кадах.

Хотя ее нельзя было отнести еще даже к среднему возрасту, она уже сейчас казалась какой-то высохшей, серой; ее плечи были сутулыми, волосы неделями не видели ни щетки, ни расчески. На ее шее на золотой цепочке висели зеленые очки, в руке она держала тоненький прутик зеленого люксина.

– Ваша смерть не имеет значения, – продолжала магистр, – но тем самым вы лишаете своего сатрапа дорогостоящего орудия. Вы лишаете общество важного средства к существованию. Мы, те, кто умеет извлекать, – по сути своей рабы. Рабы Орхолама, рабы света, рабы Призмы, сатрапов, наших городов.

«А она умеет развеселить…»

Кип сидел на своей первой лекции в Хромерии, стараясь сохранять нейтральное выражение лица.

– Прежде всего – промыть мозги; знания подождут, – проговорил паренек позади Кипа.

– Что? – переспросил тот, оглядываясь.

Как ни странно, на парне были совершенно прозрачные очки в массивной черной оправе, подпиравшие еще более массивные черные брови. Из-за линз один его глаз казался больше другого. Однако еще более интригующим, чем его рутгарская внешность (вьющиеся каштановые волосы, маленький нос, загорелая кожа, карие глаза), были сами эти очки необычной конструкции. К ним были приделаны на петлях цветные линзы, одна желтая, другая синяя, так что их в любой момент можно было прищелкнуть поверх прозрачных.

Поймав взгляд Кипа, парень улыбнулся.

– Это я сам сделал, – похвастался он.

– Гениально! Мне никогда…

Что-то хлопнуло по парте Кипа со звуком мушкетного выстрела – он едва из штанов не выпрыгнул. Подняв взгляд, он увидел зеленый люксиновый прут в руке магистра Кадах, которым она хлестнула по столешнице на расстоянии какого-то пальца от его рук.

– Мастер Гайл! – проговорила она.

Она позволила этим словам повисеть в воздухе, провозглашая для всех, кто еще не знал, что он действительно Гайл и что это ей известно. Дальше, видимо, последует доказательство того, что ей на это плевать.

– Может быть, вы считаете себя лучше других учеников, а, мастер Гайл?

Искушение было велико, но у Кипа был приказ отца: он должен был хорошо учиться. Если его вышвырнут из класса в первый же день, это вряд ли поможет добиться желаемого.

– Нет, магистр, – отозвался Кип. Кажется, у него даже вышло искренне.

Ее фигура не была внушительной – магистр Кадах не вышла ни ростом, ни толщиной; тем не менее она так зловеще нависла над сиденьем Кипа, что он невольно отодвинулся назад, пока не уперся в спинку.

– Надеюсь, мы понимаем друг друга, молодой человек? – спросила она.

Это была странная формулировка, ведь она вроде бы пока не высказала никакой явной угрозы. Впрочем, этого и не требовалось.

– Да, магистр, – отозвался Кип.

– Дисципула! – провозгласила она, обращаясь к классу. – Я уверена, что вы все уже заметили вашего нового однокурсника. – Было неясно, имеет ли она в виду Кипа вообще или его габариты. Послышалось несколько нервозных смешков. – Его зовут Кит Гайл, и…

– Кип, а не кит, – прервал Кип. – Я, конечно, толстый, но не настолько, чтобы плавать в воде за счет своего жира!

Он понял, что совершил ошибку, сразу же, как только эти слова вырвались из его рта.

– О, спасибо за поправку. Я и забыла, что в помоечных диалектах тирейского языка слова не обязательно что-нибудь значат. Вытяни руку вперед, Кип.

Он повиновался, еще не очень понимая, зачем ей это понадобилось, и она щелкнула зеленым прутом по его пальцам.

На миг у него перехватило дыхание.

– Никогда больше не перебивай магистра, Кип. Даже если твоя фамилия Гайл.

Он опустил взгляд на руку, не сомневаясь, что увидит кровь. Однако крови не было: магистр Кадах знала в точности, насколько сильно следует бить. Хорошо еще, что он протянул ей правую руку – с искалеченной левой было бы гораздо хуже.

Женщина повернулась и пошла обратно к передней части класса, бормоча себе под нос:

– Кип! Идиотское имя… С другой стороны, чего еще ожидать от безграмотной распустехи, дающей имя своему пащенку?

Это была ловушка. Кип знал, что это ловушка – она зияла прямо перед ним. «Эта женщина ненавидит тебя, Кип, и у нее есть план. Держи свой рот на замке, Кип».

Он поднял руку. Это был наилучший компромисс, который его мозги могли предложить его рту.

Магистр проигнорировала его. Кип продолжал держать левую руку в воздухе – ее было невозможно не заметить, она была вся замотана белыми повязками. Ее можно было бы принять за флаг капитуляции, если бы не было очевидно, что это бунт.

– Как вы все должны помнить из вчерашней лекции, извлечение – это процесс превращения света в физическую субстанцию, люксин. – Она увидела, что рука Кипа по-прежнему в воздухе, и на мгновение поджала губы, но продолжала его игнорировать. – Каждый оттенок света может быть трансформирован в люксин определенного цвета, имеющий собственный запах, вес, плотность и полезные качества.

«Во имя Орхоламовой бороды, они еще здесь? Они не продвинулись дальше этого? Это же просто потеря…»

– Кип, может быть, ты считаешь это потерей времени? – резко спросила магистр. – Мы тебя утомили?

«Ловушка, Кип! Не делай этого, Кип!»

– Нет-нет, мои глаза часто так стекленеют сами собой. Должно быть, это наследство от матери-наркоманки, она постоянно курила дымку.

Брови магистра взлетели на лоб.

– Видите ли, у меня есть одна особенность, наверное, даже расстройство, – продолжал он. («Остановись, Кип! Остановись!») – Дело в том, что я не только толстый, я еще и туго соображаю – мозги плохо ворочаются, – и из-за этого если я за что-нибудь зацеплюсь, то уже не могу переходить к другому предмету, пока не получу ответы на все вопросы по предыдущему. Может быть, я недостаточно продвинутый для этого класса. Может быть, меня следовало бы перевести в какой-нибудь другой.

– Понимаю… – проговорила магистр Кадах.

Кип знал, что она не позволит ему никуда перейти. Даже если он вообще существует, этот другой класс.

– Что ж, мастер Гайл, это класс для новичков, и мы гордимся тем, что не оставляем позади даже самого медлительного барана в стаде… Насколько я понимаю, ты хотел сказать что-то еще, не так ли?

– Да, магистр.

Он ненавидел эту женщину. Он почти ее не знал, и тем не менее ему ужасно хотелось изо всей силы съездить по ее уродливому лицу.

Магистр Кадах улыбнулась. Улыбка у нее была на редкость неприятная. Эта щуплая женщина получала такое удовольствие от роли повелительницы собственного царства, так гордилась тем, что может застращать целый класс маленьких детишек!

– В таком случае, Кип, давай заключим с тобой договор: ты можешь сказать то, что хочешь, но если я найду твои слова дерзкими, то ударю тебя еще раз. Для класса это тоже будет превосходным наглядным уроком – видите ли, при извлечении цвета тоже всегда есть цена, и вы сами решаете, платить или нет. Итак, Кип?

– Вы назвали мою мать безграмотной. Это примерно настолько же верно, как если бы я назвал вас приличным человеком. – Его сердце билось в горле, мешая дышать. – Моя мать продала душу за дымку. Она лгала, обманывала, воровала, и думаю, даже пару раз торговала собой, но она не была безграмотной. Так что, если вы хотите и дальше оскорблять мою мать, чтобы показать всем, как я жалок, то в вашем распоряжении куча других вещей, которые вы можете о ней говорить, не опасаясь солгать. Но эта к ним не относится.

«Получи, сука!»

Класс глядел на Кипа во все глаза. Он не знал, развеяли ли его слова сотню слухов или породили сотню новых – может быть, и то и другое одновременно. В любом случае ему удалось сохранить спокойный тон и он ни разу не назвал магистра Кадах лгуньей или чем-нибудь похуже. Пожалуй, это можно было считать победой… Ну чем-то вроде.

– Ты закончил? – спросила женщина.

«А теперь за победу пора платить».

– Да, – сказал Кип.

Он положил на парту руку для наказания – левую, перевязанную бинтами. «Глупо, Кип! Ты же ее провоцируешь. Сам напрашиваешься».

Хрясь!

Кип вздрогнул: прут хлобыстнул по парте с такой силой, что столешница содрогнулась – на расстоянии двух пальцев от его руки.

– Так же, как при извлечении цветов, в жизни порой не приходится платить за свои проступки, – провозгласила магистр Кадах, обращаясь к классу. – В особенности если твоя фамилия Гайл… Кип, твое поведение мне не нравится. – Это уже адресовалось ему. – Иди подожди конца урока в коридоре.

Кип поднялся с места и вышел за дверь, сопровождаемый взглядами двадцати пар глаз. Его одноклассники собрались со всех Семи Сатрапий: здесь были темнокожие парийцы – девушки простоволосые, парни в гхотрах, – аташийцы с оливковой кожей и яркими сапфировыми глазами, много рутгарцев с маленькими носами и тонкими губами, с еще более светлой кожей; была даже одна блондинка. Кип, впрочем, был единственным тирейцем, причем выглядел скорее помесью всех остальных: волосы вьющиеся, как у парийцев, но без их поджарого, текучего телосложения, глаза по-аташийски голубые, но кожа более смуглая, а нос не настолько крупный. На его коже виднелось даже несколько веснушек, словно он был частично кроволесцем.

«Тебя будут ненавидеть из-за меня, – сказал ему отец при прощании, а потом его лицо прорезала эта кривая, обаятельная гайловская улыбка. – Но не беспокойся, скоро они начнут ненавидеть тебя из-за тебя самого».

Это был его первый день, так что Кип решил, что пока его ненавидят из-за того, что он сын Гэвина Гайла.

Самиты нигде не было видно. Кип предположил, что гвардейцы работают посменно – вероятно, она понадеялась, что он сможет высидеть одну лекцию, не нарвавшись на неприятности. Упс, ошибочка!

«Ну давай, – думал он, усаживаясь на пол в коридоре Хромерии, – давай, пожалей себя. Тебя признал своим бастардом самый могущественный человек в мире. Он уже несколько раз спасал тебе жизнь, и он предоставил тебе выбор. Ты мог бы поступить в Хромерию анонимно. Ты сам это выбрал».

Еще недавно Кип считал, что у него есть здесь по крайней мере один друг. Здесь училась Лив – до Гарристона. Девушка хорошо к нему относилась, хотя и считала его чем-то вроде младшего брата. Однако теперь ее тут больше не было; она предпочла вступить в войско Цветного Владыки, предпочла поверить в утешительную ложь. Кип ненавидел ее за это, презирал за поиск легкого выхода – и все же в основном он по ней тосковал.

Он сидел рядом с дверью, пытаясь подслушать лекцию магистра Кадах, пытаясь думать о магии, чтобы не думать ни о чем другом. Кажется, магистр говорила что-то о свойствах зеленого люксина? Кип подумал, не извлечь ли немного прямо тут, в коридоре. Хотя это, пожалуй, плохая идея: зеленый делает тебя буйным, непокорным, ты начинаешь нарушать установленные правила. Сейчас от такого лучше воздержаться. Впрочем, Кип улыбнулся, подумав о такой возможности.

– Это ты Кип?

Чей-то голос вторгся в его размышления, вытащив Кипа из мира фантазий. Говорящий был крошечный, чисто выбритый, очень темнокожий париец в накрахмаленном головном платке и рабском балахоне, сделанном из наилучшего хлопка.

– Э-гм, да.

Кип встал, и холодный комок страха, провалившийся в низ его живота, подсказал ему, кто мог послать этого раба. Тот несколько долгих мгновений разглядывал его, очевидно, оценивая, но не позволяя оценке проявиться на своем лице. Гэвин говорил Кипу, что главный раб и правая рука Андросса Гайла носит имя Гринвуди.

– Люкслорд Гайл желает тебя видеть, – наконец сообщил раб.

Люкслорд Гайл, он же Андросс Гайл, один из богатейших людей в мире, имеющий владения по всему Рутгару, Кровавому Лесу и Парии. В правящем совете, известном как Спектр, он занимает место Красного. Отец двух Призм: Гэвина – и Дазена, бунтовщика, едва не уничтожившего мир. Андросс Гайл, подумал Кип, наверное, единственный человек в мире, которого Гэвин боится.

«Мой дед».

А сам Кип – бастард, пятно на семейной репутации. Фелия Гайл, бабушка Кипа и единственный человек, способный смягчить тираническую натуру Андросса, теперь мертва.

Однако прежде чем влететь лбом в эту стену, Кип понял, что у него есть еще одна проблема. Он не мог покинуть коридор, не дав магистру Кадах новый повод для репрессий, и не мог выказать неуважение Андроссу Гайлу, заставляя его ждать.

– Э-м, вы не могли бы сказать моему магистру, что меня вызвали в другое место? – попросил он раба.

Гринвуди поглядел на него без выражения. Кип почувствовал себя глупо. Будто он сам не мог сделать один шаг, просунуть голову в дверь и сказать: «Меня вызывают в другое место». Он уже открыл было рот, чтобы начать объясняться, но вспомнил наказ Гэвина: «Помни, кто ты такой». Поэтому, вместо того чтобы извиняться или говорить «пожалуйста», он снова закрыл рот и промолчал.

Еще раз окинув Кипа оценивающим взглядом, Гринвуди повиновался. Он коротко постучал в дверь и вошел в классную комнату.

– Люкслорд Гайл требует Кипа к себе.

Он не дал магистру Кадах времени на ответ, хотя Кип пожертвовал бы левым глазом, чтобы поглядеть, какое у той сделалось лицо. Гринвуди был раб – но раб, выполняющий распоряжения одного из могущественнейших людей в мире. Любые возражения магистра Кадах не имели значения. Уж Гринвуди-то никогда не забывал, кто он такой.

Вопрос только в том, кто такой Кип? Гринвуди назвал его просто по имени. Он не сказал: «Люкслорд Гайл вызывает к себе своего внука».

Как там выразился Гэвин – «Будем считать победой, если тебе удастся не намочить штаны»?

– Э-гм, вы не против, если мы по дороге завернем в туалет? – кашлянув, спросил Кип.

Глава 13

Гэвин с улыбкой сошел с глиссера на Остров Видящих. Каррис вытащила свой атаган и направила пистолет на ближайшего из людей.

Те стояли нестройной толпой, но были вооружены мечами и мушкетами, а также самодельными копьями. Между ними было мало общего: они сошлись из всех Семи Сатрапий, светлокожие и черные, грязные и чистые, одетые в шелк и в шерсть. У некоторых на лбу был нарисован углем еще один глаз – но даже тут у одних рисунок был выполнен тщательным образом, а у других криво и небрежно.

Общее было у них лишь одно: им всем хватило религиозного рвения, чтобы добраться сюда через рифы на утлом каноэ. Ну и еще все они были цветомагами.

Из толпы выступила женщина. Она была низкорослой, едва по пояс Гэвину: с короткими руками и ногами, но туловищем обычного размера, какое бы могло быть у женщины среднего роста. На ее лбу красовалось изысканное изображение пылающего глаза.

– Ты не будешь здесь извлекать! – объявила она.

– Ну это решать мне, – возразил Гэвин.

Вместо признаков раздражения женщина улыбнулась:

– Все как было предсказано!

«Ну да, они же Видящие… Превосходно».

– Кто-то предсказал, что я это скажу? – уточнил Гэвин.

– Нет, что ты поведешь себя как осел.

Гэвин расхохотался:

– Мне уже нравится это место!

– Ты пойдешь с нами, – распорядилась женщина.

– Конечно, – согласился Гэвин.

– Это была не просьба.

– А что же еще? – возразил он. – Если у вас нет власти принудить кого-либо к повиновению, вам остается только просить. Как твое имя?

– Целия. Когда я устану, ты меня понесешь, – сообщила она, не впечатленная его доводами.

– С радостью.

Их разговор прервал звук взводимого курка. Каррис направила свой пистолет прямо в нарисованный третий глаз женщины. Вокруг раздался шорох движения: люди направляли мушкеты на Каррис, также взводя курки.

– Только попытайся что-нибудь выкинуть, – проговорила Каррис, – и я разнесу тебе череп.

– Белая Черная гвардейка! Нас предупредили, что ты будешь… склонна к насилию.

Каррис поставила курок на предохранитель, убрала пистолет, сунула в ножны атаган.

– Я передумал, – объявил Гэвин. – Кто та, к кому ты меня хочешь отвести, и как далеко она находится?

Женский род он использовал наобум. Гэвин мало что знал о религиозных верованиях Видящих – фактически он подозревал, что у них нет какой-либо общей веры. Однако любая культура, будучи поставлена перед биологическими фактами, вынуждена использовать собственные интерпретации. Женщины-цветомаги, как правило, извлекают более успешно, поскольку многие из них видят цвета более отчетливо; к тому же они живут дольше, чем извлекатели-мужчины. Если в культуре это принято считать признаком того, что Орхолам покровительствует женщинам, едва ли им понравится предположение, что в их главе стоит мужчина.

– Третий Глаз проживает у подножия горы Инура.

– Вон той?

Гэвин указал на самую высокую гору. Впрочем, не настолько высокую, чтобы это препятствовало росту деревьев; она была вся покрыта зеленью.

«Однако же до нее неблизко!»

– Сколько тут, часов пять ходьбы?

– Шесть.

– Лошадей у вас, конечно, нет? – спросил Гэвин.

– У нас есть несколько лошадей, но их не используют, отправляясь на встречу с Третьим Глазом. Это паломничество, его следует совершать пешком. Благодаря этому остается время, чтобы подумать и подготовить свою душу к тому, что предстоит.

– Вот как! Что ж, когда Третий Глаз явится, чтобы повидаться со мной, она может приехать верхом. Я тоже хочу, чтобы она была в правильном расположении духа.

Целия неодобрительно вытянула сложенные трубочкой губы.

– Как и было предсказано…

– Она предсказала, что я откажусь к ней явиться?

– Да нет, я все про твои ослиные замашки.

Несколько мужчин рассмеялись.

– Если что, я говорю так не потому, что потакаю своим капризам. У меня есть работа, и я собираюсь приступить к ней немедленно.

Целия окинула взглядом две сотни вооруженных людей, окружавших Гэвина и Каррис:

– Вообще-то, я могу ведь и настоять на своем. Эти люди не просто вооружены, они еще и цветомаги.

– Ну а я – Призма, – отозвался Гэвин, словно досадуя, что до нее никак не доходит. – Ты вправду думаешь, что две сотни человек смогут удержать меня от выполнения того, на что направлена моя Воля?

Целия поколебалась.

– Мне кажется, ты напрасно идешь на конфликт.

– Слушайте, слушайте, – вполголоса пробормотала Каррис.

Порой Гэвину казалось, что весь мир наполнен идиотами. Сила может быть ножом, но часто ей приходится играть роль дубины. Такой человек, как Железный Кулак, мог себе позволить говорить мягко, потому что ему было достаточно встать, и всех окружающих охватывал трепет перед его физическим превосходством. Гэвину зачастую приходилось гнуть свою линию, потому что он не верил, что кто-то может сделать это за него. Это было необходимо, потому что если бы он позволил другим принимать решения, основываясь на предположении о его слабости, пришлось бы прибегать к грубой силе, чтобы выбить эту идею из их голов. Устрашение обходится дешевле, чем исправление ошибок.

Впрочем, то, что он сказал о Воле, не было пустыми словами. Извлекатели изменяют мир, навязывая ему свою волю. Среди наиболее могущественных цветомагов чаще обычного встречаются безумцы, бастарды, самовлюбленные кретины и просто мерзкие типы. И поскольку именно от них все зависит, окружающие их терпят. К Гэвину это относилось в первую очередь.

Однако чем больше у тебя силы, тем труднее распознать, что находится за пределами твоих возможностей.

К тому же есть удовольствие в том, чтобы заставлять других повиноваться – Гэвин испытал это чувство, когда Целия принялась распоряжаться, собирая своих людей и трогаясь с места. Да, можно было говорить себе, что важно сразу установить правильный баланс сил, памятуя о том, что ему предстояло сделать. Подготовить Видящих к горькой пилюле, которую им предстояло проглотить. Все это было верно. Тем не менее ему все равно стоило последить за собой.

Даже не дожидаясь, пока они уйдут, Гэвин вернулся обратно к берегу. Он не стал растворять глиссер, а просто оставил его запечатанным.

– У нас есть неделя, – сообщил он Каррис. – Залив слишком широкий, так что нам придется построить волноломы вон от того мыса и отсюда досюда. Рифы нужно будет убрать… Нет, пожалуй, я не стану убирать их полностью, а сделаю зигзагообразный проход, чтобы корабли неприятеля по-прежнему разбивались, если они вздумают сюда заявиться. А для своих я отмечу безопасный путь – может быть, передвижными буями? И надо определиться с шириной этого прохода. Если сделать его слишком узким, будет трудно подвозить к городу припасы и большое количество людей будет не прокормить. С другой стороны, если он будет слишком широким, рифы перестанут служить угрозой… Одним словом, я приветствую любые соображения с твоей стороны. Помимо этого, мне понадобится твоя помощь в том, чтобы решить, что нужно строить в первую очередь, чтобы мои люди могли сразу же начать здесь жить. Надо ли расчищать джунгли – и если надо, то как это сделать? Или просто построить стену для защиты против местных зверей и аборигенов? Надо ли пытаться строить дома или на это нас уже не хватит?

Каррис глядела на него во все глаза.

– Знаешь, каждый раз, когда мне кажется, что я тебя знаю… Ты ведь действительно делаешь то, что я думаю, да? Ты основываешь город! Не какую-нибудь там деревню. Ты сразу планируешь, что это будет крупный центр.

– Не при моей жизни, – улыбнулся Гэвин.

– Знаешь, если ты и дальше будешь изменять все, к чему прикасаешься, через пять лет здесь ничего не будет прежним.

Пять лет… Предположительно столько оставалось до конца его срока в должности Призмы. Но он умирал уже сейчас, и очень скоро Каррис тоже это заметит.

– Да, – проговорил Гэвин. – Надеюсь, что не будет.

Пять лет… Пять великих целей. Вот только теперь на них оставалось не больше года.

Глава 14

«Единственное, чего не хватает этому месту, чтобы от него было окончательно не по себе, – это колышащейся на сквозняке паутины». Без малейшего энтузиазма Кип уставился в непроглядную темноту, в которой жил лорд Андросс Гайл.

– Ты впускаешь в комнату свет, – заметил Гринвуди. – Ты что, желаешь моему господину смерти?

– Нет-нет, я… – «Вечно я извиняюсь!» – Я уже вхожу.

Он шагнул вперед, раздвигая слои тяжелых портьер, отгораживавших комнату от внешнего мира. Воздух внутри помещения был затхлым, неподвижным, горячим. Здесь смердело старостью. И было невероятно темно. Кип моментально начал потеть.

– Подойди сюда, – послышался голос, низкий и хриплый, словно это были первые слова, произнесенные лордом Гайлом за весь день.

Маленькими шажками Кип двинулся вперед, уверенный, что сейчас споткнется и опозорится. У него было такое чувство, будто он попал в логово дракона.

Что-то дотронулось до его лица. Кип вздрогнул. Не паутина – легкое, словно перышко, касание. Кип встал как вкопанный. Почему-то ему представлялось, что Андросс Гайл инвалид, может быть прикованный к креслу-коляске, словно зловещий двойник Белой. Однако хозяин комнаты стоял перед ним на ногах.

Его рука была твердой, хотя на ней и не было мозолей. Она обвела круглое лицо Кипа, пощупала его волосы, очертила изгиб носа, коротко прижалась к губам, прошлась по бугристой поверхности нижней челюсти, где подразумевалась зарождающаяся бородка. Кип поморщился, прекрасно понимая, что пока там можно обнаружить лишь скопление прыщей.

– Так, значит, это ты бастард, – проговорил Андросс Гайл.

– Да, милорд.

Внезапно из ниоткуда прилетела затрещина, такая увесистая, что Кипу едва не оторвало голову. Он шмякнулся о стену и наверняка бы себе что-нибудь сломал, если бы она тоже не была укутана многочисленными слоями ткани. С пылающей щекой и звоном в ушах Кип скорчился на застеленном коврами полу.

– Это за то, что ты существуешь. Никогда больше не навлекай позора на эту семью.

Кип поднялся на нетвердые ноги, слишком потрясенный даже для того, чтобы разозлиться. Он сам не знал, чего ожидал от этой встречи, но уж точно не удара из темноты.

– Приношу свои извинения за то, что родился на свет, милорд.

– Ты даже не представляешь, о чем говоришь.

Воцарилось молчание. Темнота угнетала.

«Гэвин сказал: в любом случае постарайся не сделать его своим врагом… Мне кажется или здесь сделалось еще жарче?»

– Убирайся, – наконец произнес Андросс Гайл. – Убирайся сейчас же.

Кип повиновался, отчетливо осознавая, что не справился с задачей.

Глава 15

Лорд Омнихром задумчиво потирал виски. Лив Данавис не могла отвести от него глаз – как и любой другой. Тело Цветного Владыки фактически представляло собой скульптуру из чистого люксина. Предплечья были закрыты синими щитками, далее переходившими в шипастые латные рукавицы; кожу заменяла синяя ткань из переплетенных люксиновых прядей, под которой текли ручейки желтого люксина, постоянно восполнявшие убыток; гибкий зеленый люксин служил материалом для суставов. Только его лицо оставалось человеческим, да и то лишь едва-едва: кожа бугрилась шрамами от ожогов, а в глазах – ореолы которых были не то что прорваны, а вообще практически отсутствовали – вращалась карусель всех цветов по очереди, занимая не только радужку, но даже белки. Вот их закрыла синяя пелена, но уже в следующий момент сменилась желтой.

Владыка сидел на троне в приемном зале Травертинового дворца, решая, как ему разделить город, который он только что завоевал – и нашел почти пустым.

– Я хочу, чтобы двенадцать повелителей воздуха надзирали за перераспределением имущества. Главным назначаю лорда Шайяма. Прежде всего нужно собрать добычу. Жители Гарристона почти ничего не взяли с собой, все осталось тут. Какая-то часть добра отправится вместе с армией, но мы ведь не оставим все прочее гнить? Продайте то, что сможете продать, а остальное разделите между оставшимися горожанами – поровну, насколько получится. Предоставляю двенадцати лордам решать, кому из новых поселенцев какие участки отдать в аренду. За самые богатые имения и дома плата должна быть внесена вперед; более бедным будет позволено подождать шесть месяцев до первой выплаты.

Он повернулся к синей-зеленой извлекательнице с еще не прорванным ореолом. Это была тирейка с волнистыми темными волосами и смуглой кожей. Ее внешность бросалась в глаза, но казалась странной: глаза расставлены чересчур широко, рот слишком маленький.

– Леди Селина! – Тирейка присела в реверансе. – Пока мы остаемся в городе, вы распоряжаетесь всеми зелеными. У вас есть шесть недель. За это время вы должны расчистить основные ирригационные каналы и восстановить речные шлюзы. Я хочу, чтобы будущей весной этот город расцвел! Первые осенние дожди могут начаться со дня на день. Проконсультируйтесь с лордом Шайямом. Нужно будет завезти новые растения, может быть, даже почву. За то время, что у нас осталось, используйте все рабочие руки, что есть в вашем распоряжении, и приложите все усилия!

Леди Селина снова глубоко присела и немедленно вышла.

И так продолжалось все утро. Лив сидела вместе с пятью другими советниками слева от Цветного Владыки. Помимо советников, в тронный зал не допускали никого: Владыка хотел, чтобы люди знали о его планах как можно меньше. Лив понятия не имела, как ее угораздило оказаться среди немногих привилегированных лиц. Конечно, она была дочерью генерала Корвана Данависа, а Цветной Владыка не скрывал, что надеется переманить старого врага Гэвина на свою сторону, но Лив казалось, что тут есть что-то еще. Она присоединилась к Омнихрому перед Гарристонской битвой и даже сражалась вместе с его армией, пытавшейся захватить город, – но сделала это в обмен на обещание Цветного Владыки спасти ее друзей. Ничто из этого не заслуживало подобного доверия.

Тем не менее происходящее действительно зачаровывало ее. Владыка часто вызывал к себе придворных, чтобы получить у них информацию по тому или иному вопросу. Он ни в грош не ставил действующие законы и мало заботился о том, как было принято вести дела, зато выказывал живой интерес к вопросам торговли, ремесел, налогообложения, сельского хозяйства – всему, что было необходимо для обеспечения его людей и его армии.

Вызвав к себе своих военачальников, он повысил одного из наиболее одаренных молодых командиров до чина генерала, после чего поставил перед ним задачу обеспечения безопасности тирейских дорог и рек. Он желал, чтобы торговля могла беспрепятственно осуществляться на всем течении Бурой реки, а бандиты были безжалостно истреблены.

Лив понимала, что в каком-то смысле это означало замену множества мелких разбойников на одного большого. Разумеется, люди Владыки будут собирать с людей налоги, точно так же, как бандиты требовали с них выкуп за право проезда. Однако если это будет делаться по справедливости и никто не станет убивать крестьян и торговцев ради их пожитков, страна все равно окажется в выигрыше, как это ни называй.

Он отправил вдоль реки автономные отряды зеленых и желтых цветомагов, чтобы те расчистили русло, обеспечив судоходство. Если Владыка и был мерзавцем, он был мерзавцем дальновидным, поскольку даже если Лив и не понимала смысла всех его приказов, для нее было очевидно, что он жертвует огромным количеством своих извлекателей и бойцов ради благополучия Тиреи. Разумеется – говорила Лив ее циничная сверхфиолетовая натура, – в конечном счете он сам же от этого и выиграет. Армия в походе не может обеспечивать себя провиантом и не всегда может рассчитывать на грабежи, чтобы расплачиваться с солдатами, так что сильная экономическая база впоследствии значительно увеличит его силы.

– Лорд Ариас, – продолжал Цветной Владыка, – я хочу, чтобы вы отобрали сотню своих жрецов, достаточно молодых, чтобы у них хватало рвения, но и достаточно взрослых, чтобы разбираться в основных принципах веры, и разослали их по всем сатрапиям распространять благую весть о грядущей свободе. Ваша главная цель – города. Отдавайте предпочтение местным уроженцам, где это возможно. Расскажите им без утайки, какого противостояния им следует ожидать; не исключено, что у нас будут мученики во имя Дазена. Сразу же начните готовить новую волну фанатиков, чтобы пополнить ущерб. Я буду ждать от вас регулярных докладов, и присылайте их с надежными людьми. Там, где преследования будут слишком жестокими, мы всегда сможем заключить соглашение с Орденом Разбитого глаза, не так ли?

Лорд Ариас поклонился. Это был аташиец с типичными для его народа ярко-голубыми глазами, оливковой кожей и пышной бородой, заплетенной в косички и унизанной бусинами.

– Мой повелитель, как вы нам прикажете действовать на Большой Яшме и в самой Хромерии?

– Хромерию оставьте в покое, с ней будут разбираться другие. На Большой Яшме следует действовать с величайшей осторожностью. Там мне больше нужны глаза и уши, нежели рты, вы понимаете меня? Пошлите ваших лучших людей – и только в сам город. Пускай они сеют недовольство в тавернах и на рыночных площадях, а лучше пусть ищут тех, кто уже недоволен, и едва слышно нашептывают им на ухо, что наше движение, возможно, заслуживает их внимания. Замечайте таких недовольных, чтобы впоследствии привлечь их на свою сторону, но не делайте никаких резких движений! Они там далеко не дураки. Не забывайте, что Хромерия тоже может попытаться подослать к нам шпионов.

– Вы уполномочиваете меня послать туда Орден? – уточнил лорд Ариас.

– Лучшие люди Ордена уже там или на пути туда, – ответил Владыка. – Однако я хочу, чтобы вы использовали их скорее как иголку, нежели как дубину, вам понятно? Если наши действия будут раскрыты преждевременно, все предприятие обречено на провал. Судьба революции в ваших руках!

Лорд Ариас погладил бороду, застучав желтыми бусинами.

– В таком случае, полагаю, мне придется самому обосноваться на Большой Яшме и вести дела оттуда.

– Согласен.

– И мне потребуется финансирование.

– А вот здесь, как легко предугадать, мы сталкиваемся с трудностями. Я могу дать вам десять тысяч данаров. Знаю, это лишь малая часть того, что вам понадобится, но у меня здесь люди, которых нужно кормить. Проявите творческую инициативу.

– Может, хотя бы пятнадцать? Купить дом на Большой Яшме – это уже…

– Придумайте что-нибудь. Если я смогу, то через три месяца пришлю вам еще.

Остаток дня прошел в решении более прозаических вопросов: отдаче распоряжений о том, где и как расквартировать армию; запросах о выдаче денег на провизию, на новую одежду и обувь, на новых лошадей и рогатый скот. Кузнецам и рудокопам следовало заплатить за их работу; иностранные лорды и банкиры требовали возврата выданных ранее ссуд; другие просили распорядиться о привлечении местных жителей и пришедших с армией маркитантов к расчистке дорог, разведению костров, восстановлению переправ.

Только Лив, единственную из всех собравшихся, ни разу не попросили о совете по какому-либо вопросу. Даже к казначейше Владыка пару раз обращался за помощью. Эта миниатюрная женщина носила гигантские корректирующие линзы и непрестанно теребила маленькие счеты, которые принесла с собой. Сперва Лив решила, что она попросту нервничает и поэтому щелкает костяшками, однако через какое-то время, когда та изложила дюжину различных способов, при помощи которых Владыка может структурировать свои долги, чтобы добиться наибольшей выгоды, Лив поняла, что казначейша действительно все это время без перерыва подсчитывала цифры.

В конце концов, попросив одного из советников перечислить оставшиеся на повестке дела, Владыка решил, что все они могут подождать до завтрашнего дня. Распустив совет, он жестом пригласил Лив следовать за ним.

Вместе они поднялись по лестнице в его апартаменты и вышли на огромный балкон.

– Итак, Аливиана Данавис, скажи мне, что ты сегодня увидела?

– Милорд? – Она пожала плечами. – Я увидела, что работа правителя гораздо более сложна, чем я могла себе вообразить.

– Сегодня я сделал для Гарристона – и для Тиреи – больше, чем Хромерия за шестнадцать лет. Не то чтобы я ожидал за это благодарности. Принудительный труд по уборке города едва ли сделает меня популярным, но это лучше, чем оставить добро лежать и гнить, или ждать, пока его разграбят мародеры и бандитские шайки.

– Да, милорд.

Он вытащил из кармана плаща тонкую зигарро – щепотку табака, завернутую в лист крысьей травы, – зажег ее прикосновением пальца, излучающего под-красный, и глубоко затянулся. Лив с интересом посмотрела на него.

– Мой переход от плоти к люксину не был безупречным, – пояснил Владыка. – Результат вышел лучше, чем у кого бы то ни было за последние несколько веков, но тем не менее я допустил некоторые ошибки. Болезненные ошибки. Конечно, то, что начинать пришлось с обугленной развалины, не облегчило мне задачу.

– Что с вами произошло? – осторожно поинтересовалась Лив.

– Может быть, я расскажу тебе в другой раз. Сейчас, Аливиана, я хочу, чтобы ты подумала о будущем. Я хочу, чтобы ты начала мечтать!

Он поглядел на залив: поверхность воды усеивал мусор, набережные были завалены обломками. Омнихром вздохнул.

– Вот город, который мы захватили! Жемчужина пустыни, которую Хромерия постаралась уничтожить, как могла.

– Мой отец пытался его защищать, – возразила Лив.

– Твой отец – великий человек, и я не сомневаюсь, что именно это он и намеревался сделать. Но твой отец поверил лживым басням Хромерии.

– Мне кажется, его шантажировали, – проговорила Лив.

Внутри у нее было пусто. Призма – человек, которым она так восхищалась, – не просто шантажировал ее отца, чтобы заставить его себе помогать, но делал это с ее же помощью. Правда, Лив не знала, как именно он этого добился, но это было единственное, что приходило ей в голову в качестве объяснения, почему ее отец согласился сражаться на стороне своего заклятого врага.

– Надеюсь, что это действительно так.

– Что? – переспросила Лив.

– Потому что если это так, то, значит, еще не поздно все изменить. Я был бы счастлив, если бы твой отец был рядом с нами. Он грозный противник. Превосходный воин, блестящий! Мы выясним этот вопрос. Но боюсь, Лив, что он так долго слушал их лживые речи, что вся система его восприятия была извращена. Может быть, он в состоянии увидеть несколько растущих на поверхности сорняков, но если сама почва отравлена, как он сумеет распознать правду? Вот почему наша надежда в первую очередь на молодежь.

Солнце уже садилось, и с Лазурного моря задул свежий ветерок. Цветной Владыка глубоко затянулся своей зигарро и устремил взгляд на кончик, по-видимому, наслаждаясь его красноватым светом.

– Лив, я хочу, чтобы ты попыталась вообразить мир без Хромерии. Мир, в котором женщина сможет поклоняться любому богу, которого сочтет подходящим. Где положение извлекателя не означает смертный приговор с отсрочкой в десять лет. Мир, в котором глупцы не оказываются на троне благодаря случайности рождения, где успех человека определяется его способностями и упорством, и больше ничем. Где нет владык помимо тех, кого поставила властвовать сама природа. Где нет рабов – вообще. Рабство – проклятие Хромерии! В нашем новом мире женщину никто не станет презирать из-за того, что она тирейка, – но это не будет и почетным знаком. Я сражаюсь не за то, чтобы сделать Тирею чем-то высшим; в нашем новом обществе это попросту не будет иметь значения. Какие у тебя волосы, какие глаза – все твои отличительные особенности будут лишь придавать тебе интереса, но не более того. Мы станем светом для мира! Мы откроем Врата Вечной ночи, закрытые Люцидонием, и проложим пути через Шаразанские горы. Любой найдет у нас желанный прием, кем бы он ни был!

В каждом городке, в каждой деревушке будут учить магии – и я не сомневаюсь, что мы обнаружим множество людей, обладающих талантами, которые можно будет использовать для улучшения их собственной жизни и жизни окружающих их людей, а не для удовлетворения прихотей и амбиций губернаторов и сатрапов. И думаю, по мере роста наших знаний выяснится, что все люди – все до единого! – поцелованы светом. Настанет день, когда извлекать цвета будет каждый. Подумай, сколько гениев существует в магии даже сегодня – гениев, которые могли бы изменить мир! Но на настоящий день… может быть, они тирейцы и не могут себе позволить поступить в Хромерию. Или парийцы и их семья не в фаворе у деи. Или илитийцы – и считают магию воплощением зла, потому что они погрязли в предрассудках. Подумай, сколько полей остаются непаханными, сколько детей голодают без хлеба, которого у них нет, потому что нет зеленых извлекателей, чтобы удобрять поля! Руки Хромерии по локоть в крови, и они даже не осознают этого! Это медленный яд, незаметная смерть. Капля за каплей Хромерия высасывает жизнь из сатрапий. Вот за что мы сражаемся, Аливиана. За другое будущее. И победа не дастся легко: слишком многие получают слишком много от сложившегося коррумпированного порядка, чтобы легко от него отказаться. Они будут посылать людей, чтобы те умирали вместо них. Это разрывает мне сердце! Они приносят в жертву тех самых людей, которым мы собираемся дать свободу! Но мы их остановим. Мы позаботимся о том, чтобы они не смогли этого повторить. Новые, еще не рожденные поколения получат в наследство лучший мир, чем тот, который достался нам.

– Все, что вы говорите, звучит привлекательно, – с сомнением проговорила Лив, – но чтобы узнать вкус супа, надо его попробовать, не так ли?

Омнихром широко улыбнулся:

– Совершенно верно! Именно этого я и хочу от тебя, Лив. Извлекай! Прямо сейчас! Извлекай сверхфиолетовый – и думай. И говори мне, что ты думаешь. Тебя никто не накажет, независимо от результатов.

Она повиновалась, принявшись впитывать в себя этот внеземной, невидимый свет, позволяя ему курсировать по своему телу, чувствуя, как он отделяет ее от ее эмоций, погружает в пространство гиперрациональности, почти бестелесного разума.

– Вы практичный человек, – произнесла она ровным голосом: под властью сверхфиолетового любые эмоции кажутся ненужным излишеством. – И возможно, также романтик. Странное сочетание. Однако вы целый день выполняли различные задачи, и есть вероятность, что я попросту последняя в списке. Не могу сказать, прелюдия ли это к соблазнению, или вам просто нравится вызывать восхищение у женщин.

В глубине сердца она была сама шокирована тем, что сказала, – какова наглость! Однако вместо того чтобы отдаться на волю приливающему румянцу, Лив еще глубже занырнула в сверхфиолетовое бесстрастие.

– Редко можно встретить мужчину, который не теряет голову из-за женщин, теряющих голову от него, – насмешливо отозвался Владыка.

– То есть мое последнее предположение верно, как это ни банально.

Ему нравилось ее внимание, ее растущее восхищение – но за весь разговор он почти ни разу не прикоснулся к ней, даже когда у него был повод это сделать. Говоря, он не пытался наклониться или подойти ближе. Она занимала его интеллектуально, но не телесно.

– Вы не собираетесь меня соблазнять, – продолжала Лив.

Кажется, Владыка не был в восторге от этого замечания.

– Увы, пожар, унесший из моей жизни так много другого, также лишил меня простых радостей плоти. Не то чтобы я их презирал – но резвиться, как делают зеленые, мне навсегда заказано.

Учитывая неподвижность черт, вызванную шрамами от ожогов, и обездвиженность люксинами, которые он вживлял себе в кожу, было трудно прочесть на его лице хоть что-то, за исключением самых явных выражений; однако она напомнила себе, что это еще не значит, будто он неспособен чувствовать тонко и глубоко. Его глаза наполнялись то одним, то другим цветом, однако Лив подозревала, что и они могут служить надежным индикатором его эмоций, лишь когда эмоции действительно очень сильны. Это делало Владыку чем-то наподобие шифра.

Сверхфиолетовые любят шифры. Точнее, любят их разгадывать.

– Ты знаешь, кем я был прежде? – спросил Цветной Владыка.

– Нет.

– И я тебе не скажу. Знаешь почему?

– Потому что вы не хотите, чтобы я знала? – предположила Лив.

– Нет. Потому что сверхфиолетовые обожают раскапывать всякие секреты. И если я не задам тебе работу раскопать что-нибудь, не имеющее для меня значения, у тебя может хватить ума раскопать что-нибудь такое, что я предпочел бы оставить в тайне.

– Дьявольский план, – одобрительно произнесла она.

Из него вылетел сноп люксина, врезавшись ей в грудь. Лив пошатнулась, потеряла связь со сверхфиолетовым – и обнаружила, что что-то крепко держит ее за шею. Брыкаясь, она поняла, что больше не стоит на ногах. И не просто не стоит: она висела за краем балкона, удерживаемая люксиновым кулаком, целиком обхватившим ее голову!

Она ухватилась за кулак, пытаясь втащить себя наверх, сделать глоток воздуха, расслабить хватку – в панике она даже не понимала, что это последнее, что ей сейчас нужно: если бы она упала с такой высоты, то разбилась бы насмерть. Ее голова была горячей, вены вздулись, глаза, казалось, готовы были лопнуть.

Глаза Цветного Владыки были ярко-красными и пылали, словно угли. Он моргнул; поверхность глазных яблок залил желтый, и Лив почувствовала, как ее перенесли через перила обратно на балкон. Кулак разжался. Она упала на пол, заходясь в кашле.

– Я… Хромерия демонизировала нас и наше дело, – проскрежетал Владыка. – В буквальном смысле: они изображают нас настоящими дьяволами. Я не терплю, когда добро называют злом, а зло – добром. Я… моя реакция была слишком импульсивной.

Лив чувствовала, как ее трясет, и стыдилась этого. Ей казалось, будто она вот-вот заплачет. «Ты из рода Данависов! – напомнила она себе. – Ты храбрая, сильная, ты не станешь закатывать истерику, словно девчонка! Ты – женщина, тебе семнадцать лет. Ты достаточно взрослая, чтобы иметь собственных детей. Ты не позволишь себе потерять самообладание!»

Поднявшись, она сделала реверанс, лишь самую малость пошатнувшись.

– Приношу мои извинения, милорд. Я не хотела вас оскорбить.

Владыка глядел поверх залива, положив ладони на перила. Обнаружив, что выронил свою зигарро, он закурил другую.

– Не смущайся из-за того, что тебя трясет, это нормальная телесная реакция. Я видел самых бесстрашных ветеранов, которых трясло не меньше. Это выглядит как слабость только из-за твоего смущения. Не обращай внимания. Это пройдет.

Он вскинул голову:

– Итак…

– Итак, у вас есть план касательно меня.

– Разумеется.

– И вы не собираетесь мне говорить, в чем он заключается.

– Умная девочка! Я собираюсь приставить к тебе наставника, который будет отвечать на все твои вопросы – ну почти.

– За исключением этого?

Владыка ухмыльнулся:

– Будут и другие пробелы.

– И кто этот наставник?

– Ты узнаешь, когда его увидишь. А теперь иди. Мне еще нужно закончить несколько более мрачных дел, прежде чем зайдет солнце.

Глава 16

Когда Кип вышел из покоев Андросса Гайла, снаружи его поджидал Железный Кулак. Как обычно, он выглядел огромным и подавляющим, но Кип, который успел немного узнать командующего Черной гвардией, подумал, что его лицо выражает скорее любопытство, чем что-либо другое.

– Мне доводилось видеть сатрапов, выходивших из этой комнаты с более жалким видом, – заметил Железный Кулак.

– Правда? – спросил Кип. Он чувствовал себя совершенно уничтоженным.

– Нет. Я просто пытался тебя подбодрить.

Железный Кулак тронулся вдоль по коридору, и Кип пристроился рядом.

– Кип, я хочу пригласить тебя на подготовительные курсы для вступления в Черную гвардию.

– Ну да, ну да. Не то чтобы я обладал какими-то особыми качествами. Просто этого потребовал мой отец.

Кипу казалось, что он всего лишь подумал это, и только услышав вылетевшее из его рта слово «отец», осознал, что снова споткнулся о собственный длинный язык. Железный Кулак встал как вкопанный, повернулся к Кипу, меряя его разъяренным, угрожающим взглядом.

– Ты что, подслушивал?

Кип сглотнул и кивнул.

«Я же не нарочно!»

Однако на этот раз слова не сумели выскользнуть из его губ. Любые оправдания съеживались в доменном пламени командирского неодобрения.

– В таком случае ты знаешь, что в конце концов я буду вынужден тебя принять. Только от тебя зависит, насколько мучительным это окажется для нас обоих.

Грудь Кипа словно бы обмотали тяжелой цепью, бросили его в море и велели плыть к дому. Железный Кулак двинулся дальше, больше не останавливаясь и не замедляя шага. Они вышли из Башни Призмы, пересекли огромную площадь между семью великими башнями Хромерии и подошли к широкой лестнице, уходившей под землю.

Они начали спускаться, и Кип наконец осознал, насколько Хромерия огромна. Она не исчерпывалась гигантскими башнями с соединявшими их в воздухе переходами, а также площадью с тысячами людей, двигавшихся в разных направлениях по самым различным делам, касавшимся Семи Сатрапий, – все это продолжалось и под землей, где обнаружилось огромное помещение с потолком высотой в добрых двадцать шагов над полом. У каждой из семи башен здесь имелись свои корни, свои входы и выходы. Здания и склады, казармы, столовые, даже несколько жилых зданий заполняли полость, во многих местах доставая до потолка; одни были сделаны из камня, другие из люксина. Повсюду буйствовали яркие краски, и, хотя все это находилось под землей, здесь не было ни темноты, ни затхлости. Мерцающие кристаллы всех цветов пылали, словно факелы, забирая солнечный свет сверху и щедро расплескивая его по всему помещению. Огромные вентиляторы, вделанные в потолок с разных сторон, всасывали и выдували воздух, так что над всем пространством постоянно дул легкий ветерок. В центре находился большой зал, а сбоку от него – тренировочные площадки.

– В начале каждого нового курса устраивается лотерея. Некоторые получают случайные номера, однако наследники Черных гвардейцев и те, кто вылетел с предыдущего курса, но занимал верхние позиции, имеют право выбирать последними. Это большое преимущество. Ты должен будешь драться за свое место, но только три боя. То есть, например, если ты выберешь десятую позицию, тебе придется драться с десятым, одиннадцатым и двенадцатым. Впрочем, это только начало; в последующие недели ты вполне сможешь подняться вверх по списку и с еще большей легкостью спуститься. Ради твоего отца я готов сделать только одно: тебе будет позволено выбирать последним. Не выбирай слишком высокую позицию, иначе придется расплачиваться кровью, но не выбирай и совсем низкую. Каждый месяц мы исключаем тех, кто стоит в списке на семи последних местах.

Железный Кулак целеустремленно двигался вперед, не обращая внимания на подземное великолепие. Кип шел следом, напряженный, сжимая и разжимая кулак обожженной руки. Он делал это сознательно, кривясь от боли. Вскоре они с командующим предстали перед группой из сорока девяти юношей и девушек, одетых в свободные бежевые рубашки и штаны. У каждого на левой или правой руке была по меньшей мере одна повязка того цвета, который он извлекал. Хотя Кип знал, что женщин в Хромерии было значительно больше, чем мужчин, в этом классе потенциальных гвардейцев их насчитывалось только десять.

Все они были молоды, хотя и старше Кипа – на вид, в основном от шестнадцати до восемнадцати лет. У каждого к груди с левой стороны был прикреплен начертанный древнепарийским шрифтом символ, о смысле которого Кип мог только догадываться – кажется, цифры? И вроде бы курсанты были выстроены в соответствии с этими цифрами: семь шеренг по семь человек.

Среди всех этих новых для него вещей больше всего в глаза Кипу бросилось то, как его новые сокурсники смотрели на Железного Кулака – так, словно он был богом. Его самого они, казалось, даже не заметили. Их учитель выглядел впечатленным не меньше остальных. Это был невысокий бритоголовый человек с рельефно выступающей мускулатурой, в форменной рубашке с короткими рукавами, выгодно открывавшими его массивные бицепсы.

Командующий подал знак, и курсанты разошлись, за несколько мгновений сформировав широкий круг. Он не был безупречным – несколько человек еще толкались или переходили, ища себе место, – но это все равно впечатляло, ведь класс, как было известно Кипу, был собран совсем недавно.

– Кип! – Командующий жестом показал Кипу на середину круга.

«О нет!»

Кип шагнул в середину.

– Это Кип Гайл. Он присоединяется к вашему курсу. Как вы знаете, это означает, что один из вас, стажеров, должен его покинуть. Черная гвардия – элитное подразделение, у нас нет места для балласта. Так что, Кип, выбирай. Бой длится пять минут или же до тех пор, пока один из бойцов не запросит пощады или не будет нокаутирован. Как и во всех испытательных боях, нанесение необратимых увечий противнику приводит к исключению с курса.

Кип не сомневался, что проиграет: он даже правил-то не понял как следует. Весь его опыт драк сводился к маханию кулаками в надежде отогнать от себя Рамира – прежде, в их городишке, – и то это ему никогда не удавалось. Получать удары он умел отлично, но вот наносить их…

– У тебя есть какие-нибудь вопросы или ты готов выбрать свое место? – спросил Железный Кулак.

– Итак, если я проигрываю, то меняюсь местами с тем, кто меня побил, или просто спускаюсь на позицию ниже?

– Это не арифметическая задачка, Кип.

«А что же еще?»

Железный Кулак поморщился.

– Просто спускаешься, – ответил он.

Кип напустил на себя загадочный вид и воззрился в даль перед собой:

– В моем будущем я провижу страдание!

Он игриво направил оба указательных пальца, выставленных, словно пистолеты, на высокого, стройного молодого парийца, на груди которого красовался номер один. Никто не засмеялся. Ничего, возможно, они еще посмеются, когда Кипу надерут задницу.

Юноша вступил в круг. На его лице отразилось беспокойство – за Кипа.

– Какие правила, командующий? – спросил он.

– Без очков, – отозвался Железный Кулак.

Кип и номер первый вручили ему свои очки – юноша оказался зеленым-синим бихромом.

Железный Кулак многозначительно кашлянул.

– И без фокусов, Перекрест!

Перекрест? Его правда зовут Перекрест?

– Разумеется, сэр, – отозвался тот. – Сэр, а что делать с его раненой рукой? Я могу ее блокировать?

– Не бей по ней специально. Но если она пострадает, что ж, значит, пострадает.

Высокий юноша оживленно кивнул и встал напротив Кипа. Кип видел отблески недоверия на лицах других курсантов, глядящих на него. Похоже, он не произвел на них особенного впечатления. Никто не верил, что он может победить. Черт побери, он и сам-то в это не верил! Хотя бы проиграй с достоинством, Кип. Проиграй так, чтобы они стали уважать тебя за твою храбрость.

«Храбрость? Они смотрят на меня как на слабоумного!»

Перекрест возвел взгляд к небу и сделал знак треугольника, поднеся большой палец к правому глазу, средний к левому, указательный ко лбу. Затем коснулся треугольником рта, сердца и обеих ладоней: три и четыре, совершенная семерка. Религиозный юноша. Будем надеяться, он не забудет о добродетели милосердия.

Повернувшись к Кипу, Перекрест отсалютовал ему, приложив оба кулака к сердцу и слегка поклонившись. Кип ответил тем же.

– Начинайте! – велел Железный Кулак.

Высокий юноша двинулся первым – и быстро. Он оказался рядом с Кипом прежде, чем тот успел отреагировать, врезался в него всем телом и захватил ногу Кипа своей ногой, блокируя его удар и толкнув его бедрами. Кип тяжело рухнул наземь, успев только схватиться за Перекреста, чтобы утащить его с собой.

Юноша дал ему себя уронить. Его длинные, гибкие конечности обвились вокруг Кипа. Кип двинул локтем, но дистанция была такой короткой, что ему не удалось вложить в удар большой силы. Потом Перекресту каким-то образом удалось завладеть его рукой. Он перекатил Кипа на спину, его ноги, словно ножницы, сомкнулись на его шее, сдавили…

Темнота.

Кип понятия не имел, сколько пролежал без сознания. Он очнулся, часто моргая. Кажется, недолго – все остальные по-прежнему стояли вокруг.

– Один бой проигран, – объявил Железный Кулак. – У тебя десять секунд до следующего.

Кип с трудом поднялся на ноги. Несколько сокурсников обступили Перекреста, хлопали его по плечу, поздравляя с легкой победой. Кип не мог вызвать в себе неприязни к этому парню: тот разгромил его безо всякой злобы и не причинив ненужных страданий.

Второй парень был плотным и голубоглазым, как и сам Кип, – может быть, только наполовину париец, поскольку его кожа была не намного темнее Киповой. Он поклонился, и Кип поклонился ему в ответ, гадая, какая новая боль ему уготована.

Кип и номер второй принялись осторожно кружить вокруг друг друга, однако взгляд парня постоянно обращался куда-то вверх, прочь от Кипа. Сперва тот не мог понять почему. Потом он увидел глаза своего противника: в белках то появлялись, то пропадали тоненькие синие прядки. Спускались вниз, в его тело. Собирались в кулаках. Если бы парень не был таким светлокожим, Кип не смог бы этого заметить. Это был один из главных недостатков светлой кожи – и именно поэтому Черная гвардия называлась черной, хотя и не всегда состояла из чернокожих извлекателей.

Однако поскольку на них не было очков, парень мог вытягивать лишь по крошечной порции синего света за раз. Ему приходилось отводить взгляд от Кипа, смотреть на один из синих кристаллов у них над головами, брать оттуда сколько получалось, после чего снова обращать взгляд к Кипу. Без синих очков процесс получался долгим.

И Кип, медленно кружа вокруг парня, давал ему необходимое время.

– А, какого черта! – воскликнул Кип и бросился на него.

Он попытался ударить. Удар был блокирован. Второй удар попал парню в плечо – но Кипу пришлось нанести его левой рукой. Он почувствовал, как рвутся незажившие рубцы. Кисть его руки словно бы окунули в пламя.

В его живот врезался кулак; второй скользнул вдоль руки, когда он согнулся пополам. Кип пошатнулся, отступил назад, и это лишило почти всей силы третий удар, направленный ему в нос. Впрочем, глаза у него все же заслезились. Он стоял, моргая и пошатываясь, удивленный тем, что противник позволил ему уйти, не развивая свой успех.

Потом он понял, почему так произошло.

В руках парня формировался синий посох, медленно растягиваясь, словно расплавленное стекло.

Кип метнулся к нему и схватился за незаконченное изделие. Стоило его пальцам сомкнуться, погрузившись в кристаллизирующийся люксин, как внезапно он ощутил с ним связь, как если бы извлек и сформировал его сам.

Сквозь незапечатанный люксин он почувствовал присутствие второго мальчика, его волю, которая за мгновение до этого была такой сфокусированной, а сейчас рассыпалась, смятая Киповым вмешательством. Кип вырвал у мальчика посох и запечатал люксин.

Синий посох, слегка искривленный в том месте, где за него хватались руки бойцов, тем не менее был высотой в рост любого из них и как раз нужной толщины, чтобы его можно было удобно обхватить. Не обращая внимания на боль, Кип схватил его перевязанной левой рукой и крутанул, так что нижний конец врезался парню под колени. Послышался звонкий шлепок, и парень, все еще ошеломленный, рухнул на землю. Он даже не пытался уйти от удара – просто стоял, словно бык на бойне. Упав, он скорчился, и Кип, переступив через тело, приставил конец посоха к его горлу.

– Бой закончен! – провозгласил Железный Кулак.

Кип отступил в сторону. Когда извлекаешь синий, гораздо проще повиноваться приказам, чем, например, когда извлекаешь зеленый.

Парень на полу простонал, оглушенный, медленно приходя в себя.

– Прошу прощения, сэр, – обратился к командующему Перекрест, – но что это было?

Железный Кулак сдвинул брови:

– Мы не собирались учить вас этому до конца следующего года. Кип, кто тебе показал эту технику?

Тот мог только беспомощно развести руками.

– Это называется перехват воли, или взлом воли. Инструктор Фиск?

Мускулистый учитель выступил вперед.

– Официально это называется насильственной транслюцификацией. Люксин не обладает памятью, он не может быть «моим» люксином или «твоим» люксином. Если произошел физический контакт с незапечатанным люксином того цвета, который ты способен извлекать, ты можешь его использовать. То, что мы сейчас видели, было поединком воль двух извлекателей, и Кип взломал волю Гратцнера.

Парень, которого победил Кип, промямлил:

– Но… но… я даже не знал, что он делает!

– Он и сам не знал, что делает, – отозвался учитель. – Верно, Кип?

– Э-гм, да, сэр.

– Тебе еще повезло, что ты не остался полным идиотом, Гратц, – сказал инструктор Фиск.

Какой-то паренек из толпы вполголоса буркнул:

– Полным – пожалуй, нет, а вот идиотом? Хм-м…

Раздалось несколько смешков – впрочем, кому-то хватило чувства приличия скрыть их за кашлем.

– Ну так что, Адрастея, бросишь Кипу вызов? – спросил Железный Кулак.

– О черт… – пробормотал парень. Это был тот самый, что отпустил шутку насчет Гратцнера.

– Сэр, – вставил Кип, – я думал, если я выиграю схватку, на этом все будет закончено.

– С чего бы это? Победа – это только начало.

Кип сглотнул.

Адрастея тоже, казалось, не испытывал особенной радости по поводу грядущего поединка. Единственный из курсантов, он не носил повязки, показывающей, какой цвет он извлекает. У него были прямые черные волосы до плеч, подвязанные золотистым шарфом, и выразительные голубые глаза. Черты лица выдавали в нем аташийца, кожа была лишь слегка смуглой – едва достаточно для Черной гвардии. Низенький и худощавый, в болтающейся на нем рубашке и мешковатых штанах, он выглядел, пожалуй, лет на тринадцать.

Странная прическа… Впрочем, Кип мало что знал о людях – может быть, длинные волосы теперь в моде? И имя странное… и довольно пухлые губы…

– А-а! Так ты девчонка! – воскликнул Кип. Просто вырвалось.

В классе засмеялись, заулюлюкали. Железный Кулак потер ладонью лоб.

«Упс! И ведь я не пытался никого оскорбить – однако вот, пожалуйста…»

– Пощады не будет, толстячок, – отозвалась Адрастея.

Теперь Кип видел, что она, скорее всего, его одногодка – лет пятнадцати-шестнадцати, маленькая и изящная, хоть и без выпуклостей. Довольно симпатичная, но не до потери сознания… По крайней мере, Кип надеялся, что без этого обойдется.

– По местам! – скомандовал инструктор Фиск. – Правила те же, что и прежде. Взлом воли тоже не допускается – хотя тебе это вряд ли грозит, верно, Тея?

Адрастея поморщилась, кинув на инструктора напряженный взгляд. Она повернулась к Кипу и отвесила едва заметный поклон. Кип поклонился в ответ.

– Прости, я не хотел…

– Не перенапрягайся, лорд Гайл.

Несколько курсантов засмеялись вслух.

– О, я понимаю! Ты просто завидуешь, что у меня сиськи больше, чем твои, – съязвил Кип, пряча за снисходительной усмешкой очередной прилив ненависти к себе.

– Могу себе представить, как ты выглядишь голым, – парировала она. – Уж тут-то точно завидовать нечему!

Она презрительно фыркнула, показывая отвращение к его телу. Что это с ней?

Впрочем, у Кипа не было времени размышлять над тем, что она могла иметь в виду, поскольку в этот момент девушка набросилась на него.

Он не успел принять оборонительную стойку – и вообще ничего не успел. В особенности он не был готов к тому, что ее нога в мгновение ока переместится от поверхности пола к его лицу.

Какая гибкость! Какое изящество! Какое ошеломительное чувство – брызги крови, вылетающие из твоего носа!

Кип смотрел на мир сбоку. Вдруг оказалось, что он лежит на полу, хотя совершенно не помнит, как тут оказался. Как всегда, получив удар, он произвел быструю оценку нанесенного ущерба. Вроде бы ущерб был невелик. Здорово прикусил язык и щеку, но упал он скорее от неожиданности.

Так иногда бывает, когда какая-то субтильная девчушка едва не отрывает тебе голову.

Она появилась в его поле зрения, по-прежнему в боевой стойке, совсем рядом с его головой. Кип, лежа на спине, спросил:

– И это все, что ты можешь?

Это ее взбесило. Она шагнула к нему. Кип стремительно подкатился, надеясь схватить ее за ноги и повалить. Девушка попыталась перепрыгнуть через него, но он успел вовремя притормозить и поймать ее, пока она еще была в воздухе. Ему повезло: он ухватился за ее ногу.

Адрастея извернулась в воздухе, как кошка, вцепившись ногтями в его руку, но было поздно: она рухнула рядом с ним, приземлилась на бедро и вскрикнула от боли.

Кип подполз и попытался прижать ее к полу – что угодно, лишь бы использовать свое преимущество в весе. Однако не успел он оказаться сверху, как ее маленький кулачок врезался ему прямо в горло. Захрипев, Кип отпрянул обратно.

Не прошло и мгновения, как он уже лежал лицом вниз, а она сидела сверху, сдавливая его шею в захвате.

…Кто-то из взрослых что-то кричал, но Кип мог слышать только рев крови у себя в ушах. Потом Адрастея куда-то делась, лягая ногами в воздухе: Железный Кулак поднял ее, в буквальном смысле ухватив за шкирку.

Командующий швырнул разъяренную девушку рядом с ним.

– Я сказал, довольно! – прогремел он.

Адрастея от неожиданности перестала брыкаться. Потом ее ярость угасла. Курсанты попятились, глядя большими глазами и внезапно притихнув.

– Кип! – взревел командующий.

Кип несколько раз сглотнул, прежде чем смог отозваться:

– Да, сэр?

Он с трудом поднялся на ноги – казалось, уже в сотый раз за этот день.

– Каждому из стажеров полагается партнер. Ты только что нашел своего.

Глава 17

За обедом Кип взял свой поднос и уселся в одиночестве в дальнем конце длинного стола – если ты не пытаешься присоединиться к компании, тебя не отвергнут.

Адрастея, однако, подошла и сама села напротив него.

– Мне полагается за тобой шпионить, – пояснила она.

– Э-гм… Как сосиски, хорошие? – спросил Кип.

– Неплохие. Посмотрел бы ты, как живут настоящие Черные гвардейцы!

– Что, так круто?

– Вообще нет слов! – ответила она, ковыряя в тарелке. – Я серьезно.

– Похоже, ты любишь хорошо поесть, – заметил Кип.

– Я говорю о том, что за ними шпионят, овечьи мозги!

«Овечьи мозги»? После того как он столько времени провел среди моряков и солдат, было прямо-таки мило слышать, как кто-то ругается, используя эвфемизмы.

– Я так и понял.

– А-а…

Порозовев, девушка уставилась в свою тарелку.

– Зачем вообще кому-то за мной шпионить? – спросил Кип.

– Ну как, ты ведь Гайл.

Она пожала плечами, как если бы это все объясняло. Впрочем, наверное, так и было.

– И для кого ты шпионишь?

– Для моего спонсора, понятное дело.

– Ну это я как бы понял, – заметил Кип, хотя понятия не имел, о чем она говорит. – Но кто этот твой спонсор?

– Я бы сказала, что это довольно личный вопрос, не так ли? – парировала она.

– Ты шпионишь за мной, а мне не позволено задавать тебе личные вопросы? – недоверчиво переспросил он.

Адрастея рассмеялась.

– На самом деле это не личный вопрос, Кип. Я просто тебя проверяла.

«А, вот оно что. И я не прошел проверку».

– То есть ты мне скажешь? – упрямо настаивал он.

– Скажу тебе что? – отозвалась Адрастея, разыгрывая непонимание.

– С тобой совершенно невозможно иметь дело, ты это знаешь?

Она ухмыльнулась.

– Ну хорошо. Леди Лукреция Верангети из дома Смуззато Верангети – вот кто мой спонсор.

– Так ты с Илиты? Ты непохожа на илитийку. К тому же я думал, что илитийцы вообще не любят цветомагов, они ведь там все еретики.

Брови Адрастеи взлетели на лоб.

– Ты говоришь все, что только тебе приходит в голову, да?

– Я понемногу учусь, – заверил ее Кип.

Что он опять сделал?

– Интересное у тебя представление о том, что значит учиться.

«Наверно, мне нужно просто заткнуть свою жирную пасть до конца дней своих».

Кип медленно отпилил кусок сосиски. Его пальцы понемногу заживали, так что держать столовые приборы было уже почти не больно. Вот разжимать кисть было действительно убийственно. Понятное дело, необходимость использовать руки для драки не сильно улучшила положение.

– Знаешь что? – предложил он. – Давай, может быть, ты расскажешь мне о себе? Тогда я смогу просидеть хотя бы несколько секунд, не опозорившись.

Адрастея еще даже не прикоснулась к своей еде.

– Было бы что рассказывать. Отец – моряк торгового флота, возит пряности и шелк. Пользуется любой возможностью уйти в рейс, так что большую часть времени мы его не видим. Мать варит пиво в Одессе. Она хотела, чтобы я переняла у нее дело. А я вместо этого оказалась здесь.

– Разве Одесс не на Аборнее? – спросил Кип.

Его мать не так уж много рассказывала ему о географии, но он все же помнил, что Аборнея и Илита – это разные сатрапии.

– Конечно. Рядом с Проливом. Один из крупнейших городов в мире.

– Тогда как получилось, что твой спонсор илитийка?

– Потому что она была последней, кто меня выкупил.

«Выкупил?» Кип пытался не показать своего недоумения.

Адрастея постучала кончиком пальца по верхушке своего уха: там был вертикальный разрез, который затем прижгли каленым железом.

– Не заметил?

– А-а! – только и смог сказать Кип. Она была рабыней! А он опять свалял дурака.

Впрочем, она не стала над ним насмехаться.

– Здесь, в Хромерии, любят говорить, что среди здешних учеников нет рабов и свободных. Конечно, они много чего говорят, но для тех, кому удается поступить в Черную гвардию, это действительно так.

Адрастея сказала это без горечи. Она пожала плечами, как бы говоря: здесь имеет значение, кто ты такой, и с этим ничего не поделать.

– Так вот почему ты пытаешься поступить в Черную гвардию?

– Ты шутишь?

Должно быть, на лице Кипа все было написано достаточно ясно. Адрастея вздохнула:

– Ты знаешь, почему почти все в нашей стажерской группе старше тебя, Кип?

– Видишь мой бессмысленный взгляд? Можешь заранее считать его ответом на все твои вопросы.

Она улыбнулась и продолжила:

– Получить место в Черной гвардии – самое желанное назначение, о каком большинство из нас может только мечтать. Только в нашей группе имеется четверо наследников, то есть детей Черных гвардейцев: Перекрест, Риг, Арам и Тана. Могу поручиться, что их всех обучали боевым искусствам с тех пор, как они начали ходить. Если ты раб и проходишь вступительные испытания, тебя освобождают – хотя ты и должен будешь дать клятву верно служить гвардии. Владельцу такого раба Хромерия выплачивает целое состояние в качестве выкупа за его имущество. Семейство Верангети уже много лет поставляет таким образом людей в Черную гвардию, это одно из их наиболее прибыльных занятий. Но я оказалась здесь немного окольным путем. В семье, которая мной владела, была дочь моего возраста. Они хотели, чтобы она научилась защищаться, а меня стали обучать вместе с ней, чтобы у нее был партнер для спаррингов. Когда они поняли, что я, возможно, еще и способна извлекать цвета, меня продали леди Верангети. Она заставляла меня тренироваться весь прошлый год каждый день, с утра до вечера, с несколькими инструкторами высшего уровня, чтобы я получила возможность попасть сюда.

Прожить целую жизнь как чье-то имущество и тренироваться ради вот этого?

– То есть ты хочешь сказать, что я не должен сильно расстраиваться, что меня побила девчонка.

– Поосторожнее, толстячок!

Кип ухмыльнулся на мгновение позже, чем следовало, не сразу осознав, что она поддразнивает его.

Адрастея поникла лицом.

– Прости, я не хотела… я не знала, что ты так чувст… Мне не следовало… Прости меня.

Воцарилось вязкое молчание.

– Я слышала, ты чуть не прошел «трепалку»?

– Почти прошел, да.

Еще одно напоминание о неудаче. Кип «Почти» Гайл, вот как его следовало бы называть… Впрочем, она явно не хотела его обидеть.

– Вообще-то, – сообщил он, – у меня есть один особый талант.

– Какой?

Кип понизил голос:

– Это секрет. Не рассказывай никому. Он мне очень дорог.

– Хорошо, – отозвалась девушка, наклоняясь к нему.

Кип глянул вправо, влево, изображая нервозность.

– Зачищать тарелки, – прошептал он.

Вид абсолютного недоумения. Он буквально видел ее мысли: «Что? Может быть, я не так расслышала?»

Кип указал на свою пустую тарелку. Адрастея рассмеялась:

– Вот это я и расскажу моей спонсорше!

А она милая… Черт подери, какая она милая! Ее улыбка пробила Кипу грудную клетку и попала прямиком в то дурацкое, ужасное, нелепое место, которое прежде занимала Лив. Кип вздохнул:

– Я знаю, что ты относишься ко мне так хорошо только потому, что тебе приказали, но все равно – ты мне нравишься!

В ее глазах что-то погасло. Она отвела взгляд. Кип увидел, как волна подавленных эмоций достигла ее губ, которые за секунду приняли около четырех различных выражений. Девушка часто заморгала, потом встала и вышла, так ничего и не сказав.

«Ну что, Кип, детка, как прошел твой первый день? – Я вызвал ненависть у своей учительницы, получил оплеуху от старика, а потом взбучку от маленькой девочки, рассказал всему классу, что ты была шлюхой, разрушил чью-то мечту вступить в Черную гвардию и под конец заставил хорошую девушку расплакаться. В целом – замечательно! Вдобавок у меня ужасно болит рука».

Кип надавил ладонью на стол, пытаясь ее распрямить, – вообще-то это следовало делать постоянно… У него перехватило дыхание. Он тотчас же остановился, тяжело дыша и пытаясь сосредоточиться, чтобы не дать просочиться слезам.

Справившись с этим, он встал и пошел прочь из столовой. Приставленный к нему гвардеец двинулся за ним. Это был высокий худощавый человек в красных очках с квадратными линзами, за которыми виднелись глаза с радужками, окруженными красным ореолом. За его спиной был заткнут пистолет, у бедра болтался атаган, у другого был прикреплен катар. Он был не из тех гвардейцев, которых Кип видел в Тирее.

Когда Кип вернулся в казарму, еще не стемнело, но ему было наплевать. Он рухнул на свою постель, даже не позаботившись накрыться одеялом. Он на сегодня закончил.

Однако сегодняшний день, похоже, еще не закончил с ним.

Кто-то ткнул его в бок.

– Эй! Что ты делаешь на моей постели? – послышался требовательный голос.

«Ну что там еще?»

– Пускаю шептуна под одеяло, чтобы ты мог лечь в тепленькое, – отозвался Кип, даже не размыкая глаз.

– Убирайся!

На этот раз владелец голоса ткнул его кулаком в плечо. Кипу не было особенно больно: он смотрел через щелочки в веках и увидел движение, так что успел подготовиться.

– Я сегодня хочу спать в этой кровати! – настаивал незнакомец.

– Она малость узковата, но я думаю, в обнимку мы уместимся, – согласился Кип, садясь на постели.

Задира был крупным, но довольно рыхлым – из тех мальчиков, которые рано набирают рост и вес, а потом не замечают, что другие их уже догнали.

– Пошел вон из моей кровати, жирдяй!

Кип протер глаза. Другие обитатели казармы исподволь наблюдали за ними, делая вид, будто поправляют постели или не спеша раздеваются.

– Вот в чем проблема всех задавал, – проговорил Кип. – Никогда не знаешь заранее, насколько он крутой, этот новичок. Вообще-то это даже немного пугает, правда?

– Что?! Я сказал – пошел вон, жирдяй!

Кип устало слез с кровати. Задира был коротко стриженный, с тяжелой челюстью и крупным носом, полный, но ширококостный.

– Думаешь, я впервые вижу такого, как ты? Думаешь, на меня никогда не наезжали? Мы оба знаем, что должно быть дальше: я должен буду провести границу, типа «Не бей меня», а потом ты – поскольку ты ко мне завелся – уже должен будешь меня ударить. А потом…

«Да ну его! Пожалуй, можно пропустить всю эту белиберду».

Кип изо всей силы врезал забияке по носу – и даже попал туда, куда целился. Послышался весьма удовлетворительный хруст. Его противник, ошеломленный, рухнул на пол; струйки крови нарисовали на его лице недостающие усы и бороду.

– Как тебя зовут? – спросил Кип валяющегося у его ног паренька.

– Элио, – проговорил тот, зажимая себе нос, все еще оглушенный. Он поднялся на четвереньки – а точнее, на три конечности, поскольку четвертая была занята.

– Как-как? Эннио?

– Я щас тебя порешу, ты, маленький…

Элио начал вставать. Законы поединка требовали, чтобы Кип позволил ему подняться, прежде чем продолжать схватку. Но Кип не стал дожидаться и врезал ему еще раз, и тот снова распластался на полу. Кип прыгнул ему на спину, выбив остатки воздуха, и скрутил его запястье замковым захватом. В это мгновение, сидя сверху, он был хладнокровен, он контролировал ситуацию.

– Я тебе пасть порву, говнюк, – пробубнил Элио, по-видимому, оправившийся от потрясения. – Ты еще пожалеешь, что родился на свет! Отпусти мою руку!

Он принялся дергаться и ворочаться, пытаясь стряхнуть с себя Кипа, но тот просто прижимал его к полу, пока парень не вскрикнул и не перестал сопротивляться. Кип хорошо знал замковые захваты – правда, в основном их применяли к нему самому. Дома Рамир частенько прижимал Кипа лицом к земле, пока тот не начинал плакать от ярости и унижения. Заставлял его целовать грязь и говорить всякие гадости для собственного развлечения и лишь после этого позволял ему встать.

Забияка не унимался:

– Я убью тебя, жирный подонок! Рано или поздно ты меня отпустишь, и когда я встану, лучше как следует следи за собой! Я тебя достану! В следующий раз ты синяками не отделаешься!

Кип вдруг понял, что оседлал тигра. У него не было возможности победить. Он находился в выигрышном положении, но если он использует его к своей выгоде, то будет выглядеть мерзавцем. Обычное продолжение подобной ситуации должно было быть примерно таким: он предъявит Элио какой-нибудь ультиматум, типа «Возьми свои слова обратно!» или еще что-нибудь настолько же идиотское; Элио откажется, и это будет безвыходная ситуация. Если Кип позволит ему подняться, Элио вернется к нему завтра – и, скорее всего, изобьет до полусмерти. Если он начнет сейчас мучить Элио, выворачивая ему руку, большого урона тому это не нанесет – но для большинства ребят это будет не очевидно, и даже если Элио сдастся, Кип получит в казарме репутацию жестокого ублюдка. Или еще хуже: кто-нибудь вмешается до того, как Элио сдастся, и тогда Кип будет выглядеть к тому же еще и слабым.

Пытаясь выиграть время, Кип сказал:

– Слушай, Элио, может быть, с виду это и незаметно, но я сильнее тебя, умнее и злее и всегда готов пойти дальше, чем ты когда-нибудь осмелишься.

– Заткни глотку, дерьмоед! – отозвался тот, почуяв слабость в его колебаниях. – Тоже мне! Давай-ка проси прощения, пока не поздно, маленький говнюк.

Внезапно Кип ощутил ужасную усталость от всего этого. Как там сказал Железный Кулак? «Победа – это только начало»?

– Элио, я хотел дать тебе шанс взять свои слова обратно. Но ты не собираешься идти ни на какие уступки, для этого ты слишком глуп. А я со своей стороны слишком устал от этой игры. Я хочу только, чтобы ты помнил одно, когда ты возвратишься из лазарета: то, что я делаю, – это на самом деле милосердие с моей стороны.

По-прежнему держа кисть Элио в захвате, Кип резко опустил левое предплечье, навалившись на него всем весом.

Рука Элио с хрустом переломилась. Послышались возгласы. Кусок окровавленной кости проткнул кожу и вылез наружу. Элио завопил. Это был пронзительный, вибрирующий звук – совсем не такой, какого можно ожидать от мальчика его возраста.

Кип слез с него. Сорок ребят широкими глазами смотрели, как Элио отползает в сторону, окровавленный, обливающийся слезами. Нетвердо встав на ноги, мальчик пошел к двери, прижимая к себе сломанную руку. Никто не вызвался ему помочь. Никто из взрослых так и не появился.

Глядя, как Элио, пошатываясь, выходит из казармы, Кип внезапно заметил своего телохранителя. Стройный, высокий молодой гвардеец стоял в темном углу, прислонясь к стене, и наблюдал за происходящим – без сомнения, готовый ринуться к Кипу, если его жизнь будет в опасности, но помимо этого явно не собираясь вмешиваться. Он просто смотрел, поблескивая глазами, с бесстрастным лицом.

С притворной небрежностью Кип снова улегся на свою кровать и сделал вид, будто сразу же заснул. «Пусть меня просто оставят в покое!» Он повернулся спиной к другим мальчикам, которые потрясенно перешептывались, пересказывая друг другу историю, не нуждавшуюся в пересказе – ведь все и так все видели.

На самом деле Кип лежал без сна. Шло время; другие ребята один за другим задули свои свечки. Лежа в темноте, Кип заново проигрывал перед собой Гарристонское сражение.

Тот человек, которого он кинул в костер – кожа отслаивалась от его лица, словно приставшая к сковороде куриная шкурка… Глаза людей, пытавшихся убить Кипа – искаженные яростью лица, занесенное оружие, – когда Кип упал через пролом в стене. Раз за разом он падал, а сотни ног пинали его со всех сторон…

Вкус пороховой гари в воздухе…

Чувство восторга, когда он погрузил свой клинок в человека – расседающаяся плоть – клинок, освобождающийся от плоти, высвобождающий кровь и душу…

Вот Кипа окружают солдаты, поднимают мушкеты – и Кип выстреливает им в лица их же собственные пули…

Глазное яблоко на камне мостовой – радужка синяя, как море, а головы, из которой его выбило, нигде не видать. Смотрит на Кипа – пристально, обвиняюще…

«Убийца».

«Что ты наделал?»

В скольких драках он проигрывал Рамиру – главному хулигану в их деревне! Они думали, что Рамира призовут в армию короля Гарадула… Солдаты, которых убивал Кип в Гарристоне, были совсем мальчишками – не старше Рамира. Мальчишки, которых, скорее всего, тоже призвали на службу. Невинные, выполняющие работу виновных.

Там, в деревне, когда Кип еще сам был мальчишкой, он иногда думал, что хочет убить Рамира. Когда еще не знал, что это значит. Когда еще не знал, насколько это легко.

«Каким же чудовищем ты стал?»

Глава 18

Гэвин поместил в трубку заряд с кулак величиной и принялся понемногу разматывать узкий жгут зеленого люксина, заталкивая его под воду. За последние два дня он неплохо наловчился это делать и все же до сих пор не мог полностью положиться на заряды, которые состояли из перемежающихся слоев желтого и красного люксина, обернутых вокруг воздушного пузыря. Фокус был в том, чтобы сделать самый последний внутренний слой неправильно – но эта неправильность должна была быть точно выверенной. Люксиновый пузырь в таком случае распадался, открывая воздуху доступ к нестабильному желтому люксину. Этот нестабильный люксин вспыхивал, превращаясь обратно в свет и попутно воспламеняя красный люксин. Дальше то же самое повторялось в последующих слоях, в результате чего получался достаточно сильный взрыв, способный расчистить коралловые рифы.

Однако работа со взрывчаткой, которую ты намеренно сделал нестабильной, требовала большого напряжения. Порой заряды взрывались, едва прикоснувшись к рифу; другие не взрывались на протяжении нескольких минут или не взрывались вообще.

Каррис следила за тем, чтобы лодка не перевернулась, иногда подгребая, иногда отталкиваясь веслом.

На этот раз взрыв произошел еще до того, как Гэвин успел вытащить укладочный жгут. Жгут вырвало у него из рук, и море под днищем их лодки подпрыгнуло. Гэвин был готов встретить волну, но взлетевшая в воздух трубка заставила его потерять равновесие. Он попятился, натолкнулся на борт… В обычном случае не было бы ничего страшного в том, чтобы упасть в воду, но сейчас там было полно бритвенно-острых обломков коралла, вспенивавших поверхность после взрыва.

Каррис схватила Гэвина за пояс как раз в тот момент, когда его нога уже макнулась в воду, и дернула всем весом. Его резко швырнуло обратно в лодку, он рухнул на днище и покатился, сбив ее с ног. Он поспешил откатиться обратно, чтобы не перевернуть их маленькое суденышко, и в результате оказался лежащим поверх Каррис.

– Мы поймали друг друга! – рассмеялся он.

Ее взгляд был настолько пронзительным, что Гэвину показалось, будто его сердце сейчас остановится.

– Слезь. Сейчас же, – прошипела она.

Ее тело закаменело. Должно быть, он неправильно понял тот мимолетный взгляд… на долю секунды он мог бы покляться, что…

– Прости, – сказал Гэвин, поспешно вставая. – Нет, правда, ты удачно меня поймала.

Ему показалось или ее тело действительно сохраняло контакт на мгновение дольше, чем было нужно? Разве оно не приподнялось вместе с ним, словно не желая расставаться?

Он посмотрел на нее. Солнце пекло немилосердно, как и предыдущие два дня. Гэвин сразу же стащил с себя рубашку, чтобы хоть немного охладиться. Каррис первый день честно потела, но на второй не выдержала и последовала его примеру, оставив только обтягивающую форменную блузку. И сейчас, когда она лежала вот так на спине, раскинув ноги по обе стороны от него, открыв поджарый живот со светящейся от пота и золотистого солнца кожей… у него перехватило дыхание, мысли рассыпались. Он попытался – тщетно – не смотреть на ее грудь.

Он тут же отвел взгляд, но она заметила.

Гэвин вдруг услышал резкий голос своего заточенного в тюрьме брата:

«Это ты тоже хочешь у меня отнять, а, братец? Займешься с ней любовью, делая вид, будто ты это я? Думаешь, тебе понравится, когда она в порыве страсти начнет выкрикивать мое имя?»

Если бы на ее месте была любая другая женщина, он бы поторопил мгновение, довел до критической точки. Прямо сейчас поцеловал бы ее – и позволил бы ей решать. Скажет «нет»? Отлично, и черт с ней; он как-нибудь переживет. Или же – более вероятно – она скажет «да», и тогда их ждет постель, и когда он с ней расстанется, на ее лице будет улыбка. Но по крайней мере он с ней расстанется. По крайней мере он что-нибудь предпримет.

Каррис была единственной из женщин, кто вызывал у него оцепенение.

Он вспомнил, как лежал рядом с ней в доме ее отца – как давно это было! Как целовал ее грудь, ласкал ее тело; как они говорили, пока не рассвело. За эту ночь они занимались любовью с полдюжины раз – настойчивость и страсть возобладали над неловкостью и неопытностью. Утром ему пришлось уйти прежде, чем ее горничная пришла ее будить.

Они оба знали, что их роман обречен – даже тогда, даже будучи совсем детьми. «Я вернусь за тобой», – обещал ей Дазен.

И он вернулся, как и обещал, но ее не было. Отец перевез ее в другое место, хотя тогда Дазен этого не знал; он думал, что она его предала. Ее братья устроили ему засаду, и тогда он устроил пожар, в котором погибли все: ее братья, слуги, рабы, дети, ценности, надежда…

– Я причинил тебе множество несчастий, – сказал Гэвин, вставая. – И я сожалею о каждом из них. Прости меня.

Он протянул Каррис руку, чтобы помочь ей подняться. На мгновение ему показалось, что она откажется, однако затем она взяла его ладонь, ловко вскочила на ноги – и не отпустила. Она стояла совсем рядом, но эта близость была вызовом.

– Не хочешь ли сказать поконкретнее, за что именно ты просишь у меня прощения?

Тогда, в Гарристоне, она сказала: «Я знаю твой самый большой секрет, скотина». И дала ему пощечину.

Что фактически мало что проясняло. За прошедшие годы у него накопилось множество секретов, и тот, о котором она говорила, мог находиться в сотне лиг от страшной истины. За это время его главная тайна сделала необходимыми множество других.

«И говоря “тайна”, я имею в виду “ложь”».

«Итак, Гэвин, – насколько ты хладнокровен? Насколько предан своей цели? Тебе уже доводилось убивать ради нее. Сможешь ли ты сделать это снова?»

Они были в сотнях лиг от ближайшего хромерийского шпиона. Если он расскажет Каррис всю правду, а она поклянется его разоблачить или разрушить его жизнь, он просто убьет ее.

Проще простого. Легче легкого.

В честном бою у нее были бы против него неплохие шансы – благодаря гвардейской выучке она превратилась в настоящее боевое орудие. Но с Призмой честного боя не бывает.

– Я просто прошу прощения, – наконец ответил Гэвин и отвел взгляд.

Каррис все не отпускала его руку, продолжая стискивать, пока он снова не посмотрел в ее сверкающие глаза.

– Извинение ничего не стоит, если ты не берешь ответственность за свои действия. Если ты не можешь даже сказать, за что именно ты извиняешься, – это не стоит и гроша! Ты не купишь себе прощение по дешевке после всего, что ты натворил. Во всяком случае, не у меня!

Гэвин попытался вырвать руку, но Каррис держала крепко.

– Отпусти, или будешь добираться до берега вплавь, – холодно проговорил Гэвин.

Она отпустила.

«Проклятая женщина! Как же она меня бесит! И она права, вот что бесит больше всего. Черт бы ее побрал!»

Но убить ее он не мог, и сам это знал. Скорее он сжег бы дотла весь мир.

Каррис подобрала люксиновую трубку, с помощью которой он размещал на дне заряды, и протянула ему.

– Еще пять зарядов, и проход будет закончен, – сказала она. – Однако нам придется поспешить, чтобы успеть до отлива. После этого мы сможем перейти к работе над фундаментом для волнолома.

Они работали до тех пор, пока на небе оставалось достаточно света, чтобы Гэвин мог извлекать. Каррис изготавливала формы и следила, чтобы лодка не перевернулась и чтобы они не слишком отклонялись от намеченных рамок.

Волнолом фактически должен был представлять собой три волнолома, разделенных двумя большими проемами – один для кораблей, заходящих в залив, а другой для покидающих его. Ведущие к ним проходы в коралловых рифах были зигзагообразными, места поворотов они предполагали отметить буями, которые в случае угрозы нападения можно было бы убирать. «Придется попотеть», – подумал Гэвин. Он, конечно, кое-чему научился, пока строил Стену Яркой Воды, однако там ему помогали тысячи рабочих и десятки цветомагов.

«Как мило, что я подготовил для Цветного Владыки такое легко обороняемое убежище».

Ну что ж, второй раз волшебный. Свой труд он оставит жителям Тиреи – которые стали теперь его народом, – добавив еще пару вещей, чтобы помочь им обосноваться на новом месте и заложить город. После этого он сможет удалиться.

Они развели небольшой костерок, и пока Гэвин спал, Каррис выловила и зажарила несколько рыбешек. Она разбудила его, и они вместе поели.

– Прошу прощения, – сказал он, – я должен был помочь тебе с ужином.

Она поглядела на него так, словно он сморозил глупость.

– На этой неделе ты строишь девятое чудо света. Ужин могу сделать я.

– Вообще-то нечестно, да? – сказал Гэвин. – Без тебя я бы здесь не справился, однако для всех это будет «то, что сделал Гэвин», как это было со Стеной Яркой Воды.

Каррис покачала головой.

– Ты для меня совершенная загадка, лорд Призма.

Гэвин не заметил, как опять уснул; но когда он проснулся посреди ночи, то обнаружил, что укрыт одеялом. В тусклом свете костерка он увидел силуэт Каррис, глядевшей в темноту. Гэвин ощутил к ней безмерную благодарность. Она ведь тоже целый день работала не покладая рук – а теперь еще и ночью остается без сна!

Она сидела, повернувшись спиной к нему и к костру. Разумеется, ведь ей надо было беречь свое ночное видение. Это Гэвин, как и большинство под-красных, мог контролировать свои глаза так, чтобы быстро подстраивать их к темноте, но Каррис, конечно же, не желала упускать ни секунды на переключение зрения.

Гэвин сел и уже собрался было окликнуть ее, чтобы сказать, что берет остаток ночной вахты на себя, когда вдруг увидел, что у нее трясутся плечи.

Это был не озноб. Она плакала! Гэвин много лет не видел Каррис плачущей.

Понимая, что она не обрадуется тому, что он заметил, Гэвин все-таки встал и положил ладони ей на плечи. Ее тело напряглось.

– Дальше посторожу я, – мягко сказал он.

– Не надо, Гэвин, – отозвалась она. Ее голос звучал хрипло, словно был готов сорваться.

«Не надо чего? Прикасаться к ней? Заговаривать с ней? Покидать ее?»

– Сегодня был день рождения Тавоса, – проговорила она, стараясь выговаривать слова отчетливо. – Я едва не забыла.

Тавос… Ее брат, погибший при пожаре. Это был ужасный человек – жестокий, неуравновешенный. Он был одним из тех, чьи насмешки в ту ночь заставили Дазена поверить, что если он не станет сражаться, то его убьют. Однако Каррис этого не видела – возможно, она вообще не замечала этой стороны в своем брате. А даже если и замечала, он все равно был ее братом.

– Просто… мне так их всех не хватает… А Койос…

Кажется, она хотела что-то добавить, но не нашла в себе сил.

Койос всегда был ее любимцем. Он был единственным из братьев, об убийстве которого Гэвин сожалел. Единственным хоть сколько-нибудь достойным из них всех.

И тут Каррис действительно разрыдалась. Она повернулась к нему, и Гэвин обнял ее за плечи. Он не стал ничего говорить, по-прежнему не уверенный, что не нафантазировал себе все это, зная только, что если он что-нибудь скажет, это может оказаться совсем не тем, что нужно. В каком бы замешательстве он ни находился, порой высочайшим вызовом для мужчины оказывается именно это – просто стоять и держать.

Глава 19

Кипу снилось, что он зеленый выцветок, который гоняется за вопящими детьми, разя их огнем и мечом. Он несколько раз просыпался, чувствуя попеременно то ярость, то желание разрыдаться, то жажду крови – настроение, пропитывавшее эти фантазии, никак не хотело его отпускать.

Когда он посреди ночи встал, чтобы помочиться, Черный гвардеец проводил его до туалета. Кип никогда не встречал этого человека. Гвардеец не сказал ему ни слова – просто прошел вместе с ним и жестом придержал его на несколько мгновений, проверяя, не спрятались ли в туалете убийцы. Смех да и только!

Утром он вылез из постели с чувством облегчения, хотя не чувствовал себя ни капельки отдохнувшим. Несколько студентов постарше – второкурсники – явились, чтобы сопроводить новичков в столовую.

Кип умирал от голода, однако его порция обещала быть не больше, чем у всех остальных, выстроившихся в очереди к раздаче. Он встал в конец очереди, испытывая чувство ужаса. Столы были расставлены длинными рядами, и студенты усаживались куда хотели, держась вместе с друзьями.

«Которых у меня нет».

Зато у него имелись враги. Кип как раз заметил Элио – рука мальчика была обмотана бинтами и подвешена на перевязи, он разговаривал со своими товарищами. Увидев Кипа, Элио моментально замолк и побледнел.

«Мне надо подойти к ним. Подойти и сесть рядом. Обезоружить их приветливым разговором, сделать вид, будто ничего не произошло, – но утвердить свое право сидеть вместе с самыми крутыми парнями в классе».

У него не хватило духу это сделать.

Только в этот момент Кип осознал, что сегодня утром его не сопровождает Черный гвардеец. Он оглядел ряды студентов, столы, подносы с едой, слуг, рабов… Нет, нигде не видно! Почему-то именно этот факт был тем, что лишило его последней крошечной, шаткой толики уверенности, которая в нем еще оставалась.

Они видели, что он сделал. Видели – и решили, что его не стоит защищать.

Потом Кип заметил группку ребят, которые были ему знакомы: тот парень в необычных очках, который вчера сидел с ним рядом на лекции, и еще несколько из гвардейского учебного класса. Это были изгои – Кип сразу же это понял. Слишком неловкие, слишком умные или слишком некрасивые, вместе с претендентами на место в Черной гвардии, обреченными на ранний провал, которые и попытались-то поступить только из какой-то тщетной надежды – собственной или их спонсоров. За их столом, разумеется, имелось свободное место, так же как и вокруг них, словно они были заразными. Кип двинулся в ту сторону.

– Ты умеешь читать? – спросил очкарик, когда Кип подошел к ним. В настоящий момент и синяя, и желтая линзы были опущены, закрывая его глаза.

Кип заколебался. Они что, не хотят, чтобы он с ними садился?

– Э-э… Да, а что?

– Если не умеешь, то тебе нужно будет ходить на лекции. Если умеешь – проверь рабочее расписание. Нет, погоди-ка, ты же… А, не обращай внимания! Конечно, ты умеешь читать. Ты же сказал об этом магистру Кадах, когда устроил ей разнос.

– Что, правда? – спросила довольно некрасивая девушка, сидевшая напротив.

Не обращая на нее внимания, Кип сел и принялся уписывать еду за обе щеки.

– Почему ты сел с нами?

– Вы мне понравились больше, чем они. – Кип махнул головой в сторону крутых парней. – Хотите, чтобы я ушел?

Они переглянулись. Кто-то пожал плечами.

– Нет, – отозвался парень в очках.

– Тогда давайте знакомиться. Как вас зовут?

– Я Бен-хадад, – паренек в очках ткнул себя в грудь. – Это Тицири (некрасивая девушка). Это Арас, (долговязый парень с дыркой в зубах). И еще…

Их прервал девичий голос:

– Эй, вы уже слышали, как Элио порвали ореолы? Этот новенький…

Она осеклась, увидев Кипа.

– …ага, вот и Адрастея. Обычно мы зовем ее просто Тея.

– Мы уже встречались, – сухо отозвался Кип.

Тея открыла рот, но ничего не сказала, а просто села с расстроенным видом.

– Я ничего такого не слышал, – заинтересовался Арас. – Что за новенький? Что там произошло?

– Арас, – с нажимом произнесла Тея сквозь сжатые зубы.

– Что, была какая-то драка? – не отставал тот.

– Не уверен, что это можно назвать дракой, – заметил Кип.

– Ты?! – вскричал Арас. – Это ты с ним дрался? С Элио?

– По твоей милости у него рука сломана в трех местах, – сообщила Адрастея, она же просто Тея.

– Правда? – спросил Кип.

– Погоди-ка, – вмешался Бен-хадад. – Ты что, сломал Элио руку? Здорово! Я его терпеть не могу.

– Это поэтому у тебя рука перевязана? – спросила Тицири.

Всю левую половину ее лица закрывало родимое пятно. Она пыталась прятать его под прядью своих курчавых волос, но без особого успеха.

Кип взглянул на свою поврежденную руку. Ее полагалось ежедневно смазывать особой мазью, но сегодня утром он про это забыл. Он даже не был уверен, что сможет отыскать здесь лазарет.

– Нет, э-гм… Это… В общем, меня как бы бросили в костер.

– Погоди-ка, погоди! Давай ты начнешь сначала, – сказал Бен-хадад. – Арас! Кончай смотреть в ту сторону, не то они подумают, что мы говорим о…

Арас, Тея, Тицири и Кип одновременно посмотрели туда, где сидел Элио, – и увидели, что Элио и его друзья смотрят на них. Попались!

Бен-хадад поскреб подбородок, на котором уже начинала пробиваться бородка.

– Бесполезно, – сокрушенно заметил он.

Он откинул обе цветные линзы с глаз и устремил взгляд на Кипа. Один его глаз по-прежнему казался слегка больше другого. Кипу доводилось слышать о линзах, корректирующих плохое зрение, но видел их впервые. Это выглядело нервирующе.

– Итак, – продолжал Бен-хадад, обращаясь к Кипу, – давай, выкладывай.

– Насчет Элио? Ну он подошел и ударил меня несколько раз, и тогда я дал ему по носу.

Они подождали продолжения.

Кип заново набил рот кашей.

– Ну ты и рассказчик. Хуже не придумаешь, – наконец сказала Тея.

– Ты ударил его по носу так сильно, что его рука сломалась в трех местах? – уточнил Бен-хадад.

– Слушайте, – сказал Кип, – в этом не было ничего такого уж особенного. Я ужасно трусил, я знал, что сейчас он меня ударит, ну и… в общем, я ударил первым. Можно сказать, что просто от испуга.

– И сломал ему руку? – уточнила Тея.

Кип пожал плечами:

– Он грозился меня убить.

Они обменялись взглядами, в которых сквозило сомнение, смешанное с глубочайшим почтением. Кип решил разбавить атмосферу долей шутки:

– У меня только одна рабочая рука. Так что теперь, если он захочет со мной поквитаться, мы будем на равных.

Кажется, получилось не смешно.

– Елки-палки, – проговорил Арас. – Я видел тебя на испытаниях, но мне и в голову не приходило, что ты настолько крут.

– Ты не выглядишь крутым, – подхватил Бен-хадад, – но, пожалуй, это доказывает, что ты настоящий Гайл.

– Я слышала, что после того как бой закончился, ты сломал ему руку, потому что он назвал тебя жирным Гайлом, – сказала Тицири. Очевидно, сама она не присутствовала на испытательных соревнованиях.

Тея опустилась на свое место.

– Все было совсем не так, – заверил Кип. – Нет, правда. Все случилось ужасно быстро и закончилось буквально за три секунды. Мне просто повезло. Честное слово. Спросите Тею. Она гораздо круче, чем я; вчера она вообще заехала мне ногой в челюсть.

– Что-что? – переспросил Бен-хадад. – Что такое? Тея?

– Кипа назначили моим партнером, – пояснила Тея с гримасой на лице.

«Ну спасибо».

– Партнером? – переспросил Бен-хадад. – Ты что, тоже проходила испытания? Я думал, ты не собираешься поступать до следующего года!

На его лице появилось уязвленное выражение, которое он тут же скрыл.

– Надо мне было тоже пойти! Ха! Стажеры!

Поднятые брови Кипа задали вопрос за него. Арас пояснил:

– Бен-хадад появился здесь прошлой весной, слишком поздно, чтобы посещать лекции по извлечению, но он пытался пройти испытания на весенний курс Черной гвардии.

Он повернулся к Тее:

– Но ведь ты вроде говорила, что служить в Черной гвардии – дурацкое занятие? «Только идиот захочет подставлять себя под меч, чтобы защищать идиотов» – это твои слова!

– Арас, рядом с тобой сидит Кип Гайл, – напомнила Тицири.

– Ну да, я слышал, как его зовут. И что… А! Ох… Нет, конечно же, Тея не хотела назвать твоего отца идиотом, Кип! Наверное, она имела в виду Белую. Ну, в смысле, это может быть либо он, либо она, верно? А, нет, есть же еще Красный!.. Хотя погоди, он же вроде твой дед…

– Арас! – сказала Тея.

– Тея, ты говорила, что не собираешься зарабатывать на жизнь, нанося увечья другим людям, – не отставал Бен-хадад. Кажется, он принял скрытность Теи относительно испытаний как личное предательство.

– Ничего такого я не говорила!

– А что тогда? Когда я спорил с тобой о том, надо ли поступать в Черную гвардию, это все была сплошная чепуха и идиотизм, но стоило появиться Кипу…

– Это не имеет отношения ни к чему! Не все тут бихромы, как ты, Бен. Тем более что ты, может быть, вообще полихром… Ты можешь идти куда пожелаешь, делать что тебе захочется. У тебя будет столько силы, что всем будет наплевать, кто твои родители. А у меня даже цвета нормального нет…

– Твой цвет такой же нормальный, как любой другой, просто люди пока еще его не признали. Тея, мы же говорили об этом…

– Если его никто не признает, никто не возьмет меня на работу! Может быть, через пять лет больше людей начнут думать так же, как ты, но пока у меня нет других вариантов. Это все, на что я гожусь. Ты что, не понимаешь? Я пыталась найти другого спонсора. У меня ничего не получилось. А моя госпожа приказала мне пройти испытания в Черную гвардию.

– Я не знал, что это приказала твоя госпожа, – покаянно сказал Бен-хадад. – Прости меня.

«Она поступит», – подумал Кип, но ничего не сказал вслух. Это ведь он необдуманно заставил ее раскрыть свой секрет. Теперь он надеялся только, что, сохраняя молчание, сможет избежать ее гнева.

– Одним словом, – сказала Тея, обращаясь к нему, – спасибо тебе, партнер!

Глава 20

Кип доел свой завтрак, но по-прежнему чувствовал себя голодным. Тея поднялась с места и пошла к стене, где были вывешены какие-то списки. Свою миску, ложку и стакан она оставила на столе – похоже, здесь все так делали.

Бен-хадад и Тицири тоже встали из-за стола и разошлись каждый в свою сторону. На своих местах остались только Кип и Арас: долговязый оказался медленным едоком. Кадык на его шее был завораживающе крупным, придавая ему вид какой-то большой медлительной хищной птицы.

– А миски мы что, здесь оставляем? – спросил его Кип.

– А?

Арас глазел на стайку девчонок. Они были хорошенькие, в такой же простой форменной одежде, что и все остальные, но с поблескивающими на запястьях и шеях драгоценностями: богатые девочки. Недоступные. Впрочем, в мечтах они все же были вполне доступны, судя по отсутствующему виду Араса.

– Что? Миски?..

– Разве мы не должны куда-то отнести наши миски? – снова спросил Кип. У него дома никто бы не потерпел, чтобы пятнадцатилетний подросток уклонялся от мытья посуды.

– Для этого есть рабы. Вообще-то тебе лучше идти, скоро начнется первая смена.

И Арас снова занялся разглядыванием девушек.

Кип вышел из-за стола с чувством, что покидает безопасную гавань, вновь возвращаясь к играм с волками. Однако медлить действительно было нельзя. Он подошел к стене со списками, минуя дисципулу студентов постарше, только что вошедших в столовую. Мимо него прошли парень с девушкой: каждый держал руки по швам и не отрывал сосредоточенного взгляда от синих подносов с едой, которые они творили прямо на ходу. Подойдя к столу, оба медленно подняли руки, поправляя незапечатанный люксин и стараясь ничего не просыпать и не пролить; потом почти одновременно запечатали каждый свой поднос.

– О нет! Нет, нет, нет! – простонал парень.

Он неудачно запечатал люксин, и его поднос, который он только успел донести до стола, рассыпался. Миска и стакан упали на пол и раскололись.

– Очко в пользу девушек! – воскликнула его оппонентка, легко ставя свой безупречный поднос на стол. Парень вполголоса выругался. Один из других парней, очевидно, его друг, сочувственно простонал.

– Убирать будешь сам, Геррад, – провозгласил один из магистров. – Никаких рабов!

Тея перехватила Кипа прежде, чем он успел добраться до списков.

– Мы сегодня на зеркалах, в синей башне.

– А? – переспросил Кип.

– Тебя не было на подготовительной неделе, когда нам показывали, как здесь что устроено, так что ты пока ничего не знаешь, – пояснила Тея. – Поэтому я поменялась обязанностями с другой студенткой и всю неделю буду в команде с тобой.

– Правда? – обрадовался Кип.

Как будто луч нормальности пробился сквозь сплошную пелену его абсолютного замешательства. Он был уже готов поблагодарить девушку, но та перебила:

– Не надо.

– Но я хотел…

– Я делаю это не для тебя. Партнерам часто приходится разделять наказания друг друга. А такие наказания часто означают, что ты вынужден пропускать уроки. Так что, если ты что-нибудь напортачишь, это повредит моим шансам поступить в Черную гвардию.

«Великолепно. Еще один повод чувствовать себя виноватым».

Тея подвела его к одному из лифтов, где уже ждало около пятидесяти других студентов. Сегодня волосы Теи не были завязаны сзади, и Кип почувствовал себя глупо из-за того, что сперва принял ее за мальчика. Что за идиот!

Интересно, что сейчас делает Лив? Жива ли она вообще? Впрочем, глупо о ней беспокоиться. Она сейчас небось крошит людей направо и налево. Кип ведь тоже стоял там в преддверии Гарристонской битвы. Он слышал всю ложь, что лил людям в уши Цветной Владыка, и сразу понял, чего она стоит: сплошные недомолвки и полуправды. Высокопарная болтовня, прикрывающая трусость.

Магия – занятие не для слабаков. На пару десятков лет она делает тебя повелителем мира, а потом начинает повелевать тобой. Цветомаги сходят с ума. Когда человек, обладающий огромным могуществом, сходит с ума, он представляет опасность для всех окружающих. И хотя убивать его не очень красиво, это необходимо.

А Цветной Владыка сказал: «Мы не собираемся убивать наших родителей, многие годы служивших людям!» Однако имел он в виду другое: «Я не хочу умирать, когда придет моя очередь. Я хочу сохранить за собой все привилегии, которые нам положены ввиду нашего дара, но не хочу платить за них цену». Даже Кип видел это, хотя он и идиот. Почему же это укрылось от Лив?

Спустя несколько минут Кип с Теей наконец сумели забраться в лифт вместе с двадцатью другими студентами.

– Нам еще повезло, – сказала Тея. – Зеркала – дело скучное, но попробуй-ка поработать все утро в лифте на противовесах! А потом тебя ждут тренировки в гвардии, когда ты едва руки можешь поднять! Кошмар, да и только.

– Спасибо, что напомнила, – буркнул еще один студент. – Меня поставили на противовесы на всю неделю!

Кажется, Кип видел этого парня накануне в классе. Он даже вроде бы помнил его имя – Феркуди или как-то в этом роде.

– Хочешь поменяться с нами? – спросила у него Тея.

– Конечно!

– А я нет, – отрезала она под смех окружающих.

Лифт остановился на полпути к верхушке башни, и почти все студенты высыпали наружу, разойдясь по надземным переходам. Кип с Теей тоже вышли. Шесть внешних башен Хромерии соединялись с центральной башней сетью узких переходов, подвешенных высоко в воздухе. Кипу уже доводилось ходить по одному из этих мостиков; он знал, что они безопасны… В конце концов, Хромерия же не будет подвергать опасности своих цветомагов, не так ли?

Сглотнув, Кип пошел следом за Теей. Синяя башня была отделана синим люксином, сформированным в полированные грани, так что вся поверхность сверкала на солнце, словно миллион сапфиров. От этого зрелища могло бы перехватить дыхание – если бы у Кипа еще оставался воздух в легких.

– Не любишь высоты, а? – спросила Тея, идя впереди.

– Недолюбливаю, – признал Кип.

– В таком случае сегодняшнее задание придется тебе не по вкусу.

Кип выдавил бледную улыбку.

– У тебя что, плохие воспоминания или что-нибудь такое? Связанное с высотой?

– Одна толстая женщина оказалась убийцей и пыталась сбросить меня с желтой башни.

Тея с сомнением взглянула на него:

– Слушай, если ты не любишь высоту, я не против. Совсем не обязательно меня дразнить, я просто поддерживаю беседу.

Кип открыл рот… нет, вряд ли он сможет ее в чем-либо убедить.

Интересно, они вообще выяснили, кто именно подослал к нему убийцу? Если и так, ему об этом никто не сообщил. Что напомнило Кипу о приставленном к нему гвардейце – а точнее, об отсутствии такового. У него снова возникло ощущение, что он вовлечен, пусть даже по касательной, в какую-то большую игру. Кто-то пытался его убить – никто не объяснил ему причину. К нему приставили гвардейца-телохранителя, потом убрали – и никому не пришло в голову хотя бы намекнуть ему, в чем дело.

«Иди, Кип, поиграй в уголочке и не приставай к взрослым».

Дойдя до синей башни, они с Теей во главе полудюжины студентов прошли к лифту и взлетели на самую вершину. Здесь их ждал приветливый коридор, в конце которого виднелась высокая массивная дверь.

– Другая половина верхнего уровня отведена сатрапам и знати, и там же проводятся религиозные праздники, – пояснила Тея. – В Солнцедень весь уровень поворачивается так, чтобы на солнце оказалась их половина, а наша остается в тени.

За массивной дверью обнаружилось помещение, полное всяческого оборудования, шестерней, шкивов, тросов, песочных часов и колокольчиков. В нем были огромные окна. Тут было так светло, что Кип мгновенно ослеп. Тея вручила ему пару больших круглых очков с затемненными стеклами; надев их, он вновь приобрел способность видеть.

Усталые студенты, которые несли утреннюю вахту, поднялись со стульев, скидывая с себя плотные куртки и вручая их следующей смене. Некоторые наспех давали инструкции касательно состояния отдельных частей механизма, кто-то обменивался шутками. Кип не понимал ни единого слова.

В конце концов все разошлись по местам. Кип с Теей надели куртки и уселись. Здесь было шесть рабочих мест, к каждому из которых прилагались два студента, два стула, четверо песочных часов, четыре колокольчика, одно огромное – больше Кипова роста – зеркало и три зеркала поменьше.

– Вся Хромерия на протяжении дня вращается так, чтобы быть постоянно повернутой к солнцу, насколько это возможно, – продолжала рассказывать Тея. – Так что в основном наша задача в том, чтобы двигать зеркала вверх и вниз, следуя за движением солнца. Первое правило: никогда не трогай зеркала руками! Если возникает какая-нибудь проблема, мы вызываем полировщиков – у нас лучшие полировщики в мире, – и они приходят в ярость, если обнаруживают на поверхности отпечатки пальцев.

Однако как бы впечатляюще ни выглядели зеркала и системы блоков, не они привлекли внимание Кипа в первую очередь. В полу помещения имелось полдюжины больших отверстий: одна здоровенная дыра посередине, над которой располагалось шесть зеркал, и несколько других поменьше.

– Световые колодцы, – пояснила Тея, заметив взгляд Кипа. – Чтобы извлекатели на нижних уровнях могли всегда иметь достаточно света, даже если они находятся на темной стороне башни, а также по утрам и вечерам. Можешь заглянуть за край.

Ага, вот в чем дело: каждая команда при помощи своего большого зеркала посылала свет к другому большому зеркалу, укрепленному над центральным колодцем, а те зеркала уже перенаправляли эти лучи вниз.

Кип высунул голову над краем отверстия. Стены колодца, совершенно отвесные, были покрыты серебряными пластинами, отполированными до зеркального блеска, и уходили в бесконечность – в сиянии сконцентрированного солнечного света он не мог разглядеть дна.

Он увидел, как примерно четырьмя уровнями ниже в стене открылась секция, и в поток света вынырнуло зеркало, имевшее три стопы в поперечнике. Приглядевшись, он понял, что и дальше внизу другие зеркала так же собирали свет. Они располагались с точно выверенным сдвигом относительно друг друга, чтобы верхние не заслоняли свет нижним.

Сглотнув, Кип отступил назад. Конструкция была ошеломляющей, гениальной… а еще вокруг отверстий не было никаких ограждений, которые могли бы предохранить операторов зеркал от падения вниз.

Он вздрогнул: рядом зазвенел маленький колокольчик. Тея перевернула стоящие рядом с колокольчиком песочные часы и ухватилась за веревку над одним из меньших зеркал. Она потянула за рычаг, подсоединенный к храповику, и зеркало едва заметно повернулось. Эти боковые зеркала посылали свет в отверстия поменьше.

– Там находятся специальные лаборатории, а также апартаменты полихромов и Основных Цветов Спектра, – ответила Тея на незаданный вопрос Кипа. – Частных световых колодцев в каждой башне ограниченное количество, так что их отводят только очень важным персонам. Впрочем, наша работа не требует особенного внимания, по крайней мере после того, как к ней привыкаешь. Мы ничего не калибруем – это делают рабы, каждый день на рассвете они заново все устанавливают, после чего нам остается только подтягивать веревки каждый раз, когда зазвенит колокольчик. В команды назначают по два человека, чтобы мы не заснули, или на случай если нам нужно будет открыть окно, или для зенитного переключения.

– Для зенитного переключения. Ага, – повторил Кип, который понятия не имел, о чем она говорит.

Вначале работа показалась ему сложной, но очень скоро Тея уже позволяла ему самому тянуть за рычаги и переворачивать песочные часы.

– Кто-нибудь когда-нибудь падал в эти дыры? – спросил у нее Кип.

– Один парень упал в прошлом году в один из меньших колодцев. Пролетел четыре уровня до зеркала Синего люкслорда. Сломал спину, прожил еще шесть месяцев. И еще мне рассказывали, что несколько лет назад здесь подрались двое курсантов, и один столкнул другого в большой колодец. Мгновенная смерть. Парень клялся, что это произошло случайно, но ему не поверили.

– И что с ним сделали? – поинтересовался Кип.

– «Взгляд Орхолама».

Очевидно, лицо Кипа высказалось за него: «Я понятия не имею, о чем ты говоришь. Опять».

– У основания моста на Большой Яшме есть специальная колонна… Знаешь, что такое «тысяча звезд»?

«Ага, это зеркальные башни, расставленные по всему городу».

– Конечно.

– Ну вот, все эти зеркала плюс все зеркала башен Хромерии направляют в эту одну точку. В полдень в фокус всех этих лучей помещают осужденного. После этого у цветомага есть выбор: либо изжариться, как муравей под лупой, либо начать извлекать. И тогда это все равно что попытаться загнать большую струю воды в тонкую соломинку: ты просто взрываешься.

– Это… звучит просто кошмарно.

– Никто не говорил, что должно быть весело. Ладно, пошли, нам пора на лекцию. Как по-твоему, сможешь ты прожить один день, не устроив нового инцидента?

Кип наморщил лоб: его не отпускала еще одна мысль.

– Погоди-ка. Мне казалось, что на Солнцедень все эти зеркала, эту «тысячу звезд», направляют на Призму?

– Ну да.

– И почему же тогда он остается в живых? – спросил Кип.

– Он же Призма. Он может все!

Глава 21

«Я никогда этого не смогу.

Семь лет, семь великих целей… Все это фантазии, детские сказки, самообман. Я пытаюсь добиться невозможного».

Гэвин лежал рядом с Каррис, совсем рядом, так что чувствовал тепло ее тела. Как обычно, он спал беспокойно; как обычно, его мучили кошмары. Прошлой ночью – без сомнения, из-за его страхов наяву в связи с потерей синего – ему приснилось, что его брат выбрался из своего синего ада. Гэвин встряхнулся, игнорируя острую боль и стеснение в груди. Близился рассвет. С минуты на минуту Каррис проснется и перестанет быть близкой. Они поднимутся, примутся за работу… Рано или поздно должны прийти жители острова – либо поговорить, либо чтобы остановить его. Если они решат его убить, они заявятся ночью. Сейчас, с наступлением рассвета, нападение уже маловероятно. Еще один день Гэвин будет жить.

Первая из его целей казалась достаточно простой, однако ему никак не удавалось ее выполнить: рассказать Каррис всю правду. Когда город сдался Цветному Владыке, Гэвин почти было потерял надежду исполнить вторую – спасти население Гарристона, столь много претерпевшее по его вине. Теперь до их спасения было уже рукой подать. Некоторых других своих целей он достиг – научился передвигаться быстрее любого из ныне живущих людей, подорвал влияние определенных Цветов Спектра, то есть люкслордов в составе правящего совета Хромерии. Над несколькими другими он все еще работал. Все эти цели – кроме признания перед Каррис – в конечном счете вели к одной, к одному великому замыслу, о котором Гэвин едва осмеливался даже думать, чтобы мысли каким-то образом не сделали его еще более невыполнимым, чем он был изначально. Словно, думая об этом, он мог выпустить свой секрет наружу, и тот навсегда ускользнул бы из-под его контроля.

Он должен был постараться, приложить все силы. Ради своего мертвого младшего брата Севастиана. Ради своей матери. Ради Гэвина.

И даже сейчас, мысленно говоря «Гэвин», он не был уверен, кого имел в виду: себя или своего брата.

Каррис во сне прижалась к нему, однако само это движение, по-видимому, вытолкнуло ее сознание на поверхность, и она тут же вздрогнула. Гэвин задышал ровно, притворяясь спящим. Она отодвинулась – быстро, но осторожно, чтобы его не разбудить. Возможно, она действительно его ненавидела (и вполне заслуженно), но это не мешало ей быть мягкой с ним. Это была одна из черт, которые Гэвин в ней любил.

Прошлой ночью он обнимал ее, пока она оплакивала своего брата; держал в объятиях, пока она не заснула, а потом встал и заступил на стражу. Он завидовал ее слезам, даже несмотря на то, что они заставляли его грудь вздыматься, а сердце болеть. Он завидовал ее чистой скорби о мертвом брате, в противовес его собственному ужасу и чувству вины в отношении брата живого. Ничего удивительного, что Дазен ему приснился, когда настала его очередь спать. Но как бы там ни было, прошедшая ночь ничего между ними не изменила. Сегодня он ожидал услышать от Каррис отрывистое «спасибо», не больше; а потом все вернется в обычное русло.

Другое дело, что этот распорядок не продержится долго. Каррис ведь не дура, очень скоро она заметит, что он не может извлекать синий. А она и без того уже задает очень неудобные вопросы.

Дело в том, что все его цели были сосредоточены в одном направлении, за исключением признания перед Каррис, которое вело в прямо противоположную сторону. Каррис являла собой самую большую угрозу для его планов. На нее не действовали ни лесть, ни давление. Единственное, к чему она прислушивалась, – это к собственному чувству справедливости. И если она решит, что в данных обстоятельствах правильнее всего будет разрушить его карьеру и жизнь, она сделает это, чего бы это ей ни стоило.

Умный человек сказал бы, что с ней следует поступить как с любым другим препятствием – а именно удалить с дороги. Не в смысле убить, нет. Он мог бы завезти ее на один из внешних островов, куда даже купцы заплывают раз в году, и попросту оставить там. Тогда, что бы с ним ни произошло, она не сможет вмешаться. Но украсть год жизни у человека, которому, очень может быть, и осталось-то всего лет пять… это дело нешуточное.

Гэвин сел.

«Нет, все это никуда не годится!»

Подошла Каррис – она ходила в лес до ветру.

– Как там, чесун-трава есть? – спросил Гэвин.

Она порозовела, вспомнив былое происшествие.

– Теперь я немного больше смотрю по сторонам.

– Однажды укушенный вдвойне осторожен, да? – спросил Гэвин, вставая и потягиваясь. Пожалуй, он и сам был не прочь облегчиться.

– Иногда. – Глаза Каррис странно поблескивали.

Он отошел в лес и принялся мочиться. Пятнадцать лет назад он чувствовал неловкость, справляя нужду в двух шагах от посторонних людей. Однако после того, как к нему приставили Черных гвардейцев, чтобы его охранять, ему пришлось быстро расстаться с этим предубеждением. Особенно когда они путешествовали по дикой местности: в таких случаях гвардейцы вообще не выпускали его из поля зрения.

– Гэвин! – позвала Каррис. – Спасибо тебе.

Гэвин молча продолжал свое дело, понимая, что лучше ничего не говорить и уж тем более не смеяться над тем, как точно он предсказал ее реакцию на вчерашнее.

– Как ты думаешь, этот Третий Глаз пожалует к нам сегодня? – кашлянув, спросил он наконец.

– Уверена, – отозвалась Каррис неожиданно напряженным голосом.

Он услышал звук взводимого курка.

Глава 22

– Вы можете этого еще не знать, но этот урок станет самым важным из всех, которые вам предстоят, – сообщила магистр Хена.

Она была невероятно высока и невероятно худа, с неправильной осанкой и плохими зубами. На ней были толстые нецветные корректирующие очки, из-за которых ее глаза казались разной величины.

– Для большинства присутствующих здесь мальчиков это будет единственный раз, когда вы сможете ощутить величие создания настоящих конструкций из люксина, так что вам надлежит отнестись к происходящему с вниманием, чтобы в дальнейшем понимать, что делают женщины, с которыми вы будете работать. Разумеется, если у вас будет хорошо получаться, вам могут поручить производить расчеты, но большей части этого курса придется смириться с, несомненно, банальной задачей обучения работе со счетными досками и навыкам рисования. Умение проектировать – это знание; умение строить – искусство.

Один из мальчиков, хмурясь, поднял руку.

– Магистр Хена, почему мы не можем тоже строить?

– Потому что строить при помощи люксина позволено только суперхроматам. У вас, мальчиков, зрение недостаточно тонкое. В некоторых случаях вы можете восполнить свои ошибки в цветоизвлечении, приложив достаточно воли и залив все вокруг люксином, чтобы скрыть проблемное место. Но только не в здании, которому люди должны будут доверять. Строить позволено только женщинам – и только женщинам-суперхроматам! Доверие к мужчинам не стоит того, чтобы рисковать жизнями людей.

– Но почему, магистр Хена? Почему мы не можем извлекать так же, как они?

Голос мальчика звучал капризно – даже для Кипа, который тоже считал это несправедливым.

– Меня это не интересует, – отозвалась магистр Хена. – Спроси какого-нибудь люксиата или одного из ваших учителей теологии. Моя задача на сегодня – выделить среди вас суперхроматов. Да, я знаю, что вы уже проходили этот тест, но механик ничему не верит, механик проверяет. Если что-то невозможно продемонстрировать, этого не существует. Итак, на грифельной доске перед каждым из вас лежат семь брусков люксина. И лишь в одном месте на каждом из этих брусков люксин выполнен идеально. Отметьте эти места на доске мелком. Я подойду к вам и проверю, и после этого суперхроматы выйдут в переднюю часть класса.

Кип поглядел на люксиновые бруски и взял мелок. Он понимал, что обречен независимо от того, выполнит ли он требуемое. Он мальчик, и он суперхромат – одним словом, извращенец. Да, он окажется в группе, но это ничем ему не поможет, ведь никто из других мальчиков в нее не попадет. Они будут ненавидеть его за то, что он оказался с девочками, а те тоже вряд ли отнесутся к нему как к своему. Как ни крути – он опять особенный.

И поскольку магистр Хена наверняка видела результаты его прошлого теста, если Кип провалит это испытание, она заподозрит, что он сделал это намеренно. Судя по ее повадкам, едва ли она сочтет приемлемым ответ: «Просто я стесняюсь быть мальчиком-суперхроматом».

Кип проставил отметки – в этом не было ничего сложного. По всему классу мальчики и девочки щурились, пытаясь поглядеть на бруски под разными углами, поднося их к свету. Внезапно Кип ощутил жалость к девочкам, которым не удастся пройти тест. Одно дело если ты мальчик; от них никто и не ожидает успеха. Но из девочек-то проходит половина! Это достаточно большое количество, чтобы провал был поводом для стыда. Провалиться – значило оказаться такой же, как мальчики. Извлекателем второго сорта. Кип видел, какие мучения в них вызывает эта мысль.

– Этот тест не из тех, которые можно пройти за счет старания, – сказала магистр Хена. – Либо вы видите различие цветов, либо нет. В такой неудаче нет ничего личного; никакие усилия не помогут вам добиться успеха. Либо вы были благословлены от рождения, либо нет. Давайте, ставьте свои метки!

«Либо благословлены, либо нет… Ну спасибо! Теперь мне намного легче».

Магистр Хена прошлась по комнате, отмечая учеников:

– Пройди вперед… вперед… а ты останься… ты тоже останься… Останься, останься, останься… – Она подошла к Кипу. – Остань… гм…

Она снова взглянула на его грифельную доску, потом на доски его соседей – Кип предположил, что тестов было ограниченное количество, и она проверяла, не мог ли он подглядеть результат у настоящего суперхромата, чтобы дать верный ответ. Очевидно, она все же о нем еще не слышала.

«Ну отлично».

– Этот мальчик рядом с тобой – возьми его тест, – велела магистр Хена.

Кип внутренне поморщился, чувствуя на себе взгляды всего класса. Взяв мелок, он быстро отметил нужные места на грифельной доске своего соседа – тот, разумеется, сделал все неправильно.

– Хм-м… мальчик-суперхромат! Сколько лет такого не видели, – прокомментировала магистр Хена. – Ну хорошо. Иди вперед.

Закончив разделение класса, она сама вышла вперед, чтобы обратиться к тем, кто прошел испытание:

– Очень хорошо. Девочки… и мальчик… вы оказались впереди, поскольку на вас лежит благословение Орхолама. Вы способны оценить красоты Орхоламова творения в такой степени, какая недоступна остальной части вашего курса, равно как и большинству людей в мире. Однако же это значит, что от вас будут большего и ожидать. Вот почему я попросила вас выйти вперед – не потому, что мне есть дело до случайности рождения, благодаря которой ваше зрение оказалось более острым, чем у других. Вы действительно обладаете более острым зрением, чем остальные, – и поэтому несете особую ответственность перед Орхоламом – и передо мной! Вы должны правильно воспользоваться своим даром. Это понятно?

– Да, магистр, – нестройно отозвались девочки.

Магистр подняла брови и воззрилась на них поверх своих выпуклых очков. Девочки повторили то же самое громче. Кип присоединился к ним, чтобы не выделяться хотя бы здесь.

– Хорошо. Приступим к работе со счетными досками. Здесь есть кто-нибудь из Тиреи? Нет?… Ах да, мальчик, разумеется, – поправилась она, заметив Кипову вытянутую руку. – Тирея, несмотря на все свидетельства противного, некогда была великой империей, задолго до прихода Люцидония. Возможно, она уже разрушалась, когда он пришел, а может быть, он ускорил ее падение – об этом вам расскажут на другом уроке. Тирейская империя оставила нам несколько даров и несколько проклятий. Единственное, что интересует меня на нашем занятии, – это их двенадцатиричная счетная система. Именно из-за Тиреи наш день разделен на двенадцатичасовые половины, а в часе мы имеем шестьдесят минут. Возможно, здесь есть аборнейцы или тирейцы, которых учили пользоваться двенадцатиричной системой в подсчетах и арифметике. Если так, вам окажется гораздо, гораздо труднее усвоить материал сегодняшнего урока, поскольку эта система нечестивая, и отныне вы больше не будете ею пользоваться. «Нечестивая?» – спросите вы. Да! Богохульная. Как может система счисления быть богохульной? А как система счисления может быть основана на числе двенадцать? На каком числе основана наша счетная система, кто-нибудь знает?

– На десяти, – ответила девочка в переднем ряду.

– Именно! А почему именно десять?

Никто не ответил.

– По числу пальцев, – не удержался Кип, вечный всезнайка.

– Ты, конечно, думаешь, что удачно пошутил. Однако даже дураки порой попадают в точку.

Кип насупился.

– Ответ верный. У нас по десять пальцев на руках и ногах. Итак, если даже дикарям и идиотам, – она бросила взгляд на Кипа, – проще всего считать по пальцам, в особенности пока у них не появился пергамент или бумага, то откуда в обществе мог появиться счет, основанный на числе двенадцать?

Кип насупился еще сильнее.

Девочка на задней парте подняла руку.

– У тирейских богов по шесть пальцев на руках и ногах.

– Именно. Вот почему порой рассказывают о том, что дети, рожденные с шестью пальцами, пользуются особым почтением в некоторых суеверных уголках нашего мира. Ты ведь слышал о подобных вещах, а, мальчик?

– Меня зовут Кип. И нет, я никогда не слышал ничего подобного.

– Что ж, возможно, твои родители были особо просвещенными людьми для Тиреи. Или слишком невежественными, чтобы знать о своем невежестве, что более вероятно.

Кип раскрыл было рот, но смолчал. «Не стоит, Кип. Это не имеет значения».

Внезапно он почувствовал, что хочет есть.

Следующий час был посвящен искусству считать на счетах. Четыре косточки в нижнем ряду назывались земными, а единственная косточка наверху – небесной. Вначале они просто считали: вычитали и прибавляли по одной косточке, двигаясь снизу доверху и затем сверху донизу. Потом начали прибавлять и вычитать по две, потом по пяти.

Некоторые из студентов откровенно скучали: они знали все это уже давным-давно. Другие, как Кип, с трудом поспевали, пытаясь усвоить хотя бы основные арифметические действия. Хуже всего приходилось тем немногим, которые уже умели считать на счетах, пользуясь двенадцатиричной системой – они были ошеломлены: все, что они знали, оказалось бесполезным!

Следующая лекция была более интересной. Предмет назывался «Свойства люксина», а преподавал его сухощавый, похожий на хорька илитиец, опиравшийся на трость каждый раз, когда заканчивал фразу. Кип с удивлением обнаружил, что половина слушателей не была извлекателями, причем все эти неизвлекатели казались вполне сообразительными и целеустремленными. Это были будущие архитекторы и строители Семи Сатрапий, за обучение которых, так же как и за обучение будущих цветомагов, платили сатрапы их провинций. Некоторые из них обладали связями – вторые и третьи сыновья дворян, которым надо было найти способ поддерживать свое существование. Тем не менее даже им приходилось, чтобы быть принятыми, проходить испытания на соответствие.

Кип с одного взгляда мог сказать, что этим ребятам нет нужды обучаться работе со счетами.

Впрочем, сегодня ничего особенно сложного им не давали. Перед ними на стойках расположили квадратные листы синего люксина со стороной в стопу и в палец толщиной, после чего стали класть в центр грузы до тех пор, пока люксин не начал трескаться. Затем то же самое проделали с зеленым люксином и, наконец, с извлеченным суперхроматами желтым.

После этого магистр Атагамо предложил тем из студентов, кто мог извлекать, создать собственные листы синего люксина. Он проверил их все по очереди – ни один не выдержал даже гораздо меньшего веса, в особенности те, что были извлечены мальчиками.

– Позднее вам нужно будет выучить, каков теоретический нижний предел прочности синего люксина, при котором он еще способен оставаться твердым, чтобы вы имели представление о полном диапазоне. На сегодня запомните только, что мы всегда устанавливаем максимальную прочность; люксин, с которым мы работаем, извлечен суперхроматами. Ваш собственный люксин будет значительно слабее – мальчики, скорее всего, к вам это будет относиться в первую очередь.

Затем магистр Атагамо велел своим ассистентам поставить на весы емкость объемом в куб – он продемонстрировал, что она имеет длину в одну стопу по всем трем измерениям, – выровнял весы, после чего наполнил емкость водой. Кип заметил, что другие студенты записывают все происходящее в тетради.

Вес воды в емкости равнялся одному семерику – основной единице измерения веса. Разумеется, такой вес был слишком большим, чтобы быть удобным для измерения множества вещей, поэтому его разбивали на семерушки – седьмые доли семерика. Например, Кип весил двадцать девять семерушек, или же четыре семерика и одну семерушку; обычно в таких случаях говорили просто «семь-четыре и одна».

Но на этом ассистенты еще не закончили. Они вылили из емкости воду, после чего трое цветомагов заполнили ее сверхфиолетовым люксином. Тут Кип понял, что влип: они делали измерения на каждом этапе процесса! Когда люксин распечатали и он растворился, превратившись в тончайшую, почти невидимую пыль, ассистенты смели эту пыль в специальную чашечку и принялись измерять. Оценивалось все, что могло быть подвергнуто оценке.

Какое-то время Кип просто записывал цифры вместе со всеми, не зная, зачем они нужны. Потом их попросили сложить вместе веса всех цветов. Те из студентов, кто уже умел хорошо пользоваться счетами, справились быстро. Кип едва успел закончить складывать первые два, когда они уже закончили.

– А теперь, – сказал магистр Атагамо, – вычтите из полученного целого вес куба зеленого люксина и прибавьте к полученной цифре вес небольшой женщины – скажем, одиннадцать семерушек.

Четверо из девушек – ни одна из них не была извлекателем – получили искомое практически в тот же момент, когда магистр закончил говорить. Кип был в ужасе.

– Превосходно! – продолжал магистр. – А теперь возьмем практический пример. Допустим, вы извлекаете синий и вам поручено оперировать противовесами в лифте одной из башен. Один из противовесов ломается пополам. Он железный, весит семь-тридцать и шесть. Сколько синего люксина вам будет необходимо извлечь, чтобы заменить сломавшийся противовес? Если вес созданного вами противовеса вкупе с весом поднимающейся делегации окажется больше чем на три семерика тяжелее оригинала, шкив сломается и все люди погибнут. Когда получите ответ, подойдите и покажите его мне. Допустим ради примера, что эта делегация прибыла из вашей родной сатрапии, и если к моменту ее прибытия вы не почините лифт, то опозоритесь и потеряете своего спонсора. Так что у вас есть тридцать минут на принятие решения. Если сумеете получить ответ быстрее, я вас отпущу и до обеда вы будете свободны. Если не успеете вовремя, на сегодня я поставлю отметку против вашего имени. Начинайте!

Другие студенты немедленно принялись за работу. Кип понял, что легкого ответа тут не будет. Просто сделать противовес из синего люксина в натуральную величину было нельзя, он оказался бы слишком тяжелым. Здесь следовало прибегнуть к арифметике: вычислить точный объем синего люксина, который понадобится, чтобы сделать новый противовес.

Лучшие из учеников уже вовсю щелкали костяшками счетов, а Кип пока еще не освоился со счетами как следует; ему было никак не успеть ко времени. К тому же он не знал, как вычислять дроби. Даже если он будет считать все тридцать минут не покладая рук, он все равно… Ага!

«Терять вроде как нечего, верно, пузанчик?»

Кип накарябал что-то на своем листке, встал и прошел к столу магистра. Тот терпеливо поглядел на него, очевидно считая, что студент просто не понял вопроса и собирается попросить разъяснений. Кип протянул ему листок. Там был небрежно нарисован синий люксиновый кожух, который охватывал сломанный противовес, удерживая его половины вместе.

– Ты ведь внебрачный отпрыск Гайла, верно?

– Да, магистр.

– Уж конечно, кто же еще. Те парни тоже великолепно умели жульничать.

Кип сглотнул. При слове «жульничать» весь класс перестал работать и замер.

– Вы… вы их обучали, сэр?

Магистр Атагамо пожевал губами.

– Ты же понимаешь, – произнес он, игнорируя вопрос, – что рано или поздно тебе все равно придется научиться считать на счетах?

– Да, сэр.

Старик хмыкнул.

– Что же, малыш Гайл, ты свободен.

– То есть… я справился?

– Высший балл на сегодняшний день. И никогда не пытайся это повторить.

Глава 23

– Оставьте нас одних, – распорядилась Белая.

Железный Кулак стоял в покоях Белой, на вершине Башни Призмы в самом центре Хромерии. Колеса ее кресла были достаточно высокими, чтобы она могла их толкать и передвигаться по комнате самостоятельно – и она настаивала на этом, несмотря на хрупкость своих запястий.

– Мое одеяло, пожалуйста, – велела она.

Он принес ей одеяло. Белая связала его собственными руками уже несколько десятилетий назад. Подобно многим, кто живет за счет своего ума, она чрезвычайно гордилась теми немногочисленными вещами, которые создала вручную. Это было, наверное, единственное, за что командующий мог бы считать ее глупой старухой.

Железный Кулак подоткнул одеяло вокруг ее ног, поразившись тому, насколько они исхудали.

– Видите? – сказала она. – Вы же понимаете, не правда ли, командующий?

«Глупая старуха», ага… Она сделала это специально! Ее ум все еще оставался острее, чем у него. Это было хорошим напоминанием – сразу о двух вещах. Слаба физически, но не умственно. Ни в малейшей степени.

– Что я должен понять, госпожа?

– Тс-с, – проговорила она, слегка скосив взгляд. – Здесь тяжело выживать, особенно тем, кто не подготовлен.

«Я умираю, – вот что она имела в виду. – Подготовьтесь к этому, чтобы, когда меня не станет, вы не пали жертвой ваших врагов».

Было ужасно представлять себе мир, в котором место Белой не занимает Орея Пуллавр. Вместе с тем командующего очень согрела мысль, что она считает его своим другом.

– Расскажите мне еще раз про ваш визит в Гарристон и о приготовлениях к битве.

Железный Кулак послушно принялся повторять то, что уже сообщал раньше. На этот раз он пытался рассказывать по-другому, зная, что она взвешивает каждое его слово, отыскивая что-то нужное для себя. Он рассказал ей о передвижении войск, о том, сколько человек сражалось на каждой из сторон, сколько среди них было цветомагов, а также о присутствии там рутгарского гарнизона. В прошлый раз это ее интересовало. Теперь она видела в этом только цифры, которые уже занесла в память, уже проанализировала, что могло означать рутгарское присутствие в Тирее и кто кого мог подкупить. Теперь она искала что-то другое.

Командующий говорил два часа. Он рассказал о том, как генерал Данавис явился в Травертиновый дворец, один – и без усов – и как его самого после этого попросили удалиться. Как Гэвин передвинул повозку, заблокировавшую ворота, и как он заставил людей себе помогать, хотя мог бы справиться и в одиночку, тем самым каким-то образом сплотив их вокруг своей собственной цели.

Услышав это, Белая улыбнулась незаметной, понимающей улыбкой – возможно, это была улыбка лидера, признающего талантливую игру за своим соперником.

Железный Кулак, однако, по-прежнему не понимал, что она хочет услышать, и сомневался, что когда-либо это узнает.

– Вы ведь не играете в азартные игры, а, командующий? – вдруг спросила она.

– Нет, госпожа.

Откуда она могла знать? Конечно, подобные вещи всегда нетрудно выяснить – однако то, что Белая действительно взяла на себя труд это сделать, что это ее интересовало, что она об этом помнила, показывало ее с незнакомой и несколько пугающей стороны.

– Мне это всегда казалось странным. Вы производите впечатление человека как раз подходящего типа.

– Раньше играл, – признался Железный Кулак. – Из этого не вышло ничего хорошего.

Он старался сохранить бесстрастное лицо. Хладнокровие – высшее достоинство человека. Знание того, над чем ты имеешь контроль, а над чем нет. Нюкабе не место в его мыслях!

– Мой муж тоже когда-то играл в «девять королей». Он изображал из себя посредственного игрока, хотя редко уходил из-за стола с меньшей суммой, чем та, которую приносил. Тем не менее у него была репутация приятного собеседника, который угощает других игроков хорошим вином и превосходным табаком, поэтому ему доводилось играть с самыми разными людьми со всех концов Семи Сатрапий. Мы были женаты три года – и я только тогда начинала действительно любить его по-настоящему, – когда он позволил мне присутствовать на одной из таких партий. Если бы он знал, что предстоит, то едва ли выбрал бы эту ночь для моего знакомства с игрой.

К нам явился молодой лорд из семьи Варигари – его предки были рыбаками, пока не получили титул во время Кровных войн. И вот он входит, молодой и самоуверенный, и за одну ночь проигрывает чуть ли не целое состояние. Лорды, с которыми играл в ту ночь мой муж, были люди зажиточные, но достойные – не волки. Они понимали, что происходит. Молодому Варигари предложили закончить игру; он отказался. Время от времени он все же выигрывал, и этого было достаточно, чтобы поддерживать в нем надежду. Я видела выражения на их лицах: «если он потеряет небольшую сумму, возможно, это будет ему хорошим уроком, так что так тому и быть». К рассвету у него не оставалось уже ничего, и наконец пришел момент, когда он поставил на кон небольшой фамильный замок, чтобы остаться в игре. Черты его лица, его взгляд навсегда врезались в мою память. Вы, наверное, можете себе представить, что он чувствовал?

Да, Железный Кулак прекрасно знал это чувство – память о нем была такой острой, что он ощущал его даже сейчас.

– Ужас и одновременно восторг. Есть нечто очень привлекательное в понимании, что ты своими руками поставил свою жизнь на край. Это похоже на безумие.

– Я посмотрела на своего мужа – и не поверила собственным глазам. Все остальные не сводили глаз с молодого Варигари, а мой муж в это время разглядывал их самих. В этот момент я поняла одновременно несколько вещей…

Белая закашлялась, поднеся к губам платок, потом поглядела на результат.

– Все боюсь, что рано или поздно начну кашлять кровью. Слава Орхоламу, это время еще не пришло.

Она улыбнулась, чтобы развеять его беспокойство, и продолжала:

– Во-первых, относительно этого юноши: сумма, которую он проиграл, действительно была для него целым состоянием, и поставленный им на кон маленький замок, вероятнее всего, был последним, что оставалось у его семьи. Для него это не был урок – это было разорение! Во-вторых, на самом деле мой муж не был посредственным игроком. У него на руках была выигрышная комбинация, и у него было достаточно денег, чтобы рискнуть ее разыграть. Он был профессионалом – но профессионалом, задавшимся целью выигрывать пореже, поскольку он обнаружил кое-что, оказавшееся для него более ценным, чем выигрывать круглые суммы и заслужить репутацию знаменитого игрока в «девять королей». На самом деле, играя, он каждый раз тщательно оценивал своих партнеров, замечая не только характерные особенности их игры, но и то, как они реагируют на повороты судьбы. Насколько жаден этот сатрап? Позволит ли себе этот люкслорд настолько увлечься одним оппонентом, чтобы забыть о настоящей угрозе? Не таится ли за этой личиной проницательный ум, о котором никто не подозревает?

«Страшно подумать, что Белая когда-то была спутницей человека, настолько же умного, как она сама».

Она замолчала.

– И что? – не выдержал Железный Кулак.

– Что – что?

– Вы рассказали это не просто так. Здесь должна быть какая-то мораль.

– В самом деле? – спросила она рассеянно, но в ее глазах плясали искорки. – Я уже такая старая…

– Я слишком хорошо вас знаю, чтобы поверить, будто вы позволили себе отвлечься.

Она улыбнулась.

– Когда на кону большие ставки, командующий, неплохо бы знать, какая роль отведена вам в этой маленькой драме.

Вот в чем проблема, когда ты окружен блестящими людьми: они всегда считают, что твой ум настолько же подвижен, как и у них. Железный Кулак никак не мог сообразить, что она имела в виду. Рано или поздно до него дойдет, – как и всегда доходило, – но для этого нужно будет какое-то время помозговать.

– Если позволите, госпожа, у меня вопрос.

– Прошу вас.

– Доводилось ли лорду Раткору когда-либо играть против люкслорда Андросса Гайла?

Белая усмехнулась:

– Смотря о чем вы спрашиваете. В «девять королей»? Никогда. Он прекрасно понимал, что нет смысла выступать против того, кому ты можешь только проиграть. Я видела, как играет Андросс: он использует свои стопки золотых монет, словно дубинки! Ему невозможно проиграть немного денег и сохранить лицо – с Андроссом можно только выиграть по-крупному или проиграть еще более по-крупному. Для моего мужа такая игра означала бы потерю состояния, или же потерю главного смысла, ради которого он садился за игорный стол, поскольку ему бы пришлось обнаружить, насколько он в действительности хороший игрок.

– Допустим, что я спрашивал не про «девять королей».

На самом деле он не имел в виду ничего большего, но было очевидно, что у Белой на уме что-то еще.

Она улыбнулась, и он почувствовал радость, что служит ей. Быть командующим Черной гвардии значит быть готовым умереть за тех, кого ты защищаешь, вне зависимости от твоих чувств к ним. Однако ради этой женщины, какой бы она ни была немощной и как бы мало ей ни оставалось, Железный Кулак с радостью отдал бы жизнь.

– Все, что я могу сказать, это что Андроссу Гайлу не удалось стать Белым, и ему это до сих пор не дает покоя, – проговорила она.

Но… Белых же выбирает весь совет! Сам Орхолам изъявляет через них свою волю! Впрочем, если Андросс Гайл считал место Белого своим достоянием, лежащим в пределах его возможностей – может быть, это в действительности так и было? Но, несомненно, мысль о том, чтобы нечистыми средствами повлиять на избрание Белого, могла прийти в голову только еретику. Хуже того – атеисту! У командующего она попросту не укладывалась в голове.

Дальнейший ход рассуждений был еще хуже: получалось, что лорд Раткор каким-то образом добился избрания своей жены Ореи в обход Андросса Гайла! Если процедура избрания Белой могла быть осквернена людскими махинациями, не значит ли это, что она превратилась в пустую формальность? Как Орхолам мог потерпеть что-либо подобное?

И однако Белая – действительно хорошая женщина, святая женщина. Возможно, она не была в это замешана и ничего не знала, и вычислила, что произошло, только много лет спустя? И что ей было делать? Отрекаться только из-за того, что на процедуре твоего избрания оказалось какое-то пятно, которого больше никто не заметил и о котором даже ты сама долгое время не подозревала? Скорее всего, такой шаг принес бы Хромерии больше позора, чем если оставить все как есть.

Однако открывшееся ему понимание потрясло веру командующего. Что там такое сказал Гэвин на корабле? Он отпустил какую-то шутку насчет избранных Орхолама – шутку, которая имела смысл, только если не верить в то, что Орхолам действительно кого-то избирает.

Итак, лорд Раткор сумел не допустить, чтобы люкслорд Гайл стал Белым, но не смог помешать ему сделать своего сына Призмой… Железный Кулак чувствовал, как у него перехватывает дыхание, когда он думал о таких вещах как об обычной политике. Командующий не был наивен, он служил этим людям. Он знал, что даже у величайших из них есть свои слабости. Он знал, что все они имеют огромные амбиции. Но конечно же – конечно же! – хотя бы какие-то вещи должны оставаться священными?

Он снова вспомнил, как держал окровавленное тело своей матери, как вопил, посылая свои мольбы Орхоламу. Он молился так, что, казалось, его сердце и душа готовы были разорваться, – молился о том, чтобы Орхолам увидел его хотя бы сейчас, в этот единственный момент его жизни. Услышал его хотя бы раз.

Но его мать умерла.

– И кто выиграл? Той ночью – что там произошло? – спросил он наконец.

Белая ответила не сразу:

– Мой муж позволил тому юноше выиграть. Все это неважно.

Она махнула высохшей рукой, как бы отметая приведенный ею пример.

– Командующий, – тихо проговорила она, – я вас расстроила. Прошу вашего прощения. В качестве оправдания могу сказать лишь одно: как бы ни было для вас важно знать, какую роль вы играете в нашей драме, возможно, в данный момент вам важнее знать, какое место в ней занимаю я. Я – игрок, командующий, который только и ждет, когда око Орхолама поднимется над горизонтом, чтобы обнажить правду. Я – игрок; я поставила на кон свой фамильный замок и теперь жду, когда раскроются карты.

– Будет война, не так ли? – спросил Железный Кулак.

Белая вздохнула.

– Да. Хотя Спектр этого до сих пор не видит. Но я говорила не о войне.

Командующий прошел к двери и остановился на пороге.

– Так что случилось с тем молодым человеком?

– Позже он сел играть с кем-то другим и снова все спустил, как это и бывает с игроками.

Глава 24

– Мастерство, воля, источник и движение. Вот элементы, необходимые для сотворения люксина, – говорила магистр Кадах.

У этой женщины был дар. Огромный дар: она умела даже магию сделать скучным предметом.

Сегодня Кип сидел в конце аудитории. В желудке у него урчало, но он был исполнен железной решимости держать свой болтливый рот на замке. Адрастея расположилась на соседнем стуле, сосредоточенно слушая лекцию, а по другую руку от нее сидел Бен-хадад. Желтая линза его очков то и дело падала на глаз – почему-то ему никак не удавалось зафиксировать ее на месте.

Втроем они занимали одну небольшую деревянную парту. Сидя бок о бок, как настоящие друзья.

Конечно, они еще не были друзьями, для этого еще слишком рано. Они почти не знали Кипа. Они просто позволили ему сесть рядом; это было совсем не одно и то же. Но тем не менее Кип уже давно не встречал ничего, что настолько походило бы на дружеское отношение.

Кип поглядел на Тею. Она заметила его взгляд и тоже посмотрела на него, вопросительно приподняв брови. И как раз в этот момент магистр Кадах подняла глаза и увидела, что они переглядываются. Что за невезение!

– Кип! – резко произнесла она. – Ты хочешь чем-то поделиться с классом?

«Только не начинай, Кип. Не надо умничать».

Проблема была в том, что он не имел представления, о чем магистр говорила за момент до этого: его внимание ускользнуло.

– Я просто думал о нестабильности недостаточно точно извлеченного люксина, – соврал он. Кажется, магистр Кадах говорила что-то про мастерство, так что это вполне могло оказаться близко к теме.

– Хм-м… – протянула магистр Кадах, очевидно, разочарованная тем, что ей не удалось застать Кипа врасплох. – Что ж, хорошо.

Она провела длинными пальцами вдоль своего прута, повернула его: на обратной стороне был изображен спектр цветов. Какое-то время она смотрела на него, потом, очевидно, решив, что это не то, что ей нужно, подошла к стене.

В стене открылась панель, за которой сиял ослепительный свет. Световой колодец – понял Кип. Возле отверстия было установлено зеркало на скользящем штативе, и магистр передвинула его в световой поток. Луч чистейшего белого света прорезал комнату, упав на голую белую стену за спинами студентов.

– Перед вами свет, каков он есть. Это основа, краеугольный камень, на котором строится все дальнейшее. А вот как мы представляем то, из чего он состоит…

Она перекрыла световой поток полупрозрачным экраном. На стену спроецировались яркие цвета, бок о бок друг с другом – лазурно-голубой, нефритово-зеленый, вибрирующе-желтый, оранжевый, сочности которого позавидовал бы любой фрукт, и ярко-красный.

– Это цвета, которые мы извлекаем, – конечно же, за исключением под-красного и сверхфиолетового, которые большинство из вас не могут видеть. О них мы поговорим позднее. Итак, здесь представлены цвета в таком виде, как они располагаются в радуге, верно, дисципула?

Послышалось неуверенное бормотание. Вроде бы цвета были в правильном порядке…

– Верно, дисципула? – повторила магистр Кадах с раздражением.

– Да, магистр, – нестройно отозвалась большая часть класса.

– Идиоты, – заключила она. – Вот как выглядит свет в нашем мире!

Она поместила в луч призму, разделившую световой поток на цвета видимого спектра. В отличие от экрана, где наиболее яркие оттенки располагались непосредственно рядом друг с другом, цвета натурального спектра плавно переходили один в другой – причем отнюдь не в равных пропорциях. Одни цвета занимали больше места, чем другие.

– В каком-то отношении работа извлекателя похожа на любую другую. Если вы сядете на плохо сколоченный стул, он развалится, и вы упадете. Он не выполнит своей задачи. Точно так же обстоит дело с плохо извлеченным люксином. На цветовой шкале имеются особые резонансные точки. Семь резонансных точек, семь цветов, семь сатрапий. Такова воля Орхолама. В этих резонансных точках, – она указала на цветовой шкале места, соответствовавшие ярким цветам, которые она демонстрировала прежде при помощи экрана, – в этих местах люксин принимает стабильную форму. Становится собой. Становится полезным.

Она еще раз по очереди указала на соответствующие места на цветовой шкале.

– «Но почему? – могут спросить более сообразительные из моих слушателей. – Почему именно эти цвета?»

Магистр Кадах неприязненно улыбнулась. Она часто это делала. Любят же некоторые люди выставлять других дураками…

Кип заметил, что расстояния между цветами не были равными. Некоторые представляли собой широкие полосы – например, синий занимал большую часть спектра, а также красный, а вот желтая и оранжевая полоски были совсем узкими.

– Почему синий занимает так много места? Мы можем посмотреть вот сюда. – Магистр передвинула указку глубже к темно-синему, – и с нашей человеческой точки зрения этот цвет будет называться фиолетовым. Почему мы не извлекаем фиолетовый? Ну-ка, кто скажет?

Ей никто не ответил. Даже Кип.

– Это очень просто, и в то же время это великая тайна. Потому что люксин в этой точке не резонирует. Из фиолетового цвета нельзя получить устойчивого люксина. Это попросту не работает! Семь – священное число. Семь точек, семь цветов, семь сатрапий. Вместо того чтобы требовать от божественной тайны, чтобы она подчинилась ударам кувалды нашего разума, мы пытаемся сами соответствовать этой тайне; и когда мы приходим в точное соответствие с этим дарованным нам кусочком Орхоламова творения, наше цветоизвлечение становится совершенным. Вот к чему мы стремимся. Когда вы не находитесь точно в центре его воли, ваш синий рассыпается в пыль, ваш красный тает, ваш желтый вспыхивает и обращается в ничто! Такой резонанс, такая точность, такое соответствие воле Орхолама – вот за что мы боремся каждый раз, когда принимаемся извлекать. И когда у нас получается делать это безупречно, мы становимся проводниками его воли. Вот что делает нас лучше, чем все эти тупицы, мунды, нормалы – все эти не-извлекатели, которые способны лишь поглощать свет, но не отражать его. Вот почему к бихромам относятся с большим почтением, нежели к тем, кто может извлекать лишь один цвет: бихромы ближе к Орхоламу, им доступна большая часть его святого творения. Каждый из цветов чему-то нас учит – учит, что значит быть людьми, а также что значит быть подобным Орхоламу.

И разумеется, именно это делает Призму таким особенным: он единственный из всех людей способен общаться с Орхоламом во всей полноте. Он единственный, кто видит мир таким, каков он есть. Он единственный, кто абсолютно чист. Именно поэтому, – продолжала магистр Кадах, устремив пронзительный взгляд на Кипа и направляясь к его столу, – нам ненавистны те, кто затемняет сияние Священной Призмы, кто умаляет его славу и навлекает на него позор!

У Кипа перехватило дыхание. Она что, ненавидит его из-за того, что почитает его отца, а Кип, по ее мнению, его позорит?..

Хуже всего то, что в этом был какой-то смысл. Это было несправедливо – он ведь не выбирал быть бастардом, – но в чем-то это было верно.

– Помни, Кип, – сказала ему магистр Кадах вполголоса, – ты теперь больше не неприкосновенное лицо.

«Что?!»

Бен-хадад поднял руку, спасая Кипа от продолжения разговора. Магистр Кадах кивнула ему.

– Вам не кажется, что это немного догматично? – спросил Бен-хадад. – Учитывая, что весь цветовой спектр так удивительно неравномерен, несистематичен, не расположен в точности вокруг этих семи цветов – разве это не предполагает, что здесь есть место и для более широкого понимания? Я имею в виду, существуют ведь и другие резонансы?

«Другие резонансы? О чем это он?»

– Я уже сказала, что о под-красном и сверхфиолетовом мы поговорим позже.

Короткая безобразная гримаса, пробежавшая по ее лицу, говорила о том, что в ней вполне хватало ненависти и на Бен-хадада. А Кип-то уже вообразил, что он такой особенный!

– Прошу прощения, магистр, но я имел в виду не их, – не отставал Бен-хадад. – Я говорил о тайных цветах.

Тея закрыла лицо руками.

– Ты ведь друг Кипа, не так ли? – спросила магистр Кадах.

– Что? Нет! В смысле, не особенно… – Бен-хадад нахмурился, поняв, что его слова получились более резкими, чем предполагалось. – То есть мы ведь почти не знаем друг друга…

– Вот как, – протянула магистр Кадах. – Что ж, мы еще в самом начале вашего обучения и пока что касаемся только самых основных тем. Да, существуют и другие, более слабые резонансы. Кое-кто, и я в их числе, считает, что использование этих резонансов – пример того, как человек принуждает природу к тому, что никогда не входило в намерения Орхолама. Некоторые даже называют тех, кто использует эти неестественные цвета, еретиками!

Кип помимо воли бросил взгляд на Тею. Девушка была бледна, но сидела, упрямо выпятив подбородок.

– Семь цветов, – продолжала магистр Кадах, – были даны нам волей Орхолама. Они обладают силой. Это все, что нам известно. Если вы хотите присоединиться к дебатам, которые ведут пятикурсники, вам придется сперва доучиться до пятого курса.

Глава 25

Кип нагнал Тею по пути к тренировочному залу Черной гвардии.

– Что это было? – спросил он.

Сперва она не хотела отвечать, пряча глаза. Они подошли к лифту и остановились. Сперва Кип решил, что она не собирается ему отвечать, что он, сам того не желая, допустил какую-то грубость по отношению к ней. Теперь он предпочел бы заговорить о чем-нибудь другом, но никак не мог придумать о чем.

– Вот ты суперхромат, верно? – наконец тихо произнесла она.

– Ну да. Извращенец.

Впрочем, помимо того, что эта особенность делала его не таким, как другие, он не видел в ней никаких недостатков, одни преимущества.

– А ты-то откуда знаешь? – добавил он. Вроде бы Теи не было на лекции магистра Хены, когда это выяснилось.

– Здесь все про всех все знают, Кип, в особенности про новичков. Тем более если дед новичка – один из Основных Цветов… а отец – Призма.

«А-а…»

– В общем, как бы там ни было, – продолжала она, подвязывая волосы шарфом и по-прежнему не глядя на него, – ты суперхромат, а я субхромат. У меня цветовая слепота. Среди девочек это встречается так же редко, как суперхроматизм среди мальчиков, так что я, можно сказать, тоже извращенка, как и ты. Только без бонусов.

– Но… но что это вообще такое?

– Красные и зеленые цвета выглядят для меня одинаково. Иногда я напрягаюсь и пытаюсь убедить себя, что вижу разницу… Но на самом деле я ее не вижу.

Тея порозовела, словно сказала ему больше, чем собиралась.

– Наш лифт, – указала она.

– Но какое это имеет отношение к тайным цветам?

– Никакого.

– Что это вообще такое – тайные цвета?

Она выразительно поглядела на него:

– Кип, наш лифт приехал.

– Ты что, извлекаешь один из…

– Кип!

Они вошли в лифт. Противовесами управлял студент-старшекурсник – первогодкам эту работу не доверяли. Говорили, слишком много несчастных случаев.

«Звучит не слишком вдохновляюще».

– Итак, чем занимаются все остальные, пока мы пытаемся поступить в Черную гвардию? – спросил Кип.

– Работают, – ответила Тея. – И у нас, когда мы закончим, до обеда будет практикум. И потом другие рабочие периоды, день через день, и так всю неделю. А в промежуточные дни – лекции: теория цвета, механика, рисование, религия, арифметика, жития святых, политика, биографии сатрапов и все такое прочее. Управлять Хромерией – непростая работа, и считается, что нам следует знать заранее, в чем она состоит, чтобы потом, когда мы заступим на свои места, мы уже представляли, что нам делать.

– А рабочие периоды? Что в них входит?

– Для «тускликов» – в основном уборка. Мы моем все полы, окна, зеркала в каждом кабинете. Если тебя за что-то наказали или просто не повезло – будешь убираться в сортирах, на конюшне или на кухне. Когда старшие студенты заняты, мы иногда получаем задания, которые требуют больше сноровки или физической подготовки, – работаем на противовесах, таскаем воду, поворачиваем большие зеркала, возвращаем взятые магистрами книги обратно в библиотеку. Немного позже те студенты, у кого есть средства или хорошие спонсоры, смогут посылать вместо себя рабов. Или нанимать слуг или бедных студентов.

«Таких, как ты, – подумал Кип. – Но не таких, как я. Теперь я уже не в этой категории. Носящий фамилию Гайл по определению принадлежит к разряду богатых».

– Скоро тебе начнут предлагать спонсорство, Кип. Постарайся только, чтобы тебя не купили слишком задешево. Они будут прикидываться твоими друзьями, но в конечном счете им на тебя плевать. Это просто вербовщики, они получают разницу между тем, сколько спонсор готов заплатить, и тем, сколько извлекатель хочет получить.

Они вышли из Башни Призмы на солнечный свет. Кип сказал:

– Но мне-то нет нужды искать спонсоров, верно? В смысле, мне казалось, что мой отец собирается платить за все.

Тея встала как вкопанная.

– О чем ты говоришь?

Кип приподнял бровь, в недоумении развел руками:

– Я же тебе уже говорил: я Гайл. То есть я, конечно, бастард, но ведь отец меня признал…

– Ты что, ничего не знаешь? – Она смотрела на него, разинув рот. – Я думала, ты именно поэтому сегодня подошел к нам и сел среди Отверженных!

– О чем это ты?

Внезапно Кип почувствовал, как у него пересохло в горле.

– Андросс Гайл от тебя отрекся! А он – Красный, его слово закон. Поэтому за тобой больше и не ходит гвардеец-телохранитель. Поэтому тебе придется работать вместе со всеми нами. Поэтому магистр Кадах позволила себе так с тобой разговаривать. Ты теперь такой же, как все остальные, Кип! Ну только более талантливый – и врагов у тебя гораздо больше, чем у любого из нас. Но ты больше не Гайл!

Неожиданно для себя Кип расхохотался. Это была лучшая новость, какую он слышал за последние недели!

Глава 26

Для отрешившегося от мира мистического существа Третий Глаз оказалась неожиданно красивой женщиной, подумал Гэвин. Ее каштановые волосы, закрученные в дреды, были собраны на макушке зубчатой короной из сандалового дерева, лакированные концы которой были выполнены в виде золотых листьев – возможно, очень символическое изображение солнца? Смугловатая кожа в тон волосам; должно быть, в женщине текла хотя бы капелька рутгарской крови. Белое платье до колен, перехваченное золотыми шнурами, которые были затейливо обернуты вокруг тела так, чтобы образовать перекрестья над главными центрами телесной силы, согласно языческим мистическим представлениям. Свободные концы свешивались с нижнего узла возле паха, следующий был завязан на животе, и еще один – между грудями, а далее концы шнура петлями охватывали плечи. Полосы золотой краски пересекали щеки, подходя к губам, где предполагался следующий узел, и еще несколько мазков изображали узел посередине лба, в месте расположения третьего глаза. На каждой ее руке был браслет, соединенный с кольцами на каждом пальце – нечто вроде золотых беспалых перчаток, изображавших еще два узла посередине ладони. Ее сандалии зарывались в песок пляжа, но, без сомнения, на ногах было то же самое.

Семь узлов – или девять, в зависимости от того, как считать. Языческий парадокс.

Наверное, это была ересь, но сейчас Гэвин в первую очередь вспомнил о том, что у него слишком давно не было секса. Какую бы религиозно-символическую нагрузку ни несли эти узлы, их практический эффект состоял в том, что они плотно прижимали платье к телу весьма привлекательной женщины. Он бросил быстрый взгляд на ее грудь, потом снова вернулся к лицу. Чертова женщина! Это нечестно!

Сперва он решил, что у нее на лбу тоже золотая краска, отблескивающая на восходящем солнце, но, когда жрица подошла вместе со своей разношерстной бригадой телохранителей и оказалась перед ним, Гэвин увидел, что ее «третий глаз» представляет собой чрезвычайно искусно сделанную татуировку, поразительнее всего, что ему доводилось видеть. Эта татуировка была не просто тонко нанесена – она сияла! Видимо, женщина пропитала татуировочную жидкость желтым люксином; в результате изображение излучало золотистый свет, придававший ему еще больше сходства с оком Орхолама – самим солнцем.

Глаза женщины также говорили о том, что она извлекает желтый: симпатичные карие радужки окружал желтый ореол. На вид ей было ближе к сорока; ее тело было подтянутым, но с довольно пышными формами.

Гэвин снова бросил взгляд на ее грудь. Проклятье! Пожалуй, после того как он покончит с гаванью, будет неплохо ненадолго вернуться в Хромерию. Ему в любом случае требовалось заглянуть туда, чтобы проверить, как выполняются его приказы и все ли сатрапии начали подготовку к войне. Однако, если он сможет вдобавок к этому провести какое-то время в постели со своей комнатной рабыней Марысей, это поможет впоследствии вытерпеть еще несколько недель в обществе Каррис Синие Яйца.

Если бы Третий Глаз не стояла прямо перед ним, Гэвин извлек бы немного синего, чтобы воспользоваться холодной рациональностью, сопутствующей этому цвету.

«Нет, погоди-ка. Ничего бы не получилось – я же больше не могу извлекать синий! О Орхолам и его волосатая задница!»

– Приветствую тебя, – сдавленным голосом проговорил Гэвин. – Да почиет на тебе свет!

Третий Глаз устремила на него пристальный взгляд, и Гэвин мог бы поклясться, что ее татуировка засияла еще ярче – фокус не то чтобы совсем невозможный, но в любом случае впечатляющий.

– Ты умираешь, – сказала жрица. У нее был певучий, сладкозвучный голос. – Странно. Тебе еще рано умирать.

Глава 27

Тренировка Черных гвардейцев проходила примерно так, как Кип и ожидал: много бега – не слишком быстрого, много прыжков – не слишком высоких, много одновременных ударов в воздух – не слишком одновременных, а также не слишком много отжиманий и приседаний.

Но вот то, что его начало рвать, оказалось сюрпризом, и далеко не приятным.

Кип стоял, перегнувшись вдвое, возле меловой линии, отмечавшей край площадки. Все его тело было одновременно горячим и холодным. Его знобило. Он чувствовал, будто сейчас умрет.

– Могу тебя утешить только тем, что хуже уже не будет, – раздался знакомый голос.

Кип едва смог поднять глаза от ботинок командующего. Все его усилия были сосредоточены на том, чтобы дышать. Вдох… Выдох…

– Если ты хочешь, чтобы это прекратилось, Кип, это можно устроить.

Кип сплюнул, надеясь очистить рот от едкой слизи. Безуспешно. Казалось, она забила все поры и углубления.

– Что? – с трудом выговорил он.

– Если тебе это слишком тяжело. Если ты считаешь, что в этом нет смысла. Ты можешь отказаться продолжать обучение. Фактически меня уже попросили тебя исключить.

– Исключить?

Мысли Кипа ворочались с большой натугой.

– Красный люкслорд требует, чтобы тебя исключили из Черной гвардии. Он намекает, что ты вряд ли был бы принят в ряды соискателей, если бы тебя не… если бы об этом не попросил лорд Призма.

Что, разумеется, было чистой правдой.

Итак, командующий Железный Кулак угодил между молотом и наковальней: с одной стороны был лорд Призма с его просьбой, с другой – Андросс Гайл с его требованием. И Андросс Гайл, в отличие от Гэвина, был здесь рядом, в Хромерии.

– Кажется, наша встреча с ним прошла еще хуже, чем мне показалось, да? – спросил Кип.

– Нужно подождать еще пару лет, прежде чем ты будешь готов играть с этими людьми в их игры, Кип. А пока пускай тебя не заботит, почему они делают то, что делают. Скорее всего, это вообще не имеет к тебе никакого отношения. То, что ты должен понять сейчас, – это кто такой ты сам. Хочешь ли ты выйти из игры или хочешь остаться?

Кип выпрямился. Тея вручила ему чашку с водой. Она все слышала, но ее глаза были непроницаемы. Поднимая чашку к губам, Кип понял, что у него дрожит рука. Он отхлебнул, прополоскал рот, сплюнул в сторону.

Он был хуже всех в классе. Из сорока девяти человек он сделал меньше всех отжиманий, бежал медленнее всех и прибежал последним. Он не смог подтянуться ни разу. Если он останется, то, скорее всего, ему ежедневно придется блевать. Еженедельно ему будут надирать задницу на тренировках, бессчетное количество раз. Ежемесячно его будут избивать на состязаниях – возможно, тоже неоднократно.

Он даже не был на равных со всеми: его левая рука до сих пор была нетрудоспособной, распухшей, болезненной, она не разжималась до конца, а любое нажатие оборачивалось нестерпимой болью.

Его отец поставил его в это положение, вопреки открытому нежеланию командующего. Он явно не ожидал, что у Кипа может хватить сил набрать нужное количество баллов самостоятельно; предполагал, что он провалится. А теперь еще и дед хотел его уничтожить.

– Мне вообще позволят остаться в Хромерии? – спросил Кип. – Если я больше не Гайл, значит, у меня нет спонсора, так?

На лице командующего промелькнула скупая удовлетворенная улыбка.

– Необходимые средства уже были переведены на твой счет, – сообщил Железный Кулак. – Твое обучение оплачено полностью. И можешь мне поверить, после того как деньги попали в казну, тамошние чудодеи-счетоводы уже никуда их не выпустят.

«Средства были переведены»… В прошедшем времени. Так значит, Кипов дед действительно пытался ими завладеть, но его планы были расстроены. А если судить по этой полуулыбке, расстроил их не кто иной, как сам командующий – и теперь был доволен, что смог воспрепятствовать Андроссу Гайлу хотя бы в такой мелочи.

– Однако это не сильно улучшает твою ситуацию, – продолжал Железный Кулак. – С этого момента ты сам по себе, ты понимаешь это?

Кип понимал. Железный Кулак говорил обиняками, потому что рядом стояла Тея, но смысл был ясен: он не станет помогать Кипу. Не будет давать ему дополнительных шансов. Если Кип собирается поступить в Черную гвардию, он должен добиться этого сам.

Это было нереально! И в то же время такая мысль давала свободу. Если у Кипа действительно получится, это будет его личным достижением. Не потому, что так захотел его отец, но исключительно ценой его собственных усилий.

Итак, перед ним стоял выбор: легкая жизнь хромерийского студента, которому даже не нужен спонсор, – или устрашающе трудная жизнь в качестве последнего из стажеров-гвардейцев, с исчезающе малой надеждой действительно быть принятым в Черную гвардию и добиться признания своими силами.

– К черту все! – сказал Кип. – Я остаюсь.

– Отлично, – отозвался Железный Кулак. Яростная радость плеснулась в его глазах. Он сделал глубокий вдох, так что его гигантская грудь выпятилась вперед, а массивные плечи горделиво расправились. – Очень хорошо! А теперь – пять кругов. И кстати, у гвардейцев принято следить за своими выражениями.

Внезапно он снова стал командующим – резким, суровым, настоящим профессионалом.

– П-пять?..

– Не заставляй меня повторяться, – отозвался Железный Кулак. – Адрастея, и ты тоже. Если твой партнер бегает – ты бегаешь вместе с ним.

Глава 28

На следующий день девочек из стажерского класса отделили от мальчиков и увели в другой тренировочный зал. Как и в большинстве других таких же помещений, одна из стен зала была увешана оружием – но здесь это были луки самых разных видов, от коротких для стрельбы с лошади до тисовых длинных луков с озера Кратер и композитных луков из Кровавого Леса, обладавших не меньшей убойной силой, чем тисовые, при гораздо меньших габаритах. Арсенал довершала дюжина разновидностей арбалетов. Девочки шагали между расставленных повсюду мишеней. Впереди, скрестив руки на груди, стояли несколько гвардеек, поджидавших, пока стажерки приблизятся. Идя вместе с остальными девятью девочками, Адрастея разглядывала этих женщин. Хотя их телосложение было самым различным, от коренастой Самиты до гибкой Корделии, все они обладали свойством, которого так жаждала сама Адрастея: уверенностью в себе. Они стояли расслабленно и в то же время бдительно, зная свое место в мире. Каким-то образом это наделяло особым сиянием даже самую непритязательную внешность.

Не уверенные, чего от них ждут, девочки выстроились в шеренгу перед своими учителями.

Эссель, миниатюрная, с пышными формами, заговорила первой:

– Существует легенда о женщинах-воительницах, живших в древности на Острове Видящих. Они были несравненными лучницами, однако…

Гвардейка сняла со стены лук, вытащила из колчана за своим плечом учебную стрелу и прицелилась примерно посередине между Адрастеей и Миной.

Первым делом Адрастея почувствовала тревогу. Предполагаемая цель находилась совсем недалеко от нее, и она понятия не имела, чему именно гвардейка собирается их научить – вполне возможно, их первым уроком было «Как продолжать сражаться со стрелой в груди».

– Кто-нибудь видит, в чем проблема? – спросила Эссель.

«Помимо того, что твоя стрела направлена прямо на меня?»

– Ваша грудь мешает, – сказала Мина.

Тея ощутила укол ревности: во-первых, Мине стрела тоже только что не утыкалась в лицо, и тем не менее она сумела сохранить невозмутимость и даже ответить на вопрос. А во-вторых, вероятнее всего, Мина сумела найти нужный ответ потому, что у нее самой грудь была. В отличие от Теи, которую Кип вообще принял за мальчика.

Впрочем, Эссель, очевидно, и выбрали для этой демонстрации именно потому, что она была щедро одарена природой в этом смысле. Широко улыбнувшись, гвардейка ослабила тетиву.

– Я так понимаю, ты уже упражнялась в стрельбе из лука? – спросила она Мину.

Та кивнула, внезапно застеснявшись.

– Да, госпожа. У меня, э-э, все шло хорошо до тех пор, пока мне не исполнилось тринадцать и однажды я едва не содрала… – она осеклась и покраснела. – Мой отец не догадался научить меня перевязывать грудь для стрельбы. Кажется, ему это доставило еще большую неловкость, чем мне.

– Ну что ж, – продолжала Эссель, – эти легендарные женщины звались амазои. Буквально это слово означает «безгрудые», так что вы, вероятно, можете себе представить, как они решили для себя эту проблему.

Кое-кто поднял брови, хотя по меньшей мере паре девушек эта история, очевидно, была уже знакома.

– Разумеется, они отрезали себе только правую грудь – или левую, если они были левшами, – и вероятно, не настаивали, чтобы плоскогрудые женщины следовали их примеру. Однако название «Безгрудые» звучит лучше, чем «Те, кто отрезает себе только одну грудь в том случае, если она слишком большая и мешает натягивать тетиву».

Девушки захихикали.

– И разумеется, эта легенда – сплошная выдумка, – продолжала Эссель. – Ее повторяют, вероятно, потому, что мужчинам нравится женская грудь, а также им нравятся женщины, которые не желают мириться с их прихотями, а также потому, что женщинам нравятся другие женщины, не желающие мириться с прихотями мужчин. Лично мне трудно представить, чтобы какая-либо женщина оказалась такой дурой, чтобы отрезать себе то, что можно просто перевязать куском ткани.

Новая волна смешков.

– Тем не менее в Черной гвардии лук служит символом женщин. Это известно всем, но то, что я скажу дальше, не следует передавать мужчинам – даже если вы не пройдете вступительные испытания, даже после того, как вы выйдете в отставку. Мужчины думают, что лук является нашим символом потому, что его используют, чтобы убивать на расстоянии, поскольку женщины не так сильны, как мужчины. Кое-кто даже называет лук оружием трусов. Кое-кто говорит, что Орхолам дал женщинам превосходство в извлечении цветов, а мужчинам – превосходство в сражении. То есть фактически речь идет о том, что поскольку мужчины более мускулисты, женщины должны им подчиняться.

Эссель замолчала. Тея и остальные ждали продолжения, полагая, что дальше последует что-нибудь уничтожающее. Однако Эссель медленно покачала головой:

– Может быть, они и правы – в общем смысле. Но дело в том, что мне на это наплевать. Служить в Черной гвардии значит быть исключением из правил. Пусть рядом со мной окажутся пятьдесят мужиков с улицы, и я выйду в драке победительницей. Пусть это будут пятьдесят солдат любой армии мира, и я все равно их всех положу. Но если командующий Железный Кулак падет в сражении, почти любой из гвардейцев-мужчин, невзирая на его размеры, сможет вынести его с поля битвы. В одиночку. А я не смогу. Вот Самита – она сможет, я видела, на что она способна.

«Так в чем состоит урок?» – хотелось спросить Тее. Судя по выражениям, которые она краем глаза видела на лицах других девушек, их занимал тот же вопрос.

– Лук является нашим символом, потому что лук знаменует те жертвы, которые нам приходится приносить, чтобы стать гвардейками, – а также те жертвы, которые от нас не требуются. Вы можете отрезать себе грудь, если хотите стрелять из лука, а можете перевязать ее. Ваш выбор. У обоих вариантов есть свои недостатки. Вас раздражает, что никому из мужчин, кроме самых толстых, не приходится сталкиваться ни с чем подобным? Что ж поделать, такова жизнь. Мы это видим. Мы это принимаем. Мы учимся с этим справляться. Не думаю, что кто-либо из мужчин представляет, как выглядит мир для того, у кого есть груди, – хотя хороший лидер мог бы попытаться. Если бы твой отец, Мина, преодолел свое смущение, он смог бы дать тебе простой совет, который избавил бы тебя от болезненного переживания. Он этого не сделал. Что ж поделать, все мы в чем-то ограничены, и каждый из нас думает в первую очередь о собственных потребностях.

Если говорить о сражении, есть вещи, дающиеся женщинам тяжелее, чем мужчинам, а также есть несколько вещей, которые нам даются легче. В свое время мы о них поговорим, и вы узнаете, какие жертвы необходимо приносить, а от каких следует воздержаться. Эти жертвы – не вина мужчин, это просто недостатки лука. Служить в Черной гвардии, быть элитным бойцом, быть сильной женщиной – все это означает одно и то же: уметь бестрепетно смотреть на то, что тебе дано, а затем постепенно превращать это «дано» в то, чего ты намереваешься достичь.

Вперед выступила Самита:

– Давайте теперь поговорим откровенно и по существу. В Черной гвардии предусмотрен минимум возможных удобств для любого из бойцов. Вас мучают жестокие спазмы во время месячных? Вы можете поменяться дежурствами, не спрашивая позволения у своего командира. Мужчинам это не позволено. Однако вам будет необходимо отработать пропущенные дежурства, а ваши сестры должны рассчитывать на вашу готовность поменяться с ними, когда они окажутся в таком же положении. В казармах женщинам отведены отдельные комнаты – хотя двери между помещениями обычно остаются открытыми. Нам полагаются отдельные душевые и туалеты. Но в полевых условиях, когда ваш командир объявит военное положение, вам предстоит мыться, переодеваться и справлять нужду там же, где и мужчины; и любой, кто будет доставлять вам проблемы, понесет суровое наказание. Нам не позволено иметь никаких отношений с другими гвардейцами, будь то мужчины или женщины. Хотите пожениться – одному из вас придется сперва выйти в отставку. Если вас застанут спящими вместе, обоих выгонят с позором плюс наложат штраф, равный стоимости вашего содержания в Черной гвардии. О мужчинах-гвардейцах вам следует думать как о своих братьях – причем младших братьях. Вы заботитесь о них, они заботятся о вас, но они не имеют права голоса в вашей жизни. Свои деньги и свободное время можете тратить как вам заблагорассудится; пейте сколько хотите, спите с кем хотите. Понятное дело, не все варианты поведения одинаково благоразумны, и порой мужчины неверно понимают свою роль младших братьев и начинают думать, что могут указывать вам, что делать в свободное время. Мы всегда готовы вас поддержать и внести коррективы в их взгляды. Но, как правило, они сами понимают правила и стараются как могут.

Во внешнем мире все может обстоять по-другому. С гвардейцем-мужчиной какой-нибудь деревенский хулиган или бандит может попытаться затеять драку из соображений статуса – ведь независимо от исхода он заслужит уважение своих товарищей уже тем, что отважился бросить вызов гвардейцу. С вами ничего подобного не случится. Ведь даже если хулиган победит, в глазах остальных он всего лишь побьет женщину. А если победите вы, он потеряет все. Тем не менее вас могут пытаться щупать, отпускать презрительные замечания или плевать в вашу сторону. О том, как поступать в таких случаях, мы поговорим позднее – и вы обнаружите, что у вас нет более яростных защитников, чем ваши братья по оружию.

В качестве возмещения жертв, которые мы приносим, мы пользуемся некоторыми привилегиями. Иногда это означает какое-то особое положение, порой наши привилегии просто отменяют привилегии других. Эссель, не хочешь поделиться той историей про бал у губернатора?

Эссель широко улыбнулась:

– Мы сопровождали Белую на бал в аташийском посольстве – так что формально мы находились на территории Аташа. Посол решил, что это дает ему какие-то права. Я ему понравилась. Вообще-то он тоже был мне симпатичен. У меня была пересменка. Он меня нашел и принялся целовать. Это было довольно мило, но непрофессионально; я чувствовала, что, если нас обнаружат, это плохо отразится на репутации Черной гвардии. Я сказала ему об этом. Он решил, что я скромничаю. Я заверила его, что он ошибается. Но он начал проявлять агрессию и поцеловал меня еще раз. Я объявила, что третьего предупреждения не будет. Он не понял и стал хватать меня руками в манере, которую я сочла нежелательной. Тогда я сломала ему пальцы… кажется, почти все.

Тея даже не знала, что произвело на нее большее впечатление: то, что Эссель могла так легко сломать пальцы мужчине, то, что она вообще отважилась на это, или то, что рассказывала об этом с такой небрежностью.

– Когда посол пришел в себя, – продолжала Эссель, – он побежал к Белой, кипя негодованием. Стал требовать удовлетворения. Рассказал ей какую-то нелепую историю. Белая даже не потребовала у меня отчета о произошедшем, она спросила только: «Эссель, ты вела себя неподобающе?» Я ответила отрицательно, и тогда она сказала ему, что он может считать себя счастливчиком, если она не решит вообще выгнать его с Большой Яшмы.

– А Призма, – вступила Самита, – если на то пошло, еще более жестко относится к тем, кто не дает нам спокойно жить. Мы занимаем необычную позицию. С одной стороны, мы всего лишь рабы, которые каждое мгновение должны быть готовы умереть за своих хозяев, заслуживают они того или нет. С другой – даже послы, даже сам Призма не могут указывать нам, что нам делать.

А теперь, после того как Эссель предупредила вас насчет общих принципов и показала, что они не всегда работают, я собираюсь привести несколько примеров. Потому что некоторые из этих принципов оказываются верны достаточно часто, чтобы нас волновать. Итак, вот один из них: мужчины борются за статус физически. Женщины, как правило, более умны. Почему это так – не имеет значения; назначено ли так от природы, зависит ли это от воспитания, от культуры – кому какое дело? Видите ли, все это битье себя в грудь и обмен оскорблениями, все это на самом деле необходимо им для того, чтобы кровь бежала по жилам. Обычно на это не требуется много времени – достаточно, чтобы раскачать в себе боевой дух. В этом ужас возбуждения, подталкивающего людей сражаться или бежать. В небольших дозах оно может быть полезным, в крупных – оболванивающим. У кого-нибудь из вас есть братья или какие-нибудь мальчики, с которыми вам приходилось ссориться?

Шестеро из десяти подняли руки.

– У вас бывало такое, что после стычки – словесной или физической – через какое-то время они подходят к вам, и вы видите, что они больше совсем не хотят драться, а вы сами как раз набрали полный ход? И у них такой вид, будто с ними поступили нечестно, потому что они-то уже слезли с этой горы, а вы только-только добрались до вершины?

– Представьте, что вы занимаетесь любовью, – вставила Эссель (похоже, она не зря выглядела так соблазнительно). – Мужчине стоит только шепнуть на ушко, чтобы он снимал с себя штаны, – и он уже в боевой готовности, не успеете вы и глазом моргнуть. Женскому телу требуется больше времени.

Несколько девушек нервно захихикали.

– Мужчины включаются очень быстро – но так же быстро и выключаются. Конечно, после драки они могут дрожать, кого-то может даже вырвать, но рубильник уже повернут. У женщин такого нет. Мы достигаем пика медленнее. То есть, конечно, могут быть и исключения, но сейчас о них не будем. Однако как бойцы мы склонны считать, что все остальные реагируют так же, как и мы сами, потому что все, что у нас есть, это наш собственный опыт. Но в данном случае мы ошибаемся. Мужчина может начать и закончить схватку в несколько секунд.

Это одновременно и хорошо, и плохо. Мужчина, застигнутый врасплох, будет иметь в своем распоряжении только первую инстинктивную реакцию, когда его действия будут настолько же осознанными и четкими, как во время тренировки. После этого его захватит лавина эмоций. Мы проводим тысячи часов, оттачивая эту первую реакцию, и далее мы тренируемся контролировать эмоции так, чтобы они только поднимали нас до повышенного уровня восприятия, не лишая способности соображать.

Итак, положительный момент для нас, лучниц: застигните меня врасплох, и моя первая реакция будет такой же, как у моего противника-мужчины. Разумеется, я по-прежнему могу испугаться или замешкаться, скованная собственной нерешительностью, но если этого не произойдет, мое второе, третье и последующие движения будут контролироваться не хуже первого. Мои руки не будут дрожать; я смогу совершать отточенные движения, на которые мужчина неспособен. Однако в первую минуту я буду лишена прилива силы или повышенной чувствительности, а потом, возможно, будет уже слишком поздно.

Если мужчинам необходимо учиться контролировать наплыв чувств, мы должны уметь его приближать. Учитывая, что мы взбираемся на эту гору медленнее мужчин, для того, чтобы вовремя оказаться с ними на одной высоте и воспользоваться своими преимуществами, мы должны начинать карабкаться раньше. Это значит, что, если я попадаю в ситуацию и понимаю, что она может оказаться опасной, я должна приготовиться заранее. Я должна начать карабкаться. Мужчина может попробовать шутить, чтобы снять напряжение, – пускай. Я не стану присоединяться. Из-за этого он может решить, что у меня нет чувства юмора, – ну и что? Это цена, которую я готова заплатить.

В этот день Тея и остальные девочки вышли из тренировочного зала несколько оглушенные. Услышанное произвело на них глубокое впечатление. То, что придавало этим женщинам несомненную привлекательность, поняла Тея, были их честность и сила – и эти два качества были неразрывно связаны друг с другом. Женщины как бы говорили: «Смотрите, в своем деле я лучше всех в мире, но я не могу сделать все что угодно». Эти два утверждения, взятые вместе, давали им чувство уверенности, позволяющее принять любой вызов. Если собственных сил гвардейки было недостаточно, чтобы справиться с препятствием, это могла сделать объединенная сила команды – и она не стеснялась попросить о помощи, если это было необходимо, потому что знала, что в другой ситуации ее собственный вклад в работу команды будет не менее ценен.

Лучницы были непреклонны и безжалостны – и тем не менее находились в совершенном равновесии. Они уважали друг друга и уважали сами себя. Тея знала, что некоторые из них до прихода в Черную гвардию были рабынями; в других текла благородная кровь. Одни извлекали синий, другие желтый, зеленый или красный, были здесь и бихромы. Одни были высокими, другие тощими, третьи не уступали в мышечной силе своему командующему. Все они были разными – но, признавая эти различия, гвардейки смотрели только на то, как их можно использовать, а не мерились, кто лучше или хуже. Служба в Черной гвардии являлась стержнем их личности; все остальное было вторично.

Для девочки, которая была рабыней, страдала цветовой слепотой и извлекала лишь один никому не нужный цвет, это было все равно как если бы перед ее носом помахали самой немыслимой мечтой. Вступить в Черную гвардию ей приказала ее спонсорша, годами она тренировалась с этой целью по указке других и для пользы других, но теперь она действительно желала этого сама, по собственным соображениям. И желала всем сердцем!

Глава 29

Кип с Теей закончили бегать круги – на этот раз наказана была Тея, за то, что ударила парня, пренебрежительно назвавшего ее малюткой, – и теперь у них не оставалось времени привести себя в порядок перед следующим занятием. Тея сказала, что это будет практика цветоизвлечения, – кажется, эта мысль приводила ее в ужас. Кип со своей стороны ждал предстоящего урока с нетерпением, даже несмотря на то, что был весь растрепан и вонял потом.

Как обычно, Тея показывала ему дорогу. Практикум проводился на другом уровне, на солнечной стороне Башни Призмы, не там, где у них обычно были лекции. Однако добравшись до нужной двери, Кип увидел, что перед ней его поджидает Гринвуди.

«О нет!»

– Кип, – произнес морщинистый служитель. – Ты опоздал. Красный люкслорд будет недоволен.

«А меня ведь так волнует его недовольство!»

– Чего ему еще от меня надо? – спросил Кип.

– Он вызывает тебя к себе.

– А если я не хочу идти?

Брови Гринвуди сложились домиком:

– Ты желаешь, чтобы я передал твой отказ Красному люкслорду?

На его лице было написано, что он считает Кипа жалким шутом. Служитель явно его недолюбливал и теперь, когда Кипа отлучили от семьи, не считал нужным это скрывать.

Кип упрямо набычился, готовый послать старого слугу ко всем чертям.

– Кип, – проговорила Тея. Она дождалась, пока Кип посмотрит на нее. – Не будь идиотом.

Он нахмурился.

– Ну хорошо. Пойдемте, – сказал он Гринвуди.

Вслед за стариком он дошел до покоев Андросса Гайла. Он пытался раздувать в себе гнев, но на самом деле все больше и больше нервничал. Гринвуди раскрыл перед ним дверь и жестом указал на тяжелый занавес, предохранявший помещение от света.

«Видит Орхолам, если старый ублюдок снова меня ударит, я ударю его в ответ!» На самом деле Кип был почти уверен, что не сделает ничего подобного, но от этой мысли ему стало немного лучше. Он шагнул внутрь.

Душные запахи: стариковское тело, благовония, пыль, пот, запах подмышек… а, нет, это уже от него самого.

– От тебя воняет, – проговорил в темноте голос, в котором сквозило отвращение.

– От вас тоже, – отозвался Кип на две секунды раньше, чем у него включился мозг.

Молчание. Затем:

– Сядь.

– Куда? На пол? – поинтересовался Кип.

– Ты что, обезьяна?

– Скорее просто чудовище. В конце концов, мы с вами родня.

Вновь молчание, на этот раз более долгое.

– Я и забыл, насколько безрассудными бывают молодые. Но, может быть, ты не безрассуден, а попросту глуп? Сядь. На стул.

Кип пошарил в темноте, нащупал стул, сел.

– Гринвуди! – рявкнул старик.

Раб вошел и повесил что-то на крюк над головой Кипа, после чего, не промолвив ни слова, вышел.

– Светильник, – сказал Андросс Гайл.

Светильник? Но он не горит! Или Кип должен его зажечь? Но разве это не аннулирует всю идею сидеть в затемненной комнате с плотными портьерами на всех окнах и дверях? К тому же у Кипа не было с собой даже кремня.

Или это испытание его способностей как извлекателя? Наверное, Андросс хочет проверить, может ли Кип…

«Идиот! Это сверхфиолетовый светильник!»

Кип сузил зрачки, и комната моментально обрела неземной, густо-фиолетовый, чрезвычайно мелкий рельеф. Помещение оказалось больше, чем он ожидал. На всех стенах висели портреты Гайлов прошлого – в сверхфиолетовом освещении они казались безжизненными, монохромными. Кип видел гребни и катышки на мазках кисти, но различать лица из-за этого было еще сложнее. За дверьми в соседнюю комнату едва угадывалась гигантская кровать с пологом, и разумеется, повсюду висели тяжелые бархатные занавеси. Каминная полка и клавесин были уставлены костяными и мраморными статуэтками. Кип не мог выделить в произведениях искусства единый стиль, но все они казались весьма, весьма изящными.

В комнате стояло некоторое количество мебели – стулья, диваны, столы, часы с вращающимися колесиками и качающимся маятником. До этого момента Кип о таких только слышал.

В последнюю очередь Кип поглядел на человека, сидевшего перед ним, ожидая увидеть нечто ужасное. Несмотря на темноту, Андросс Гайл носил огромные темные очки. Когда-то он обладал крупным телосложением – прежде, чем возраст иссушил его плоть. Его плечи по-прежнему были широкими, но костлявыми, волосы – обесцвеченные, безжизненно-фиолетовые в свете светильника – должно быть, были серебристо-седыми, почти полностью белыми. Его прическа была неопрятной, растрепанной, какая только и может быть у человека, живущего без единого зеркала. Его кожа тоже казалась выщелоченной, обвисшей; от природы она была более смуглой, чем у Гэвина, но побледнела от возраста. Его прямой нос окружали глубокие морщины, вдоль шеи от челюсти спускался старый шрам.

Некогда он был привлекательным мужчиной. Как и положено Гайлу.

– Ты играешь в «девять королей»? – спросил Андросс.

– У моей матери никогда не было денег на такие вещи, – ответил Кип.

Он знал только, что это карточная игра и что сами карты порой стоили не меньше своего веса золотом.

– Но ты знаешь правила?

– Я видел, как играют другие.

– Колода лежит перед тобой, – сказал Андросс. – Первый раз мы сыграем без ставок, чтобы никто не говорил, будто я играю нечестно.

– Никто этого не скажет, – заверил его Кип.

Он взял свою колоду. Это было еще одно напоминание о том, насколько отличался этот новый мир, в который он попал, от его прежней жизни. Игра в «девять королей» имела множество разновидностей, в зависимости от серьезности намерений игроков. Карт могло быть больше семи сотен, и каждый игрок собирал из них собственную колоду. В маленьких городках наподобие его родного Ректона у проходящих солдат могла оказаться колода, сработанная каким-нибудь местечковым художником. Главным требованием к таким колодам было отсутствие каких-либо помет на рубашке, чтобы игроки не жульничали, выбирая нужные им карты. Для высокопоставленных господ колоды рисовали настоящие художники и цветомаги, принадлежащие к одной из шести ветвей Карточной Гильдии. Такие карты были превосходно нарисованы и покрыты тонким прозрачным слоем синего люксина, гарантирующего их единообразие.

Эта колода была другой. Карты были сделаны из электрума – сплава золота и серебра. Их достоинство и свойства обозначались парийскими клинописными цифрами, каждая была выполнена с величайшим искусством, богато украшена и подписана. Поверхность некоторых усыпали крошечные драгоценные камни, и все они были запечатаны первоклассным кристаллическим желтым люксином. Набор дополняли кости, тоже инкрустированные драгоценными камнями, фишки из слоновой кости и песочные часы из цветного стекла.

Кип принялся неловко перемешивать колоду, стараясь не думать о том, какое сокровище находится в его руках.

– Как ты повредил себе руку? – спросил Андросс. Сам он тасовал карты с профессионализмом завзятого игрока.

Кип, удивленный, что тот задал подобный вопрос, ответил:

– Меня ограбили. Я стал драться, меня толкнули в костер, ну я и… – он поднял руку, показывая, но сообразил, что его собеседник слеп, – э-э, подставил руку. Угли были еще горячие…

– «Еще»?

– Ну да, огонь я оттуда извлек, пока дрался.

– Хм-м… – процедил Андросс.

Они начали играть, и Кип эффектно проиграл, с трудом припоминая правила. Он и парийские цифры-то был способен различить лишь потому, что совсем недавно видел их на груди гвардейцев-стажеров, выстроенных по порядку. Андросс со своей стороны играл вслепую. Его карты были помечены маленькими бугорками и гребешками, которые, видимо, составляли некий код, говоривший ему, что за карта у него в руках. Это нельзя было назвать жульничеством – метки не давали ему никакого преимущества, но они сообщили Кипу, что карты были сделаны специально по заказу Андросса Гайла.

Неудивительно, что Кип не смог нанести Андроссу большого урона. Этот человек относился к игре серьезно.

Лицо старика, впрочем, оставалось непроницаемым.

– Попробуем еще раз. На этот раз мы будем играть на ставки.

– Какие ставки? – спросил Кип.

– Высокие.

– Но у меня нет денег, – возразил Кип.

– Я знаю, что у тебя есть.

Кип сразу подумал о кинжале – и тут же постарался выбросить эту мысль из головы.

– Тогда на что же мы будем играть? – спросил он, показывая всем своим видом, что у него нет абсолютно ничего ценного.

– Узнаешь, когда мы закончим. Просто играй, чтобы выиграть.

Кип набрал в грудь воздуха и принялся за игру. На этот раз у него получилось лучше, но Андросс все равно разделал его под орех. Когда его последняя кость упала пустышкой, старик откинулся на спинку своего кресла и сложил руки на слегка выпуклом животе.

– Сегодня ты обедал вместе с небольшой группой молодых людей, которые называют себя отверженными. Среди них была девушка по имени Тицири. Было замечено, что с ней у тебя не возникло особенной связи.

Кип вспомнил ее: та некрасивая девушка, сидевшая за столом. С широкой улыбкой, немного полноватая, родимое пятно на пол-лица.

– Что вы собираетесь делать?

– Ее родители продали шесть голов скота из тех пятнадцати, что у них были, чтобы заплатить за ее проезд в Хромерию. Завтра она отправится домой. Из-за тебя.

– Что?! Погодите! Это же какая-то бессмыслица! Это несправедливо!

– Ты проиграл, – напомнил Андросс. – Мы с тобой еще сыграем. В следующий раз ставки будут выше.

Глава 30

– А ты, – Третий Глаз повернулась к Каррис. – Ты, жена. С тобой тоже что-то не так.

– Прошу прощения? – переспросила та.

Гэвин чувствовал себя так, словно его пнули ногой в живот, так что было неплохо видеть и Каррис не менее ошеломленной. Впрочем, недоумение хозяйки острова казалось искренним.

– Что привело тебя сюда, Призма?

– У меня на руках пятьдесят тысяч беженцев, которым нужен дом. Если я отправлю их в любое другое место, они либо окажутся в заложниках у политиков той или иной сатрапии, либо их перережут на месте по приказу Цветного Владыки.

– И ты собираешься поселить их тут?

– Ты Видящая, ты должна это видеть.

– Это разрушит сообщество, которое мы здесь построили, – проговорила она.

– Вы построили сообщество, чтобы служить Орхоламу, – так послужите ему, спасая его людей!

– Ты даже не знаешь, что разрушаешь.

– И не испытываю особенного интереса к этому предмету. Когда император посылает в Парию корабль, его не заботит, насколько комфортно живется крысам в трюме. Если вы желаете послужить Орхоламу, начинайте собирать съестные припасы. «Вера без действий подобна пыли», разве не так? Через три дня сюда прибудут пятьдесят тысяч голодающих людей.

Люди вокруг Гэвина и Каррис ощетинились. Ему не следовало говорить так резко, но солнце уже поднялось, а ему была необходима каждая минута дневного света, чтобы достроить гавань до прибытия флотилии. Скорее всего, сегодня у них закончится еда. Если он не успеет расчистить кораллы и подготовить надежный причал, корабли напорются на рифы, и множество людей погибнет, включая женщин и детей.

– Кто ты, Гэвин Гайл, – человек или бог? – спросила Третий Глаз.

– Прежде всего я тот, кто очень торопится. Помоги мне или по крайней мере не мешай, потому что я намерен выполнить то, что наметил, и, если ты встанешь на моем пути, мне придется прибегнуть к крайним средствам.

– Не сказала бы, что ты мне очень нравишься, Гэвин Гайл.

– В других условиях, может быть, и понравился бы. А сейчас прошу прощения, но мне нужно закончить гавань.

– Ужин, – проговорила Третий Глаз. – Разумеется, после захода солнца. Я приглашаю тебя на ужин. Ты дал мне много пищи для размышления, и я желала бы отплатить тебе тем же. Или ты считаешь ниже своего достоинства делить трапезу с крысой?

Она с вызовом подняла ровную бровь. Удар был чувствительным.

– Я… с радостью принимаю приглашение, – отозвался Гэвин.

Он двинулся по пляжу, вбирая в себя свет. Рубашку он скинул – было не настолько тепло, чтобы в этом была необходимость, но Гэвин хотел, чтобы Третий Глаз и ее люди видели волны цвета, заливающие его кожу, пока он уходит прочь. Сперва желтый, от которого его тело засияло, словно золотое. Гэвин взметнул фонтан желтого в воздух, и к моменту, когда люксин коснулся воды, он приобрел очертания глиссера.

Каррис шагнула на палубу рядом с ним.

– Ума не приложу, зачем ты постоянно ставишь себя в такое положение, когда тебе приходится поворачиваться спиной к вооруженным людям.

– Весь мир вооружен, – ответил Гэвин. – К одной его половине все равно приходится стоять спиной.

Она хмыкнула:

– А мне в результате постоянно приходится пятиться.

Гэвин взглянул на нее: на лице Каррис играла усмешка.

– Ты на меня не злишься?

Он-то считал, что обращался с ней не лучшим образом.

– Ты же Призма, – отозвалась Каррис с почтительным жестом, как бы показывая испускаемое этим словом сияние. – Разве можно злиться на Призму?

Гэвин рассмеялся. Он прожил всю жизнь среди женщин – и до сих пор их не понимал!

– Нет, в самом деле? – настаивал он.

Каррис присоединилась к нему на веслах.

– Я не знаю, чего ты в конечном счете добиваешься относительно этих тирейских беженцев. Уверена, что у тебя на уме какой-то далеко идущий план. Но меня это не заботит. Я вижу, что ты действительно делаешь это, чтобы спасти людей, у которых в настоящий момент нет ничего, чем они могли бы тебе отплатить. Людей, которые представляют собой ужасную обузу. Людей, которых ты вполне мог бы не принимать в расчет. Однако ты не стал делать вид, будто их нет. Это… это хороший поступок. Мне не следует отнимать это у тебя.

«То есть в глубине души тебе все же хочется это у меня отнять».

– Спасибо, – отозвался Гэвин. Он сказал это искренне, но сердце у него все равно болело.

«Один год… Может быть, и хорошо, что мне остался только год. Не думаю, что я смог бы прожить с этим еще пять».

Они принялись за работу, и понемногу его боль отступила. Гэвин чертил огромные опоры, которым предстояло поддерживать стенки волноломов. Нужно было еще немного повзрывать, чтобы расчистить морское дно и зарыться в него достаточно глубоко, обеспечивая опорам прочный фундамент, но в основном магия была достаточно незамысловатой. Слои желтого для прочности плюс зеленый для упругости. Он с большой радостью использовал бы синий, но, наверное, должно было хватить и этого.

К ночи с опорами было покончено. Завтра их ждали сами стены. Через день – завершающие штрихи и проверка работы, чтобы удостовериться, что все элементы выполняют назначенную для них функцию. После этого можно будет убираться отсюда.

Они подгребли к берегу, когда солнце уже село. Гэвин думал о том, что после сегодняшних трудов ему, вероятно, стоит вымыться перед ужином в компании Видящей.

– Ты собираешься с ней переспать? – спросила Каррис.

Гэвин поперхнулся.

– Что?!

– Это значит «да» или «да, если подвернется удобный случай»?

Гэвин залился краской, не найдя, что ответить. Впрочем, Каррис уже отвернулась. На ее скуле вздулся и опал желвак.

– Прошу прощения, лорд Призма. Вопрос был неуместным. Приношу свои извинения.

Что ж, значит, вопрос исчерпан.

«То есть я не могу спать с тобой, но помогай мне ад, если я вздумаю спать с кем-то еще, вот как? Просто великолепно!»

Третий Глаз ждала их на пляже. Она подошла к лодке – воплощение аристеи телесного изящества, чувственности, гибкости, соблазнительности, которая не казалась наигранной. Пока она стояла, ее фигура просто впечатляла. В движении она была женщиной, глядя на которую весь мир замирал от восторга, вознося хвалы Орхоламу за то, что он дал тела своим созданиям, создал свет, чтобы человек мог видеть красоту. Ее сочные красные губы приглашающе улыбались, большие глаза сияли. На ней была белая накидка, не скрывавшая безупречного телосложения, настолько тонкая, что сквозь нее виднелись темные круги сосков.

«Просто великолепно, черт подери!»

Глава 31

Кип вернулся в казарму в полном отчаянии. Он не знал, что делать. Если он расскажет Отверженным, что Тицири отсылают домой из-за него, они могут ополчиться на него, боясь, что будут следующими. И этот страх будет вполне оправдан.

Что еще могло означать, что «в следующий раз будут более крупные ставки»? Денег у Кипа не было. Это могло значить только, что Андросс отошлет домой кого-то более близкого к Кипу… или придумает что-нибудь еще похуже.

Казарма, впрочем, оказалась пустой – видимо, другие студенты еще не вернулись с практических занятий. Кип прошел к своей койке у задней стены, еще раз удостоверившись, что в помещении никого нет. Отсчитал четыре койки от своей собственной, раскрыл сундук в ногах одной из пустых кроватей и запустил руку под одеяла.

У него вырвался вздох облегчения: кинжал был на месте.

Кип сунул его обратно, аккуратно закрыл сундук, постаравшись придать ему точно такой же вид, какой был до инспекции, затем вернулся к своей постели, разделся и лег.

В кои-то веки ему ничего не приснилось.

Проснувшись на следующее утро, он обнаружил, что вокруг царит оживление: студенты переговаривались друг с другом, даже не пытаясь понизить голос ради тех, кто еще лежал в кровати. Впрочем, сев на постели, Кип понял, что он был единственным, кто еще не встал.

– Что происходит? – спросил он голосом, хриплым от долгого сна.

– Сегодня День спонсора, – отозвался мальчик через несколько коек от него. – Никаких лекций и практик. Мы все встречаемся со своими спонсорами.

Волоча ноги, Кип дотащился до общей умывальни, сполоснул лицо, прополоскал горло соленой водой и несколько раз провел гребешком по волосам, пока те не пришли в какое-то подобие порядка.

В одиночку он спустился по лестнице и вошел в столовую. Еду, к счастью, все же давали – причем гораздо лучше, чем обычно, как он заметил, – но едоков было совсем немного. Те из студентов, кто пришел сюда, сидели вместе со взрослыми. Кажется, некоторые из взрослых были их старшими братьями и сестрами, а то и родителями.

Чувствуя, словно у него в груди сердце сжали в кулак, Кип стоял со своим подносом, выискивая, где бы сесть. С другой стороны, какая разница? Где он ни сядет, везде будет один. Мать умерла. Дед от него отрекся. Отец пропал неизвестно куда, как пропадал на протяжении всей предыдущей Киповой жизни.

В одиночестве Кип уселся за стол. В одиночестве съел свой завтрак, принуждая себя не торопиться: какая-то его часть не то чтобы получала удовольствие от этой боли, но тем не менее в какой-то мере наслаждалась ею.

Вот это и есть удары, которые выковывают мужчину. Кип безропотно их принимал. Если так надо – пусть будет так.

Покончив с едой, он отправился в библиотеку. Библиотекарша оказалась неожиданно симпатичной, кажется, со слабой желтизной вокруг радужек.

– Боюсь, молодой человек, что все наши кабинеты для личных встреч уже заняты спонсорами, – сказала она ему.

– Мне не нужен кабинет. Мне нужны книги. О стратегии игры в «девять королей».

– А! – Ее лицо просияло. – В этом, думаю, я смогу тебе помочь.

Рея Сайлуц была четвертым заместителем директора Хромерийской библиотеки. Обычно она работала в поздние смены. Прежде чем Кипу было позволено хотя бы взглянуть на книги, ему пришлось подписать контракт, обязывавший его не проносить в библиотеку воспламеняющиеся вещества и не извлекать в ее стенах красный люксин. Покончив с этим, библиотекарша усадила его за стол на теневой стороне библиотеки – хотя, конечно же, здесь было предостаточно искусственного света от расставленных повсюду желтых светильников. Потом она принесла ему с полдюжины книг.

– Ты часто играешь? – спросила его Рея.

– Играл всего два раза. Оба раза проиграл, по-крупному.

Она тихо засмеялась. Ее темные волосы, скрученные в тугие кудряшки, образовывали вокруг головы большое аккуратное облако, оттеняя узкое лицо с полными губами.

– Большинство людей проигрывают первые двадцать игр, прежде чем начинают что-то понимать.

«Ой-ой…»

– Мне это не подходит, – решительно сказал Кип. – С чего надо начинать?

– Сперва прочти вот эти две, а потом хорошенько изучи еще эту. Здесь нарисованы все варианты игральных карт, так что ты можешь сверяться с рисунками, если будешь чего-то не понимать. Чем скорее ты их все запомнишь, тем лучше пойдет все остальное.

«Мама дорогая!»

Кип углубился в чтение. Он читал двенадцать часов кряду. Один раз, отлучившись в туалет, он по возвращении обнаружил рядом со своим столом какого-то человека, который записывал названия всех его книг, сложенных в несколько стопок. Увидев приближающегося Кипа, человек тотчас же скрылся. Сперва Кип хотел броситься за ним, но быстро понял, что совершенно не представляет, что ему делать, если погоня увенчается успехом.

«Просто отлично. То есть они следят за тем, что я читаю». Кип не знал, что это за «они», но, пожалуй, это и не имело большого значения.

Поднявшись с места, чтобы пойти поужинать, он подошел к столу Реи.

– Можно мне будет вернуться после того, как я поем?

– А ты что, еще не ел?

Отработав две смены, она выглядела уставшей.

– Нет. Но сейчас уже умираю с голоду.

– Что ж, прости, но библиотека через несколько минут закрывается.

Кип поглядел на других читателей: те не подавали никаких признаков того, что собираются куда-то уходить. Кип сделал беспомощный жест в их сторону.

– Это третьекурсники и четверокурсники, Кип. Старшие курсы, а также курсанты Черной гвардии могут учиться в любом месте и в любое время, когда им вздумается. У них так много других обязанностей, что некоторые до полуночи не успевают даже добраться досюда. Первокурсникам такого доверия нет – вы можете находиться здесь только в присутствии библиотекаря.

Ну что же, Кип поизучал книги еще несколько минут. Когда он наконец покинул библиотеку, намереваясь отправиться спать, в коридоре его остановил Гринвуди. Старый раб ухмыльнулся ему волчьей ухмылкой.

«Но я еще недостаточно прочитал! У меня нет никаких шансов выиграть!»

Покои Андросса Гайла были в точности такими же, как и прежде, и когда Кип сел, рядом оказался сверхфиолетовый светильник и колода карт. Кип просмотрел свою раздачу. От двенадцати часов, проведенных в библиотеке, кажется, не было никакого проку.

– На что играем? – спросил он.

– Ставки повышаются, я ведь уже сказал.

Не добавив ни слова, Андросс выложил первую карту, задавая сценарий игры.

Кип принялся играть. Он разыграл одну из своих лучших карт слишком рано – и осознал это только к концу игры, когда вновь оказался разгромлен. Конечно, он бы все равно проиграл, но это был первый раз, когда он увидел за собственной беспомощностью проблеск хоть какого-то смысла.

– И что вы собираетесь сделать со мной на этот раз? – спросил он.

– Жалкий нытик! В тебе нет ни капли крови настоящего Гайла. Ты вовсе не обязан проигрывать. Ты проигрываешь только потому, что сам выбираешь это.

– Ну да, конечно. Я же так люблю проигрывать, это так весело!

– Сарказм – прибежище глупцов. Завязывай с ним. На этот раз на кону стояли твои завтрашние трапезы, так что завтра ты постишься. Может быть, это поможет твоему уму сосредоточиться. А теперь – еще одна игра.

– На что будем играть? – упрямо спросил Кип.

Его уязвило то, какого низкого мнения о нем был Андросс, если считал, что лишение пищи станет для Кипа большей потерей, чем отправка домой девушки, которая из-за этого потеряет все, ради чего трудилась несколько лет.

– Ставки снова повышаются.

Андросс принялся тасовать свои карты.

– Нет, – сказал Кип. – Я вам не доверяю. Я думаю, вы выдумываете ваши ставки уже после окончания игры. Я не буду играть, пока вы не скажете, что стоит на кону.

Губы Андросса искривила тонкая усмешка.

– Практикумы, – проговорил он. – Если ты проиграешь на этот раз, ты потеряешь свои практикумы.

– Я и так их пропускаю каждый раз, когда вы заставляете меня сюда приходить, – возразил Кип.

– На этот раз, – сказал Андросс Гайл, – ты потеряешь их навсегда.

Потерять право посещать практические занятия значило потерять единственное место, где Кип мог получить хоть сколько-нибудь организованные знания о том, как извлекать цвета.

– Вы разве можете это сделать?

– Для меня очень мало невозможного.

«Если я не научусь как следует извлекать, у меня не будет будущего!»

– Это несправедливо, – проговорил Кип. Конечно же, он проиграет. Как иначе?

– Вопрос справедливости меня очень мало волнует. Гайлов интересует победа, а не спортивный дух.

– А если я откажусь играть?

– Я добьюсь твоего исключения.

«Ах ты сволочь!»

– А что я выиграю, если выиграю? – спросил Кип.

– Я отошлю из Хромерии этого задиру Элио.

– Я вовсе не хочу отсылать его из Хромерии.

– Возможно, напрасно, – сказал Андросс Гайл.

«Что это было? Предупреждение?»

– Я вас ненавижу, – сказал ему Кип.

– Ты разбиваешь мне сердце. Тяни карту.

Кип вытянул. Он сразу же понял, что ему достался потрясающий расклад. Такой расклад описывался в одной из книжек.

Однако не прошло и трех кругов игры, как он потерял все преимущества. Опьяненный открывшимися возможностями, он слишком долго думал и не успел сделать ход до того, как песок в его часах пересыпался. Даже такой великолепный расклад он не сумел использовать как надо! А у Андросса, судя по всему, расклад был ужасный – однако он пережил весь урон, который Кип сумел ему нанести в начале игры, после чего разбил Кипа в пух и прах.

Кип перевернул последнюю из своих фишек, признавая поражение.

– И чем я буду заниматься, пока все остальные будут на практических занятиях? – спросил он.

– Мне-то какое дело, – отозвался Андросс Гайл. – Придумай еще какой-нибудь способ доказать, что ты жалкий неудачник и пустое место. К тому времени, когда мой сын вернется, он будет готов отказаться от этой затеи.

Он сделал жест в сторону Кипа, словно смахивая со стола таракана.

– Вы уже старый, – заметил Кип. – Как вы думаете, сколько вам еще осталось жить?

Красный люкслорд оскалил зубы в хищной усмешке:

– Ага, то есть этот маленький ублюдок – все же маленький ублюдок! Это хорошо. А теперь убирайся!

Глава 32

Адрастея была рабыней, но не жертвой. Она пересекла Лилейный Стебель – мост, соединяющий Хромерию с Большой Яшмой, – еще до восхода солнца. Сегодня был День спонсора, что означало отмену лекций. Впрочем, Черная гвардия по-прежнему тренировалась – служба в гвардии считалась слишком важным делом, чтобы устраивать выходные. Сегодня каждый из студентов должен был встретиться со своим спонсором, и рабы в этом отношении ничем не отличались от всех остальных.

Различие было в том, что Адрастея еще ни разу не виделась со своей спонсоршей. Вместо встреч та давала ей на каждый День спонсора небольшие тайные поручения. Леди Лукреции Верангети было нелегко угодить.

Торговцы на рыночной площади расставляли палатки и стойки, разворачивали ковры, подталкивали своих осликов, чтобы расположить повозки с товарами или рыбой в нужном месте. Уже сейчас люди двигались непрестанным потоком, который с рассветом превратится в наводнение, когда рабы и домохозяйки примутся за ежедневные закупки для своих хозяйств. Адрастея скользила среди людской массы, словно у нее была какая-то цель. Сделав вид, будто у нее развязался шнурок на ботинке, она остановилась у стены, опустилась на одно колено и задрала юбку, якобы собираясь зашнуровать его обратно.

Она вытащила пакет из щели между двумя кирпичами, сунула его в ботинок и двинулась дальше. Свернула в один кривой проулочек, потом в другой, чтобы удостовериться, что за ней никто не следует – за ней еще ни разу не было слежки, но таковы были полученные ею указания, – и наконец отыскала подходящее место в закутке между двумя высокими домами. Она вытащила из-за голенища пакет, раскрыла его и развернула письмо.

Леди Верангети редко писала что-либо словами: она не хотела, чтобы кто-либо смог по почерку связать ее с теми преступлениями, которые Адрастея совершала по ее поручению. К тому же она не любила доверять рабам или писцам слишком много информации.

Впрочем, Адрастея и так знала, что от нее ожидается.

На рисунке с невероятной точностью был изображен человек – из леди Верангети могла бы выйти превосходная художница, если бы она не считала это занятие ниже себя. Следующий листок тончайшей рисовой бумаги содержал рисунок табакерки с инкрустированным фамильным гербом: цапли, взлетающие над полумесяцем.

Исходя из прошлого опыта, Тея поняла, что должна выкрасть эту табакерку до завтрашнего утра.

Адрастея была рабыней, но не дурой. Она знала, что в половине случаев ее жертвами были люди, состоявшие на службе у Лукреции Верангети. Прежде, до приезда в Хромерию, ей случалось пару раз попасться.

Однако она никогда не знала, какие из заданий были настоящими, а какие тренировочными. Пожалуй, в этом был свой смысл: обучение наиболее эффективно, если провал возможен, но не катастрофичен. Если твоя подопечная, провалившись один раз, после этого будет уже бесполезна, ты потеряешь все время и затраты, вложенные в ее обучение. Соответственно, если ты не хочешь, чтобы твоя подопечная попалась по-настоящему, ты не станешь требовать от нее слишком многого – и не станешь сообщать ей, где проходит граница.

Поэтому Тея не знала, настоящее это задание или нет. Честно говоря, это было не так уж и важно. В любом случае она не могла относиться к нему как к учебному. Разница была только в том, что если ее поймают на краже у одного из людей Лукреции, ее будет ждать порка; если же это будет кто-то еще, ее вышвырнут из Черной гвардии и Хромерии и посадят в тюрьму.

И разумеется, на нее рассчитывал отец. Если рабыня хорошо справляется со своей работой, для ее родителей тоже все складывается превосходно; в обратном случае про последствия лучше даже не думать. Рабам не надо объяснять такие вещи. Ее отец был свободным, она не соврала Кипу на этот счет, но это вовсе не значило, будто у леди Верангети нет власти над его судьбой и его долгами.

Так что Тея принялась внимательно разглядывать портрет, запоминая черты лица своей жертвы. Судя по одежде, скорее всего дворянин-землевладелец. Волосы коротко острижены, небольшая проплешина, широкий нос, на шее несколько крупных ожерелий, просторный плащ, портупея, широкие рукава, кожаные перчатки… Весьма вероятно, что человек, который так одевается, путешествует с телохранителем.

Тея огляделась по сторонам: в проулке никого не было. Она сложила листок рисовой бумаги пополам. На уголках под тонким слоем воска были полоски красного и желтого люксина. Она соединила их вместе, соскребла воск, потерла – и листок вспыхнул, моментально превратившись в пепел. Тея сдула его и двинулась обратно к рынку.

Как и на любом из городских перекрестков, через каждый из входов на рынок была перекинута арка, поддерживавшая одну из «тысячи звезд». Хотя в первую очередь эти гигантские зеркала предназначались для увеличения возможностей цветомагов, в промежутках между нуждами извлекателей каждый из районов города мог использовать их для собственных надобностей. На рынке они сдавались внаем тем из купцов, кто платил больше всего, так что некоторые из концентрированных пучков солнечных лучей были направлены на определенные лавки. Другие, пропущенные через цветные фильтры, следовали за люксиновыми жонглерами, которые бродили по рынку, рекламируя товары того или иного торговца. Адрастея пробралась к подножию одной из «звезд», открыла своим ключом крошечную дверцу, вошла и снова заперла за собой дверь, после чего влезла наверх по узенькой лесенке. У нее была договоренность с «башенными обезьянками» – рабами, обслуживавшими зеркала на этой башне: пока она не мешала им работать и не трогала оборудование, ей позволялось пользоваться одним из вентиляционных отверстий на полпути наверх, чтобы следить за окружающей местностью.

Дожидаясь своего момента, она раскрыла сумку, которую принесла с собой. Тея ненавидела свои прямые, безжизненные волосы, но коротко стригла их не поэтому. При помощи нескольких зажимов она без труда закрепила на своей голове парик: на этот раз это была длинная волнистая аташийская прическа. Перевязав голову красным платком, выудила из сумки пару десятков браслетов – ярких, бросающихся в глаза. Все что угодно, что отвлекало бы внимание от ее лица. Накрасила губы и щеки, вынула из сумки еще несколько платков и засунула в нее свою шаль, ослабила несколько завязок на платье и спустила его немного пониже – когда она выйдет из арки, на ней будут ботинки на толстой подошве, чтобы изменить рост, а низкий подол платья поможет скрыть их из виду. Наконец, она затянула на себе корсаж, оставив немного места вокруг ребер, и набила его сложенными платками, чтобы создать впечатление, будто ее груди не напоминают комариные укусы, а имеют некоторый объем.

Тея прекрасно осознавала, что почти все, за что она ненавидела собственное тело, служило преимуществом для этой работы; несомненно, в какой-то мере ее и выбрали из-за внешности. Не слишком низенькая, не слишком высокая, худая – что давало ей больше возможностей для маскировки с помощью одежды, чем если бы она была полной, – лицо довольно приятное, но не настолько, чтобы выделяться своей красотой. Хотя она и досадовала на Кипа за то, что он сказал это вслух, но она действительно могла выдать себя за мальчика – и несколько раз делала это.

Однако сегодня, после того как с маскировкой было покончено, она, кажется, стала похожа на настоящую женщину. Аташийская домохозяйка из простонародья лет двадцати пяти, рост выше среднего, вульгарная, с гнилым зубом (Тея вычернила его при помощи смеси пепла и свечного сала, совершенно ужасной на вкус).

Маскировка не была безупречной, но Адрастея и не гналась за совершенством. Главным преимуществом этого обличья было то, что, если за ней будет погоня, она сможет избавиться от него в считаные секунды.

Закончив с переодеванием, она принялась ждать. Отыскать одного помещика среди человеческого муравейника, который представляла собой Большая Яшма, и тем более на протяжении дня выкрасть у него определенный предмет, было бы непосильной задачей для одного человека. Однако Адрастее не нужно было искать свою жертву: та сама должна была к ней прийти, причем прийти помеченной.

Она ждала на протяжении часа, ежеминутно расширяя зрачки. Как она и сказала Кипу, ее зрение было местами довольно средним, местами невероятно острым, а местами ужасным, причем за всем этим не угадывалось абсолютно никакой логики. Сверхфиолетовый регистр был для нее недоступен; фиолетовый, лиловый и синий она воспринимала не лучше других людей; зеленый – более чем средне, желтый средне, а дальше следовал красный, который она не отличала от зеленого. Но затем, ниже тех разделов спектра, что были видны обычным смертным и большинству цветомагов, ее зрение обострялось. Извлекать под-красный она не могла, но видела его лучше, чем большинство под-красных извлекателей. Ей даже почти не нужно было специально расширять зрачки, чтобы его увидеть – если она была расслаблена, это было для нее не сложнее, чем сместить фокус зрения с ближнего предмета на дальний.

Когда же она действительно расширяла зрачки, то видела нечто совершенно другое. Ниже под-красного – настолько же ниже, насколько сам под-красный располагался ниже видимого спектра, – находился ее цвет, если его можно было назвать цветом. В книгах он носил название парилл. Он был чист и прекрасен и по большей части абсолютно бесполезен. Он был настолько тонок, что не мог ничего удержать. Настолько тонок, что в тех нескольких найденных ею книгах, где была дана попытка перевести это название, он назывался паучьим шелком.

Вот только пауки, разумеется, могли повисать на сплетенных ими паутинках. Тея прекрасно понимала, что с ее цветом не стоит даже пытаться проделать что-либо подобное.

Она уже начинала нервничать, поскольку у рабов близился конец смены. Они не возражали против ее присутствия в башне, но пока Тея занимала проход, они не могли выйти наружу. А выход из башни в измененном обличье был самым уязвимым моментом в ее работе.

Тея расширила зрачки до предела, выискивая парилл – и наконец на краю ее поля зрения что-то мелькнуло. Струйка париллового излучения, словно дымок, поднялась над толпой в сотне шагов от башни.

Разумеется, никто ничего не заметил – никто и не мог ничего заметить. Тея до сих пор не встречала ни одного человека, который мог бы видеть парилл, не говоря уже о том, чтобы извлекать его.

Это мог быть только ее объект. Именно так они всегда бывали помечены: струйкой парилла, поднимавшейся над волосами или верхушкой шляпы, словно разогретый воздух над невидимым огнем. Эти струйки были идеальными маяками, предназначенными для одной лишь Теи. Впрочем, она ни разу не встречалась со своим напарником – тем или той, кто отмечал для нее мишени. Этот человек всегда оставался в тени.

Она снова окинула взглядом толпу. Вот он! Маячок как раз миновал подножие ее башни. Угол зрения не позволял ей разглядеть свою жертву, но задача казалась даже еще более легкой, чем обычно.

Закинув сумку за плечо, Тея скользнула вниз по лестнице. У подножия она вытащила ботинки на толстой подошве и надела их, потом снова перекинула сумку через плечо, удостоверившись, что лямка не сдвинула с места ее «грудь».

Глубокий вдох. «Уверенно, но без агрессии, Тея. Нет, даже не уверенно – просто деловито. Немного покачивая бедрами, как если бы они у меня были, но не настолько, чтобы выглядеть проституткой». Она в последний раз проверила, хорошо ли сидит парик, выдохнула, открыла дверь, вышла наружу и, не спеша, закрыла ее за собой.

Подножие арки располагалось вплотную к стене соседнего здания, так что Тея смогла сразу же нырнуть в узенькую улочку. Отойдя от арки, она обвела взглядом толпу, на несколько секунд расслабила глаза. Для нее было не менее важно понять, кто мог заметить, как она вышла из арки, чем отыскать своего клиента.

Не прошло и нескольких секунд, как она увидела маячок – однако он был не на том человеке! Он был в волосах у какой-то женщины и к тому же выглядел каким-то туго затянутым и узловатым, а не свободной огненной струйкой, как прежде.

Зная, что это плохое решение, Тея тем не менее без колебаний последовала за женщиной. Если то, что она видела, означало, что эта женщина тоже была помечена, то другой извлекатель парилла мог быть где-то неподалеку!

Однако вместе с возбуждением она ощущала, что ввязалась в опасную игру. Тот, кто пометил эту женщину, не предполагал, что метку сможет увидеть кто-то еще. Все равно как если бы она наткнулась на тайное послание и вскрыла его: отправитель едва ли обрадуется, что его корреспонденцию кто-то прочел, даже если текст не будет иметь для Теи никакого значения.

В этом городе было полно мощных подводных течений, и даже самое слабое из них запросто могло затянуть никому не нужную рабыню в пучину. На Большой Яшме не проходило и утра, чтобы воды Лазурного моря не выносили на берег по крайней мере один труп.

Тея держала глаза широко раскрытыми, но не пыталась извлекать – это привлекло бы к ней внимание второго париллового извлекателя. Женщина шла шагах в пятидесяти впереди от нее, без особенной спешки, разглядывая товары и понемногу заходя все дальше вглубь рынка. Из-за этой ее неторопливости было почти невозможно вычислить второго извлекателя. Если бы она шла быстро, число потенциальных преследователей ограничивалось бы людьми, идущими в том же направлении и примерно с той же скоростью. Но поскольку женщина то и дело останавливалась перед прилавками и к тому же была хорошо заметна из-за маячка у нее на голове, ее преследователь – или просто наблюдатель? – мог сосредоточить свои усилия на том, чтобы слиться с колышущейся толпой.

Стараясь не выделяться сама, Тея обошла женщину кругом, чтобы получше ее рассмотреть. Та теперь болтала с торговцем тканями, очевидно, заинтересовавшись шелковым шарфом в ярко-зеленую и черную клетку. Миниатюрная, лицо сердечком, вьющиеся волосы, в хорошем бледно-голубом платье, с большими серьгами в ушах. Привлекательная, лет под сорок.

Никакого намека на то, зачем она могла кому-то понадобиться.

«Меня это никак не касается. Давай-ка побыстрее сматывайся отсюда!»

Но Адрастея ничего не могла с собой поделать. Ее мать всегда говорила, что она из тех девочек, которым нужно дважды обжечься о печку, чтобы убедиться, что печка горячая.

К ней подошел торговец от соседнего прилавка, уставленного глиняными горшками, покрытыми глазурью с броскими изображениями скалящихся зверей.

– А-а, у госпожи хороший вкус! – начал он.

Тея вежливо улыбнулась.

– Спасибо, я просто смотрю.

– Вы имеете в виду что-то определен…

– Я вам скажу, если увижу, – оборвала она, удивив саму себя. Обычно, в реальной жизни, она не позволяла себе таких грубостей, но в чужом обличье почувствовала неожиданную свободу.

– Хорошо-хорошо, – отозвался торговец с фальшивой улыбкой.

Он отвернулся и пошел назад, вполголоса отпуская ругательства в ее адрес и даже не особенно стараясь их скрыть. У Теи хватало других, более важных забот, но она все равно порозовела. «Что за…»

Она чуть не упустила его – короткий импульс откуда-то рядом с фонтаном. Кто его произвел? Это мог быть любой из троих мужчин, стоявших там; все они смотрели на красивую женщину.

Тея хорошо знала этот импульс. Она и сама им пользовалась. Фактически он был единственной причиной, по которой ей дали шанс поступить в Черную гвардию. У парилла имеется одна особенность, отсутствующая у всех остальных цветов: он может проходить сквозь ткань. С помощью парилла можно видеть, например, есть ли на теле человека что-нибудь металлическое и где оно спрятано. Если у него под курткой надета кольчуга или к лодыжке примотан потайной кинжал – от Теи это не могло укрыться. Это и возможность отмечать объекты невидимыми для других маячками составляли, кажется, единственные способы практического применения парилла. Во всяком случае, других Тея не знала. Именно по этой причине одна из книг вообще исключала этот «в высшей степени эфемерный и столь же бесполезный» цвет из числа настоящих цветов.

Во время охоты зачастую включается туннельное зрение – боевые тренеры в Одессе не раз били ее за это, – так что Тея постаралась дышать поглубже и обращать внимание на окружающее. Чрезмерно сосредоточенный взгляд запросто может выдать тебя или заставить сделать ошибку.

Она вспомнила об этом очень вовремя.

Бросив взгляд в один, а потом в другой конец главной улицы, шедшей через рынок, сквозь человеческую сумятицу – торговцы из всех сатрапий, рабы, люксиаты, нищие, дворяне, – Тея увидела последнее, что ей хотелось бы сейчас увидеть. Направляясь прямо к ней, по улице шел ее собственный клиент – мишень, назначенная ей Лукрецией Верангети. Хуже того, если он будет продолжать двигаться в том же направлении, то окажется прямо перед носом у второго париллового извлекателя! В волосах у мужчины покачивался знакомый ей парилловый маячок; если он будет и дальше разгуливать с ним по улице, второй извлекатель наверняка его заметит. И тогда, возможно, уже он примется охотиться за Теей.

Тея двинулась вперед еще прежде, чем решила, что собирается делать. Если у нее и имелись недостатки, пассивность не входила в их число.

Теперь уже она сама выпустила импульс в виде сверхтонкого светового луча, постаравшись сделать его как можно более кратким. Вот чем хорош парилл: его можно извлекать быстрее, чем любой другой цвет, и к тому же он есть повсюду, даже в самый пасмурный день, так что найти его источник обычно не составляет проблемы. Даже ночью он в какой-то степени присутствует, если выйти из дома на улицу. Ее направленный луч пронизал одежду цели – это было похоже на тени, колышущиеся на ветру.

Благодаря немалому опыту Тея смогла сразу же различить размытые контуры всех металлических предметов, какие на нем были. Меч, нож, поясная пряжка, вделанные в пояс серебряные нити, тонкая цепочка в несколько колец, прикрепляющая к поясу кошелек (ага, мы боимся, что нас ограбят), монеты в кошельке, кончики шнуровки на рубашке, ожерелье, часовая цепочка и золотая нить, вделанная в часовой футляр, серьга и – наконец! – табакерка в нагрудном кармане плаща.

Место было удобное для кражи. Тея перешла улицу. В последний момент, чтобы ее «случайное» столкновение с целью выглядело убедительнее, оглянулась назад.

Ошибка! Она увидела, как один из стоявших возле фонтана мужчин – худощавый, невыразительной наружности, бахрома рыжих волос вокруг проплешины, одет как торговец – свел обе ладони перед грудью. Из его ладоней выскочила игла париллового люксина и вонзилась сбоку в шею женщины, за которой он наблюдал, в двадцати шагах от него. Точность выстрела была поразительной, учитывая толчею человеческих тел и проезжающих мимо повозок. Струйка парилла повисла в воздухе, соединенная одним концом с его ладонями, а другим – с шеей женщины. Мужчина нагнулся вперед, полный сосредоточенности.

Идущий мимо пешеход прошел прямо сквозь ниточку паучьего шелка, оборвав ее, но мужчину это не обескуражило. Он высвободил парилл и двинулся прочь, даже не оглянувшись. Тея мельком заметила, как женщина, нахмурясь, потерла шею и снова вернулась к рассматриванию дыни на стоявшей перед ней повозке.

В этот момент на Тею кто-то натолкнулся. Она едва не растянулась на мостовой, но сильная рука поддержала ее под локоть.

– Поосторожнее, сахарная моя! – воскликнул человек, который был ее целью. Он помог ей восстановить равновесие, одновременно обхватив и легонько сжав ладонью ее ягодицу.

– Ох!.. Я…

Тее не пришлось разыгрывать смятение. В ботинках на толстой подошве удержаться на ногах было сложнее обычного, а сохранить душевное равновесие оказалось еще более непростой задачей.

– Я остановился в «Красной Шестерке», так что если ты ищешь развлечений, пышечка…

Его рука так и осталась на ее ягодице. Тее пришлось смахнуть ее легким шлепком.

– Нет, благодарю вас, милорд! – с нажимом сказала она. – Прошу прощения!

Мужчина рассмеялся, но не стал повторять попытку.

– Подумай над моим предложением, – посоветовал он. – Со мной тебя ждет такая ночь, какая твоему мужу и не снилась!

Тея стыдливо наклонила голову и отошла с чувством, будто ее опозорили. Она могла поклясться, что до сих пор чувствует на заднице его ладонь. Ей хотелось расквасить его ухмыляющееся лицо в отместку за наглость.

Вместо этого она удовлетворила жажду мести тем, что сунула в свою сумку подтибренную табакерку. Господинчик, конечно, застал ее врасплох, но Тея умела быстро ориентироваться.

Повернувшись, она двинулась прочь, на ходу снимая маячок с его головы. Умная девушка постаралась бы поскорее убраться отсюда, однако Тея не могла отказать себе в желании окинуть взглядом рынок, чтобы снова найти ту женщину.

Это оказалось нетрудно. Маячок все еще дымился в ее волосах, хотя и понемногу развеивался, а кожа побледнела настолько, что сквозь нее проступил легкий зеленоватый оттенок, характерный для давних извлекателей. Она переходила главную рыночную улицу, неся дыню под мышкой. Потом ее рука упала, и дыня выкатилась на мостовую. Женщина улыбнулась, словно бы в удивлении и замешательстве – но при этом шевельнулась только половина ее лица. Она пошатнулась и внезапно упала.

Пара человек улыбнулась, кто-то засмеялся, однако женщина не поднималась. У нее было что-то вроде припадка! Апоплексический удар?

Ухмылки исчезли с лиц. Несколько человек кинулись к ней.

– Кто-нибудь, на помощь! Хирургеон! – крикнул кто-то.

Тею пронизал ужас. «Орхолам всемилостивейший, что я только что видела?»

Глава 33

Каждую неделю Большой зал Хромерии превращался в место для моления. На этих мероприятиях требовалось присутствие всех студентов, независимо от способностей к извлечению.

Кип неуверенно прошаркал к своему месту на скамье между Бен-хададом и Теей. Бен-хадад щелкал цветными линзами своих очков, бросая взгляды попеременно то на беломраморные колонны, то на многоцветные витражные окна над хорами. Кип был настолько поглощен происходящим внизу, что не мог даже осмыслить сцены, изображенные на витражах.

– И что мы должны делать? – спросил он.

– М-м? – рассеянно отозвался Бен-хадад.

– Слушать, – ответила Тея. Она говорила отрывисто, сухо, совсем не характерным для нее тоном. – Сейчас вторая неделя цикла, так что, я думаю, говорить будет сам Синий.

– О нет! – протянул Бен-хадад. – Он хуже всех! Один из «искр» рассказывал, что в прошлом году в этот день вместо Синего проповедовал Гэвин Гайл, и это было великолепно. Но этот, как его там, – он просто ужасен.

– Клитос, – проговорил Кип, чувствуя тяжесть ужаса в груди: это был человек, намеченный его жертвой.

– Он пытается говорить по-ученому, потому что считает, что все синие должны так говорить, но я слышал, что настоящие ученые над ним смеются.

Кипу было все равно. Впрочем, он надеялся, что сможет почувствовать неприязнь к человеку, которого поклялся уничтожить. Сегодня он впервые увидит Клитоса Синего лично! Его сердце билось сильными толчками.

Большой зал постепенно наполнялся. В последнюю минуту перед полуднем людской поток особенно усилился. Люди еще продолжали входить, когда послышался глухой хоральный распев, доносившийся из потайной ямы в передней части зала.

– Что это? – шепотом спросил Кип.

– Мужской хор под-красных, – отозвался Бен-хадад, по-прежнему не сводивший взгляда с лучей света, лившихся сквозь витражные окна.

– Ш-ш! – шикнула на них Тея, которая напряженно слушала музыку. Странная она какая-то.

– Почему синие не могут петь сами? – поинтересовался Кип у Бен-хадада.

– Не знаю. Но это такая специальная особенность под-красных. – Бен-хадад вдруг улыбнулся и опустил взгляд. – Под-красные, конечно, отличаются страстностью, но их мужчины почти всегда стерильны. И то и другое делает их особенно популярными среди дам.

– Музыкальная одаренность тоже не мешает, – вставила Тея мечтательным тоном.

– Что? – переспросил Кип у Бен-хадада. – Почему?

Бен-хадад вопросительно поднял брови.

– Ну как же, Кип, неужели твой отец не рассказал тебе о «Семидесяти способах мужчины в обращении с женщиной»? – спросила Тея.

– Я не об этом спрашивал! Я имел в виду…

Ага, ну конечно же, она прекрасно его поняла. Тея, ухмыляясь, смотрела на залившегося краской Кипа.

«Семидесяти?»

Сжалившись, она ответила ему, понизив голос:

– Никто не знает, почему они стерильны. Такое на них наложено бремя, такую жертву они приносят Орхоламу.

– Ш-ш! – прошипела девушка, сидевшая в ряду перед ними, раздраженно обернувшись.

Хор затянул новое песнопение, и на этот раз многие из собравшихся тоже начали подтягивать. Кип понятия не имел, о чем там пелось, мог только предположить, что песнопение было на древнепарийском. Впрочем, мелодия была прекрасной, и он был рад, что не понимает слов: так он мог наслаждаться музыкой без помех.

Внезапно над их головами зажглись два огромных световых отверстия – и это было не просто полуденное солнце. Кип догадался, что, видимо, на Большой зал направили два огромных зеркала с других башен. Ну разумеется, ведь над залом располагалась Башня Призмы, так что свет не мог проникать сюда непосредственно сверху. Потребовалось вмешательство зеркал, чтобы свет Орхолама смог проникнуть к его людям.

Вновь послышалось пение, а затем показалась процессия одетых в синее мужчин и женщин. Некоторые из них раскачивали кадилами, полными дымящихся благовоний. Кип увидел Клитоса Синего – в синей шелковой мантии с высоким накрахмаленным воротником и странной синей шапке, тот прошел в нескольких шагах от него. Казалось, люкслорду было не по себе, он с трудом выносил происходящее.

Кипу он не понравился.

«Орхолам, семьдесят способов?» У Кипа хватало фантазии, пожалуй, только на два.

Кого бы можно расспросить о таких вещах? Его же засмеют, словно какого-нибудь деревенского увальня!

Последовали коленопреклонения и молитвы, чтения священных книг, возглашения и отклики пяти тысяч глоток. Кип шевелил губами вместе со всеми, делая вид, будто понимает смысл происходящего. У его матери никогда не хватало времени на люксиатов. Она страшилась Орхоламова суда, но обычно говорила, что если пониже наклонять голову, то всегда есть шанс избежать заслуженной кары.

Наконец Клитос Синий взобрался на кафедру и принялся проповедовать – так тихо, что даже тем, кто находился в передних рядах, наверное, не было слышно ни слова. Он держался так робко и неуклюже, что Кип ощутил укол жестокого сочувствия к этому человеку.

Один из люксиатов незаметно приблизился к Клитосу и шепнул ему что-то на ухо. Тот возвысил голос до едва различимого бубнежа:

– …находимся под оком… в этот сорок девятый день…

Кип увидел, как двое люксиатов обменялись взглядами. Один из них поднялся и снова прошептал что-то Клитосу, который ответил ему резко, залился краской и снова вернулся к своим записям.

– Как я говорил, – визгливо начал он, наконец-то заговорив с достаточной громкостью, чтобы его было слышно даже в задних рядах, – в задачи Хромерии входит донесение результатов современных ученых изысканий в более отсталые уголки нашего мира. Еще не так давно считалось ересью думать, будто наш мир представляет собой что-либо иное, помимо развернутого листа пергамента. Люди – и больше всех люксиаты – верили, что у мира имеются самые настоящие углы! Однако благодаря синим цветомагам и синим добродетелям мы теперь знаем, что это суеверие и другие воззрения не противоречат писаниям, лишь метафорически утверждавшим, что сатрапии лежат в центре. Центр Орхоламовой воли – утверждение метафорическое, а не пространственное!

Кип не имел представления, о чем он говорит, однако та парочка люксиатов не казалась особенно довольной тем, как все обернулось. Пожалуй, если бы Клитос сейчас снова понизил голос, ни один из них не взялся бы напоминать ему, чтобы он говорил погромче.

– В последние несколько лет вашими коллегами в Башне Разума была проделана впечатляющая работа касательно Великого Раскола и событий, последовавших за Деимахией – Войной Богов, хотя большинство нынешних ученых согласны в том, что это слово правильнее переводить как «Война против Богов». «Деи» здесь, разумеется, – отложительный падеж; в большинстве доступных нам переводов попросту недостаточно контекстуальных свидетельств, чтобы опровергнуть общепринятый вариант перевода. Тем не менее Тристем в своем труде «Об основаниях разума» указывает, что всего лишь несколько изменений в понимании древнепарийской грамматики могут привести к большому сдвигу во всей нашей комментаторской традиции в целом. И в настоящее время такой сдвиг уже происходит.

Глаза Кипа начали стекленеть. В речи люкслорда было попросту слишком много слов, которые он не понимал. Даже если бы грамматика действительно его интересовала, он при всем желании не смог бы следить за ходом мысли оратора. Потеряв нить, он принялся вместо этого разглядывать находящихся в помещении. Одна пожилая люксиатка в измятой черной рясе скорчила такую гримасу, словно жевала лимон. Несколько студентов постарше сидели с зачарованным видом, и Кип с ужасом подумал: «Неужели я тоже стану вот таким?» Конечно, Кип знал, что Хромерия – пристанище наук, однако он всегда считал, что речь идет о практическом знании!

От нечего делать он принялся рассматривать витражные мозаики, окаймлявшие все пространство над хорами. Вон сам Люцидоний, в белом облачении, с благостным видом, в окружении своих парийских воинов. Его кожа была на пару тонов светлее, чем у них. Интересно: Кип всегда считал, что он тоже был выходцем из Парии. Или, может быть, имелось в виду, что он не был своим даже для парийцев?

Внезапно Кипу представилось, какие яростные споры кипели, когда делались эти витражи, относительно того, какого именно оттенка была кожа Люцидония. Он знал, что парийцы заявляли на него свои права, а их главными конкурентами в этом вопросе были их соседи и соперники по богатству и могуществу, светлокожие рутгарцы. Чем темнее изображался Люцидоний, тем больше рутгарцы воспринимали это как оскорбление для себя.

И вот теперь, несмотря на то что витраж был сделан столетия спустя после смерти Люцидония, люди будут смотреть на эти окна и считать, что поскольку изображение древнее, оно должно соответствовать действительности.

«Потрясающе. Жалко, что нельзя знать это наверняка».

…О, черт! Это ведь в точности то самое, чем занимается тут этот старый пердун, разве не так? Пытается перевернуть мир, основываясь на значении одного слова, так же как Кип вообразил, будто мир может стать другим из-за кусочка цветного стекла!

Синий люкслорд опять понизил голос, и Кипу приходилось уже наклоняться вперед, чтобы его расслышать. Однако до него долетело одно слово, привлекшее его внимание: «Светоносец».

– …именно поэтому фигуру Светоносца следует понимать как метафору, обозначающую каждого из нас. Каждому из нас суждено нести свет в темные закоулки мира. И я не говорю о миссионерстве! Если религия варваров, живущих за Вратами Вечной ночи, их удовлетворяет, кто мы такие, чтобы менять их образ мыслей? Разве они не такие же дети Орхолама? Нет, нам следует принести свет в темные закоулки наших собственных жизней – проявлениями доброты и щедрости, добрыми словами в адрес других людей, неограниченной любовью. Светоносец – не тот, кто придет! Слушайте, о дети Ама: Светоносец – не один человек! Мы все здесь Светоносцы!

«И тут люксиаты, выпучив глаза, с воплями понеслись прочь из зала, чтобы омыться в молоке». Кип едва не расхохотался вслух, представив себе эту картину.

«Елки-палки, Кип, тебе надо лучше высыпаться!»

На кафедру взобрался верховный люксиат. Даже не взглянув на Клитоса Синего, он обратился к хору:

– В завершение я бы попросил вас спеть «Прости нас, Отец Света!»

Судя по всему, это было не то песнопение, которое планировалось. Ну что ж…

Впрочем, хор спел то, что требовалось, и спел превосходно. Когда последние звуки замолкли, все понемногу потянулись к выходу.

– Что это было? – спросил Кип у Бен-хадада.

– Дикая ложь прямиком из адской бездны, – ответил тот. Две девушки в переднем ряду обернулись и посмотрели на него, но он не обратил внимания. – Насчет Светоносца всегда спорили. Кто он такой, суждено ли ему прийти в будущем или он уже приходил. В Хромерии принято верить, что он уже был – что Люцидоний и был Светоносцем. В конце концов, само его имя означает «дающий свет»…

– Но ты считаешь, что это не так? – уточнил Кип.

– Я не знаю всех доводов, но мои родители в это не верят.

Кип поглядел на него с удивлением: он в жизни не слышал ничего глупее. Судя по внезапно помрачневшему лицу Бен-хадада, тот и сам это понимал.

– Я не хочу жить в эпоху, когда вся история уже закончилась, – добавил он, как бы оправдываясь.

Что тоже было глупо: «мне не нравится, как устроен мир, – значит, он устроен по-другому»? Хорошо хоть, по крайней мере, на этот раз Кип сумел удержаться и не произнести это вслух.

– Считается, что Светоносец будет гениальным цветомагом, – внезапно проговорила Тея, до этих пор державшаяся непривычно тихо. – Это будет воин, сметающий перед собой все препятствия. Еще в молодости он покажет свое величие; он будет совершать такое, что до него считали невозможным, и вернет нас на истинный путь. А Люцидоний даже не был хорошим извлекателем – да, он придумал, как изготавливать цветные линзы, но это вряд ли делает его гением, правда? Светоносец будет нас защищать. Он будет низвергать богов и убивать королей.

«Я убил одного короля». По спине Кипа пополз холодок.

– Никаких королей больше нет, – вмешался в их разговор паренек постарше. – Люцидоний убил последнего. И последних богов тоже.

– Это сделали люди Люцидония, а не он сам, – возразил Бен-хадад.

– Какая разница? – парировал парень. – Когда ты говоришь, что Цветной Владыка взял Гарристон, ты ведь не имеешь в виду, что он взял его своими пальцами? Ты даже не имеешь в виду, что он сделал это в одиночку. Ты говоришь о том, что это было сделано по его воле. Именно так…

– Дети! – окликнул их облаченный в черную рясу люксиат голосом, в котором сквозило отвращение. Кип подумал о том, как давно он слушает их разговор. – Вы повторяете полузабытые глупости ваших родителей и суеверный вздор непросвещенных. Отправляйтесь по своим лекциям! Я не потерплю вашего богохульства в этом святом месте. Убирайтесь!

Глава 34

– Это платье недостойно твоей красоты, – сказал Лив молодой человек, когда она вышла из складского помещения, которое делила с несколькими женщинами и их детьми, потерявшими свои гарристонские жилища. – И это жилье совсем не то, что подобает девушке с твоими талантами.

Он улыбнулся ей улыбкой человека, осознающего собственное великолепие:

– Я Зимун. Я буду твоим наставником.

Он и был бы великолепен, если бы его внешность не портил пластырь, целиком закрывавший нос, и синяки под глазами. На вид Зимуну было лет шестнадцать или семнадцать, как и самой Лив, – может быть, немного старше, а может быть, он просто держался так, будто он старше. У него были копна курчавых черных волос, орлиный нос, который из-за пластыря казался еще больше, широкий рот и безупречно белые блестящие зубы. Кожа аташийца, густые брови, светло-голубые глаза с радужкой, окруженной кольцами нескольких цветов. На нем была новенькая белая рубашка (у кого может найтись свежая рубашка сразу же после кровопролитного сражения?), поверх рукавов которой предплечья обхватывали многоцветные наручи – пять широких цветных полос на белом фоне. На его плечи был накинут блистающий чистотой плащ с таким же узором: черная мохнатая полоса, обозначавшая под-красный, далее красная, оранжевая, желтая и зеленая. Пятицветный полихром. Пятицветный!

Во всей Хромерии было, наверное, не больше двадцати пятицветных – ну, может быть, еще парочка пока что тренировалась. Если этот парень и держался самоуверенно, у него была на это причина.

«Невыносимо!»

– Тебя что, кто-то побил? – спросила Лив.

«Ах, как грубо!»

– Все еще хуже: мне заказали убийство, а я провалил задание. Мне разбили нос, а потом еще и здесь побили за неудачу, когда я вернулся. Между прочим, проплыв несколько сотен шагов в море, кишащем акулами!

Он улыбнулся.

– Ты шутишь!

– Если бы я шутил, это значило бы, что у меня ужасное чувство юмора. Что тут смешного?

– В смысле, ты серьезно?

– Надеюсь, в следующий раз у меня получится лучше. Пойдем, надо сменить эти тряп… это твое платье на что-нибудь более приличное.

Он был ее наставником, которого приставил к ней лично лорд Омнихром, так что Лив, пожав плечами, сочла нужным ему повиноваться. Вместе они пошли через город. Склад располагался неподалеку от Травертинового дворца – было безопаснее держаться поближе к солдатам. Одинокой женщине в военное время не следует ни на секунду терять бдительности.

Впрочем, идя следом за Зимуном, она заметила, что его одежда лучше, чем его доспехи.

– Что, неужели здесь так боятся цветомагов? – спросила она.

– Боятся? Нас здесь почитают! И это только справедливо, как по-твоему?

– Да, наверное…

– «Наверное»? Хм-м, теперь я понимаю, почему тебе понадобился наставник.

Это замечание прозвучало более чем снисходительно, и Лив оно вовсе не понравилось.

– Хромерия делает из людей рабов, Лив. Для ее существования необходимо, чтобы те, кого она обучает, были повязаны по рукам и ногам. В лучшем случае ты становишься ее слугой, связанным договором, причем срок договора распространяется на весь остаток твоей жизни. Другими словами – ты раб. Мы, Свободные, это отвергаем. Мы считаем, что естественный порядок должен оставаться таким, какой он есть. Разве ты выбирала родиться красавицей? Конечно же нет. Однако ты красавица. Дальше ты можешь делать с этим все что пожелаешь. Точно так же тебе от рождения была дана способность извлекать. Мы можем только желать, чтобы все люди рождались с этим даром – и Цветной Владыка проводит исследования, как этого можно добиться, – однако факт остается фактом: мы особенные. Мы обладаем даром, которого у других людей нет. Мы не сделали ничего, чтобы его заслужить, мы не выбирали свою способность извлекать, однако она у нас есть. И мы не просим тех, кто обладает даром, чтобы они приковывали себя к земле, как не стали бы просить прирожденных бегунов побольше есть и становиться толстыми, чтобы нам было не так обидно двигаться медленно. Мы те, кто мы есть, настолько дикие и свободные, какими нас создала природа! Когда ты идешь по улице, одетая как цветомаг, люди знают, что, если они будут доставлять тебе неприятности, ты можешь их убить. Их выбор – бояться этого или просто уважать, как они уважали бы женщину с пистолетом за поясом. Разумеется, у нас есть еще и то преимущество, что в пистолете только один заряд.

Пройдя мимо рабочих, разбиравших завалы мусора, загромождавшего улицу, они наконец добрались до небольшого магазинчика, чудом оставшегося неповрежденным во время сражения. Их приветствовала пожилая хозяйка:

– Как хорошо, у меня опять есть покупатели! Спасибо вам, спасибо! О, и посмотреть только, какая вы хорошенькая! Я сделаю из вас просто чудо! Вы заказывали мне три платья, верно? – спросила она Зимуна.

– Их заказал лорд Омнихром, – отозвался тот.

– Ну хорошо, раздевайтесь, – велела она Лив.

Лив поглядела на нее, потом перевела взгляд на Зимуна: тот не выказывал никакого намерения отойти.

– Ты не хочешь хотя бы отвернуться? – возмущенно спросила она.

Зимун с проказливой усмешкой оглядел ее с ног до головы:

– Не хочу, но так уж и быть. Я должен был попытаться.

Он вышел наружу, оставив Лив в опытных руках портнихи. Та быстро ее обмерила, заставила несколько раз повернуться, после чего позволила ей снова одеться. Она быстро набросала три эскиза и показала их Лив:

– Для вас, госпожа, все будет наивысшего качества! Это первое платье – шерстяное, но из шерсти горных аборнейских коз, она теплая, но такая тонкая, что вы не поверите.

– Кажется, оно будет… – «чудесным? восхитительным?» – довольно дорогим.

Лив тут же выругала себя за эту реплику, но она не могла удержаться: ей слишком долгое время пришлось жить в бедности.

– Ха! Вы еще не слышали всего! Кайму и вставки вашего шелкового платья я собираюсь окрасить пурпуром из настоящих мурексов. Шелк, понятное дело, будет самый лучший – кто будет тратить настоящий пурпур на плохой шелк? Десять тысяч мурексовых раковин были собраны исключительно для вас!

Лив ощутила легкую тошноту. «Шелковое платье? Настоящий пурпур?»

– Я хотела… Я очень извиняюсь… В смысле, я хотела сказать – у меня совсем нет денег. Может быть, лучше просто шерстяное платье? И только одно?

По правде говоря, у нее и за такое-то платье нечем было заплатить, но гордость не позволяла ей признаться в полной нищете.

– Ах вы моя милашка, вам вовсе не нужно ни за что платить! Лорд Омнихром уже обо всем позаботился. Одно платье теплое, одно для повседневной носки – это будет из горноаташийского хлопка – и одно такое, чтобы все ахнули. И сдается мне, вам не помешало бы еще несколько новых сорочек и смен нижнего белья заодно?

– Да, прошу вас! Вообще-то я обычно… война, вы же понимаете…

– Конечно, конечно! А тем временем мы сообразим вам просто какое-нибудь чистое платье, пока эти не готовы.

К этому предложению затем добавилась еще горячая ванна – якобы потому, что старая портниха не хотела, чтобы чистое платье сразу испачкалось, но Лив показалось, что та просто была счастлива иметь рядом с собой кого-то, кого можно баловать; с кем можно просто поговорить.

Отскребая себя губкой и позволяя горячей воде расслабить свои мускулы, Лив боролась со слезами, готовыми вот-вот прорваться наружу. Она с силой выдохнула воздух, чувствуя, что если сейчас расплачется, то ей станет легче, однако не желая, чтобы у нее пошло пятнами лицо и распухли глаза. Конечно, пожилая портниха наверняка ее поймет – у нее был вид человека понимающего, – но потом придет Зимун, чтобы забрать ее, и, конечно же, спросит, в чем дело. А как можно ответить, почему ты плакала, если для этого понадобится либо целый час объяснений, либо всего лишь одно слово – но он не поймет ни того ни другого? Она просто будет выглядеть слабой девчонкой.

Лив испустила еще один глубокий вздох.

– Что-то многовато ты вздыхаешь, милочка, – сказала портниха. Лив и не заметила, как она вошла.

– У вас когда-нибудь бывало так, что все, во что вы верили, оказывалось ложью?

– Прямо все-все? Что, неужто небо теперь зеленое?

– Я не имела в виду…

– Шучу, дитятко, шучу. – Пожилая женщина задумалась, потом тоже тихо вздохнула. – Когда-то я верила, что мой муж мне верен. Когда это рухнуло, мне казалось, будто весь мир рухнул заодно.

Лив нерешительно открыла рот.

– Нет-нет, деточка, не надо мне ничего говорить. Ты меня не знаешь. Я была к тебе добра, но не стоит так легко доверяться первому встречному. Ты красивая молодая женщина, попавшая в опасное место, тебе нужно научиться надевать броню. Только не забывай, где броня, а где ты, чтобы потом можно было ее снять, когда придет время.

Портниха снова вышла. Лив поняла, что женщина проявила к ней больше доброты, чем если бы просто выслушала поток ее бессвязных мыслей.

Лив перешла на сторону врага. Она могла оправдываться, говоря себе, что сделала это для того, чтобы Цветной Владыка спас Кипа и Каррис – и он действительно их спас, – однако если быть откровенной, она попросту потеряла веру во все, чему ее учили в Хромерии. Если плоды ядовиты, зачем продолжать чтить древо?

Однако же если сама Хромерия оказалась порочной, то насколько далеко проникла эта порча? Если они солгали в одном, то сколько еще лжи скрывалось в их учениях? От этой мысли Лив почувствовала легкую тошноту, словно заглянула в пропасть. Если Хромерия порочна – при том, что Хромерия считается основным источником Орхоламовой воли, – то что это говорит о самом Орхоламе? Как он мог такое позволить? Это значит, что либо ему наплевать, либо у него нет силы что-то с этим поделать, либо его вообще не существует! Лив чувствовала озноб, несмотря на горячую воду. Однажды допустив такую мысль, ее было уже не вернуть обратно.

Но ответа не было. Не заботится, бессилен или не существует – в любом случае это было не то, во что верила Лив до сих пор. Как будто с ее плеч сорвали красивый теплый плащ утешительных верований.

Хорошо же, пусть будет так. Значит, вот что такое быть взрослой, быть сильной женщиной. Отец воспитал ее в вере в определенные вещи – но ее отец не всеведущий. Он мог ошибаться. И если он был неправ, Лив не станет прятать голову в песок. Она примет мир таким, каков он есть.

Однажды на одной из лекций кто-то процитировал слова старого философа: «Истина настолько мне дорога, что, если бы сам Орхолам стоял на одной стороне, а истина – на другой, я повернулся бы к Создателю спиной».

Пусть будет так. «Верность Одному» – таков девиз Данависов. Для Лив этим «Одним» будет истина.

Даже думать об этом было страшно: сколько решений, принятых ею за все это время, было основано на том, что она считала правдой – на том, что было для нее святым, – на том, что Хромерия учила считать святым, – на представлениях Хромерии касательно Орхолама. Но если вытащить эту опору?

Она закончила мытье, забыв о том, что собиралась плакать, чувствуя внутри себя стальной стержень. Потом съела то, что принесла ей старая хозяйка, несмотря на то что это был всего лишь жидкий бульон, в котором плавали несколько картофелин.

– Это далеко от моих обычных стандартов, но – война, ты же понимаешь, – сказала ей портниха, лукаво поблескивая глазами.

Лив рассмеялась.

– После того как я закончу твои платья, я буду в состоянии угостить тебя чем-нибудь получше, обещаю.

Покончив с едой, Лив почувствовала себя в тысячу раз лучше. Она поблагодарила пожилую хозяйку и вышла на улицу. Зимун сидел на грубо сколоченной скамейке, одной рукой швыряя в воздух маленькие синие диски, а другой сбивая их зелеными.

– Ты ждал меня все это время? – спросила его Лив.

Он выпустил еще один синий диск и разбил его в пыль с силой, гораздо большей, чем было необходимо.

– Ох, прости, я совсем про тебя забыла!

Упс, это прозвучало совсем не так, как ей хотелось.

– Это дерьмо сходит тебе с рук только потому, что ты красавица? – спросил Зимун. – Если так, лучше заканчивай с ним.

– Ты все время это повторяешь. Не пойму, то ли ты пытаешься сделать мне двусмысленный комплимент, то ли нанести идиотское односмысленное оскорбление.

Лив не была красавицей – и знала это. В лучшие дни ее, пожалуй, можно было назвать симпатичной. Те, кто пытался сказать большее, все чего-то от нее хотели.

Зимун поглядел так, словно готов был на нее наброситься, но в результате только дернул уголком рта.

– «Односмысленное»? Ты сама придумала это слово? – Впрочем, он уже улыбался.

– Я надеялась, что ты не заметишь. – Лив насупилась, чувствуя себя глупо. – Я думала, ты не извлекаешь синий, – быстро добавила она, чтобы сменить тему.

На его плаще и наручах было пять цветов, но среди них не было ни синего, ни сверхфиолетового.

– Пока что нет, – отозвался Зимун.

Он сотворил еще один диск. Лив видела, что цвет слишком блеклый; и действительно, не прошло и пары секунд, как диск рассыпался в крошку и исчез.

– Надеюсь, со временем у меня начнет получаться. Он так ко мне близок, что это просто невыносимо! У синего ведь масса применений. Кроме того, хотя быть пятицветным, конечно, довольно мило, но я не могу не мечтать о том, что стану полихромом полного спектра.

Он говорил о способности извлекать все семь цветов практически в тех же выражениях, какие использовала сама Лив несколько месяцев назад, говоря о том, что хотела бы признания своего второго цвета. «Нам никогда не бывает достаточно, не так ли? Всегда найдется кто-то лучше тебя».

В то же время если для Зимуна все семь цветов были в пределах досягаемости, это означало, что парень находился совсем на другом уровне.

– Прости, что забыла про тебя, – проговорила Лив, глядя себе под ноги. – Я не думала, что я настолько важная персона, чтобы ты меня дожидался.

Зимун улыбнулся. Несмотря на сломанный нос, подбитые глаза и прочее, он все же был чертовски привлекателен.

– Пойдем, – сказал он. – Хочу тебе кое-что показать.

Глава 35

Кип обнаружил неожиданную свободу в том, чтобы быть постоянно занятым, настолько, что у него не оставалось времени заводить друзей – или замечать их отсутствие. На протяжении следующих недель Кип каждое утро проводил то в лекционном классе, то работая, потом часами тренировался с Черными гвардейцами, после чего направлялся в библиотеку. Он уже знал там весь персонал, а персонал знал его. Как правило, его дожидалась стопка книг – он ежедневно заказывал новые, плюс Рея Сайлуц подкладывала ему те, которые, по ее мнению, могли представлять для него интерес.

Он отыскивал для себя стол подальше от других, усаживался за него и не вставал следующие восемь или десять часов, в зависимости от того, когда уходил последний библиотекарь. Каждый день он исподлобья поглядывал на старшекурсников и пару раз оставался допоздна вместе с ними, пока его не обнаружили и не исключили из библиотеки на неделю. Помимо прочего, студентам не дозволялось самим ставить свои книги на место – очевидно, они так часто путали полки, что библиотекари решили, что больше не хотят мириться с этим кошмаром. Теперь после прочтения книги следовало класть на один из двух столов, поставленных для этой цели на каждом уровне.

Также Кип вскорости выяснил, что, несмотря на то что библиотека занимала в Башне Призмы целых три уровня, это была лишь малая толика всего количества книг, содержавшихся в Хромерии. Большинство этих сокровищ находилось в подземных хранилищах, куда «тусклики» не допускались ни под каким предлогом.

В совокупности все это приводило к тому, что другие направления Киповых поисков оказывались практически неосуществимы. Он поклялся отомстить за свою мать – и почему-то, хотя он и раздавил голову королю Гарадулу, это не утолило его жажды мести. Далее, он поклялся выяснить, солгала ли его мать насчет Гэвина Гайла. Он не представлял себе, чтобы тот мог действительно ее изнасиловать, – однако какой бы она ни была лгуньей, наркоманкой и ходячим кошмаром, она все же заслуживала внимания своего сына.

И еще больше его беспокоило то, что он поклялся заставить Клитоса Синего отречься от своей позиции в Спектре.

«Право же, тебе стоило бы перестать клясться направо и налево».

Проблема с двумя последними целями заключалась в том, что он даже не знал, с чего начинать. Не мог же он прийти в библиотеку и спросить: «Простите, вы не скажете, где тут хранится компромат на ныне действующих Призм и Основные Цвета Спектра?» А при том, что все читаемые им книги подвергались проверке, расширять круг чтения Кипу следовало с большой осторожностью. Однажды он отыскал несколько книг по генеалогии, в которых было кое-что относительно Клитоса Синего, но потом был вынужден ждать, пока не увидел одну из молодых помощниц, ставившую книги обратно на полки, и не подсунул книжки ей в стопку.

Такими темпами он никогда ничего не найдет. Существовал только один способ добраться до хранилищ, где могла находиться нужная ему информация: сделать это через Черную гвардию. Таким образом то, что началось с попытки исполнить волю отца, чьих мотивов Кип не понимал, теперь стало для него единственной возможностью добиться собственных целей.

Он тренировался, учился и читал книги в библиотеке – и постоянно не высыпался, поскольку каждую ночь его отдых прерывался кошмарами. Потом его организм сдавался, и он спал день или два кряду. В Хромерии не наказывали за пропуск лекций – это предоставлялось делать спонсорам, ввиду чего День спонсора был чрезвычайно неприятным событием для всех лентяев. Однако у Кипа спонсора не было. Впрочем, он ходил даже на те лекции, которые терпеть не мог, – пропустить что-либо означало обмануть ожидания отца, провалить свою миссию.

А потом настал день боя – кульминация их месячного обучения.

Хотя Кип явно был худшим в классе, благодаря тому, что он начал обучение под номером четыре, было крайне маловероятно, что он вылетит в этот месяц. Однако вся система была организована так, чтобы сливки поднимались к поверхности. В день проверочного боя каждому из студентов выдавался боевой значок. Бои начинались с последних номеров, чтобы даже самые отсталые студенты получили свой шанс. Первым должен был идти номер сорок девять; он мог вызвать только тех, кто отстоял на три места от него, и если он побеждал, то получал боевой значок побежденного им студента, который тут же мог использовать вновь, чтобы продолжать взбираться по лестнице.

Прежде чем они начали, один из мальчиков обратился к их тренеру:

– Инструктор Фиск, сэр, разрешите спросить? Почему мы должны драться с прожекторами? Разве нельзя выдать нам цветные очки?

– Ты спрашиваешь об этом сейчас? – отозвался тот. – Почему не спросил, когда начал обучение?

– Я э-э… Все было таким новым…

Кип понимал почему: паренек был слишком напуган, чтобы задавать вопросы.

– У кого-нибудь есть предположения? – спросил инструктор.

– Очки во время боя могут сломаться, а они стоят целое состояние, – отозвалась Тея.

– К тому же, если стекло разобьется, осколок может попасть в глаз, – вставил кто-то еще.

– Все это верно, но это не самые важные причины, – сказал инструктор Фиск. – Позвольте мне рассказать вам одну историю. Насколько мне известно, это чистая правда. Во времена Призмы Каррис Слепящей Тени, сразу после того как Люцидоний ввел в употребление цветные линзы, жил один молодой человек, который впал в илитийскую ересь, что, впрочем, могло случиться с каждым. Синий извлекатель по имени Гиллиам. У него были синие линзы, которые он никогда не снимал. Время было такое, по сравнению с которым наши войны показались бы детскими забавами, так что никто его не винил. Линзы были символом могущества – и статуса, разумеется. Технологией создания цветных линз владели лишь немногие, так что если у человека имелись линзы, это также говорило о том, что он богат. Шли годы, Гиллиам поучаствовал во множестве битв – в основном на стороне проигравших, но это к делу не относится. Еще несколько лет спустя он сделал попытку убить Призму Слепящую Тень. Ему без труда удалось пробиться через ее охрану, а потом он оказался лицом к лицу с самой Призмой. Она принялась выговаривать ему за то, что он использует для боя с ней те самые линзы, которые дал ему ее муж; сказала, что он ими злоупотребляет. Разумеется, Гиллиам решил, что она просто тянет время, и снова накинулся на нее. Улучив момент, она стащила очки с его лица. День был пасмурный, рядом не было ничего синего, откуда он мог бы извлечь люксин; в считаные мгновения он был обезоружен. Призма спросила, понял ли он. Он не понял. Тогда она взяла простое железное копье и пригласила Гиллиама попробовать ее остановить. Разумеется, это было невозможно. Гиллиам отчаянно искал хоть что-нибудь синее – ничего не было. И тут, когда она приблизилась к нему, он вдруг ощутил, как его глаза наполняются красными, зелеными, желтыми цветами. Он был полихромом полного спектра и даже не знал об этом! Однако поскольку он никогда не извлекал эти цвета, он не мог их контролировать, не мог связать их своей волей за то время, которое у него оставалось. Когда Призма пронзила его копьем, он вопил от отчаяния. Имеющие уши да слышат!

Кип огляделся по сторонам: некоторые из стажеров кивали, словно смысл рассказанного был им абсолютно ясен; другие выглядели такими же растерянными, как он сам.

– Тот, кто смотрит лишь через одну линзу, живет в темноте, – пробормотала Тея. Было ясно, что это не ее слова: в них чувствовалось величие древности.

– Ну, довольно вопросов! Нас ждет работа. По местам! – скомандовал инструктор Фиск.

«И это все? Никаких объяснений? Чудесно!»

Сорок девятый – щуплый неуклюжий парень с кривыми зубами – вызвал номер сорок шесть, как и ожидалось всеми. Под сорок шестым номером значилась упитанная девушка почти в два раза больше него по размеру, но неповоротливая. Если бы она проиграла, то потеряла бы свой боевой значок и шанс вызвать стоящих выше нее, так что для обоих это был вопрос жизни и смерти.

– Ты уже определился со своей стратегией? – спросила Кипа Тея.

Сорок девятый и сорок шестая подошли к огромным колесам рулетки и каждый крутанул свое. Правила предстоящего боя определялись в зависимости от того, где остановятся мелькающие цифры. Это был еще один аспект гвардейской этики: ты никогда не знаешь, в каких условиях тебе придется сражаться или каким оружием. Тебе может повезти или не повезти, и ты должен иметь дело с тем, что тебе выпало.

Колесо паренька определило цвета: желтый и зеленый. Колесо девушки выбрало посохи.

– Что ты имеешь в виду? – рассеянно переспросил Кип, поглощенный тем, что происходило перед их глазами.

Окна закрыли ставнями, и боевую площадку затопил желтый и зеленый свет. Парень с девушкой подошли к инструктору Фиску, стоявшему возле небольшого подиума, оба приложили пальцы к двум зубцам из черного камня, после чего им выдали посохи. Они отсалютовали друг другу и приступили к схватке.

Оба были настолько неуклюжи, что даже у Кипа мог бы быть шанс, если бы он взялся с ними драться. Девушка атаковала; ее первый удар с треском натолкнулся на посох паренька, но уже следующий, не встретив препятствия, пришелся ему по уху. Парень рухнул на пол – это не был нокаут, но ноги у него подкосились. Он попытался встать на колени, но снова упал.

Девушку объявили победительницей, и сорок девятый разразился слезами. Ему больше не было места в Черной гвардии. С ним было покончено.

– Не стоит его жалеть, – заметила Тея. – Вполне возможно, что это поражение спасло его от смерти в следующем месяце или сегодня же, в следующем бою. В Черной гвардии остаются только лучшие.

– Сегодня кто-то отправится домой вместо меня, – сказал Кип.

Она вопросительно посмотрела на него:

– Ты хочешь сказать, что у тебя нет никакой стратегии?

Кип воззрился на нее. Она ничего не понимала!

– Тея, у меня нет шансов! Я буду драться как только смогу, но наверняка проиграю. Тут даже говорить не о чем!

Впрочем, он не хотел разочаровывать Гэвина сверх необходимости.

Следующим вышел номер сорок восемь и вместо ожидаемого сорок пятого бросил вызов той же девушке под номером сорок шесть.

– Почему он…

– Она провела один бой и, вполне возможно, уже устала, – объяснила Адрастея.

Так и оказалось. Сорок восьмой и сорок шестая дрались без всякой магии: колесо выдало им цвета, которые ни один из них не мог извлекать. Тем не менее сорок шестая победила и вызвала номер сорок три. Снова победила – и вызвала номер сорок, которому проиграла.

Наблюдая за схватками, задавая Тее вопросы и складывая вместе кусочки информации, Кип понемногу начал понимать, почему люди порой предпочитали вызывать номер на три места выше себя, а порой – только на одно. Оказалось, здесь действительно есть своя стратегия, не хуже, чем в «девяти королях».

«Проклятье, только не это!»

Порой бойцы избегали драться со своими друзьями, потому что не хотели, чтобы те потеряли свои места или боевые значки. Другие выбирали драться с теми, кто мог к этому времени уже устать. Иногда, если определенный боец считался слишком хорошим для места, которое занимал, выбирающий предпочитал драться с предыдущим номером, чтобы потом перепрыгнуть опасного соперника. В нижней семерке числились те, кто уже проиграл и, несомненно, должен был вылететь; и поскольку они вряд ли стали бы сражаться слишком упорно, другие зачастую предпочитали бросать вызов им.

При такой организации боев, как объяснила Тея Кипу, если человек занимал более низкое место, чем заслуживали его способности, у него был шанс взобраться до самого верха – главное, чтобы хватило сил. На практике, конечно же, такого никогда не происходило. Схватки были изматывающими, а поскольку после победы бойцы должны были сразу же сражаться снова, очень редко кому-либо доводилось значительно повысить свой рейтинг. В то же время это подвергало невероятному давлению тех, кто находился наверху: им нельзя было проигрывать ни одного боя. В противном случае, если победивший их боец затем тоже проигрывал, они могли потерять сразу несколько мест в результате лишь одного поражения.

Эта схема была разработана так, что чем лучше гвардейцы справлялись с испытаниями, тем более сильному давлению они подвергались.

– Так что, Кип, запрыгнув сразу на более высокое место, чем ты, по общему мнению, заслуживаешь, ты фактически гарантировал себе, что тебя будут то и дело вызывать, – подытожила Тея.

Ну разумеется. Если ты видишь в тройке доступных тебе номеров один, который считаешь верным шансом, то, конечно же, бросишь вызов ему. И таким верным шансом постоянно будет Кип.

– Какая разница, – отозвался он. – Ну побьют меня, делов-то.

– Ты знаешь, – задумчиво проговорила Тея, – я никак не могу понять, то ли ты очень смелый, то ли очень глупый.

«Что?!»

– Если я снова буду с тобой драться, на этот раз я тебя побью, – сказала она.

– Как знать? – возразил Кип. – Может, мне повезет?

Она отошла. Кип почти не обратил внимания: он наблюдал за боями. Поскольку его больше не пускали на практикумы по цветоизвлечению, это был его первый шанс посмотреть на то, как работают обычные цветомаги.

Однако большинство курсантов Черной гвардии были монохромами, и вероятность того, что колесо выдаст именно их цвет, была весьма мала, так что большинство боев проводились исключительно с помощью оружия или просто врукопашную. Бывало и так, что нужный цвет выпадал, но оказывался слишком слабым, и вместо того чтобы пытаться медленно его извлекать, они предпочитали простую драку. Лишь немногие из дерущихся были способны, отбивая нападения, одновременно вбирать в себя свет, который накапливался в достаточном количестве лишь через две или три минуты – тем более что бой к этому времени обычно уже кончался.

Впрочем, уже скоро среди них начали попадаться весьма серьезные бойцы.

Очередная пара опасных противников начала схватку. Мускулистому парню не повезло: ему выпало сражаться с извлекательницей синего в синем свете. Она набросала несколько полос синего люксина и придушила его ими прежде, чем он успел к ней приблизиться.

Разъяренный, он поднялся на ноги и, вместо того чтобы броситься на нее, направился прямиком к Кипу.

– Ты! – прорычал он, тыча пальцем ему в лицо. – Ты хуже меня! Это ты должен отправляться домой, жирюга! Ты, а не я!

– Все верно, – спокойно проговорил Кип.

– Вот именно что верно! Почему ты вообще здесь? Потому что твоя шлюха-мамаша раздвинула ноги перед Гэвином Гайлом? Ты жалкий ублюдок, а я – сын дея Агбалу! Что за дерьмо!

Кип знал, что ему следовало сделать. Ему следовало дать наглецу по морде. Каким-то образом уничтожить его так безжалостно, чтобы все еще раз поняли, что с Кипом лучше не связываться. Один раз он уже это проделал с задирой Элио, но, очевидно, одного раза недостаточно. Одному такому рассказу люди могут и не поверить.

Тем не менее Кип и не хотел, чтобы его считали каким-то психом, от которого не знаешь чего ожидать. Чтобы люди ходили вокруг него на цыпочках, боясь, что он может взорваться по малейшему поводу или вообще без повода. Он заглянул внутрь себя, ища ярость, которая должна была там кипеть – ведь парень оскорбил его мать, – однако нашел лишь тупую ноющую боль. Сегодня в нем не было никакой тяги к насилию.

– Так вот кем я должен быть? – сказал Кип. В глубине души ему хотелось плакать.

– Что? – рявкнул парень. – Я с тобой еще не закончил!

– Ты никто, – печально сказал ему Кип. – А я еще меньше. Я – маньяк-убийца.

Конечно же, вокруг уже собрались другие курсанты, которым хотелось поглядеть, что будет дальше. Инструктор, заметил Кип, не спешил подойти, чтобы разнять занимающуюся склоку. Как видно, внутренняя иерархия складывалась в Черной гвардии на самых ранних этапах.

Кип встал. Ему нужна была хотя бы искра гнева, но он не чувствовал ничего. Было тяжело думать, что ему предстоит хладнокровно избить еще одного мальчика. В особенности учитывая, что тот имел все причины на него злиться.

– Погоди-ка, погоди, – сказал Кип. – Как тебя зовут?

«Я не посрамлю моего отца!»

– Тизрик, – отозвался тот, подозрительно глянув на него. – Тебе лучше запомнить это имя, если…

– Тизрик Тамар из Агбалу? Тизрик! – Кип распростер руки, словно чтобы обнять мальчика как давно потерянного члена семьи. – Тизрик! Мой дядя рассказывал…

– Какой я тебе Тамар? Я не…

Кип обнял парня. Тот раздраженно попытался оттолкнуть его руки, но в этот момент Кип ухватил его за рукава и сильно дернул, одновременно бросившись лбом в лицо более высокого противника. Тизрик, руки которого были прижаты к туловищу, чтобы защититься от непрошеных объятий, не имел никаких шансов увернуться.

Его лицо столкнулось с Киповым черепом. Хрустнул хрящ. На голову Кипа брызнула кровь.

Тизрик начал падать, навалившись на Кипа. Тот оттолкнул его. Парень рухнул наземь, скорчившись и подвывая. Из его носа потоком лилась кровь, нос был свернут на сторону – очевидно, сломан, – губы разбиты. Едва шевеля ртом, он попытался сплюнуть кровь, и вместе с кровью выплюнул зуб.

Чувствуя, будто смотрит на себя откуда-то издалека, Кип перешагнул через него и поставил ногу ему на шею, прижимая его к полу.

Толпа зрителей ахала и восклицала. Инструктор Фиск протолкался вперед, бросил взгляд на истекающего кровью парня, потом на Кипа.

– К хирургеону! Кип, ты тоже.

Кип не мог поверить, что его, кажется, вовсе не собирались наказывать. Окружающие, похоже, тоже были удивлены.

– Но… я еще не дрался.

– На сегодня с тебя достаточно драк, – отозвался тренер, уводя Кипа подальше от Тизрика.

– Он сжульничал! – проныл Тизрик, держась за нос.

– Черные гвардейцы не жульничают, – отозвался инструктор Фиск. – Черные гвардейцы побеждают.

На него обратились вопросительные взгляды. Инструктор раздраженно пояснил:

– Мы живем в реальной жизни. Жестокость – наша валюта. Внезапная, резкая, сбивающая с ног жестокость, не оставляющая надежды на ответный удар. Это то, к чему мы должны быть готовы, если возникает необходимость. Кип это понимает, а кое-кто из остальных, очевидно, нет. Это нормально. У нас еще есть время, чтобы избавиться от балласта.

Оскалившись, инструктор обвел взглядом молодежь. Никто не отваживался встречаться с ним глазами, даже Кип, который по какой-то причине чувствовал смущение, хотя не смог бы объяснить почему.

– Следующая пара! – выкрикнул инструктор Фиск.

Хирургеон осмотрел Кипа и, как тот и предполагал, не нашел никаких повреждений. Однако пока он с ним возился, очередь Кипа прошла. Он сдвинулся вниз на две позиции, поскольку те, кто стоял выше, проиграли свои бои. Тем не менее благодаря тому, что на этой неделе он не участвовал в схватках, его шансы на то, чтобы остаться в Черной гвардии, чуть ли не удвоились. Это было действительно возможно! Впрочем, для этого ему необходимо было победить хотя бы в нескольких учебных боях.

Глава 36

Тея вышла на ринг, молясь про себя. Она была гибкой, с быстрыми рефлексами. Увертливой. Но вот силы в ней не хватало, особенно по сравнению с парнями-гвардейцами. К счастью, на тренировках они использовали в основном рубящее и режущее оружие.

В Черной гвардии не имели ничего против тяжелого оружия – боевых молотов, палиц, дубинок; фактически в случае тяжелых доспехов это зачастую был лучший выбор. Однако для тренировок такое оружие было небезопасно. Палицу можно было обмотать чем-нибудь мягким, но если кто-нибудь из монстров типа Лео – с плечами, как у ломовой лошади, и руками, словно бы состоящими из железных пружин, – врежет тебе палицей, кости будут переломаны, сколько подушек ты к ней ни привяжи. Так что хотя бы на этот счет можно было быть спокойной.

Кажется, мальчики-силачи считали это несправедливым. С другой стороны, у них по крайней мере был шанс, что их цвет выпадет на колесе.

«А что я стану делать, если колесо вдруг выдаст мой цвет? Сформирую иглу и кольну кого-нибудь в шею?»

От этой мысли у нее сжался живот, а по загривку пополз холодок. Тея снова вспомнила выражение лица той женщины: как она выронила дыню, глядя с испугом и изумлением, еще не понимая, что сейчас умрет.

«Как это вообще получилось?»

Ее противником оказался Кефтар Серый Камень, с очень темной кожей и симпатичной улыбкой. Он извлекал зеленый. Приятный мальчик. Несколько раз пытался с ней заигрывать. Правда, уже лысел, к сожалению. Коренастый, атлетически сложенный, он был выходцем из богатой семьи, которая заплатила за то, чтобы его обучили еще до прибытия в Хромерию.

Подмигнув ей, Серый Камень повернул свое колесо. Тея скорчила гримаску и повернула свое. В следующий раз, если он начнет с ней флиртовать, надо будет его отшить. Как можно подмигивать той, с кем ты собираешься драться? Это можно делать, только если ты не принимаешь противника всерьез.

Что эти парни себе воображают? Что она тренируется для того, чтобы выглядеть милашкой?

Колеса выбросили зеленый или красный. По довольной улыбке Кефтара она поняла, что их ждет зеленый – проклятье! – и рапиры.

Они взяли каждый свое оружие. Кефтар действовал немного неуклюже, но она знала, что он притворяется. В Черной гвардии практикантов сразу же бросают на глубину. Если ты не понимаешь, что бой больше чем наполовину состоит в том, чтобы наблюдать за другими, оценивая их сильные и слабые стороны, ты зря теряешь время. В этих ежемесячных боях наблюдению за противником уделялось не меньше внимания, чем удержанию собственной позиции. Серый Камень неплохо управлялся с рапирой. Не хорошо – для него гораздо привычнее были атаганы или другие, еще более тяжелые клинки, поэтому рапирой он зачастую действовал так же, – но базовые стойки и блоки были ему знакомы.

Она могла победить. Наверняка победила бы, если бы на колесе ему не выпал зеленый.

Они заняли свои места в круге, повернулись лицом друг к другу, отсалютовали. Кефтар снова подмигнул.

«Нет, серьезно, если он сделает это еще раз, я просто врежу ему кулаком по носу!» При этой мысли Тея улыбнулась. Кажется, он воспринял ее улыбку как поощрение.

Рабочие наверху поставили на кристаллы зеленые фильтры, и круг затопило зеленым светом.

Тея немедленно бросилась в атаку. Она яростно теснила его все дальше и дальше, пока парень не оказался в темноте за пределами зеленого пятна. Она продолжала наступать.

Кефтар еще не успел оправиться от изумления, когда его нога ступила за пределы круга. Если он останется там пять секунд, он проиграл.

Он бросил взгляд вниз. Следующим ударом Тея далеко отвела его блок, а вторым сильно ударила по руке. Его клинок, вылетев, загремел по полу, и мгновением позже затупленный конец Теиной рапиры уперся ему под подбородок.

«Победа!»

– Неплохо, – произнес Серый Камень.

– Заткнись.

Все еще кипя возбуждением, Тея двинулась прочь. Теперь она могла вызвать одного из двух парней, стоявших выше нее. Однако она уже вошла в верхнюю семерку, и они оба были превосходными бойцами. Если смотреть реалистично, лучшее, на что она могла надеяться, – это прийти номером вторым, разве что ей очень сильно повезет в схватке с Перекрестом, который был на порядок лучше любого на их курсе. Оценивая начистоту, она стояла среди остальных, может быть, на десятом месте. Чтобы удержаться в верхней семерке, ей должно было хотя бы немного повезти в том, какие цвета выпадут в следующих трех боях.

Однако чем больше она сражалась сейчас, тем больше другие получали возможность оценить ее способности. Тея хотела показать себя сильной в конце, а не демонстрировать силу, пока с ней не будет покончено.

Поэтому она предпочла не вызывать никого. Пожалуй, это был немного сомнительный ход, но в то же время и умный. Конечно, они все имели возможность оценивать друг друга во время тренировок, но на тренировках никто и не выкладывался в полную силу. Все придерживали себя до настоящего боя.

Тея наблюдала за последними схватками, отмечая уровень мастерства лучших бойцов. За последние шесть раундов не повезло никому – никто не выбросил свой цвет, так что дрались исключительно за счет боевых навыков.

Стажеры уже собирались расходиться, когда инструктор Фиск объявил, что к ним собирается обратиться сам командующий Железный Кулак.

При виде командующего сердце Теи забилось чаще. Говорили, что за время своего обучения он не проиграл ни одного боя. Его младший брат, принятый в гвардию на несколько лет позднее, также остался непобежденным. Когда в конце концов они оба сошлись в показательном поединке, это было похоже на противоборство двух гигантов. Тренировочный двор был забит толпой, собрались тысячи человек. И хотя дрались они не на шутку, с каждым видом оружия побеждал Железный Кулак.

Кроме того, до сих пор ходили легенды о его подвигах во время войны Ложного Призмы. А теперь к ним добавились еще истории о том, что он совершил в ходе Гарристонской битвы. Говорили, что он прошел сквозь всю армию короля Гарадула, проник на верх городской стены, выбил все орудийные расчеты – в одиночку! – после чего развернул пушки и принялся палить по армии короля, причем умудрился взорвать один из здоровенных фургонов, нагруженных черным порохом, перебив десятки, если не сотни людей. Затем он сумел сбежать от целой разъяренной армии – но не один. Нет, просто бегства для Железного Кулака было недостаточно! Все перечисленное он сделал для того, чтобы отвлечь на себя внимание противника, после чего вызволил Кипа и Каррис Белый Дуб, пробежал по поверхности моря, в котором уже кишели бешеные от запаха крови акулы, и успел вернуться вовремя, чтобы предотвратить попытку покушения на Призму. Если и существовал на свете человек, сочетавший в себе все качества, какими хотел обладать каждый из собравшихся здесь юношей и девушек, то это был Железный Кулак.

– Молодцы, – одобрительно произнес командующий, обращаясь к стажерам. – Вы хорошо дрались и, что не менее важно, при этом хорошо соображали. Сегодня я видел несколько действительно умных ходов, а также несколько проблесков настоящих способностей. Однако я пришел для того, чтобы поставить перед вами новую задачу, возможно, более серьезную, чем все, с чем вам доводилось иметь дело прежде. Вам это не понравится. Мне самому это не нравится, но этого требуют обстоятельства. В Черной гвардии принято оценивать обстоятельства беспристрастно. Они на нас не влияют. Так мы побеждаем.

Каждый из собравшихся внезапно оказался сидящим на краешке своей скамьи.

– Как вы, может быть, уже знаете, Черная гвардия принимала участие в действиях под Гарристоном. Наши гвардейцы показали себя героями, как от них и ожидалось. Мы понесли жестокие потери. Пули не обходят храбрых. Черная гвардия всегда была элитным подразделением, и наша численность всегда была невелика. Мы не можем себе позволить крупные потери, если хотим выполнять нашу задачу. Ввиду этого в наши ряды будут приняты не семеро лучших стажеров с вашего курса, как обычно, а четырнадцать.

Первым чувством Теи было облегчение. Четырнадцать мест! Теперь-то она точно попадет!

Раздалось несколько одобрительных возгласов, но они принадлежали тем из учеников, что считали себя способными войти в четырнадцать лучших, но понимали, что верхняя семерка им не светит. Те же, кто был уверен в своих силах, не выглядели довольными таким новшеством.

– Да, – подтвердил Железный Кулак, поджав губы. – Гвардейцы старших курсов будут смотреть на вас свысока. Я хочу, чтобы вы приняли это как вызов для всего вашего курса. Я хочу, чтобы вы постарались сделать так, чтобы каждый из этих четырнадцати был настолько же хорош, как семерки лучших с предыдущих курсов. У нас имеется миссия. Чтобы ее выполнить, нам нужны гвардейцы. Я по-прежнему буду исключать всех, кто не в состоянии с ней справиться. Вместе с тем я с этого дня повышаю жалованье служащих в Черной гвардии – вы будете элитой, и платить вам будут соответственно. Если среди ваших друзей есть хорошие бойцы или кто-нибудь из них обладает задатками хорошего бойца, убедите их поступить на следующий курс. С нынешнего момента мы будем обучать не два, а четыре потока в год. Если я правильно оцениваю ситуацию, в следующие несколько лет нам всем понадобятся надежные товарищи. Не все из нас переживут это испытание.

Командующий снял свою гхотру. Его голова была чисто выбрита в знак скорби, и его лицо тоже было скорбным, но суровым.

– Ваши предшественники погибли, защищая Семь Сатрапий, защищая Призму, защищая Белую. Многие будут смотреть на вас и видеть в вас детей, но сейчас я прошу вас принять взрослое решение. Готовы ли вы погибнуть – возможно, в одиночестве, вдали от дома, где никто не будет знать о проявленном вами героизме? Я не могу даже обещать, что ваша жизнь или смерть обеспечит нам победу. Все, что я могу вам обещать, – это что пока я живу и дышу, пока я возглавляю ваши ряды, я не дам вам погибнуть впустую. Это все, на что вы можете рассчитывать. Помимо этого, у вас будут лишь ваши братья и сестры, которых вы видите вокруг. Если это не то, чего вы хотите, – очень хорошо. Отправляйтесь по домам и живите счастливой, безопасной жизнью, насколько сможете. Просто не приходите завтра на занятия. Потому что с завтрашнего дня ваша жизнь станет намного тяжелее.

Железный Кулак швырнул свою гхотру на землю и вышел.

Учащиеся смотрели ему вслед. Несколько человек захлопали, но остальные смотрели на Перекреста. Тот выставил перед собой руку ладонью вниз: «нет, не надо хлопать». И при виде этого – как десяток студентов подчиняются Перекресту, а он принимает это подчинение как должное и использует его так, как считает нужным, – Тея поняла, что в один прекрасный день ему предстоит стать командующим Черной гвардией.

– Это война, – проговорил Перекрест. – Цветной Владыка вторгся в Аташ. К этому моменту Идосс, возможно, уже пал. И ересь Владыки распространяется все дальше. Он утверждает, будто клятвы, которые мы приносим в Хромерии, ничего не стоят – лживые речи, исходящие из глубин адской бездны! Идите к своим спонсорам, поговорите с ними и поймите, на чьей вы стороне. Не возвращайтесь, пока не будете знать этого наверняка. Если через неделю вы не вернетесь, вас исключат.

Он поколебался.

– Если это приемлемо, сэр? – добавил он, обращаясь к Фиску.

Инструктор все это время хранил молчание, но теперь все взгляды обратились к нему. В конце концов, номинально он был здесь главным. Он кивнул.

Перекрест прошел между стажерами, сопровождаемый их взглядами. Подойдя к гхотре командующего, он почтительно подобрал ее, аккуратно сложил и вышел прочь.

Остальные тоже разошлись в атмосфере гнетущего молчания.

Глава 37

Следуя за Третьим Глазом, Гэвин вышел на поляну недалеко от края джунглей. Здесь горел костер, разгоняя вечернюю прохладу; на ветвях дерева ямбу висели светильники, высвечивая приветливым сиянием его спелые розовые плоды. На земле были расстелены ковры, посередине стояла чаша с вином и другая чаша, побольше, наполненная плодами ямбу, инжиром и другими фруктами.

Третий Глаз уселась на ковре, скрестив ноги, отчего они обнажились до колен. Она указала Гэвину на место напротив, и тот тоже сел.

– Итак, как ты оказалась здесь, на Острове Видящих? – спросил Гэвин. – И откуда у людей берется дополнительный глаз? – добавил он с кривой усмешкой.

Вместо ответа женщина обратила лицо к небу и принялась молиться, благословляя еду, потом глубоко вздохнула. С трудом отведя взгляд от ее груди, Гэвин посмотрел на Каррис, которая несла стражу среди деревьев. Та тоже кинула взгляд на грудь их хозяйки, потом удивленно посмотрела на Гэвина. «Ты правда думаешь, что это получилось случайно?» – как бы спрашивала ее едва заметно приподнятая бровь.

Гэвин прикрыл глаза, делая вид, будто тоже молится. Некоторым людям не нравилась мысль, что их Призма может быть равнодушен к вере.

«Орхолам, ну и ситуацию ты мне тут уготовил!»

Как бы закончив молиться, он снова открыл глаза – и увидел, что хозяйка наклонилась к нему, благодаря чему ее и без того низкий вырез стал уже совсем неподобающим.

– Может быть, ты сможешь отпустить свою… телохранительницу? – проговорила она. – Есть вещи, о которых я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз.

Гэвин повернулся к Каррис, которая, разумеется, слышала каждое слово.

– Я не уйду, – заявила она, – пока не уберутся две женщины с мушкетами, которых ты спрятала в лесу, и пока я не обыщу тебя на предмет оружия.

Третий Глаз посмотрела в сторону джунглей, грациозно поднялась с места. Очевидно, ослепленная светом костра и светильников, она глядела несколько не в том направлении.

– Клара, Сезилия, это вы? Я же вам сказала, моя жизнь вне опасности, разве что моя добродетель. Пожалуйста, удалитесь!

Она повернулась к Каррис.

– Прошу.

Та быстро, но без грубости обхлопала ее со всех сторон. Каррис была профессионалом; к тому же в этом платье оставалось не так много мест, где женщина могла бы спрятать оружие.

Прежде чем Каррис закончила обыск, Третий Глаз наклонилась к ней и что-то сказала, слишком тихо, чтобы Гэвин мог ее расслышать. Каррис побледнела. Ее взгляд испуганно метнулся от хозяйки к Гэвину, проверяя, слышал ли он сказанное.

– Ты не можешь этого знать! – сказала она.

Она тоже старалась понизить голос, но ее эмоции были слишком бурными, чтобы держать их в узде. Третий Глаз продолжила говорить, и Каррис бросила еще один взгляд на Гэвина.

Когда Видящая закончила, воцарилось долгое молчание.

– Я буду поблизости, если буду вам нужна, лорд Призма, – сдавленным голосом проговорила Каррис, повернулась и удалилась в чащу.

Третий Глаз снова заняла место напротив Гэвина. Его взгляд был напряженным, встревоженным: существовало очень немного людей, способных произвести на Каррис такое действие.

– Прошу, – пригласила она. – Ешь. Пей. Ты у меня в гостях.

Он принялся за еду, и она присоединилась к нему. К фруктам прилагался козий сыр, потом подошла женщина и принесла им пресные лепешки и чашку с рисом, бобами и кабаньим мясом с пряной подливой. Следуя примеру Видящей, Гэвин принялся отрывать куски лепешки и макать в чашку, подбирая ими еду. Женщина ничего не говорила, хотя и пристально наблюдала за ним. Его попытки завязать разговор натыкались на ее молчание. Если бы Гэвин не знал, что это не так, то решил бы, что она глухая.

– В чем дело? – наконец спросил он.

– Я жду.

– Чего?

– Это придет сегодня ночью. Я думала, что к этому времени оно уже будет здесь, но, очевидно…

– Так, значит, ты действительно можешь видеть будущее, – сказал Гэвин.

– Нет, – ответила она.

Гэвин развел руками:

– И тем не менее ты его предсказываешь. – Она подняла палец, собираясь возразить, но он успел первым: – Пусть даже и не совсем точно.

Третий Глаз улыбнулась, сверкнув превосходными белыми зубами.

– Иногда дар может быть проклятием, не правда ли, лорд Призма?

– Можно сказать и…

– Ты очень красив, – оборвала она его. – Мне всегда нравились мускулистые мужчины, а о твоих мышцах я сегодня думала весь день. Это очень отвлекает.

– Э-гм, спасибо… наверное.

– Ты хорошо плаваешь? – спросила она, бросив взгляд на его широкие плечи.

– Только когда делаю ошибку, управляя глиссером. Что случается нечасто.

Ее зрачки расширились:

– Я вижу. Знаешь, эта твоя самоуверенность, нахальство в том, что ты делаешь… мне так и хочется привязать тебя к кровати и изнасиловать.

Видящая обвела его взглядом, и Гэвин понял, что она мысленно представляет его без одежды. Он сглотнул. Нет способа незаметно поправить позу, когда сидишь со скрещенными ногами. Гэвин бросил виноватый взгляд в ту сторону, куда удалилась Каррис.

– Вот именно, – сказала Третий Глаз. – Ты нуждаешься в ней больше, чем она в тебе, Призма. Благодаря ей ты остаешься человеком.

Она опустила голову и прикрыла глаза. Вытатуированный желтым люксином глаз на ее лбу засиял. Затем она снова подняла веки; глаз какое-то время продолжал пульсировать, словно бы в такт сердцебиению, а потом затих.

– Я могу видеть за пределами времени. Ты не понимаешь, что это значит? Я тоже не понимаю. Мое видение несовершенно: я не Орхолам. У меня по-прежнему остаются мои личные желания и предубеждения, окрашивающие то, что я вижу, и то, как интерпретирую увиденное; то, как я облекаю в слова видения, проходящие перед моим оком… Скажи мне, Призма, как ты считаешь, милосердие – это слабость?

– Нет.

– Прошу прощения, неправильный вопрос. Я имела в виду – как по-твоему, что лучше, справедливость или милосердие?

– Зависит от обстоятельств.

– И кто решает в каждом конкретном случае?

– Я решаю.

– Милосердие и жалость – одно и то же?

– Нет.

– В чем разница?

– В жалость я не верю.

– Лжец.

Она широко улыбнулась.

– Прошу прощения? – переспросил Гэвин.

– Есть два типа людей, из которых получаются превосходные лжецы: чудовища без зачатков совести – и те, кого научили лгать опыт и необходимость, потому что в глубине души они чувствуют великий стыд. Ты не кажешься мне чудовищем, лорд Призма. Ты прекрасно играешь свою роль; твоя маска убедительна, роскошна, привлекательна. Глядя на нее, мне хочется раздеться и подчинить тебя наслаждением, пока ты не лишишься последних сил, чтобы поддерживать эту личину, и тогда я смогу сорвать ее с тебя и показать тебе то, что скрывается под ней. Потому что мне это уже известно – и я сужу человека, который находится под твоей маской, гораздо менее сурово, нежели ты сам.

«Да ну, обычная предсказательская чушь». Впрочем, ее чушь имела под собой сексуальную подоплеку.

– Ты уверена, что не пытаешься меня соблазнить? – беззаботно спросил Гэвин.

– Ах, Призма, ты во всем любишь идти напрямик, не так ли? Пожалуй, в этом твоя сила; запомни это. Впрочем, ты ведь почти все запоминаешь, верно?

Гэвин был сбит с толку. Видящая улыбнулась:

– Я совершенно уверена, что если мы с тобой переспим, это будет катастрофой для тебя и Каррис, а также для Семи Сатрапий. Также я не сомневаюсь, что это будет очень, очень хорошо для меня – и в настоящий момент, и в дальнейшем. Именно поэтому я делаю все, что в моих силах, чтобы перегнуть палку и вызвать в тебе отвращение своим распутным поведением. Ведь если мне удастся погасить твою заинтересованность, катастрофа будет предотвращена!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.