Эльвира Смелик, Екатерина Горбунова
Игра в правосудие

© Смелик Э. В., Горбунова Е. А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Даже дьявол должен быть выслушан в суде.

Гильом Дюран

Пролог

Майк вывалил из карманов все, что набрал то тут, то там за последние два дня: ручки, несколько тюбиков помады, упаковку презервативов, жевательные резинки, пару пачек сигарет, с десяток зажигалок. Самым ценным в кучке подобной чепухи оказались женские часики. Их можно было бы подарить Ноэль, но та снова стала бы орать, свято надеясь, что таким способом сумеет перевоспитать Майка и он наконец-то завяжет с воровством. Только разве это воровство? Он просто берет то, что плохо лежит. Тем более стоимость всей этой мелочовки вложена в стоимость товаров подороже, а значит, за них уже кто-то заплатил.

В чем был – в куртке, джинсах и кроссовках – Майк завалился на кровать, не прибранную еще со вчерашней ночи. Хотя нет, не со вчерашней. Он не смог бы точно сказать, когда последний раз снизошел до того, чтобы заправить постель и вообще прибраться. Весь этот порядок максимум на полчаса, так зачем утруждать себя абсолютно бессмысленным занятием.

Обведя комнату взглядом и в который раз убедившись, что и в полном хаосе жить вполне комфортно, Майк выхватил из общей кучи одну из зажигалок, поиграл ею, потом открыл пачку.

Выпустив в потолок сизую струйку дыма, Майк мгновение понаблюдал за ней, потом брезгливо поморщился. Не глядя, подхватил с тумбочки блюдце, в котором еще недавно плавало мороженое, и сплюнул туда. Гадость какая!

Курить Майк не любил и сейчас делал это больше для того, чтобы сигареты не пропали зря. В конце концов, он не виноват, от его желаний ничего не зависит. Дело не в нем, а в странном капризе природы. У него эта… как его? Клептомания, что ли? Сколько бы ни сдерживал себя, не может пройти мимо полок, заваленных побрякушками.

За такое даже не судят. Он же не угоняет машины, не нападает поздним вечером на разодетых цыпочек. Честно говоря, Майку плевать даже на гламурную жизнь богатеев из глянцевых журналов. Ему хорошо и так: небольшая социальная квартирка, случайные заработки, необлагаемые налогом, и положенное пособие по безработице. К тому же самая жаркая девчонка в этом районе не против стабильного перепихона на его территории.

В дверь позвонили.

Майк глянул на часы: для прихода Ноэль еще рановато. Если опять коммивояжеры или сектанты, пошлет их на фиг. Каким надо быть дебилом, чтобы покупать пылесосы втридорога! А в спасение души он не верит.

Расслабленной походкой Майк подошел к двери:

– Ну и? – постарался распахнуть ее так, чтобы ударить в лоб долбаному визитеру.

Не повезло. Субтильный курьер в бейсболке с логотипом службы доставки и подарочной коробкой в руках вовремя отпрыгнул.

– Майк Уоррен? – робко уточнил он тихим, чуть хрипловатым голосом.

– Ну-у, – недовольно протянул Майк и сглотнул, пытаясь избавиться от горечи во рту, оставшейся после единственной затяжки.

– Распишитесь, вам посылка, – заискивающе проблеял курьер.

– Мне? – Майк озадачился.

Курьер назвал его адрес и повторил фамилию, явно нервничая.

– И кто отправитель? – Майк сощурился, попытался заглянуть посыльному в глаза, но широкий козырек глубоко надвинутой бейсболки скрывал половину лица. Не то что глаза, даже нос толком не рассмотреть. Только и видно, как дернулся его острый кончик да губы шевельнулись, выговаривая:

– Не указано.

Майк хмыкнул. Очередная девчонка, запавшая на такого крутого парня, как он. Кто ж еще?

Идиотка! По сравнению с Ноэль все они мелкие шлюшки. Не станет он размениваться на какую-нибудь Кэти или Люси. А красивая коробка, перевязанная дурацкой лентой, вообще жлобство! Наверняка внутри такая же глупая мишура. Веса в ней немного, зато понтов и чаяний будет немерено.

Забрав дурацкую посылку, Майк тряханул ее с брезгливо-снисходительным выражением на лице, недоуменно дернул плечами и захлопнул дверь. Потом, не проходя в комнату, присел на полку для обуви и с явным пренебрежением рванул бант.

В ту же секунду Майку показалось, что в его руках полыхнула молния. Ярко-синий огромный шар сверкнул перед глазами и взорвался, заполонив все пространство малиновым огнем и грохотом, которые прошли сквозь тело, обжигая и разрывая его на куски. Мир покачнулся, заливавший его невыносимо яркий свет погас, в одно мгновенье уступив место непроглядному мраку небытия.

Майк рухнул с тумбочки. Темно-красные лужи стремительно растекались по затоптанному грязному полу, сливались в одну огромную, и в ней лежали обгоревшие бесформенные ошметки, оставшиеся от подарочной коробки, яркого банта и еще совсем недавно живой человеческой плоти.

1. Эмберли

Она завернула сияющий золотом кубок в какую-то грязную тряпицу и побежала. Надо успеть! До границы несколько километров по пересеченной местности. Отряды вампиров и оборотней ожидают в засаде.

Остановиться, проверить арсенал. Все магические штучки закончились, алмазы тоже. Можно продать найденный артефакт и сохранить единственную жизнь. Или попытаться прорваться.

Рычание за спиной заставило развернуться на сто восемьдесят градусов.

Пес? Волк? Шерсть на загривке топорщится дыбом, из пасти капает слюна. Черт!

Достать меч. Прикинуть уровень силы и навыка.

Но тварь умеет перекидываться, и теперь напротив Эмберли стоит не животное, а накачанный красавчик с обнаженным торсом. Если бы не слишком острые зубы, можно было бы принять его за нормального человека.

Надо попробовать поговорить. Хоть собеседник из оборотня неважный, но, как ни странно, именно он первым произнес или, точнее сказать, прорычал низким утробным голосом:

– Меня послал Ма-Ши.

Это уже что-то новенькое.

– Ему нужна вещь, не принадлежащая тебе, – добавил оборотень, хищно сощурившись.

– Она и ему не принадлежит.

Срочно выбрать драку! Уровень силы у красавчика выше. Но у Эмберли опыта больше. Есть шанс…

Так она думала еще минут пять, ровно до надписи «Game Over».

Эмберли сняла очки, внесла в итоговую таблицу свои оценки и отправила разработчику игры. Средняя многоходовка, ничего особенного. Все вполне предсказуемо. Для подростков лет двенадцати-тринадцати сойдет, пользователям постарше игра покажется скучной. Если, конечно, это будет не какой-нибудь папаша-нуб, решивший поиграть со своим чадом во имя исполнения святого родительского долга. И причина заниженной оценки не в том, что персонаж Эмберли погиб, не выполнив миссию. Просто оборотень был слишком похож на Дерека. Она даже не ожидала, насколько похож!

Может, написать разработчику, чтобы изменил образ? С брюнета с янтарными глазами на классического длинноволосого блондина, например. Эмберли показалось несправедливым, что кто-то изо дня в день будет убивать Дерека, выхватывать меч, лук, магический жезл, сжигать, рубить или что-то еще. Что кто-то может договориться с оборотнем, Эмберли не допускала: не та целевая аудитория. Ни один геймер не упустит возможности сразиться, проверить свои силы. Хотя… Она ведь и сама не попробовала это сделать. Просто взялась за меч.

Можно перезагрузить игру, пройти ее заново, но очень уж нужны деньги, обещанные за тестирование. Эмберли регулярно складывала заработанное на накопительный счет. Ведь если она поступит – а она точно поступит! – придется платить за учебу, а мать же не раскошелится.

– Эм, я спать! – вот и она. И опять у нее не возникло желания произнести имя дочери целиком, не говоря уже о том, чтобы узнать, чем та дышит – просто сухая констатация своих действий. Зачем тогда называла так выспренно и длинно, если лень выговорить даже «Эмбер»? Хотя… показательно. Всей материнской любви и привязанности как раз и хватает только на две буквы.

Неровные шаги по лестнице – и хлопок двери. Значит, об ужине сегодня даже мечтать не следует. Хорошо, что как нельзя кстати звякнуло сообщение о поступлении денег на счет за тестирование игры. Баланс – девяносто семь долларов. Шикарно!

Эмберли зашла на сайт китайского ресторанчика и оформила доставку. Жалко только, что придется выходить из комнаты. Есть вероятность наткнуться на очередного мамашиного ухажера, свободно расхаживающего по чужому дому, будто по собственному. И хорошо, если помимо застиранных трусов на нем будет что-то еще из одежды, более приличное для так называемого «случайного гостя».

Мать в свои тридцать четыре – обладательница завидного бюста, упругой задницы, пухлых губ и шикарной рыжей шевелюры. Поэтому поклонников у нее – завались! Хотя отбоя от них не было начиная еще со средней школы. А вот проблем – сколько угодно, и Эмберли самая главная.

Таня забеременела в пятнадцать, почти два месяца обжимаясь на заднем сиденье шикарной тачки с богатеньким выпускником. Тот, как подозревала Эмберли, не задумывался, что девчонка малолетка. А когда в ближайшей перспективе замаячило появление общего бэби, парень испарился. В Гарвард. Благо денежки позволяли! Неоригинальная история, каких сотни, если не больше, и по всему миру.

Похоже, ум достался Эмберли от отца. Она бы поступила точно так же – не стала бы связывать себя случайным ребенком по рукам и ногам. А Таня связала. Хотя в учебе была одной из лучших, собиралась закончить колледж и…

Только какая разница, что «и»? Собственно говоря, Эмберли и не знала, что планировала мать, потому что в этом месте монолога та обычно разражалась потоком обвинений в сторону дочери и ее отца – кричала о загубленной жизни. Ну да, официантка в местной забегаловке – неприглядное поприще. А вот папашка наверняка живет припеваючи, строит карьеру и купается в деньгах.

Однажды Эмберли не выдержала и сказала матери, что надо было сделать аборт или отдать ее в приемную семью. Ха! Еще больше услышала в свою сторону! Но только сильнее утвердилась в собственном стремлении. Она что угодно сделает, лишь бы убраться отсюда, подальше от Тани и этой гребаной нищеты.

Через час, прополаскивая горящий от специй рот, Эмберли рассматривала себя в висящем над раковиной зеркале. Не то чтобы она жуть как любила подобное занятие, но куда денешься, если вот оно – твое отражение, торчит перед самым носом. Не закрывать же специально глаза, чтобы не видеть.

Яркая внешность матери ей не досталась. Да и слава богу! Как показала жизнь, от нее больше неприятностей, чем пользы. А в звезды подиума Эмберли не собиралась. Еще чего? Самые обыкновенные черты лица – не худшее, чем могла наградить природа. Дурацкая щербинка между верхними резцами, отучившая девушку широко улыбаться, давала свои преимущества: меньше навязчивых приставал, принимающих чье-то природное обаяние за легкомысленность. На грудь только жалкие намеки – зато не надо тратить деньги на бюстгальтеры. Прямые пепельные волосы, которые Эмберли коротко стригла, – значительная экономия на шампунях, кондиционерах и времени на укладку. Худощавая фигура, доставшаяся в наследство от отца, – вообще ерунда! Гораздо важнее то, что пряталось внутри ничем не примечательной стандартной черепной коробки. А с этим-то как раз все обстояло более чем достойно.

Эмберли выключила воду, тряхнула руками, разбрызгивая капли воды, скорчила физиономию. Отражение глянуло на нее с таким выражением, словно готовилось сказать: «Держись, подруга! Все не так уж и плохо на самом деле».

Ну да. Очередной день заканчивался вполне терпимо. Или она опять поспешила с выводами? Как в тестируемой игре. Потому что, выходя из ванной, Эмберли столкнулась с мамашиным хахалем Шелдоном. Тот не слишком твердо стоял на ногах, одной рукой пытался застегнуть ширинку, а другой – нащупать выключатель.

– Детка! – пьяно осклабился урод. – Я заждался.

Эмберли сделала вид, что ее тошнит, и попыталась увернуться от протянутых к ней грязных лап. Получилось, но не сразу. Потные влажные пальцы все-таки коснулись локтя. Осталось ощущение грязи, особенно после мерзкого хихиканья в спину.

Проскользнув в свою комнату, она первым делом повернула ключ. И как раз вовремя – как знала, что материн хахаль припрется под дверь. Его сальные шуточки и легкие подкаты Эмберли не воспринимала всерьез, но все равно те действовали на нервы.

– А где же моя детка? – пропел Шелдон сладким похотливым голосом, от которого уже реально могло бы стошнить. И ведь наверняка при этом прижимался губами к щели между косяком и дверным полотном, оставляя на них брызги своей слюны. Мерзость! – Ты зачем закрылась? А? Не прячь от меня свои грязные секретики. Поделись с папочкой сокровенным! Будь спокойна, я умею держать язык за зубами.

Эмберли только вздохнула и присела к компьютеру. Хорошо, что при первой же возможности она врезала замок в дверь, обезопасила от подобных вторжений себя, а заодно и свое немногочисленное имущество. А то мало ли кого еще мать может с собой притащить, и пока она в отрубе, любовничек обчистит их и без того убогое жилище.

Чтобы не слышать пятьдесят оттенков похабного бреда, Эмберли нацепила наушники и вышла в сеть. Судя по фоткам в Инстаграме[1], Дерек сегодня веселится на какой-то вечеринке: неизвестная девица с силиконовыми губами и боевой раскраской обхватила его за талию. Эмберли буквально услышала грохочущие звуки музыки вокруг них и ослепла от миллиона огоньков. Боже! И если бы не треньканье почты, можно было легко сорваться с катушек.

Так-с… Новое предложение. Ссылка на игру, логин и пароль для авторизации. Никаких объяснений или исходных данных. Но в теме заманчивая сумма за тестирование.

Эмберли почувствовала себя на перепутье. Запросто можно хватануть вирус. Или не хватануть. Мало ли. Ее е-мейл разработчики передавали друг другу как ценный артефакт, уж она-то знала.

Перейдя по ссылке, прошла авторизацию. Мощные басы ворвались в наушники, прогнали волну мурашек по спине и рукам. Потемневший экран заставил сердце учащенно биться. Сквозь черноту проявились вспыхивающие буквы: «Правосудие навсегда» и весы с черными и белыми камнями, мерно покачивающиеся в чьей-то вытянутой изящной руке.

Ладно, много пафоса из ничего, но сойдет. В первый раз даже впечатляет, хотя с каждым новым входом в игру эффект станет ослабевать и постепенно сойдет на нет.

Эмберли мысленно поставила оценку, отметив оригинальность музыкального ряда, чистоту красок и достаточно банальные символы.

Действо разворачивалось постепенно, словно из тумана проступил судебный зал заседаний: куча зрителей, ряды присяжных и, конечно же, судья, за которого и должна была играть Эмберли.

Женщина. С невозмутимым выражением на лице. Не скажешь, что потрясающе красивом – черты крупноваты, но все равно смотрятся гармонично, благородно и даже, пожалуй, возвышенно, создают впечатление суровой неподкупности. Но, возможно, это и не простая женщина, а сама богиня правосудия и справедливости.

Что там было у древних римлян? Юстиция. А у древних греков их даже две. За правосудие отвечала Фемида, за справедливость Дикé. Потому и весы на заставке, а в их чашах черные и белые камни – гири вины и невиновности.

Вышедший на передний план истукан в плаще и – неожиданно! – птичьей маске чумного доктора огласил имя: «Сэмюэль Адлер. Возраст – одиннадцать лет».

В зал ввели обвиняемого. Внешне совсем сопливый пацан, но вел он себя весьма непринужденно, словно толком не понимал, что происходит, с любопытством вертел головой и даже украдкой ухмылялся.

Мальчишка показался Эмберли немного знакомым. Хотя выглядел вполне типично, с физиономией нахального малолетки. Такого без труда найдешь даже среди ближайших соседей.

Сопровождал подсудимого еще один персонаж – тоже в плаще, но не в маске, а в глубоком капюшоне, тень от которого полностью скрывала лицо. Вряд ли это мог быть адвокат, фигура больше смахивала на палача. Но, скорее всего, он являлся одним из судебных маршалов. Довел мальчишку до предназначенной для подсудимого скамьи и застыл чуть позади, сбоку, неподвижным изваянием. Жутковатая фигурка.

Клювастый истукан, видимо, исполнявший роль секретаря, зачитал список прегрешений, начиная от прогулов школы и подделки расписок от родителей и заканчивая издевательством над соседской псиной. Пареньку явно не хватало хорошей порки, о чем судья Эмберли и заявила, когда ей предоставили возможность выбрать наказание для виновного.

Стоило прозвучать приговору, истукан обернулся вороном и унесся вдаль, забрав с собой все игровое пространство.

Эмберли недоуменно уставилась на пустой голубой экран. И это все?

В ожидании оценочной формы девушка мысленно проставила баллы. Высоко оценивать не стала: в конце концов, ей предоставили только один эпизод – надо сказать, весьма незначительный, почти не оправдавший предварительных ожиданий. Заставка обещала что-то необычное, а на самом деле все скучно, скомкано и немного банально.

Проверяя электронную почту раз в пять минут, Эмберли успела прослушать половину альбома Papa Roach. Потом сообразила, что, видимо, формы не дождешься, придется описывать свои впечатления от игры вольным изложением. Накидала, не стесняясь, в нелестных выражениях и эпитетах целое полотно. Потом еще раз посмотрела на цену вопроса и смягчила интонации. В конце концов, может, это первая игра у разработчика, а она его так с ходу обломает. Главное, что за тестирование Эмберли получит реальные деньги. А на это создатель игры точно не поскупился.

Третье письмо вышло вполне милым и участливым. Получив его, разработчик наверняка проникнется, включит свою фантазию на максимум или как минимум поменяет сценариста, сделав упор не только на антураж, но и на содержание. Эмберли удовлетворенно хмыкнула и нажала «отправить».

Мгновенно сработало оповещение о новом непрочитанном письме. Вероятно, разработчик обезопасил себя от неприятного общения с тестерами, подключив к работе ботов. «Внимательно читайте договор», – значилось в автоответе.

Договор? Где?

Документ был прикреплен к самому первому письму. Эмберли даже не заметила, поторопившись зарегистрироваться на сайте игры. Черт! Черт! Черт! В нем прописывалось, что, пройдя авторизацию, тестер подписывается на тестирование игры в течение месяца и только потом ему будет предоставлена оценочная форма. А в случае отказа продолжать игру…

Эмберли несколько раз прочитала сумму неустойки. Она равнялась году обучения в престижном универе. Кошмар! Вот уж точно «Game Over».

2. Посланник Дикé

Я не палач. На моих руках нет крови невинных жертв. Я тот, кто избран самой справедливостью – неподкупной богиней Дикé. Я слежу за тем, чтобы виновные ответили за свои прегрешения. Я не сужу, я привожу в действие приговор, вынесенный по всей строгости закона.

Я карающий меч правосудия, но он не разит бездумно и бессмысленно. Если я прихожу к тебе, значит, ты это заслужил. Не убегай, не прячься – бесполезно, я все равно настигну тебя. Так прими свой жребий достойно, ибо никто не уйдет безнаказанным.

Большая вина начинается с малой, мелкие проступки тянут за собой серьезные преступления. Поэтому лучше не доводить до крайности, а пресечь проблему еще в зародыше, не дожидаясь, когда окажется слишком поздно.

Пре-сечь. Так и есть.

Наказание будет соответствовать масштабам вины. Не больше, но и не меньше.

– Добрый вечер, мистер Адлер, – произношу я в трубку телефона. – Это учитель вашего сына, Сэма.

На этот раз мне досталась такая роль.

– Добрый, – доносится до меня грубоватый мужской голос, в котором явно читается не только недовольство моей нежданной навязчивостью, но большое сомнение в том, что вечер действительно окажется «добрым». – Что еще?

Но меня не испугать ни хамством, ни неприветливостью. Сохраняя вежливые интонации, интересуюсь:

– У вашего мальчика все в порядке со здоровьем?

– О чем вы? – недоумевает мистер Адлер.

– Он так часто остается дома по причине плохого самочувствия. Я начинаю беспокоиться. Вдруг у него какие-то серьезные проблемы.

– Остается дома? – предсказуемо доносится из трубки. Недоумения в голосе становится еще больше.

– Ну да. Раньше это случалось гораздо реже, но в последнее время… Один день на позапрошлой неделе, два на прошлой и вот сегодня.

– Вы хотите сказать, все эти дни его не было в школе? – в хрипловатом голосе появляется угроза, и, пожалуй, она предназначена не только непутевому сыночку, а еще и мне как носителю недобрых вестей. И всему остальному миру тоже.

– Ну да, – повторяю я совершенно спокойно. – Он же плохо себя чувствовал. Ведь так вы писали в записках?

– В записках?

Кажется, мистер Адлер не отличается особой сообразительностью. Но это и неудивительно, раз малолетнему Сэмюэлю легко удается водить папашу за нос. Мужчина раздраженно сопит в трубку, словно готовящийся к атаке бульдог, – так он переваривает услышанное.

– Вы же видели репорт по итогам триместра? – подливаю масла в огонь. – Сэм приносил мне расписку, что вы с ним ознакомились.

– Вот дьявол, – тихонько бормочет мистер Адлер, забывая о том, что я все слышу. – Совсем забыл про этот репорт. – И произносит уже громко, для меня: – Я нигде не расписывался. – И еще громче и раздраженней: – И в глаза не видел эти ваши итоги!

– Хм, – ничего не говорю, предоставляю ему право самостоятельно сделать выводы.

– Сэм! Ну-ка быстро иди сюда! – орет мистер Адлер, на этот раз прикрывая рукой телефон, но его истошный крик легко прорывается сквозь подобное препятствие.

Я наблюдаю за ним через окно его собственного дома, прячась за стволом огромного старого дерева, растущего во дворе. Мистер Адлер стоит посреди холла в растянутой майке с почти стершимся изображением белого медведя и в засаленных джинсах с отвисшими коленками. Он недавно вернулся с работы, и накопившаяся за день усталость только разжигает его гнев.

На верху лестницы, ведущей на второй этаж, появляется Сэм. Выражение лица настороженное. Он что-то говорит, но я, конечно, не слышу, только вижу, как шевелятся его губы.

Мистер Адлер разворачивается в сторону сына, но даже по его затылку заметно, как сильно он раздражен.

– И еще, – произношу в телефон, дожидаюсь короткого «да», которое подтверждает, что папаша меня слышит. – Мне очень неприятно об этом говорить, но, кажется, Сэм без спроса заимствует вещи у одноклассников и не торопится возвращать. – Нарочно заменяю слово «ворует» менее жестким. Я же очень тактичный и заботливый учитель. – В последнее время вы не находили у него чего-то, что ему не принадлежит?

– Что? – рычит в ответ мистер Адлер. Похоже, он окончательно лишился возможности адекватно формулировать мысли, но они отлично читаются на его лице. Даже Сэм, ничего не знающий о содержании разговора, угадывает их и не торопится спускаться.

– На вашем месте, – добавляю как можно мягче и обходительнее, – я бы проверил его карманы и школьную сумку. Не найдется ли в них чужих вещей?

– Что? – во второй раз рычит мистер Адлер, хотя все прекрасно понимает. Уверен, в продолжении разговора смысла уже нет. Цель достигнута.

– Извините, что пришлось вас побеспокоить, – кротко выдыхаю в телефон, – но, мне кажется, вы должны быть в курсе. Не так ли? Всего доброго.

Прерываю соединение еще до того, как собеседник успевает ответить. Ничего хорошего я от него явно не услышу. Мистер Адлер вот-вот готов взорваться, и ему уже плевать, на кого выплескивать свой гнев. Пусть не распыляет его на посторонних, а направит целиком на того, кто это заслужил. Устроит своему сынуле хорошую трепку, и тот наконец-то почувствует себя на месте задираемых одноклассников и соседской собаки, в которую швыряют камнями, а она не может убежать и спрятаться, потому что сидит на привязи в маленьком закутке за домом.

На этот раз мистер Адлер уж точно не отмахнется равнодушно от случившегося и не ограничится одними криками после того, как обнаружит в кармане куртки Сэмюэля собственный бумажник с деньгами, заработанными тяжелым физическим трудом. А он его точно обнаружит, я об этом позаботился. Легкий подлог с моей стороны не считается: наверняка в ближайшее время мальчишка дошел бы до этого сам. А пока пришлось подсуетиться мне.

Я столкнулся с мистером Адлером днем на заправке, когда тот уже сполна рассчитался за бензин и отходил от кассы с полной корзинкой фастфуда. Несколько ненормативных фраз в мою сторону, и представление о нравственном облике папаши Сэмюэля сложилось окончательно. А также прибавилось уверенности в том, что все получится, как я и задумал. Но главное совсем другое: бумажник мистера Адлера благополучно перекочевал в мой карман, а чуть позже – в карман его сына. И что из этого вышло, станет ясно прямо сейчас.

Постою за деревом еще немного. Все-таки я должен убедиться, что приговор нового судьи будет приведен в исполнение.

3. Судный час. Сэмюэль Адлер

По пути на работу отец Сэма забрасывал своего отпрыска в школу: останавливался у ворот буквально на секунду и, стоило мальчишке выпрыгнуть из пикапа и толкнуть дверь, тут же трогался с места. А ведь большинство родителей, собственнолично доставлявших своих детей, с умильным выражением на лицах наблюдали за тем, как их чадо приближалось к высоким дверям, исчезало за ними, предварительно помахав на прощание, и только тогда уезжали.

Дебилы! Хотелось подойти и плюнуть в эти благостные рожи, а потом нагнать милую деточку и наподдать под зад, чтобы он или она пролетела по коридору, пробороздила носом пол и жалобно заскулила, размазывая сопли.

Но, пожалуй, к лучшему, что у Сэма все происходило иначе. Едва отойдя от машины, можно было проследить, как отцовский пикап исчезал в перспективе улицы, и уже спокойненько отправиться не в идиотскую школу, а куда тебе захочется. На следующий день достаточно подсунуть учителю записку, якобы написанную родителями, – и нет проблем.

Вот и сегодня Сэм решил не ходить на занятия, а прогуляться. Чтобы не светиться и тем более не попасться кому-то из знакомых на глаза, Сэм обычно отправлялся в лес, который начинался всего-то в квартале от школы. Весной и осенью болтаться по нему было намного интересней, а точнее, комфортней – гораздо теплее, и можно сидеть прямо на земле. Да даже лежать!

Однажды, забравшись поглубже в заросли орешника, Сэм уснул, потому что полночи отец и мать выясняли отношения. Нет, не дрались, просто орали друг на друга. Сэму, в общем-то, было бы плевать – пусть хоть подерутся, главное, чтобы его не трогали! – если бы они не делали это настолько громко. Засунув голову под подушку и прижав ее к ушам, все равно не удавалось заснуть. Да и чрезмерная активность матери воспринималась как-то уж слишком непривычно.

Обычно она перемещалась по дому, словно зомби, никого и ничего не замечая и почти не разговаривая. Глаза полузакрыты, волосы растрепаны, лицо помято. Мать работала в пансионе для престарелых – самом обычном, не для богатеньких, и там вечно не хватало персонала. Поэтому она частенько вкалывала по две смены, а домой приходила, только чтобы отоспаться. Ей уже было не до уборки и не до готовки.

По этому поводу они и собачились с отцом время от времени. Выходили из себя, орали, отводили душу, а когда успокаивались, все возвращалось на свои места. И тут самым главным делом было не попасться им под руку в неподходящий момент. Но Сэм не дурак, чтобы глупо вляпываться. Он вообще не дурак.

Первостепенное желание Сэма – свалить отсюда, как только представится возможность. Например, пристроиться к бродячему цирку, который ежегодно приезжает в город на рождественскую ярмарку. Горящие факелы, низенькие узкие лавки, вибрирующие от грохота торжественной музыки, славный оркестр, знакомая арена и грандиозное представление – красный шатер всегда вызывал в мальчишке бурю эмоций! Правда, никаких особых способностей у Сэма не было: ни жонглировать, ни делать сальто, ни показывать фокусы, ни уж тем более ходить по проволоке он не умел. С животными и то не очень получалось. Откровенно, они его бесили. Взять хотя бы ту соседскую шавку! Вечно выскочит из-за угла и лает-лает. Как отец с матерью! Только дай волю, подойди поближе – вцепится, обглодает до кости, и к гадалке не ходи.

Вот бы Сэму научиться гадать!

Одно время мать таскалась к какой-то провидице. Отвалила кучу денег, желая выяснить, изменяет ли ей муж или нет. Лучше б родному сыну заплатила, он бы ей вывалил все как на духу: где, когда и с кем его папаша отирается. Да только Сэм не станет растрачивать способности на всяких истеричных теток. Куда разумнее покупать лотерейные билеты и срывать джек-поты.

Точно! Это намного лучше, чем цирк!

Сэм самодовольно хмыкнул и оглянулся. До этого он не обращал внимания на дорогу и окружение – просто шел, куда ноги несли. Заблудиться он не боялся: лесок совсем маленький и весь исчерчен тонкими линиями тропинок, на которых рано утром и в уик-энды легко встретить любителей пробежек, и в какую сторону ни двинешься, все равно рано или поздно выйдешь на шоссе. Да и вообще, с облетевшей на зиму листвой лес казался полупрозрачным и даже каким-то ненастоящим. Видно в нем далеко, захочешь – не потеряешься.

Посмотрев прямо перед собой, Сэм заметил яркое алое пятно. Даже не так – не заметил, а оно само бросилось в глаза. На одной из ветвей высокого кустарника сидел красный кардинал, вертел головой, беззаботно посвистывал, игнорируя незваного гостя. Будто специально выделывался. Или даже дразнил. Такой яркий, такой наглый!

Сэм не выдержал. Насупившись, поднял еловую шишку, которая так удачно подвернулась ему под ноги, со знанием дела подкинул, чтобы поймать в ладони, оценивая вес и примериваясь, и с вызовом посмотрел на птицу. Дура! Та ничего не поняла, по-прежнему беззаботно вертела головой, не воспользовалась щедро предоставленным ей временем. Значит, сама виновата.

Сэм прицелился и запустил шишку.

Черт! Промазал. Кардинал пронзительно чирикнул и вспорхнул с ветки, а Сэм сердито выдохнул, проводив его разочарованным взглядом.

Вот же тоска. Делать совершенно нечего, а придется болтаться тут еще полдня до окончания уроков. До дома пилить далеко, денег на рейсовый автобус нет, да еще начнут интересоваться, как вышло, что в такой час он раскатывает по городу. Большинство, конечно, не обратит внимания, но обязательно найдется кто-то въедливый, борец за порядок, и примется нудеть: «Мальчик, а ты почему тут один? Почему не в школе?»

Как же его все достали!

Утром Сэма отвозил отец, а назад он добирался на школьном автобусе. Вот ведь тоже, зоосад на колесах во главе с бабуином – толстой теткой-водителем, вечно буравящей Сэма полным недоверия взглядом! Но все равно она глупая курица, ведь ей не удалось доказать, что это именно он на прошлой неделе прилепил пережеванную жвачку на тощую косицу впереди сидящей пигалицы. А нефиг той было все время вертеться и визжать! У Сэма уже в ушах начало звенеть от издаваемых писков и в глазах рябить от нескончаемого мелькания ее крысиного хвостика.

Ну и сегодня, когда автобус остановился у начала нужной улицы, рядом с толпой встречающих родителей, Сэм полез вперед, старательно работая локтями, и опять какая-то мелкая плакса начала пищать и ябедничать. Но он, не обращая внимания на обезьяньи вопли водителя, проскочил в дверь, врезался в родительскую толпу, недовольно бормоча под нос, что он обо всех думает. И так еле протолкнулся, ловко увернувшись от руки чьей-то рассерженной мамаши, пытавшейся приструнить его, а тут еще один придурок – копался в скутере прямо на пути. Раскорячился чуть ли не на весь тротуар, а когда Сэм проходил мимо, попятился, налетел, едва не опрокинув, и сам чуть не навернулся. Да точно бы навернулся, если бы не ухватился за чужую куртку. Дебил!

Сэм психанул. Подходящие к случаю, но не слишком благозвучные слова вылетели сами.

– Извини, – растерянно пробормотал парнишка.

– Да засунь ты свои извинения… – прорычал Сэм.

Недотепа никак не отреагировал, только верхняя губа его криво вздернулась, и мимика напомнила Сэму какого-то зверька.

Точно, дебил. Даже выругаться в ответ не может, не то чтобы догнать и отвесить подзатыльника тому, кто младше и слабее его. Похоже, тот еще хлюпик!

Сэм сделал несколько шагов в сторону, торопливо обернулся и показал парню средний палец, не заботясь о том, видит тот или нет.

Дома он привычно бросил свою куртку на стул в холле. Отец, конечно, начнет орать, что сын снова развел срач и что его руки не отсохнут, если убирать одежду на место. Да и фиг с ним! Правда, уже вечером Сэму пришлось резко изменить свое мнение: и по поводу того, куда девать куртку, и по поводу «фиг с ним».

Развалившись на кровати, Сэм тренировал интуицию, пытаясь не глядя угадать масть и достоинство случайной карты из колоды. Пока ничего не получалось, только один раз с мастью повезло. Именно повезло!

Мальчишка раздраженно пыхтел, отшвыривая карту за картой, и тут снизу донесся вопль отца:

– Сэм! Ну-ка быстро иди сюда!

Начинается! Папаша наткнулся на разбросанные вещи и теперь будет распаляться по мелочам, словно из-за подобной ерунды дом вот-вот развалится на части, никак не меньше.

Вздохнув, Сэм нехотя поднялся с кровати, неторопливо добрел до дверей комнаты и вышел к лестнице, ведущей на первый этаж.

– Ну че еще?

Отец держал возле уха мобильник. На лице раздражение, багровые пятна на щеках и вздувшиеся сосуды на шее.

Сэм настороженно замер. Как-то слишком для не убранной на место куртки. А отец, еще пару раз недовольно прорычав в телефон, отбросил трубку и опять уставился на сына:

– Я кому сказал? Быстро иди сюда!

Наверное, гораздо лучше было бы отступить, запереться в комнате, а пока отец ломится в дверь, вылезти в окно на крышу веранды, спуститься вниз по решетке, плотно обвитой диким виноградом, и бежать. Неважно куда, главное – как можно дальше. Если бы с интуицией у Сэма к тому времени все было в порядке. Хотя…

И она бы не помогла. А может, как раз наоборот – подвела, прорезалась, когда не надо? Но вместо разумных мыслей привела за собой волну неуправляемого страха, накрывшую мгновенно, с головой. До трепета в едва не подогнувшихся коленках. До липких ручейков пота вдоль позвоночника.

– Папа, – пробормотал Сэм, с трудом ворочая языком.

– Сюда, сказал, – повторил отец сквозь стиснутые зубы. Уже не столь громко, но пробрало до дрожи.

Сэм вцепился в перила и послушно шагнул вниз, не в силах оторвать взгляда от перекошенного злобой отцовского лица.

– Ты был сегодня в школе?

Сердце Сэма провалилось в желудок, в горле моментально пересохло, но он все-таки пролепетал:

– Да. Ты же сам меня отвозил.

– Как же тогда получилось, что никто тебя там не видел?

– Не знаю. Я был.

– Где? – проорал отец. Так громко, что у Сэма заложило уши.

Или это не от крика?

– В школе.

Отец опять заорал, но Сэм уже не слышал слов, только видел широко открывающийся рот. В голове звенело, а отец все орал и орал, потом дернулся. Сэм вздрогнул и отшатнулся. Но папаша бросился не к нему, а к лежащей на стуле куртке. Схватил ее, тряхнул, потом стал мять свободной рукой, побагровел еще сильнее, запустил пальцы в карман.

И снова широко раскрывающийся рот. Возле самого лица. А потом – черная, местами облупившаяся кожа бумажника и побелевшие от усилий костяшки сжимающих его пальцев.

– Это что, я спрашиваю! – прорвалось сквозь заложенность в ушах. – Как мой бумажник оказался в твоем кармане?

– Я… не знаю, – отрывисто выдохнул Сэм. – Я не брал, – произнес он тихо и вдруг, не удержавшись, истошно заверещал: – Я не брал! Это не я!

– Ах ты, ублюдок! – Мистер Адлер ухватил сына одной рукой, а второй, отбросив бумажник и загнув подол майки, принялся расстегивать брючный ремень. – Я тебе покажу, как воровать! Как делать из отца дурака!

Сэм судорожно наблюдал за резкими движениями пальцев, за игрой бликов на широкой металлической пряжке. Медная бляшка мелькнула в воздухе, вытащенный из петель ремень изогнулся по-змеиному, едва не коснувшись мальчишеской щеки. Сэм снова вздрогнул и как не в себе заверещал:

– Папочка! Не надо! Пожалуйста, папочка!

Но отец сгреб его в охапку, бросил на диван и, широко размахнувшись, хлестнул ремнем поперек тощей спины, открывшейся под съехавшей рубашкой.

4. Эмберли

Она приходила в школу раньше всех. Ей нравились пустые коридоры, закрытые двери и гулкое эхо. Пару лет назад Эмберли поймала особый кайф от всего этого. Нормально. Ведь кто-то тащится от перекура в туалете, кто-то от молоденькой учительницы, от косячка на троих за углом школы, а она – от подобного одиночества.

Можно было легко представить, что настал апокалипсис: уродливый городишко провалился под землю, и никто не выжил, кроме Эмберли.

Пожалуй, жаль было бы только Дерека. Классный он парень, хотя понятно, что все безнадежно – где он, а где она. Они на двух разных полюсах! У него крутая тачка, папочка-писатель и мамаша, главное занятие которой состоит в продвижении здорового образа жизни и воспитании четырех отпрысков. Дерек – самый старший, и от материнской опеки старательно отлынивает.

– Привет, – долетело до Эмберли, разрушая стоящую перед глазами картину. Или, скорее, портрет, который представлялся как-то уж чересчур легко и непростительно часто.

Это Ребекка – тоже выпускница. Открыла свой шкафчик, достала учебники, а после хлопнула дверцей и ушла, оставив ключ в замке. Брелок в виде черепа мерно позвякивал в такт стихающим шагам.

Ребекка не раздражала Эмберли, хотя явно была зациклена на черном и потустороннем, возможно, еще и салемским ведьмам поклонялась. Но у нее имелся свой стиль, пусть и размазанный по подошвам высокомерных одноклассников, но стиль. Остальным, разумеется, не нравилось, когда кто-то выделялся из толпы, уходил от принятого стандарта со шмотками по последней моде, гаджетами, тусовками и каждодневными фоточками в Инстаграме[2].

Повернув чужой ключ, Эмберли вытащила его из замочной скважины. Череп прильнул к коже, словно только и ждал этого. Почему-то представилось, как отвисает его челюсть и микроскопические зубы вонзаются в кожу. Девушка едва не отбросила брелок, почувствовав мгновенную жгучую боль. Раскрыла ладонь: прямо посередине наливалась капелька крови.

Эмберли влетела в кабинет, в котором проходили занятия по продвинутой алгебре, и сунула ключ под нос Ребекке:

– Забери свою игрушку!

– Ты чего? – та вытаращила глаза.

Желания объяснять не возникло, Эмберли просто уселась на свое место и нахохлилась, как птенец. Ребекка обернулась на нее несколько раз, потом пожала плечами и отвлеклась на что-то за окном.

Это хорошо, что отвлеклась, тем более в компании нескольких ребят в кабинет вошел Дерек, привнеся с собой нотку веселья и взбалмошности. Парни громко, перебивая друг друга, рассказывали о вчерашнем матче, делали странные движения, изображали из себя тех, кем не являлись. Эмберли не прислушивалась, только поглядывала украдкой. Не хотелось, чтобы кто-то заметил ее интерес. Вот еще! До сих пор она производила впечатление…

Хотя кому она врет? Никакого впечатления Эмберли не производила. На этих недоумков и производить-то ничего не хочется! Им подавай губы, груди и попы. Их не интересует самое главное, что отличает человека от остальных животных, – ум. Впрочем, они и сами мало отличаются от животных: пожрать, справить нужду и перепихнуться с тем, кто согласен.

Усмехнувшись себе под нос, девушка открыла учебник. Школьная алгебра для нее всегда была как аквариум для морской рыбы, привыкшей к соленым глубинам: тесно и не развернуться. И препод, тощий старикашка-губошлеп – непонятно, как он вообще продержался столько лет в старшей школе? – не видел ничего и никого дальше собственного носа. Он задавал задания и дремал. Больше половины ребят в классе такой расклад вполне устраивал, но только не Эмберли. Она бы хотела иметь дело с кем-то поумнее, пообразованнее, а на репетиторов денег, как ни старайся, не хватит. Хватило бы на колледж…

Девушка склонилась над учебником, за пятнадцать минут прорешала все, что могла, а потом не знала, чем себя занять. Встать? Уйти? Сослаться на посещение психолога? А что? У них же запланированы собеседования в рамках профориентации. Наверняка мисс Хетчет, дотошная ковырятельница в черепной коробке, ее очень ждет, чтобы проверить, достойна ли та пополнить ряды представителей какой-то серьезной профессии, а не просто греть пятую точку за кассой в местном супермаркете.

– Мистер Роуэн, – Эмберли привстала со своего места, чтобы растрепанный губошлеп заметил ее, – мне нужно к психологу. К мисс Хетчет.

– Прямо сейчас? – вскинулся преподаватель.

– Да, – решительно подтвердила Эмберли.

Она знала: главное – личная убежденность в своей правоте, и тогда тебе поверят. Поэтому для придания себе еще большей уверенности девушка представила школьную ковырятельницу в мозгах: длинноногую, с широкой улыбкой, распущенными по плечам белокурыми локонами. Поговаривали, что когда-то в юности мисс Хетчет стала королевой красоты какого-то штата, а теперь она обитала в тесной каморке в одном из дальних закоулков школы в компании тестовых бланков и пятен Роршаха.

Математик поверил. Эмберли покидала свои вещи в рюкзачок и выскользнула из класса, бросив осторожный короткий взгляд в сторону Дерека. Разумеется, к мисс Хетчет она не собиралась, поэтому направилась в самый дальний туалет. Там, как ни странно, был вполне сносный доступ к вайфаю и почти всегда немноголюдно, а точнее пусто.

Ходили слухи, что несколько лет назад здесь, в кабинке, какая-то девица, сохнущая от любви к преподу, то ли повесилась, то ли ее расчленил этот самый препод. Эмберли в такую чушь, разумеется, не верила, как и в привидения, однако, услышав легкие завывания из-за закрытой двери, оторопела. Хотя это, конечно, не стенания призрака, а вполне стандартный девичий плач.

Что за фигня? Обычно сопли и слюни размазывают на плечах у подружек совсем в другом месте и стараются делать подобное на виду, чтобы окружающие пожалели. А тут…

Эмберли повернула ручку. Легкий щелчок, как кнопка на плеере, выключил всхлипывания. Девушку, склонившуюся к раковине, со спины было не узнать, к тому же она не спешила повернуться к вошедшей. Не очень-то и хотелось! Только жаль, что придется по-быстрому делать свои дела и уходить, а Эмберли рассчитывала провести здесь часа полтора до следующего модуля.

Она медленно прошла в кабинку, через некоторое время для вида нажала на слив, вышла, двинулась к раковине. Краем глаза глянула на девушку, стоически сдерживающую рыдания, лишь тихонько шмыгающую носом и вытирающую слезы, и опешила.

– Одри? – выдохнула недоверчиво.

Они всю младшую школу были не разлей вода – куда одна, туда другая. Эмберли любила оставаться ночевать у подружки дома, ее мама всегда угощала вкусненьким, щекотала и целовала на ночь. К себе Эмберли приглашала Одри очень редко, пожалуй, только тогда, когда мать была на работе. И тогда каждый их приход начинался с маленького ритуала. Усевшись на корточки, сдавленно хихикая и оттирая друг друга локтями, они по очереди пытались выудить запасной ключ от дома из потайной щели в стене. Потом выигравшей разрешалось пошарить в туалетном столике Тани, накрасить губы ее помадой или подвести глаза.

В средней школе подружка стала отдаляться. Ее все сильнее тянуло к благополучным девочкам из богатеньких семей: у тех были новые игрушки, стильная одежда, их мамы не работали официантками в местных забегаловках. Они посматривали со снисходительным презрением на таких, как Эмберли. И на всех, кто находился рядом с ними, тоже. И если самой Эмберли было начхать на их полупрезрительное отношение, Одри мечтала совсем о другом: оказаться среди элиты, задавать в школе тон, ловить заинтересованные взгляды самых крутых мальчиков. Но между ней и мечтой огородным пугалом торчала подружка-лузер, которая оказалась достаточно умной, чтобы все разглядеть и понять.

Эмберли сама, не дожидаясь, пока Одри скажет, что дружбе конец, попросила мать перевести ее в другой класс. Всю среднюю школу они практически не виделись. Не считая коротких встреч во дворе школы или в коридоре, где и банальное «Как дела?» бросить некогда. Пожалуй, они обе забыли, что раньше не могли друг без друга жить. Потому что, встретившись на углубленном курсе по IT, девушки просто сделали вид, что впервые видят друг друга, хотя наткнуться на Одри именно на занятиях по этому предмету Эмберли ожидала меньше всего.

И вот сейчас бывшая подруга стояла перед ней, зареванная, с разводами потекшей туши вокруг глаз, делавшими ее похожей на грустную панду, с прилипшими к щекам мокрыми прядями, с каплями воды на подбородке, и прятала глаза.

– Привет! – произнесла она, изо всех сил стараясь сделать вид, что ничего особенного не произошло и с ней все нормально. – Как дела?

– Да по-старому, – на автомате выдала Эмберли и пожала плечами.

Если честно, она даже растерялась. Уже несколько лет Одри не то чтобы с ней не заговаривала, даже старалась не подходить слишком близко, строго придерживалась установленной самой же дистанции, создавала впечатление, что они вообще не знакомы. И вдруг!

И что теперь? Эмберли нужно поддержать внезапно завязавшийся разговор?

Спрашивать в ответ то же самое ей показалось глупым. Видно же, что хорошего мало, да и вряд ли Одри решится на откровенность после нескольких лет нарочитого игнора. Но та вдруг разговорилась, а вслед за первыми фразами снова хлынули слезы, хотя, по мнению Эмберли, особых причин для рыданий не существовало: обычная ситуация, до ужаса будничная и хорошо знакомая.

Пару дней назад Одри и ее молодой человек не смогли сдержать страсти и переспали прямо на заднем сиденье автомобиля. Эмберли не смогла сдержать короткий смешок, проведя аналогию со своей матерью, а Одри нахмурилась, приняв его на свой счет, шевельнула губами, наверняка готовясь сказать что-то негодующее или обидное. Но Эмберли ее опередила:

– Хоть предохранялись? – поинтересовалась в меру назидательно, в меру сочувственно.

– Конечно, – непонимающе вскинула брови бывшая подружка. Меньше всего она ожидала подобного вопроса.

– А моя мамаша – нет, – сообщила Эмберли, на этот раз только назидательно, и указала на себя.

– А-а-а, – Одри стерла со щеки до сих пор не высохшие капли и понимающе покивала, затем, вздохнув, продолжила свой рассказ.

Ей хотелось романтики, роз, свечей и прочих банальностей, все-таки это был ее первый раз. А тут – обычная тачка, теснота салона, минимум комфорта, запах бензина и автомобильного ароматизатора. Но парень оказался слишком настойчив, убеждал не только словами, но и ласками. И конечно, Одри сдалась, поверила, что все внешнее и условное абсолютно не важно, если ты с любимым человеком. Главное все-таки – любимый человек. Но он…

На следующее утро Одри ждала от парня каких-то особых знаков внимания, ведь ее саму разрывало от эмоций и впечатлений, но он лишь привычно улыбнулся, бросил «Привет!» – и прошел мимо. А вчера – вообще! – пригласил на вечеринку не Одри, а другую девицу. Весь Инстаграм[3] пестрел их совместными фото! Типичная дура с накачанными губами – весь мозг уплыл в полушария груди и застрял там навечно.

Слова лились из бывшей подружки неудержимым горным потоком, но – странно! – за весь монолог она ни разу не упомянула имя своего парня. Не то чтобы Эмберли было очень любопытно, но все-таки…

Эпитеты, которыми Одри награждала бойфренда, тоже не проясняли ситуацию, потому что в спектр от «суперского» до «скотины» – мог попасть буквально каждый. Пожалуй, кроме Дерека.

Дерек – он все-таки особенный. Эмберли не замечала, чтобы он насмехался над кем-то, кого-то избегал или травил. Наверняка с ним бы не случилось такой истории, как у Одри. Уж Дерек смог бы позаботиться о том, чтобы занятие любовью не выглядело случайным перепихоном. Наверное.

Опять Эмберли слишком глубоко погрузилась в собственные мысли и, похоже, какую-то из них проговорила вслух, потому что бывшая подружка как-то странно вскрикнула, возвращая ее в реальность.

– Ты какое имя назвала? – Одри смотрела, вытаращив глаза.

– Имя? – Эмберли недоуменно свела брови.

– У тебя что, провалы? Как у медиумов, да? – Одри несла какой-то бред. – Ты сказала Дерек? Ведь я не ослышалась? Дерек? Я не хотела тебе говорить, но это и правда он.

– Кто он? – Эмберли еще не до конца вникла в суть обрушившихся на нее фраз, но ей стало как-то душновато.

– Ну, вы же должны были пересекаться на некоторых предметах. Дерек Сандерс. Ты что, его совсем не знаешь?

Не знает?

Происходящее казалось фарсом. Эмберли пустила холодную воду, зачерпнула полную ладошку и умыла лицо.

Значит, Одри и… Дерек. И это он – тот, кто… не заморачиваясь, на заднем сиденье машины. И вчерашняя красотка в Инсте[4]…

– Бывает, да, – пробормотала Эмберли невпопад, пряча глаза от собеседницы. – Ты не бери в голову. Думаю, у вас все наладится. Он серьезный парень.

– Ты правда так считаешь? – Одри неуверенно улыбнулась.

Эмберли кивнула, и обе девушки уставились друг на друга.

Потом прозвенел звонок, и Одри убежала, скороговоркой оправдавшись, что у нее сейчас практическое занятие, которое пропускать смерти подобно, а Эмберли осталась в туалете, закрылась в одной из кабинок.

В районе солнечного сплетения появился горячий комок. Хотелось сжаться, как от удара, или громко закричать, или стрельнуть у кого-нибудь сигарету, сделать пару глубоких затяжек – до зеленых кругов в глазах, до надрывного кашля. Или…

Эмберли достала из сумки лэптоп и соединилась с домашним компьютером, загрузила игру, машинально отслеживая уже знакомую заставку. Ну! Что там еще предложит разработчик? Если опять будет та же банальная чушь, что и в первый раз, она не станет проявлять тактичность и сглаживать эмоции в комментарии.

Темный зал суда. Сейчас в нем пусто, только лампочки зажигаются поочередно, словно реагируют на движение. Ряды кресел по бокам экрана движутся навстречу и исчезают за спиной, как будто Эмберли проходит между ними. Эффект присутствия – колоссальный, особенно для старенького лэптопа, но звук подкачал. На компе аудиоряд звучал бы внушительнее.

Вот и кресло судьи. Оно пустое.

Глазам, с любопытством пялившимся в экран, стало некомфортно – скорее всего, от сухости. Эмберли достала из рюкзачка глазные капли и запрокинула голову. Проморгалась.

Надо же! За столь короткий промежуток времени картинка успела измениться.

В зале полно народа, судья уже на месте, и этот, с клювом, тоже. На скамье подсудимых самодовольно лыбящийся ублюдок. Эмберли хорошо знает этот типаж: подобные людишки рождаются с мыслями о том, что мир – дерьмовая штука, лишь они в нем – золотая булавка. И все им должны: девчонки – свое тело, парни – сигареты и выпивку, соседи вообще в неоплатном долгу, что их почтило своим присутствием такое неземное создание.

– Купер Швайгман, – объявил клювастый.

Эмберли насторожилась. Откуда она знает это имя?

Подонок терроризировал какую-то тихоню, вымогая деньги, грозился в случае отказа поджечь ее дом. Нехило! И какое наказание заслуживает этот типчик? Хоть бы варианты предлагали.

Эмберли в Уголовном кодексе тоже не сильна, да и приговоры там слишком однообразные и скучные для игры: тридцать дней общественных работ, три месяца общественных работ, штраф сто долларов, пять лет лишения свободы, десять лет лишения свободы. Что ж ей такое придумать после того, как сама упрекала создателей в банальности?

Ну… ну… если этот Швайгман угрожал кому-то поджогом, пусть сам испытает нечто подобное, на собственной шкуре узнает, что значит гореть. Как говорится, око за око.

Судья опустила молоток. Эмберли даже толком не понимала: та озвучивает слова, которые девушка в данный момент лихорадочно набирала, или она сама печатает вдогонку словам судьи?

5. Посланник Дикé

Щелкаю зажигалкой, наконец-то вспыхивает маленький огонек. В темноте его оранжевый цвет настолько насыщен, что обжигает своей яркостью. На мгновенье накрываю пламя ладонью. За такой короткий промежуток времени оно не успевает больно ужалить, а лишь обдает теплом.

Огонек пульсирует, то сжимается, то вытягивается, то клонится в сторону. Будто исполняет зачарованный танец, пытается околдовать. Ему хочется втянуть в себя больше жизни, разрастись сначала до костра, потом до пожара, объять пространство, поглотить тьму. Недаром именно пламенем пытались спасти средневековые инквизиторы пропащие души. Но я не инквизитор.

Я не верю ни в бога, ни в дьявола, ни в колдовство. У меня одна путеводная звезда – справедливость, и указывает мне она единственную цель – возмездие. Я не убиваю, я только взимаю плату согласно величине долга и не делаю скидок.

Сжимаю в ладони маленький прямоугольник белого картона, который легко умещается в кармане. На нем едва различимый рисунок – рука правосудия, удерживающая весы с черными и белыми камнями, и надпись – имя. Перечитываю его в очередной раз: «Купер Швайгман». Мера наказания – очищение огнем. Приговор вынесен и обжалованию не подлежит.

Опять щелкаю зажигалкой, подношу к вырвавшемуся из нее язычку пламени картонку. Тот жадно охватывает угол, расползается по нему, превращая белое в черное, забирается все выше. Не выпускаю прямоугольник из руки, пока могу терпеть, переворачиваю его, помогая огню завладеть всем пространством, а потом разжимаю пальцы.

Картон полностью проглочен огнем, вниз летит не записка, а сгусток пламени, ударяется о мерзлую землю, рассыпается искрами и пеплом, в агонии корчится у моих ног, а потом тихо умирает. Последняя искра вспыхивает звездой, отражением одной из тех, что мерцают над головой.

Запрокидываю голову, вглядываюсь с чернильную темноту распростертой надо мной бездны. В ответ небо смотрит на меня сотнями мерцающих глаз. Его взгляд пристрастен, словно на допросе, но я не боюсь его, я чист и открыт перед ним. Я честно выполняю свое дело, ведь я избран самой богиней Дикé, и я не подведу.

Жду. С минуты на минуту приговоренный должен появиться. Не сомневаюсь, что он придет. Я собственными глазами видел, как Купер Швайгман доставал записку из своего школьного шкафчика, как, прочитав, самодовольно ухмылялся и, наверное, уже строил планы, на что потратит деньги, которые получит вечером. Только вот самого главного он не знал: сложенный вчетверо листочек с парой кривовато написанных фраз засунула в его ячейку не перепуганная девчонка.

Туда положил его я. И писал на нем тоже я, даже не стараясь подделать почерк. Откуда Куперу знать, как пишет та, от которой ему нужна лишь скромная сумма, вытребованная методом шантажа? И еще я уверен, что Купера не смутит назначенное место встречи – заброшенное здание на берегу реки. Он и сам любит такие места.

Не знаю точно, для чего было предназначено это строение – может, под какое-то небольшое предприятие, магазин или склад, – но выглядело оно почти достроенным, только окна не застеклены, зато закрыты сколоченными из досок щитами. Щиты как монетки на глазах мертвеца, а сам дом словно монстр Франкенштейна. Его соорудили, но по каким-то неясным причинам так и не удосужились вдохнуть в него жизнь, до этого момента внутри царила одна лишь безраздельная тьма. Но сегодня он узрит яркий свет! Я придам смысл его бездушному существованию, докажу, что дом стоит здесь не зря.

А вот и Купер. Он не крадется, не осторожничает, не боится подвоха – шагает уверенно, самодовольно кривит губы и беззаботно таращится по сторонам, удовлетворяя свое ненасытное любопытство. Возможно, надеется, что встретит свою жертву еще по дороге, и убьет одним выстрелом двух зайцев, ведь тогда ему не придется заходить в пустующее мертвенно-серое здание.

Он останавливается возле закрытой двери, в ожидании топчется на месте – кажется, начинает волноваться. Поэтому оглядывается по сторонам, недовольно морщится и нерешительно тянется к петле для навесного замка. Ручки на двери нет, а ведь нужно за что-то потянуть, чтобы ее открыть.

Дверь поддается неохотно, ржавые петли мучительно скрипят. Купер заходит внутрь, оставляя ее открытой. Страшно? Бойся, мой мальчик! Я выжидаю несколько секунд, когда он пройдет подальше, вглубь, и только тогда отправляюсь следом. Продвигаюсь неслышно, ощущая себя его тенью.

Наружный электрический свет проникает в помещение сквозь широкие щели между досок. Толком ничего не разглядишь, и все-таки его хватает, чтобы сколько-нибудь сориентироваться: обогнуть шаткие балки в проходе, не наступить на строительный мусор, который валяется под ногами, спрятаться за бетонным выступом у противоположной стены. Купера я не вижу, но слышу его неосторожные передвижения – шаркающие шаги, раздраженное бормотание.

Он запинается за что-то, разражается грязной руганью, а потом орет:

– Эй, Филлипс! Ты где? Какого дьявола? Я не в прятки пришел играть! Тащи свою задницу сюда и гони деньги! А то смотри, накину процентов.

Дом отвечает ему гулким эхом, отзвуки напоминают сдавленный смех. Провидение тайно потешается над происходящим: оно-то, в отличие от Швайгмана, знает правила начавшейся игры.

Нет, это вовсе не прятки. Скорее старинные английские салки, когда, чтобы попасть с одной стороны поля на другую – из прошлого в будущее, – приходится пройти через ад.

– Долбаная Филлипс! – психует Купер, останавливаясь посредине квадратного помещения в торце здания, в тупике. В нем только один дверной проем, который сейчас находится у Швайгмана за спиной. Правда, еще есть окно, но оно, как и прочие, заколочено. – Ты слышишь меня? Если ты сейчас же не явишься, я поставлю тебя на счетчик! Время пошло. Тик-так.

– Тик-так, – шелестящим шепотом откликается эхо, включая собственный секундомер. Но я не стану ждать.

Присев над маленькой горкой заранее приготовленных щепок, рассыпанных по полу вдоль дверного проема, с отпечатком подошвы, оставленным почти ровно посередине, щелкаю зажигалкой. Благодаря жидкости для розжига язычок пламени, едва коснувшись ближайшего кусочка дерева, мгновенно разрастается до широкой огненной полосы, охватывает косяк. Он тоже заблаговременно облит жидкостью для розжига.

Пламя смыкается, не оставляя ни единого промежутка, превращается в сплошную стену, которая трепещет, которая почти живет. Сквозь нее можно пройти, если, конечно, хватит сил и решительности. Если не побоишься нырнуть в огонь, в преисподнюю, которую пообещал другим.

Пламя сотнями жадных языков лижет кладку, пытается дотянуться до разбросанного по полу мусора, победно трещит, заглатывая очередную добычу, и восторженно ревет, заглушая доносящийся из комнаты голос. Швайгман истошно вопит, ругается, бесится, зовет на помощь, но я не могу разобрать слов. А ведь достаточно только одного…

Шепчу тихонько и почему-то верю, что он меня услышит:

– Шагни в огонь. Шагни в огонь. – Пячусь подальше от нестерпимого жара и по-прежнему повторяю: – Шагни в огонь. Очистись. Изгони из себя тьму.

6. Судный час. Купер Швайгман

Куп внимательно наблюдал за девушкой, и она об этом прекрасно знала. В том-то и весь смысл. Куп почти на собственной шкуре ощущал, как она болезненно корчится под чужим прицельным взглядом. Пожалуй, в тот момент Лейси Филлипс больше всего на свете хотела стать невидимкой. Незаметной для остальных, чтобы все проходили мимо, не обращали внимания, вообще не подозревали о ее существовании. И Куп – в первую очередь.

Эта Филлипс – дьявольская тихоня. В таких черти чечетку отбивают, говорила прабабка Швайгман. Вечно она прячет глаза, аж смотреть тошно. Вся такая из себя святоша! Наверное, время от времени исповедуется, перечисляя свои почти невинные грешки, и чувствует себя ангелом во плоти.

Вот и проверим, какой из нее ангел.

Для начала Куп предложил ей встретиться, но эта дура только испуганно замешкалась и зачем-то полезла в своей ежедневник. А там… Святые небеса! Несколько десятков баксов! Просто так, между страниц заложены, словно закладки у малолеток.

Конечно, дорога в рай для этой Филлипс и всей ее семейки вымощена фигурной плиткой. Охренеть, как некоторым везет прямо с рождения! Они еще ничего особого не сделали, а им уже все! На золотом подносе.

Куп взбесился, выхватил у девчонки блокнот и вытряс из него все баксы. Какой-то изворотливый коротышка попытался схватить отлетевшую в сторону купюру, но Куп одним ловким движением схватил проныру за шиворот и тряхнул посильнее, чтобы не зарился на чужое. Следом наподдал под зад, отправляя пинком в дальний путь. А сам опять развернулся к Лейси и ткнул ей в грудь ежедневником.

– Завтра еще принесешь, – заявил с интонациями, не принимающими возражений.

В ответ эта овца Филлипс лишь виновато проблеяла:

– У меня больше нет.

Ага. Так ей Куп и поверил!

– А ты найди, – отвесил дружеский совет. Увидел, что у девушки беспомощно дрогнули губы, и прямо ощутил, как пахнуло золотом. Так, наверное, чувствовали себя старатели на Аляске.

Куп хохотнул, довольный неожиданно сложившейся метафорой. Филлипс – его Клондайк, и он будет ее окучивать, пока есть такая возможность, пока не высосет все до последней капли.

Кто бы сомневался, разумеется, эта тихоня нашла денежки. Правда, не так много, как хотелось бы, да вдобавок скомканные и влажные от ее вспотевшей ладошки. Торопливо сунула их Купу прямо в школьном коридоре, полагая, что тот в присутствии большого количества посторонних людей не решится ее задерживать и наглым образом наезжать.

Ну, допустим, в тот момент не решился. Но ведь ничто не помешало ему отловить Филлипс немногим позже, прижать ее к стенке и потребовать уже не жалкую мелочь, а сумму посерьезней.

Невинные овечьи глазки в обрамлении пушистых ресниц беспокойно захлопали.

– Я столько не смогу, – упавшим голосом пролепетала Лейси.

Куп оперся рукой о стену в дюйме от ее острого плечика, хмыкнул и участливо поинтересовался:

– Стимул нужен?

– К-какой? – нервно запнулась Филлипс.

Да она точно непроходимая тупица! Хотя Куп и сам еще ничего толком не придумал – надеялся, будет достаточно неопределенного намека, чтобы эта тихоня перепугалась до посинения и стала шелковой. Но у нее, похоже, совсем мозги отказали, и придется теперь ломать голову.

Он прищелкнул языком, тоже для эффекта, чтобы припугнуть еще сильнее и чтобы сыграла в его пользу некстати затянувшаяся пауза, засунул свободную руку поглубже в карман брюк. Пальцы наткнулись на маленькую картонную коробку. Куп не столько определил на ощупь, сколько вспомнил: упаковка спичек из забегаловки возле автозаправки. И сразу возникла идея.

– У тебя дом на… – Куп назвал улицу и номер, для верности решив добавить детали: – Шторки такие… пестрые в цветочек… на первом этаже. А на втором – длиннющая гирлянда под карнизом.

Он хорошо помнил этот особнячок. Старый, возможно, даже старинный, родовой. Большой и весь до чертиков оригинальный: пристройки, балкончики, огромная терраса, украшенная деревянной резьбой, и бассейн – уж точно есть! – на заднем дворе.

– А еще – запоминающийся яркий флюгер.

– Да, – Филлипс старательно закивала. – Его дедушка перевез из своего старого дома.

Святые угодники! Какие милые подробности! Эта идиотка, должно быть, решила, что от подобной ерунды Куп вдруг расчувствуется, растечется розовым пуншем, смилостивится и оставит ее в покое. Да как же! И пусть не рассчитывает, что ее умоляющие взгляды привлекут чье-то внимание. Со стороны все выглядит так, будто он охаживает очередную девицу, а та не против – под маской напускной недоступности втайне млеет и хлопает глазками. И все проходят мимо, делая вид, что ничего не замечают.

– Будет жаль, если твой домик однажды пуф-ф-ф, – Куп, сложив губы трубочкой, дунул в лицо перепуганной овечке, да так, что та зажмурилась и втянула голову в плечи. Но ни грамма не въехала! В глазах, округлившихся секунду спустя, плескались только отчаяние и страх. Разума – ноль.

Тогда он выудил коробок из кармана, вытянул из него одну спичку и чиркнул ею по коричневой полосе. Спичка вспыхнула, плюнув искрой, и Куп приблизил огонек к лицу Филлипс. Девчонка сморщилась, дернула кончиком носа и, если могла бы, слилась бы со стеной. Пламя отразилось в ее расширенных от испуга зрачках.

– Сгорит, – пояснил Куп для верности и добавил сочувственно: – Если, конечно, бабки не найдутся. – А потом ухмыльнулся самодовольно. – Но я не тороплю, даю тебе целую неделю на поиски.

– Швайгман! – разнеслось по коридору.

Не то чтобы Куп испугался, просто эффект неожиданности сработал. Пальцы дрогнули, спичка выпала – полетела вниз, но потухла еще на пути.

– Ты соображаешь, что делаешь?

Куп обернулся. Ну конечно, мисс Хетчет – увядшая красотка на должности рядового школьного промывателя мозгов. Психолог. Психологиня. Психичка! Вечно ей больше всех надо.

– Пожар решил устроить?

– Пожар? – Куп вскинул брови, краем взгляда зацепил Филлипс. Та, в свою очередь, с каждым услышанным словом сжималась все сильнее. – Вам показалось! Просто фокус показываю.

– Хорош фокусник! – съязвила мисс Хетчет. – А если бы дымоуловители сработали?

– От одной спички? – делано удивился Куп.

Мисс Хетчет поджала губы и многозначительно изрекла:

– Всякое случается. Даже одна искра может стать причиной большой катастрофы.

Ахаха. Типа и у блондинок бывают мозги.

Куп мысленно усмехнулся, но вслух произнес:

– Пожалуй, вы правы. Как всегда правы, мисс Хетчет!

И швырнул коробок в стоящую неподалеку урну.

Вполне удовлетворенная мисс Хетчет благополучно скрылась за поворотом, а Куп в последний раз глянул на Лейси, но говорить ничего не стал – пошел, шаркая ботинками и беззаботно насвистывая, по своим новым, еще не придуманным делам.

Теперь можно не сомневаться, что денежки найдутся. Овца постарается, притащит как миленькая. Но все-таки для надежности Куп решил устроить показательное выступление: вечером пробрался к дому Филлипсов и организовал небольшой костерок прямо на крыльце. Ждал, что сработает противопожарка, но вместо этого из дверей выскочила растрепанная латиноамериканка и заверещала по-своему на запредельной громкости – сама себе сигнализация.

Куп еще долго гоготал, вспоминая, как обитатели особнячка носились, словно в задницу ужаленные, по дому, по лужайке, и с такими дебильными рожами! Особенно эта овца Лейси. Все всматривалась в непроглядную темноту, будто ожидая, что оттуда, как черт из табакерки, выпрыгнет он, Купер. Но как бы не так!

Но зато денежки она притащила точно в срок.

– Это все, – виновато пролепетала, стараясь держаться и не подавать вида, будто боится. А у самой ручонки задрожали, нижняя губенка зашлепала туда-сюда, как у рыбки в аквариуме. – У меня больше нет.

– Ты уже так говорила, детка. – Купа просто распирало изнутри, когда он всматривался в глаза, полные страха. – Забыла? И, – он торопливо пересчитал деньги, озадаченно свел брови, – тут только треть от оговоренной суммы.

Филлипс буквально задохнулась. Только бы в обморок не грохнулась!

– Но я добрый, – Куп дружески хлопнул ее по плечу. – Даю тебе еще четыре дня. И даже пени не возьму.

– Я… я… я… – заблеяла Филлипс и вдруг выдохнула скороговоркой: – Я все про тебя расскажу!

Это типа угроза?

– Кому? – Куп состряпал невозмутимое лицо, хотя, признаться, поджилки слегка дрогнули. Но он знал, что запугивание и шантаж – надежные средства, на которые стоит положиться. – Да кто тебе поверит? И знаешь, – Куп нарочно сделал паузу, – старые дома горят очень хорошо. У тебя ведь старый дом? Что ты там говорила? Его построил еще твой дедушка, да? И вы живете все вместе?

Филлипс молчала, даже не пыталась дергаться. Распласталась по стене, словно пришпиленный полупрозрачный мотылек из коллекции энтомолога. Только крылышки подпалены. Никому эта овца не скажет! Куп даже не сомневался. Как и в том, что всем окружающим начхать на бедняжку. Такие, как она, рождаются и умирают незамеченными. Они за всю свою гребаную жизнь могут не наследить ни разу. Святоши!

На следующий день Лейси не пришла в школу, тогда Куп сам решил наведаться к ней. Послонялся поблизости, но все без толку: девчонка, скорее всего, заболела. Или струсила. Или заболела от того, что струсила. Наделала в штаны, дуреха! И Куп чувствовал себя божеством, которому все подвластно.

Если бы он захотел, запросто влез бы через окно в спальню к этой курице. Жаль, что не знал наверняка, где расположена нужная комната. Ввалился бы нечаянно к ее дорогому дедуле – то-то был бы номер! Старикан, бедолага, помер бы с перепуга! Или, наоборот, бросив костыли, поскакал бы из дома прочь, сверкая пятками!

Куп прыснул в кулак.

Мимо него по улице протопал какой-то дохлик в натянутом на глаза капюшоне, бросил из-под него короткий взгляд и свернул за угол. Черная куртка, камуфляжные штаны… Непонятно, почему Куп обратил на него внимание?

Через день Филлипс тоже не пришла, и Куп всерьез заволновался: вдруг она реально заболела, ее увезли в клинику – ведь тогда все его планы насмарку. А он очень рассчитывал на баблосики, даже присмотрел себе машину. Пусть ржавую развалюху, но на ходу. Лучше иметь свою тачку, чем каждый раз выпрашивать у братца. А продавец заявил, что придержит у себя машину только исключительно ради Купа, потому как на нее имеется еще один покупатель, и если денег не будет в ближайшие три дня…

Сучка Филлипс! Если из-за нее Куп пролетит с тачкой, тогда уж точно он подпалит ее домишко вместе со всеми обитателями. Или придумает что-то еще, похлеще. Ей даже лучше не представлять, что именно – все равно мозгов и фантазии не хватит!

Но Куп и сам толком не успел придумать изощренное возмездие – не понадобилось. Из открывшегося школьного шкафчика ему под ноги выпала записка. На вырванном из блокнота листе было нацарапано неровным нервным почерком: «Я все принесу. Только не в школу. Не хочу, чтобы кто-то видел. Приходи в восемь вечера в недостроенное здание у реки. Ты наверняка его знаешь. Я буду там».

Офонареть! Похоже, у Филлипс крыша поехала. Святоша знает такие места? И что еще за тайные встречи?

Куп фыркнул.

Да и хрен с ней! Пусть играется, лишь бы денежки приволокла. К тому же сама дура – местечко-то и правда подходящее! Никто ничего не увидит, никто ничего не услышит – ори хоть до потери голоса!

Каких-то особых страстей Куп, конечно, не планировал – просто зажмет Филлипс в уголке, покажет, что такое настоящая мужская ласка. Ее щуплая задница давно напрашивается на приятности, вот только нет желающих! Так что пусть воспримет все это как пламенную благодарность. Кто еще на такое чудо позарится? У нее ж ни сзади, ни спереди – два прыща и две черствые булочки.

Свет электрических фонарей разгонял сгустившуюся темноту зимнего вечера, заброшенное здание встретило Купа непробиваемым молчанием. Почему-то он надеялся обнаружить Лейси прямо у дверей, но кругом не было ни души. Или еще не пришла, или уже забралась внутрь. Реально тупая овца.

Заходить в дом не хотелось. Там ведь наверняка грязища и мрак, хоть глаза выколи. Куп недовольно скривился. Вот точно, Филлипс у него оттуда не выберется, пока он основательно не опробует на ощупь все ее недозрелые «прелести». Зато впредь будет умнее, выбирая местечко для «свиданий».

Хотя… кто знает? Вдруг она нарочно? Решила заранее откупиться натурой, предложить самое дорогое, что у нее есть, в надежде, что Куп удовлетворится и отстанет. Ха! Какой идиот бросит золотоносную жилу? Да и потом действительно можно чередовать: натура-баксы-натура-баксы. Тем более тачка у него уже будет.

Дверь скрипнула, но поддалась. Свет ближайшего фонаря проложил короткую дорожку в темноту. На полу Куп заметил строительный мусор и прочий хлам вроде чудом залетевших сухих листьев, рваных пакетов и оберток от чипсов. Парень вытянул из кармана мобильник. Фонарика в нем нет, но приглушенный свет включенного экрана мог хотя бы немного разогнать мрак.

И? Теперь-то что? Ждать тут или двигаться почти на ощупь куда-то дальше? От Филлипс ни слуха ни духа.

Куп выругался себе под нос, прошел немного вперед. Осмотрелся по сторонам в надежде обнаружить вжавшийся в одну из стен знакомый девичий силуэт, но ничего не нашел. Зато едва не навернулся, споткнувшись о кучу непонятного барахла. И мобильник едва не уронил.

Да что за хрень!

– Эй, Филлипс! – выкрикнул Куп. – Ты где? Какого дьявола? Я не в прятки пришел играть! Тащи свою задницу сюда и гони деньги! А то, смотри, накину процентов.

Но в ответ ему откликнулось только эхо, разнесло исковерканные слова по всему строению. И все, тишина. Или… Или… Вроде бы Куп расслышал шорох. А может, даже тихие шаги. Только вот черта с два разберешь, откуда они раздались! Даже самый незначительный звук заполнял здание целиком, откликался в каждом углу помещения.

Куп прошел еще немного и, можно сказать, уперся в стену. Точнее, в стену с забитым деревянным щитом окном. Дальше прохода не было. И овцы Лейси тоже нигде не было. И это окончательно его взбесило.

– Долбаная Филлипс! Ты слышишь меня? Если ты сейчас же не явишься, я поставлю тебя на счетчик! Время пошло. Тик-так.

И снова шорох. Теперь уже Куп разобрал точно – за спиной, – но оборачиваться не торопился. Ухмыльнулся, представив, как скромница Лейси робко протискивается в комнату, протягивает ручонку с пачкой новеньких, хрустящих купюр; как сам он торопливо вырывает из ее пальцев деньги, прячет в карман и хватает недотрогу за запястья, жадно притягивая к себе, прижимая, и, не теряя ни минуты, задирает ей юбку. Филлипс поначалу станет упираться, попробует вырваться, жалобно пискнет: «Отпусти. Не надо». Но Куп снова найдет подходящий стимул, чтобы сделать ее сговорчивей, – новый шантаж, новый неизведанный ранее страх. Уж это-то он умеет!

– Явилась наконец-то? – предвкушая исполнение тайных желаний, выдохнул Куп.

Но в ответ из-за спины донесся не робкий девичий голос, а странный до ужаса треск. Секунда, и темная комната озарилась ярким светом, оранжевые блики разбежались по стенам.

– Какого хрена! – захлебнулся паникой Куп. Крутанулся на месте – не просто оглянулся, развернулся всем корпусом.

За темным дверным проемом мелькнул человеческий силуэт, на мгновенье обрисовался четко, в багрово-рыжих тонах, но тут же исчез за стеной трепещущего пламени, загородившего проход. В лицо Купа ударили жар и клубы черного дыма.

– Эй, Филлипс! Это ты, дрянь? Ты думаешь, я до тебя не доберусь? Я спалю тебя и твоего старикашку! Я изжарю вас, насадив на вертел! Филлипс! Ты слышишь меня?

В первый момент Куп даже рванул вперед, прямо в огонь, надеясь проскочить, поймать эту подлую тварь и… и… сунуть мордой в устроенный ею костер. Но пламя тоже рвануло ему навстречу, обожгло щеки и нос, опалило брови и волосы, стрельнуло искрами. Куп отшатнулся. Запрокинув голову, заорал бессвязно и зло, прихлопнул ладонью неожиданно вспыхнувший рукав и обжегся еще сильнее. Снова выругался, вслух перечислил все, что сделает с Филлипс, как только доберется до нее, и закашлялся.

Если только доберется…

Огонь и не думал утихать, пытался расползтись по стенам, потолку и полу, дотянуться до Купа. Дым вился плотными клубами, постепенно заполняя пространство, выжимал слезы. Жар нарастал, и дышать становилось все труднее. Гарь и смрад разъедали глаза, драли нос, горло и скручивали тугими веревками грудную клетку. Куп уже давно не кричал, только надсадно хрипел и кашлял, складываясь пополам в приступе мучительного удушья. Еще немного, и его легкие взорвутся, обгорелыми окровавленными ошметками вылетят через заколоченное, пылающее огнем окно наружу.

Окно! Здесь же было окно, как раз напротив дверного проема! Куп отыскал его на ощупь, уперся в доски руками, поднажал, но… никакого толку. Немного отодвинулся назад, по-прежнему держа руки вытянутыми перед собой, и с размаха врезался в щит.

В правом запястье что-то хрустнуло, боль пронзила предплечье. Куп взвыл, задергался на месте. Черт, кровь! Но сейчас его это мало волновало. Задыхаясь и падая, Куп вскарабкался на широкий подоконник. Изо всех сил стал долбить ногами. То одной, то другой, но ничего не помогало. Два раза он улетал вниз, бился затылком о пол, подворачивал щиколотку, но, борясь сам с собой, цеплялся за неровности стены, упрямо поднимался, плашмя заползал на подоконник, упирался в доски руками, налегал плечом и пинал, давил, скулил, стонал…

В конце концов щит все-таки поддался. Рухнул на улицу, и Куп вывалился вместе с ним. Обломки деревяшек накрыли его сверху, вонзили острые гвозди в оголенный живот, «заботливо» прикрыв обгорелое тело. Но Купу было уже все равно. Он лежал, не шевелясь, ощущая щекой мерзлую твердость земли, жадно втягивая прохладный ночной воздух. Он слушал, как в здании, оставшись без главной добычи, беснуется огонь, и блаженно улыбался.

7. Эмберли

После школы Эмберли еле добралась до дома. Внезапно так сильно разболелась голова, что было просто не до учебы. В глазах сгустились сумерки, сердце билось едва-едва, словно порхало на цыпочках. Оказавшись в комнате, девушка рухнула на постель и проспала, похоже, до вечера.

Открыла глаза: в комнате темно, ноги укрыты пледом, хотя Эмберли не помнит, что доставала его, а дверь в ее комнату слегка приоткрыта. Что за черт! А если бы приперся дружок матери? То-то был бы для него приятный сюрприз: тепленькая, готовенькая, в отрубе – девица в самом соку. Если в игре окажется эпизод с таким подсудимым, Эмберли постарается придумать ему достойное наказание – пусть сразу отрежут все его причиндалы!

Она хихикнула. Сначала осторожно, потому что любая эмоция могла спровоцировать новый приступ головной боли, потом, сообразив, что боль прошла, рассмеялась от души. Соскочила с постели, выглянула в коридор: в квартире тихо, как в могиле, значит, матери пока нет. Ну и черт с ней!

Запершись в комнате, Эмберли включила комп, попыталась загрузить игру, но не получилось. Всплывшее окошко оповестило, что на сегодня приговор уже вынесен. Отлично! Получается, игровой судья не утруждает себя работой – не больше одного дела в течение нескольких дней. Хотя и дела-то все… так, детские шалости: наглый малолетка, хамоватый дебил – парад мелких уродцев. Могли бы придумать что-то пооригинальнее. Правда, для этого, наверное, надо знать как минимум законодательство. А тут весь судебный процесс – только фарс.

Эмберли поняла, что злится. Несмотря на все свои недостатки, игра затянула. По крайней мере, заставляла думать о себе. Гребаный программист! Хоть бы матчасть изучил!

Девушка сама не знала, хвалит ли создателя «Правосудия» или ругает? Двойственные чувства.

Хлопнула входная дверь, слишком резко. Мать не в духе, а значит, трезвая.

– Эмберли!

О как! Даже снизошла до полного имени.

Девушка вышла к матери, глядя, как та выгружает пакеты с продуктами на кухонный стол. Боже, какая роскошь! Даже бекон и баночка оливок, а не только стандартные хлопья, замороженные куриные наггетсы и арахисовая паста.

– Что-то празднуем?

– Праздновали бы, – мать подошла к Эмберли вплотную, – мое повышение. Только ведь деточка решила, что имеет кучу бабла и вполне может себе позволить учиться, где захочет. А то, что мамочка уже забыла, как выглядит новый бюстгальтер, – это сущие пустяки!

Она, как фокусник, извлекла откуда-то конверты с эмблемами колледжей и помахала перед лицом дочери. Эмберли похолодела. Как так? Она же проверяла почтовый ящик каждый день. И проворонила?!

С матери станется! У нее хватило бы ума порвать письма, и Эмберли так и не узнала бы ничего – считала бы, что не поступила, что ее кандидатуру вообще не взялись рассматривать.

– Отдай, – прошептала она едва слышно. Потом прокашлялась и повторила громче: – Отдай!

Мать ухмыльнулась, заметив ее волнение, словно испытала удовлетворение, проговорила с нескрываемой ехидцей:

– Я твою блажь оплачивать не собираюсь, дорогая моя доченька. Мне нечем! Могла бы уже заметить! А мордашкой ты не вышла, голуба, чтобы за тебя это делал кто-то посторонний.

– Не твоего ума дело, – сквозь стиснутые зубы процедила Эмберли, – кто станет платить за мою учебу.

Снисходительно фыркнув, мать кинула конверты на стол, порылась в пакете с продуктами, извлекла из него бутылку дешевого портвейна, ловко откупорила и прямо из горла ополовинила залпом. Потом довольно пощелкала языком, зачем-то изучила этикетку, опять сделала несколько глотков, но на этот раз уже медленно и со вкусом.

– Поискать контакты твоего папаши, что ли? – наконец-то оторвавшись от горлышка, задумчиво пробормотала мать. – Пусть хоть примет участие в судьбе своей деточки…

Она выудила из пакета вторую бутылку и, довольно улыбаясь, ушла к себе. Письма остались на краю стола. Эмберли с шумом втянула воздух, сообразив, что почти не дышала в эти минуты, и заветные конверты в мгновение согрели ее руки.

Так, в одном отказ. Ну-у, не очень-то и хотелось. А в двух – добро пожаловать и список рекомендованных экзаменов.

Душа пустилась в пляс, и Эмберли, взлетев по лестнице, окрыленная, ворвалась к себе в комнату. Хотелось поделиться новостью хоть с кем-нибудь! Но новых друзей после расставания с Одри у нее не появилось. Да и смысл их заводить, если однажды они все равно отвернутся? Эмберли не мазохист, не получает удовольствия от чужой подлости и предательства. А если все же написать Одри? Они вроде бы неплохо поболтали несколько дней назад.

Найдя ее страничку в Фейсбуке[5], Эмберли отправила заявку в друзья и, воспользовавшись открывшейся возможностью, коротко поинтересовалась, разрешилась ли проблема с Дереком, точно не представляя, что бы больше всего хотела услышать в ответ. Но Одри не ответила. Впрочем, у нее насыщенная жизнь офлайн. Куда ей до сетевого общения? Ладно, все можно оставить на завтра.

Несмотря на то что проспала большую часть дня, Эмберли вырубилась моментально. На проблемы со сном она никогда не жаловалась – что бы ни случилось днем, ночью она спала как убитая. А проснувшись, первым делом проверила переписку, но не обнаружила ничего, кроме ее сообщения, да и запрос в друзья остался без ответа. Ну и ладно.

Впервые в жизни, собираясь в школу, Эмберли захотелось как-то себя приукрасить. В конце концов, скоро она будет студенткой, и у нее начнется новая жизнь, которая непременно должна разительно отличаться от старой. Так почему не внести первые коррективы прямо сейчас?

Отказавшись от джинсов в пользу длинной юбки, Эмберли мазнула по губам блеском, а по ресницам тушью и, чтобы не передумать, поспешила выскочить из дома.

Школа, как и заведено в такую рань, отозвалась на ее появление эхом шагов в пустых коридорах. На шкафчике Ребекки красовалась непристойная картинка – кто-то не пожалел помады на это дело. Интересно, за что?

Эмберли достала нужные учебники. Сегодня первым модулем английский. На нем она не чувствовала себя умнее преподавателя, могла на равных поучаствовать в обсуждениях и получала настоящее удовольствие от общения с мистером Кэрриганом.

Войдя в кабинет, Эмберли выхватила с верхней левой полки крайний томик, торопливо полистала, пока глаза не наткнулись на знакомые заметки на полях: «Ожидание подобно яду» – это написала она. А чуть ниже появилась еще одна запись, другим почерком – ответ учителя: «Но любой яд в разумных дозировках может стать лекарством». Это была их давняя игра, появившаяся, как только Эмберли перешла в старшую школу.

Тогда, в начале учебного года, она черканула на полях книги сиюминутную мысль. На следующем занятии, демонстративно глядя на ученицу, мистер Кэрриган поставил книгу на верхнюю левую полку. Взяв ее в руки в перерыве и открыв на нужной странице, Эмберли обнаружила ответ.

Теперь они так постоянно пикировались. И было важно сохранить все в полной тайне, не допустить, чтобы чужие умы вторглись в их размышления. А уж чужие безумия – и подавно! Поэтому, едва заслышав первые шаги, Эмберли поставила томик на полку и нервно прошла к своему месту.

В кабинете английского ученики сидели по кругу. Ни Дерека, ни Одри на этом модуле не было, а Ребекка ходила и почти всегда обменивалась колкостями со Стейси Адамс. Уж не она ли не пожалела тюбика губной помады?

Эмберли проследила, как рассаживаются остальные. Кто-то сразу доставал конспекты и принимался штудировать тему, кто-то праздно тыкался в телефоне. Ребекка выудила из своего бездонного рюкзака толстенный гримуар в черной коже и принялась его внимательно изучать.

– Собираешься приворожить красавчика? – раздался наждачный голосок Стейси, которая нарочно уселась напротив Ребекки. – Лучше пожелай себе мозгов!

– А тебе чего? Упругой задницы? Или ровных ног? – не отрывая от книги взгляд, откликнулась Ребекка и тут же получила в ответ:

– Да пошла ты!

Эмберли закатила глаза: начинается! Но война разгореться не успела. В кабинет пружинящей походкой зашел мистер Кэрриган, и студенты отправились в путешествие по английской литературе на волнах его бархатного голоса.

Да, жаль, что учителю не двадцать лет. Хотя кто знает, может, в том возрасте он был таким же придурком, как и однокурсники Эмберли. Правда, про Дерека в качестве исключения она думала только хорошее.

Мысль о спустившемся с неба ангеле кольнула и тонкой занозой вонзилась в девичье сердце – Эмберли даже механически потерла левое плечо. Мистер Кэрриган с вопросом глянул в ее сторону, но она только покачала головой, а потом почувствовала буравящий взгляд Стейси Адамс. Та изогнула выщипанную бровь и с вызовом закинула ногу на ногу. Неужели эта скандалистка решила переключить свое внимание с Ребекки на Эмберли?

Мистер Кэрриган зачитал стихи современных поэтов, раздал студентам распечатки и попросил объяснить строчки: «Надежда – это яд. Но в разумной дозировке и яд становится лекарством». Завязавшаяся дискуссия развлекла Эмберли, хотя свои мысли она предпочла оставить для приватного диалога. Урок пролетел слишком незаметно, стало даже досадно.

Выходя из кабинета последней, девушка задержалась у полки, чтобы вложить распечатку стиха в крайний томик. Пусть мистер Кэрриган подумает над ее вопросом до следующей встречи: «А если яд – цианид?»

В коридоре в толпе учеников Эмберли разглядела Дерека и Одри – те стояли лицом друг к другу и разговаривали. Со стороны они производили впечатление счастливой пары, что немного уязвило Эмберли. Но ведь она и не претендовала на парня. Отношения ей ни к чему: до окончания школы осталось совсем немного, и все они разъедутся – так зачем начинать то, чему суждено оборваться вскоре. Но если Одри готова окунуться в них с головой – это ее дело. И все-таки хорошо, что недоразумение между ними разрешилось.

Эмберли подошла к парочке, чего обычно никогда не делала.

– Привет! – коротко улыбнулась.

В глазах Дерека явственно проступило любопытство, а вот Одри… отшатнулась и скривилась. Можно подумать, что Эмберли прокаженная. И не она ли совсем недавно успокаивала рыдающую бывшую подружку?!

– Привет, – отозвался Дерек и тоже улыбнулся в ответ.

Еще неделю назад Эмберли воссияла бы от счастья – сейчас же ей будто впрыснули сок цикуты в кровь, и токсин медленно разносился по всем органам. Через минуту начнутся спазмы в животе, и ее тело окутает слабость, а чуть позже – эпилепсия, пена изо рта и смерть. Кажется, так…

Эмберли неуклюже развернулась и на деревянных ногах двинулась в сторону нужного ей кабинета. Она кое-как отсидела модуль, пожалуй, даже толком не запомнила, что на нем объясняли, – механически записывала под диктовку, делала какие-то пометки, словно ее сознание разделилось на две половины. Одна – рациональная – осталась бесстрастной, занималась привычными делами, чтобы потом не пришлось бегать, искать у кого-то материал, другая – чувствительная – забилась в уголочек и тихонько всхлипывала.

Вторая половинка представлялась Эмберли обиженной маленькой девочкой. Показывать ее – значит выдавать свою слабость.

Потом был перерыв на ланч. Эмберли буквально соскребла себя со стула и дотащилась до дальнего туалета. Сегодня эта санитарная зона была свободной. Конечно, Одри же успокоилась.

Хотелось сделать что-то дикое. Например, написать на дверце одной из кабинок: «Одри сука» или еще что-то не менее «лестное». Только разве поможет?

Эмберли прерывисто вздохнула и, чтобы хоть как-то отвлечься от неприятных мыслей, через лэптоп вошла в игру.

Сегодня заставка не оказала на нее никакого магического воздействия, излишняя пафосность даже отталкивала. Но вот потом само действо… Помимо персонажа с клювом, судьи, обвиняемого и кучи зрителей выступил адвокат: белая маска в виде лица с обведенными черной тушью глазами, строгая одежда гробовщика, трость с набалдашником – головой ворона. Уж не он ли будет последним аргументом защиты? Эмберли не смогла сдержать короткого смешка. Сегодня судье предстояло выслушать и чумного доктора, и его оппонента.

Судили за мелкое воровство некоего Майка Уоррена. Адвокат пытался выгородить подопечного банальной клептоманией. Типа, ничего страшного, большого урона магазинам такие кражи не наносят, все убытки заранее вложены в стоимость других товаров, а обвиняемый таскает мелочовку, не контролируя себя. Прокурор же – ведь тот, в птичьей маске, выполнял такую функцию? – настаивал, что Уоррен в последнее время перешел границу между неконтролируемым поступком и намеренным причинением вреда. Обвиняемый вошел во вкус, играл и воровал вещи все дороже и дороже.

А ведь, кажется, в древности на Востоке отрубали руки даже мелким оголодавшим мальчишкам за стянутый с прилавка фрукт, и никого не волновало, что бедняга не ел уже несколько дней.

Обвиняемый сидел, вальяжно раскинувшись на лавке, и, кажется, не собирался воспринимать происходящее всерьез. Выражение на смазливой физиономии ясно транслировало его отношение: «Да иметь я хотел вас всех!»

Урод!

И опять этот невероятный эффект присутствия. Эмберли снова стало казаться, что на нее смотрит живой человек. В маслянистых глазках легко читались презрение, насмешка и уверенность в собственной безнаказанности. И больше не хотелось придумывать какие-то нелепые приговоры по принципу что первое в голову придет, лишь бы отчитаться. Что там говорилось про Древний Восток и отрубание рук? Вот. Пусть так и будет.

Эмберли торопливо вбила в строчку приговор и, не дожидаясь очередного пафосного финала, захлопнула крышку лэптопа.

8. Посланник Дикé

Не стоит думать, что незначительный проступок не повлечет за собой наказания, что справедливости нет дела до мелких пакостников и воришек. Даже если собственная совесть останется безучастной, мироздание отреагирует на крошечное действие, выведет закономерность, исходя из ничтожной детальки, и в соответствии с ней поменяет будущее. И расплата настигнет, отзовется эхом даже самых отдаленных событий.

За маленькое ли, за большое – за каждое преступление правосудие непременно сочтется с тобой. И не надейся выйти сухим из воды, даже если – всего-то! – угодил ботинком в лужу. Я та капля, что впитается и разъест толстую шкуру безнаказанности. Тебе не помогут ни самонадеянность, ни мнимая удачливость. Я все равно доберусь до тебя, чтобы выставить счет, подписавшись под каждым промахом, и тогда будь готов заплатить за все сполна. Я не даю отсрочек и не прощаю долги.

У полиции своя работа, я не имею к ней никакого отношения, я сам по себе, и, если у нее до чего-то не доходят руки, ничего страшного. Предоставьте это дело мне. Каждый год в этом слепоглухонемом мире пропадает огромное количество людей. Не единицы, многие тысячи! Но еще больше тех, кто творит маленькое ничтожное зло, считая, что имеет на него абсолютное право, и часто отговаривается тем, что судьба к нему несправедлива, что он недополучает того, что ему причитается.

Уверены? Хотите получить свое сполна? Правда? Ну тогда получите и распишитесь.

Вы считаете себя неизлечимо больным? Без паники – вас вылечат. Будьте уверены, найдется такое лекарство, способное исцелить даже самый смертельный недуг. Вы будете корчиться, умолять отменить лечение, ведь в глубине души вы считаете себя абсолютно здоровым – вам просто нравится дурачить других, чувствовать свою власть, сладость того, что получается проворачивать раз за разом, водя за нос кротких покорных дурачков, и оставаться безнаказанным. Это адреналин. Это наркотик. И как каждый наркотик, он требует увеличения дозы. Так получайте!

Что? Вы уже готовы признать себя исцелившимся?

Вы отрывали крылышки мухам? Ведь они ужасны, они разносчики всякой заразы. Будьте уверены, в скором времени вы перейдете на бабочек, потому что, в отличие от слепней, они прекрасны. Потом на котят… Щенков… И людей. Маньяков воспитывает безнаказанность – бесконечный кредит доверия, перерастающий в огромную беду. Но я вмешаюсь и положу ему конец.

Стою перед дверью, ожидая, когда ее откроют. Она распахивается столь стремительно и широко, словно по ней ударяют ногой. Нарочно, с расчетом. Это легко читается по выражению лица Майка Уоррена – по особому прищуру глаз и злорадной ухмылке. Но я успеваю отскочить.

– Ну и? – произносит он, явно расстроенный тем, что дверь не достала меня. Только концы подарочной ленточки испуганно взвились от порыва воздуха.

– Вам посылка, – протягиваю ему коробку и папку-планшет с прикрепленным к ней бланком. – Распишитесь.

Майк пялится недоуменно, пытается выяснить от кого, но его вполне устраивают мои обтекаемые ответы. Он рисует размашистую подпись, небрежно берет коробку и молча захлопывает дверь – ни «спасибо», ни «до свидания». Но мне и даром не нужна его вежливость! Торопливо скачу вниз по лестнице. Дело сделано.

Не важно, когда он откроет мою посылку – прямо сейчас или чуть позже. Это уже совсем не имеет значения. Главное, что правосудие возьмет свое – без рук у него вряд ли получится воровать.

Я давно наблюдал за ним. С тех пор, как узнал, чем он занимается. Чисто случайно глянул сквозь витрину, проходя мимо магазина. Изнутри я бы точно не заметил.

Майк умел занять удачную позицию и улучить момент – еще ни разу никому не удалось его застукать. Но я не все. Провидение осознанно ведет меня туда, где я нужен, где от меня требуется настоящая помощь.

Я молчу, не свожу с него глаз. Вижу, как он суетливо засовывает за отворот куртки поблескивающий глянцем новенький журнал, как исподлобья оглядывается по сторонам, удовлетворенно вскидывается, смотрит прямо перед собой и натыкается взглядом… на меня. Он не пугается, его лицо выражает угрозу. Он что-то произносит – скорее всего, беззвучно, но с четкой артикуляцией, – но мне плевать на то, что я ни слова не слышу. Я прекрасно догадываюсь, что он желает до меня донести – чтобы я даже не думал обращаться к охране или в полицию, иначе…

И я, конечно, не стану жаловаться. Но и пугаться тоже не стану. Я не спеша соберу все улики и факты и передам дело в суд, а потом собственноручно приведу приговор в исполнение. Может быть, даже не сразу, а когда придет его время.

И вот его время пришло.

Бейсболка с логотипом службы доставки отправляется в ближайший мусорный контейнер. Я натягиваю на голову глубокий капюшон и ухожу. Оглядываюсь на ходу, но, похоже, не вовремя, потому что налетаю на прохожего, вывернувшего из-за угла – пожилого афроамериканца, – и выбиваю из его рук бумажный пакет с покупками. Тот лопается, ударяясь об асфальт, продукты разлетаются в стороны.

– Извините, – бормочу и поспешно приседаю, пытаюсь собрать рассыпанное.

Прохожий не ругается, не грозится, лишь наклоняется, тихо крякнув. Поднимает наполовину опустевший пакет и сминает его угол в кулаке, пытаясь заделать прореху.

Смотрю на его руку. Кожа в плотной сети мелких морщин, сухая, тоже чем-то напоминающая бумагу, и такое впечатление, что точно так же шелестит от каждого движения. Линии сосудов рельефно выступают, шевелятся, словно живые существа.

В это время раздается приглушенный хлопок, будто где-то далеко взрывается праздничная петарда. Вздрагиваю и замираю одновременно со стариком – так и стоим, прислушиваясь. Если он пытается разгадать, что это было, то мне мало интересна причина. Я твердо знаю: то была не петарда, и кому-то сейчас явно не до праздника.

Поднимаю с асфальта луковицу, кладу в подставленный мне пакет и еще раз повторяю:

– Извините.

– Ничего страшного, – откликается афроамериканец, пытаясь заглянуть мне под капюшон.

Но я еще сильнее наклоняю голову, даже немножко отворачиваюсь. Не люблю пристальных, въедливых взглядов. Не надо меня рассматривать. Я всего лишь тень. Я посланник, исполнитель и не претендую на великую значимость.

9. Эмберли

Вой сирены стеганул по ушам, сверлом дантиста вгрызся в сознание. Эмберли вскинула голову.

Опять она так сильно задумалась на ходу, что забралась черт знает куда – в район обшарпанных многоквартирных домов для малоимущих, престарелых и прочих, пользующихся жилищными субсидиями. И что ей здесь могло понадобиться?

Если честно, Эмберли даже не смогла толком вспомнить, зачем вообще вышла из дома и куда собиралась идти. Наверное, решила добежать до магазина, потому что в холодильнике опять мышь повесилась. Мамаша с дружком еще вечера выгребли все подчистую, и утром ей пришлось довольствоваться единственным куском хлеба для тостов и остатками арахисовой пасты, размазанной по стенкам банки.

Мимо промчалась неотложка, оглушив очередным тревожным воплем, который резко оборвался, стоило машине исчезнуть за углом, и ноги сами понесли Эмберли следом. Что там происходит?

Возле одного из подъездов уже стояла полицейская машина, и около нее два карабинера непринужденно трепались о чем-то. Эмберли двинулась вперед, поближе, чтобы лучше расслышать слова.

– Парень. Белый. Пару раз проходил по нашим сводкам, но ничего серьезного – мелкое воровство в супермаркетах. Похоже, оторвало кисти рук. Ну, если и не совсем оторвало, то там мало что осталось. Вряд ли удастся восстановить. Сам видел. Будто пальцы через мясорубку решил перекрутить.

Эмберли передернуло, словно внутри сработал щелчок оружейного затвора. Вклинившись в толпу зевак, она стала вглядываться в темное жерло подъезда. Через несколько минут показались парамедики, бережно катящие носилки с прикрепленной капельницей. Пока они укладывали пострадавшего в машину, девушка разглядела его лицо.

То самое! Которое нагло улыбалось ей несколько дней назад с экрана лэптопа. Только сейчас оно было застывшим и безжизненно серым. Из-под полузакрытых век виднелись белки закатившихся глаз в ярко-красной сетке сосудов.

Клептоман. Как его? Майк Уоррен?

Во рту появился привкус тухлого лука. Настолько острый, что Эмберли почувствовала тошноту. Может быть это из-за случайного взгляда на драный пакет с продуктами в руках старика-афроамериканца, который стоял от нее всего в нескольких шагах?

Девушке не хотелось, чтобы ее вывернуло прилюдно. На подкосившихся ватных ногах она кое-как убралась в ближайшую подворотню, которая к привкусу лука добавила еще и едкий запах мочи и пищевых отходов, и там уже согнулась, больше не в силах сдерживать рвотные позывы.

Только это не помогло. Руки тряслись, желудок противно сжимался, перед глазами стояло лицо человека на носилках, пятна крови, расползавшиеся по покрывалу – скорее всего, в том месте, где находились изуродованные руки.

Боже! Что это? Случайность? Совсем недавно она вынесла приговор, а сегодня увидела последствия его исполнения. Может ли быть такое?

Стремглав пронеслась мысль: надо узнать, был ли Уоррен клептоманом! Надо вернуться, послушать, что говорят соседи! Наверняка же кто-то в курсе.

Эмберли шла и молилась, чтобы все оказалось лишь ее разыгравшейся фантазией. И пострадавший не Майк, не Уоррен. Просто мелкий пакостник из муниципального района, который сам баловался со взрывчатыми веществами. Да мало ли зачем ему это понадобилось!

А внешность… Ну, обычный белый парень. Легкое сходство. Привиделось.

– А! – неожиданный толчок едва не сбил Эмберли с ног.

Не то чтобы сильный, просто коленки и сами по себе подгибались, ее слегка покачивало – от слабости, от мыслей. Поэтому хватило и легкого тычка в бок оттопыренным локтем.

– Смотри, куда прешь, – раздался хрипловатый голос.

Эмберли с трудом удержала равновесие, выпрямилась, обернулась, но увидела только спину. Вроде бы мужчина. Невысокий, узкоплечий.

– Сам смотри, – огрызнулась она в ответ.

Получилось совсем тихо и ничуть не грозно, но мужчина все равно услышал и тоже обернулся, мрачно глянул из-под натянутого на глаза капюшона, но только снисходительно усмехнулся и двинулся дальше.

Народ у подъезда, как ни странно, уже рассосался. Машина скорой помощи уехала. Болтающие полицейские сменились другими – молчаливыми, сердитыми. Лишь старик-афроамериканец флегматично выгуливал мелкодрожащую облезлую собачку непонятной породы. Та подбежала к Эмберли и принялась обнюхивать ее ботинки.

– Элси, фу, – хозяин дернул за поводок, но его питомица уперлась.

Девушка присела к ней, скрывая брезгливость, потеребила за ушами.

– Привет, Элси, – сказала нарочито-бодро. – Ты хорошая девочка?

И старик расцвел, подошел ближе:

– Любите собак? – склонился над девушкой.

– Наверное, – пожала плечами Эмберли.

– Я люблю. Ну, во всяком случае, больше, чем людей, хоть это и не оригинально звучит.

Старик опять дернул за поводок. Собака, наконец, отвлеклась от ботинок Эмберли, и тогда девушка поспешно встала. Боясь, что собеседник сейчас уйдет и ничего выяснить не удастся, поинтересовалась, кивнув в сторону полицейских:

– А что здесь случилось?

Афроамериканец недоуменно покосился на девушку. Какие-то невысказанные соображения, буквально витающие в воздухе, провисли пыльной паутиной и растаяли. Эмберли съежилась. Ей показалось, будто старик подозревает ее в причастности к произошедшему. Но ведь этого просто не могло быть! По всем параметрам. Случайный свидетель не мог ничего знать о тестировании, а сама Эмберли никак не могла быть связанной с реальным происшествием.

Просто бред какой-то! Где игра, а где жизнь? Им никогда не соединиться в единое целое, не проникнуть друг в друга. Это за гранью вероятного. К черту нелепое чувство вины, к черту глупые фантазии и взаимосвязи! Их не существует. И сейчас Эмберли это докажет, докажет самой себе в первую очередь.

Она решительно посмотрела в лицо старику:

– А вы не знаете, как его зовут? – голос все же предательски дрогнул. – Ну… этого. Парня. Пострадавшего.

Афроамериканец склонил голову к плечу, задумчиво свел брови, пожевал губами и только тогда произнес:

– Точно не знаю. Вроде бы Майкл. Или просто Майк. – Он глянул на свою собачонку, словно ждал от нее подтверждения, но та продолжала вертеться у его ног, ни на что не обращая внимания. Тогда старик добавил: – Во всяком случае… так его кличет подружка. – И пожаловался напоследок: – Они всегда слишком громко разговаривают. И не только разговаривают.

Эмберли судорожно сглотнула. Хотя она по-прежнему пыталась утешить себя тем, что имя довольно распространенное и это с большой вероятностью может быть совсем другой Майк или, действительно, Майкл. Просто так уж совпало.

– А фамилия?

Старик помотал головой, видимо, показывая, что понятия не имеет, и еще раз пристально глянул на Эмберли.

Та осознавала, что своим вопросом только добавит подозрений, но все равно не удержалась, спросила:

– Уоррен?

– Вот уж не знаю, – собеседник на радость пожал плечами. – Но, если хочешь, спроси у домовладельца. Он сейчас на месте. Недавно его видел.

– Да, – согласно кивнула Эмберли.

«Если хочешь». Но она совсем не хотела.

Хватит себя успокаивать! Хватит искать отговорки – все равно не поможет. Уж слишком много совпадений: имя, факт, наказание… и копы болтали – Эмберли вспомнила – про мелкие кражи в магазинах. Пусть не совсем точны, но все-таки слишком очевидны параллели между несчастным случаем и вынесенным ею приговором. Руки! Ведь парень лишился рук.

– Ладно. Ерунда. Спасибо! – Эмберли заставила себя улыбнуться и даже легко махнуть, словно речь шла о каком-то мелком происшествии. А потом якобы беззаботно двинулась прочь.

Ей было уже не до магазина и не до еды, в голове билось пойманной птицей: сегодняшние совпадения не случайность. И игра, вполне возможно, не совсем игра. Но тогда, значит, предыдущие осужденные тоже существовали в реальности, и каждый вынесенный Эмберли приговор…

Дьявол! Как же их звали? Тех, других! Сэмюэль… Сэмюэль… Адлер. Кажется, так. И кто там был еще? Ведь недаром имя обвиняемого показалось смутно знакомым. Эмберли определенно слышала его и раньше. Руперт? Нет! Купер… Купер Швайгман.

Скорее вернуться домой, найти, проверить, есть ли они на этом свете. Не то чтобы Эмберли предполагала, будто их не стало по ее вине, – необходимо было просто узнать, существуют ли они на самом деле, в реальности? Или существовали…

Дома орал телевизор. Значит, мать отдыхает и, скорее всего, не одна. Уточнить, так ли это, желания не возникло. Эмберли просто прошмыгнула в свою комнату и заперла дверь. Усевшись перед монитором, она прикрыла глаза.

Так. С чего можно начать поиски? Не сказать, чтобы у нее была хорошая память на имена, но эти запомнились. Уж слишком театрально и патетично персонаж с клювом представлял обвиняемых. Напористо и четко. И произносимые имена словно отпечатались в сознании.

Сэмюэлю лет десять-одиннадцать – обычный мальчишка. Такие бегают по улице, горланя, как апачи, катаются на велике, лазают по деревьям и заброшкам. А этот еще и сумел чем-то привлечь внимание создателей игры. Кажется, Эмберли присудила ему порку. Но таких паршивцев довольно часто наказывают ремнем.

Купер Швайгман. Он, скорее всего, ровесник Эмберли или чуть младше. Да, гаденыш тот еще! Пожалуй, с него начать поиски будет проще.

Получилось не только проще, но и быстрее. Конечно, Эмберли в первую очередь порылась на сайте собственной школы и нашла почти сразу. Оказалось, они учатся вместе, только Швайгман двумя годами младше. На фото у него не такой взгляд, как в игре, но в целом очень похож на своего персонажа.

К горлу снова подступил комок. Эмберли принялась часто сглатывать слюну. Какой же она вынесла ему приговор?

Кажется, дело было связано с поджогом. Она еще долго думала, раздражаясь, что игра не предлагает подходящих вариантов, а потом прикололась, вбив во всплывшее окошко словосочетание, больше похожее на метафору: «Пройти сквозь огонь». Боже, как же хочется надеяться, что ее не восприняли буквально и Швайгман не оказался в настоящем пекле.

Пальцы дрожали, пока Эмберли перебирала вкладки местных новостей, а сердце бешено колотилось о ребра и вдруг замерло, когда взгляд уперся в маленький прямоугольник фотографии. Чернота ночи, оранжевые всполохи. «Пожар в заброшенном здании у реки».

Просто совпадение. Просто совпадение. Просто совпадение. Ну, пожалуйста!

«Огонь был вовремя замечен, и прибывшим пожарным удалось быстро справиться с возгоранием. Большого ущерба не причинено, потому что сооружение стояло на отшибе и не использовалось ни в качестве жилья, ни в качестве производственного помещения. Несмотря на это, имеется пострадавший – ученик старшей школы, Купер Швайгман».

Перед глазами поплыли мутные пятна. Эмберли даже показалась, что сейчас она просто отключится. Сознание отказывалось воспринимать происходящее, по-прежнему с тупым упрямством гоняя будто бы поставленную на бесконечный автоповтор короткую фразу: «Просто совпадение». Но она уже не спасала, наоборот, выглядела злой насмешкой. Ведь нет же! Нет! Но как бы ни хотелось себя убедить, больше не получалось. Все это не могло быть совпадением. Никак не могло.

Но… по крайней мере, «пострадавший» не равно «погибший». Или…

Эмберли проморгалась и все-таки дочитала: «Молодой человек доставлен в больницу с ожогами и отравлением угарным газом. Толком объяснить, как он оказался в здании и что там произошло, пострадавший не смог».

Чертова игра! Ее разработчик – маньяк, помешанный на правосудии. Разве нормальному человеку пришло бы подобное в голову? А самое страшное, Эмберли оказалась замешанной в его больные фантазии. Что ему стоит под конец вынести приговор ей самой?

Холодок пробежал по всему телу, девушку передернуло. Каждый волосок на теле поднялся, словно антенна, пытающаяся уловить опасность. Эмберли оглянулась, хотя точно знала, что комната заперта и кроме нее здесь никого нет.

Позвонить в полицию? Рассказать обо всем? И распрощаться со своими мечтами об учебе, о будущем подальше от этой беспросветности, этой комнаты, этого мрачного городишка? Нет уж, увольте!

Эмберли глубоко вздохнула. Как там учила мисс Хетчет на каком-то проходном тренинге? «Вы не должны брать на себя ответственность за чужие проступки. Пусть отвечает тот, кто виновен на самом деле». Не Эмберли разработала эту игру. Она лишь ввязалась в нее по глупости. Значит, надо просто отказаться, написать все, что думает о разработчике, и непременно пригрозить полицией.

Войдя в свой почтовый ящик, девушка внимательно проглядела письма. Нужное никак не находилось. Видимо, оно пришло раньше, чем ей запомнилось. Эмберли открыла предыдущую страницу списка, но письма и там не было.

Она проглядела входящие раза три, мысленно уговаривая себя, что просто пропустила. Ведь ни у кого, кроме нее, доступа к ее е-мейлу нет, а само удалиться письмо не могло. Тогда в чем же дело? Разработчик взломал ее ящик? Или вообще был у нее дома, копался в компьютере, просматривал вкладки?

Девушка еще раз оглянулась. Казалось, что из каждого угла на нее смотрят невидимые глаза. Паранойя заволокла сознание грозовой тучей. Мозги лихорадочно соображали: что можно сделать, чтобы выйти на разработчика? Крякнуть игру? Но у Эмберли слишком мало данных. Тем более здесь ее цель не получить больше бонусов, а доходчиво объяснить этому помешанному, что главный преступник – он сам. Остается только один способ, проигнорировать который разработчик не сможет!

Зайдя на сайт игры, Эмберли почувствовала, что дрожит. Зубы отбивали дробь, едва ли не в такт забористой мелодии, и она поспешила выключить звук. Ей было плевать, если честно, кого сегодня будут судить, – целью служило лишь диалоговое окно. Но когда обвинитель вывел подсудимую, Эмберли невольно присмотрелась.

Девушка показалась знакомой, память услужливо предоставила недавнюю ситуацию в каком-то магазине. Эмберли вспомнила, что сегодняшняя обвиняемая сидела за кассой – вероятно, работала продавщицей. И что? Обсчитала кого-то? Нагрубила? Теперь рубите ей голову! Вешайте! Каждый, независимо от обстоятельств, имеет право на жизнь, и не наше дело его судить. Тем более в игре!

Эмберли подогревала свою злость и решимость написать разработчику все, что она о нем думает. Да кто он такой? Возомнил себя божеством? Высшим судией? Она испытывала такое напряжение, словно не могла дождаться автобуса, как тогда, в детстве, когда одна стояла на остановке, а с другого конца улицы на нее надвигалась свора бродячих собак.

Едва заметив всплывшее диалоговое окно, Эмберли принялась строчить. Но не приговор на этот раз. Отказ дальше участвовать в преступлении. Потому что устраивать самосуд – это тоже преступление. Одно дело – выносить приговор боту, набору пикселей, нулей и единиц, совсем другое – живому человеку.

Нажав на «enter», она почти равнодушно проследила, как сворачивается диалоговое окно, как обвинитель уводит девушку-кассиршу, как адвокат, будто заметив обращенный на него взгляд, подходит ближе… ближе… ближе… и вонзает свой колкий и едкий взгляд прямо в Эмберли.

– У него синие глаза, – отметила она в полголоса неожиданно для себя.

Зачем ей было это нужно? Что оно давало? Такой цвет глаз – совсем не редкость, и далеко не факт, что внешность этого персонажа тоже взята из реальной жизни.

10. Эмберли

Эмберли поминутно заглядывала в почту: ничего. Разработчик игры издевался? Или просто решил проигнорировать ее выпад? Подумаешь, найдет другого тестера, который будет вдохновлять его безумные фантазии. Далеко не всем, как Эмберли, «повезет» встретить того, кому вынесли приговор.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

Вернуться

2

Проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

Вернуться

3

Проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

Вернуться

4

Проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

Вернуться

5

Проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России запрещена.

Вернуться