Наталья Николаевна Алексеева
Манино счастье
Роман

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Алексеева Н., 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

* * *

Моим родителям, семье, роду

Дисклеймер: «Все имена и события в романе вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, живущими ныне или ранее жившими, случайны».

Часть 1

О своем детстве Маня рассказывать не любила. И если ей задавали вопросы о ее детстве, то она что-нибудь сочиняла. На Манин взгляд, история ее происхождения была тем, что следует скрывать. Еще бы: Маню и ее сестру-близнеца мать родила от некоего таинственного мужчины, за которым некоторое время была замужем и который очень быстро из их жизни исчез. Дети знали только его имя – Борис. И то не от матери, а просто потому, что в документах каждой в графе «Отчество» значилось «Борисовна». Отцовской фамилии в документах не оставили – обеим девочкам поменяли фамилию на материнскую – Казариновы.

Младший их брат Киря был и вовсе приемным: когда он только-только родился, его родители уехали на заработки на Крайний Север, оставив внука на бабку (мать матери). Пообещали, что через полгода вернутся. Но не вернулись и пообещали, что еще через полгода точно приедут домой. Но они снова не приехали. Бабка Кири обиделась на дочь и зятя и тоже перестала им писать. И даже когда они захотели вернуться за своим ребенком, она делать им это запретила – так сильно была обижена. Она растила внука в любви и обожании. Но как только ему исполнилось семь лет, умерла. И над мальчиком нависла угроза в виде страшного слова «детдом».

Но мальчик в детдом, к счастью, не попал: правдами и неправдами, проскандалив несколько недель с сельсоветом и местной опекой, его усыновила бабушка Мани и Вари – Капитолина Ефимовна, жившая в Сибири, в деревне Петухово, – старинная подруга родной бабушки Кири. В то время Маня и Варя уже жили в доме у своей бабушки – Капитолины Ефимовны, ибо их мать вечно была занята своей работой. «А что? Где двое – там и трое», – говаривала бабка и растила детей.

Обе сестры и их названый брат жили между собой дружно: помогали друг другу, правда, время от времени ругаясь с бабкой и между собой. Иногда девочки поддразнивали Кирю, называя его своим «дядькой». Но он не обижался и даже в ответ называл их «племянницами». И вроде бы все было неплохо, если б только Маня и Варя не скучали по матери, постоянно жившей в Москве.

* * *

Когда-то давно Манина мать, Людмила Казаринова, была настоящей красавицей и при этом вполне уважаемой преподавательницей физики в одной московской физико-математической школе-интернате, где жили и учились одаренные дети, собранные здесь со всего Советского Союза. Ее ученики побеждали на олимпиадах, после школы поступали в университет и со временем становились гордостью научно-исследовательских институтов страны – открытых и закрытых.

По мнению Мани и ее сестры Вари, эти дети и были смыслом и единственной любовью их матери. Но девочек мучила не одна только эта обида. Вторая их обида заключалась в том, что мать никогда им не рассказывала про их отца.

Девочкам лишь однажды сказали, что он был человеком героической профессии, которому нельзя было раскрывать ни своего имени, ни своего местонахождения. Когда-то Мане и Варе такого объяснения было достаточно: главное, что их папа был героем. Возможно, даже разведчиком или космонавтом. А не каким-нибудь там механизатором, или трактористом, или просто алкоголиком: таких отцов у соседских детей было пруд пруди. Но потом тоска по отцу стала сильнее, правда была какой-то неявной. Эта тоска как будто впиталась в обои, наклеенные в их деревенском доме. Со временем сестры, не сговариваясь, этой темы почти не касались, тем более что судьба Кири была еще более странной и печальной, чем их судьба.

Когда Маня и Варя появились на свет, мать до года продержала их при себе: кормила грудью, но потом отправила к своей матери – к бабке Капитолине Ефимовне. У нее не было другого выхода: будучи преподавателем в ТАКОЙ школе, она не могла позволить себе сидеть дома с детьми. Так что она продолжала свою таинственную жизнь в Москве, а ее дети тем временем жили в далекой сибирской деревне Петухово.

Их бабка, баба Капа, бывшая учительница математики в деревенской школе, вышедшая к тому моменту на пенсию, была раздражительной и скорой на расправу. Детей она колотила всем, что попадалось под руку. Нельзя сказать, что у нее было злое сердце или скверный характер, просто так сложилась ее жизнь. Она, как и ее мать, растила детей одна. Капитолина Ефимовна не стала жить со своим мужем, который был горьким пьяницей и, по ее словам, слабаком. Ее мать тоже почти всю жизнь прожила в одиночестве: она рано потеряла мужа, который не выдержал высылки из Москвы в Сибирь.

Баба Капа по этим причинам относилась ко всем мужчинам и мальчикам (и к ученикам, и даже к Кире) с подозрением: ей казалось, что они все – слабаки и потенциальные пьяницы.

Киря знал, конечно, что бабка в глубине души любит его (иначе не усыновила бы), но вечно чувствовал себя виноватым из-за своего происхождения, поэтому он старался бабке Капе угодить – по хозяйству и особенно в учебе, потому что в школе спрос с него – приемного сына бывшей учительницы – был большим. Но усмирить мальчишескую натуру окончательно он, конечно, не мог: и с обрыва в реку сигал с друзьями, и по деревьям лазал. Даже несколько раз с медведем в лесной сибирской глуши встречался, хотя знал, что дальше заимки ходить было нельзя. Так что перепадало ему за это изрядно и регулярно.

Правда, Кире повезло: с самого раннего детства его взял под свое крыло бывший бригадир-механизатор Трофим Матвеич, живший по соседству. Уже много лет он был вдовцом. Его сын с дочкой жили в Свердловске, приезжали нечасто. Вот ему и было в радость возиться с Кирей. Поговаривали еще в деревне, что давно когда-то захаживал он время от времени к их бабке Капе, да она не больно об этом распространялась, так как, по ее словам, «дело это было прошлое». А Киря с Матвеичем и на охоту ходил, и в моторах тракторных ковырялся, и мастерил что-нибудь. Так что и в самом деле ему повезло.

Сестры, конечно, в чем-то были похожими друг на друга, но все-таки у них была разная внешность и абсолютно разные характеры.

Варя считалась старшей, так как родилась на несколько минут раньше Мани. Она была тихой и усердной и очень похожей на мать: с тонким профилем и темными миндалевидными глазами. Она тоже рано поняла, что лучше стараться – и в школе, и в бабкином доме, – и потому без конца сидела над книжками. За что бабка ее, кажется, любила больше и поощряла частенько. То конфет ей купит и в ранец незаметно подсунет, то юбку новую, то тетрадку красивую. За старание ее и учителя хвалили, и бабка.

Отрадой Вари были книги – целый мир, в который можно было убежать от почти нищей жизни, от ощущения беспомощности и от осознания своего странного положения. Когда она была совсем маленькой, она любила книги про животных и растения. Они казались ей иной цивилизации, пришельцами с других планет, которые чудом остались жить с людьми и на любовь отвечали любовью, и с ними ей все было понятно. В отличие от мира людей, где на любовь отвечали холодом и разлукой.

Но когда Варя стала старше, мать однажды привезла ей книгу Якова Перельмана «Занимательная физика», и Варя влюбилась в эту науку. Она постоянно читала и перечитывала книгу, подаренную матерью, а потом часами просиживала в библиотеке, читая старые и новые энциклопедии, открывая удивительный и таинственный мир, в котором всем и всему было место – от атомов до далеких планет.

* * *

А Маня была средней сестрой. То есть младшей из двух сестер, но так как детей в семье было трое, то все считали ее средней. В ней не было ни одной материнской черты, но у нее были огромные голубые, сияющие глаза, которые придавали ей совершенно ангельский облик. Да еще светлые волосы с золотистым отливом. Может быть, она была похожа на отца. Но сказать этого точно было нельзя, ведь сестры никогда его не встречали.

Собственная внешность ей не нравилась. Глаза ей казались какими-то несоразмерными лицу, волосы – тонкими и бесцветными, уши казались ей почти лишенными мочек, а нос – слишком острым.

Часами она стояла перед зеркалом, смотрела на себя и думала, как ей можно было бы стать красавицей. Такой, как мать. Но в голову, кроме отчаяния, ничего не приходило.

Да еще и бабка подливала масла в огонь. Бывало, выпьет рюмку водки в субботу после бани, посмотрит на Маню, и затянет: «Да-а-а-а-а, средняя и есть средняя. Во всем ты, Манька, средняя. И ум средний, и лицо – смотреть не на что. Одно слово – ненормальная. Потому мать вас и не забирает к себе. Гордиться-то нечем… Ты, Манька, в школе-то старайся, тебе в люди надо выбиться хоть как-нибудь, раз умом и красотой ты обойденная. Даже папашка ваш сбежал. Да что с мужиков брать, со слабаков…»

Потом бабка ложилась и начинала храпеть, а Маня плакала под одеялом, чувствуя нарастающую ярость, смешанную с беспомощностью, и жалость к себе, к брату, сестре и матери.

А однажды она, дождавшись, пока все уснут, пошла к Большой Реке и хотела броситься в ее ледяную осеннюю воду, но, к счастью, одумалась.

Одумалась, решив, что она нужна брату и сестре. Ей казалось, что всем им она заменяла мать. И ей нравилась эта мысль. Во-первых, как ей казалось, она была источником тепла для всех, а во-вторых, какая-никакая, а это уже была власть над обстоятельствами. Так она могла контролировать ситуацию. Причем с самых ранних лет. Незаметно, исподволь, она проталкивала свои варианты решений тех или иных вопросов. Мирила всех, находила для каждого свои слова, умела убедить каждого члена семьи в чем угодно. Даже бабку. Особенно бабку! Хоть бабка почему-то считала Маню недалекой, Маня умела так с ней поговорить (по просьбе ли сестры и брата или по собственным надобностям), что бабка делала так, как Мане было надо.

Маня умела наблюдать за людьми. Она знала о каждом жителе деревни довольно много: кто куда по вечерам ходит, кто кому симпатизирует. Она, будучи ребенком, порой даже легко предсказывала, кто за кого выйдет замуж или кто на ком женится.

И все же Маня очень переживала о том, что она не так умна, как ее сестра и брат. Но к пятнадцати годам она научилась выживать в этих сложных условиях, поняв одну главную вещь: внимательное наблюдение и умение находить общий язык с любым человеком дают надежный контроль над любой ситуацией. А значит, и власть.

* * *

Мама время от времени присылала детям письма, а сама появлялась в их деревне только раз в год, в конце июня, ровно на три дня, после того, как принимала у своих учеников выпускные экзамены и перед тем, как уезжала в отпуск – всегда на Кавказ.

Дети не знали, одна ли она отдыхала на Кавказе или с кем-то, но они совершенно точно знали, что мать их с собой на Кавказ никогда не возьмет. Как бы им ни хотелось увидеть таинственное Черное море и волшебные горы, на вершинах которых даже летом, неизвестно каким образом, лежал снег. Все, что им доставалось, это открытки с видами Кавказских гор и любительские фотографии моря, сделанные то ли матерью, то ли еще кем-то, им неведомым. Бабка приучила сестер на мать за это не обижаться: говорила, что матери нужно отдохнуть от своих учеников-оболтусов. Втайне же бабка надеялась, что ее дочь все же устроит свою судьбу – если не в Москве, так в своих черноморских отпусках.

Вернувшись с Кавказа, Людмила Казаринова появлялась в доме своей матери сияющая неземной красотой, как принцесса из чехословацкой киношной сказки, с подарками и ласковыми словами.

Но терпения ей не хватало: уже на второй день они с бабкой начинали отчаянно ссориться, обе курили и кричали друг на друга страшными громкими голосами, в которых, как от удара сабель, то и дело звенел металл.

Бабка называла детей «си́ротами» и «брошенными», а свою дочь – «гулящей». И детям было страшно. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, в своей комнате и молчали, не в силах смотреть друг другу в глаза. (Ведь так их называли соседи: и в глаза, и за глаза.) Им было невыносимо страшно и стыдно тем самым жутким видом стыда, когда они верили в собственную ущербность, но совершенно не видели никакой возможности хоть что-то исправить. Потому-то они были друг за дружку горой.

Прекращала ругань всегда средняя, Маня. Она выходила из укрытия и дрожащими руками пыталась обнять то мать, то бабку, которые в своем запале порой стряхивали Маню с себя словно назойливое насекомое. Но все же благодаря ей, Мане, ругань скоро прекращалась, и все ее участницы, тяжело дыша, расходились кто куда.

Да и в школе она всегда мирила ссорившихся детей: ей казалось, что, если ссору или драку не остановить, произойдет что-нибудь страшное, непоправимое, и что только она в ответе за всё и за всех.

Правда, иногда, все еще находясь в круговороте ярости, мать начинала паковать вещи детей в свой маленький чемоданчик, а бабка налетала на нее с криками: «Себя сгубила, так хоть детей оставь в покое!» – и мать, вдруг обессилев, опускалась на стул. А потом уходила на берег Большой Реки…

Последний день ее пребывания всегда тянулся долго и бывал мучительным. Бабка демонстративно не выходила из своего угла, мать поминутно курила, дети чувствовали вину и беспросветную беспомощность.

И только Маня, средняя, притворно глупыми вопросами и репликами, как могла, сглаживала этот острый, как лезвие, последний день визита матери.

Это был год, когда Варя уехала в Москву – учиться в той самой физико-математической школе, где преподавала ее мать. То, что она будет физиком, было давно решено.

Маня хотела ехать с ней: ведь они никогда в своей жизни не расставались даже на минуту. Маня даже ходила на почту, чтобы позвонить матери и разрешить ей приехать в Москву вместе с сестрой, но мать была неумолима.

«Варя – будущий физик, и ее место – в моей школе. А ты здесь учиться не сможешь», – как заведенная повторяла мать, а потом и вовсе положила трубку.

Варя обещала безутешной Мане писать каждую неделю, но слова своего не сдержала. Ее поглотила новая жизнь. Пять дней в неделю Варя училась не поднимая головы, а на выходных вместе с матерью они ходили в театры, музеи, кино, на ВДНХ и даже несколько раз – в лабораторию одного научно-исследовательского института. Они обе мечтали, что Варя выучится в университете, а со временем станет ученым-физиком или будет работать вместе с матерью в той же самой физико-математической школе.

Варя боялась писать сестре еще и потому, что сейчас, здесь, в Москве, мама была только ее. Наконец-то. А если бы Маня приехала сюда, то мать снова пришлось бы делить. К тому же (думала Варя) Киря не должен был один оставаться с сердитой бабкой, которая отчаянно скучала по старшей из сестер.

Так что Варя была в Москве, а Мане и Кире все чаще доставалось от бабки, отчего Маня все больше чувствовала страшное бессилие и бесправие. И тоску по своей любимой сестре.

* * *

В те годы Маня очень сблизилась со своей школьной подружкой – умницей и отличницей Валечкой. Валечка была дочкой петуховской докторши и, как ее мать, собиралась стать врачом. Она без конца читала книжки, которые брала в библиотеке, и те, которые ее мать выписывала из Новосибирска. Валечка на будущий год собиралась в медицинское училище, и тоже в Москву. Валечка говорила, что потом поступит сразу на третий курс медицинского института: ей давно не терпелось приступить к делу. Она-то и придумала для Мани отличный план.

Однажды зимним вечером, сидя в библиотеке и готовясь к завтрашнему докладу по физике, подружки разговорились снова про Валечкин отъезд.

Сверкая глазами, Валечка жарким шепотом сказала Мане:

– А поехали летом в Москву вместе со мной! Тоже поступишь в медицинское училище, а?! Будет легко! Вот увидишь! А я тебя подготовлю! Вместе будем жить в общежитии! Давай?!

Маня изумилась и застыла. А через минуту вдруг ее осенило. И в самом деле! Здесь ей жить было невыносимо. Варя уехала и забыла ее. Мать тоже не приезжала. У брата тоже были свои дела, он только и знал, что возиться со своими тракторами. Бабка без Вари стала совсем раздражительной. К тому же Маня никак не могла решить, кем ей быть. Ни к одному школьному предмету она не испытывала интереса. Она даже взяла в библиотеке детскую книжку «Кем быть?» в надежде найти там хоть какую-нибудь идею для будущей профессии. Но книжка так и не дала ей ответа. Она чувствовала, что ее призвание состоит в чем-то, о чем не было написано в этой книге. Но что это могло быть – кто бы ей сказал…

Потому-то ей и понравилась Валечкина идея. Наконец она увидит в своей жизни что-то другое, интересное, захватывающее и, возможно, поймет, кем ей нужно стать! К тому же Маня смогла бы уехать к матери и сестре: без матери она, конечно, привыкла обходиться, но без сестры она была как без руки.

Дело оставалось за малым: нужно было эту идею выложить бабке. Маня несколько дней собиралась с духом, все ходила вокруг да около, пока сама бабка однажды вечером не спросила ее:

– Да что ты маешься всё? Спросить хочешь? Или сказать? Ты там не ребенка нагуляла, часом?

Маня в ответ засмеялась, да и выложила бабке все как есть. Сказала, мол, хочу с Валечкой в Москву ехать, профессию медсестры получать. Сказала и зажмурилась. И, зажмуренная, выговорила что-то бессвязное, вроде: «Чтобы тебя, бабуленька, лечить и других хороших людей».

Бабка выслушала Маню, но не заругалась, а, наоборот, задумалась, глядя куда-то в потолок.

– М-м-м-м… – медленно промычала бабка после затянувшейся паузы. – А что… Это идея… Медсестра – хорошая профессия. Ты и в Москве сможешь работать, и… тут, если захочешь вернуться. – Тут бабкин голос дрогнул, и она нахмурилась и даже как будто всхлипнула. Впервые в жизни она всхлипнула при Мане. – Езжай, девочка, езжай. Только не забывай свою бабку Капу, – надтреснутым голосом продолжила она.

Манино горло сдавило невидимой рукой, а из глаз покатились крупные слезы.

– Ну не плачь, не плачь, – проворчала бабка уже своим обычным голосом. – Иди ложись. А завтра позвоним из сельсовета в Москву матери, пусть она там все узнает про документы и… и… уладит.

* * *

Дальше ситуация развивалась очень быстро. Через несколько дней мать приехала в Петухово, воодушевленная и разгоряченная происходящим. Она обняла Маню и Кирю, раздала им подарки, и сразу они пошли с бабкой прогуляться к реке. А когда вернулись, бабка была неправдоподобно тихой. Только ее красное лицо говорило о том, что пронеслась буря. У матери лицо было заплаканным, но по-прежнему светилось воодушевлением.

– Дети, – сказала бабка тихим хриплым голосом. – Дети… Вашей маме дали в Москве большую квартиру. Там места хватит всем. Вы можете поехать с ней. – Потом бабка откашлялась: – Кто хочет… может поехать с ней.

– Дети мои любимые, поедем домой, в Москву! И ты, Машенька, и ты, Киря! – выдохнула мать и радостно оглядела детей.

Маня и Киря переглянулись. Потом они извинились и на несколько минут вышли из дома во двор. Вернувшись, они все вместе подошли к матери, и Киря, опустив голову, хрипло сказал:

– Мама Люда… ты прости меня… Но я… не могу ехать. Председатель обещал Трофим Матвеичу, что если я здесь останусь, то мне стипендию в техникуме большую дадут, отслужу рядом, в нашей военной части, а потом на новых тракторах работать буду… На новых, понимаешь? А вот Маня может! Маня обязательно с тобой поедет! Она давно хотела!

Бабушка радостно выругалась, почище мужика, а потом громко засмеялась, да так, что слезы заструились из глаз, потом закашлялась. И сквозь слезы и смех прохрипела счастливо, глядя на Кирю:

– Э-э-эх! Патриот какой!

Мать растерянно смотрела на Кирю: она ведь почему-то была уверена в том, что ему тоже захочется в Москву.

– Мам Люда, ты не переживай, я к тебе еще приеду в гости. Летом. Хочешь? – с жаром предложил Киря.

Маня изумленно молчала. Вот это да! Вот как повернулась жизнь! Оказывается, всё складывается как нельзя лучше: и бабка одна не останется, и она, Маня, будет жить в Москве с мамой. И с Варей. Хоть Варя всё это время совсем не вспоминала о сестре.

– А ну вас всех к лешему, – проворчала бабка, – до кондрашки меня доведете.

И, уйдя на кухню, загремела там посудой. Потом она жарила блины с припеком, а потом они, все вместе, долго пили чай, ели блины, болтали и смеялись, как никогда раньше. И в окошках их дома долго горел свет.

* * *

Прошло два года. На дворе стоял тысяча девятьсот девяносто второй год.

Мать, Варя и Маня жили вместе в новой московской квартире. Жили по-королевски – у каждой было по комнате, где они делали что хотели.

Мать бесконечно читала, готовясь к урокам, и непрерывно курила, отчего из-под двери ее комнаты выползал едкий дым, который порой сводил обеих дочек с ума.

Мать выглядела уже не так хорошо: она сильно похудела, лицо стало темным, она поминутно кашляла, перестала заботиться о себе. Хозяйством она не занималась. Лишь время от времени готовила дочкам странный суп из тушенки, картошки, морковки и макарон, который Варя едко окрестила «змеиным супчиком». Кавалеров у матери, кажется, не было. Словно тема эта была навсегда для нее закрыта. На вопросы об отце, которые девочки время от времени задавали ей, она по-прежнему не отвечала.

Варя уже училась на первом курсе в университете, на физмате. На том самом, где когда-то училась ее мать. Время от времени они шушукались с матерью и увлеченно рисовали формулы на пыли материного стола. И такие произносили умные слова, которых Маня раньше и слыхом не слыхивала.

* * *

Маня поступила в медицинское училище, но с учебой у нее совсем не заладилось. Медицина ей была отвратительна, как и все больные, на которых они, учащиеся, практиковались. Ей их было невыносимо жалко, как ей было жалко и себя, ведь мысль о том, что ее жизнь пройдет среди горшков, стонущих и писающих под себя пациентов, сводила ее с ума.

Одно ее держало в училище – ее единственная подруга Валечка, которая блистала там как настоящая звезда. И, в отличие от Мани, практика вдохновляла Валечку. Уже в первый год учебы она работала без устали и с разрешения старшей медсестры зачитывалась историями болезней, а потом делилась с врачами отделения своими соображениями, да так метко, что те к концу года начали спрашивать ее мнение то в одном случае, то в другом. Все чаще, говоря о ней, преподаватели произносили слова «интуиция» или «дар божий», а иногда и вовсе – «вундеркинд». К тому же Валечка расцветала, и молодые пациенты частенько не могли отвести от нее глаз и дарили ей то шоколад, то цветы.

Но все же Маня старалась и порой засиживалась над тетрадками до ночи, потому что боялась, что если она вылетит из училища, то ее в два счета снова отправят в Петухово.

Мане от этого становилось не по себе. По сравнению и с Варей, и с Валечкой она была даже не средней, а самой последней. От этого Маня начала впадать в тоску. К тому же, несмотря на стипендию, у нее не было денег, чтобы купить себе новое платье, или косметику, или, тем более, тонкие красивые колготки. Всё это стоило очень дорого в недавно появившихся коммерческих магазинах. Она все больше себе не нравилась, отчего отчаянно тосковала.

* * *

Прошел еще год. Маня изо всех сил постаралась и все же с грехом пополам окончила медучилище. Валечка же после второго курса, сдав экстерном все экзамены, перевелась в медицинский институт. К тому же у нее начались свидания и почти не находилось времени на подругу.

Сестра Варя к тому времени по-прежнему блистала на своем физмате, а названый брат Киря благодаря знаниям техники блистал в колхозе, научившись чинить все что угодно. Благодаря этому председатель колхоза однажды пошел на поклон к районному военкому, и Кирю не забрали в армию. Так его, к счастью, минула Осетия и прочие горячие точки. Зато колхоз и недавно появившиеся фермеры получили отличного специалиста, который разбирался в тракторах и без которого нельзя было обойтись.

Однажды даже Киря на спор с закрытыми глазами разобрал мотор «МТЗ-82», за что ему аплодировали и Матвеич, и председатель. И Киря так поверил в себя, что собрался наконец с силами и написал письмо в Магадан – туда, куда когда-то уехали его родители. Он уже много лет хотел их разыскать.

* * *

В этом же году, в тысяча девятьсот девяносто третьем, в Москве Маня – дипломированная медсестра – думала о том, куда ей идти работать. Валечка уговаривала ее пойти хотя бы медсестрой в районную поликлинику, но Мане этого совсем не хотелось. Для нее это означало прозябание и вечнозеленую тоску на многие годы вперед. Но ей было стыдно сидеть у матери на шее, и она устроилась на работу в маленький коммерческий магазин, где продавалась женская одежда, привозимая из-за границы.

Маня однажды случайно набрела на этот магазин. Он блистал никогда ранее не виданной Маней неоновой рекламой. Одежда, выставленная на витрине, была нездешней, невозможно красивой, сияющей – словно из итальянских и французских фильмов, которые иногда показывали в клубе в Петухове.

Маня таких нарядов никогда раньше не видела, но, увидев, вдруг поняла, что именно этой красоты ей не хватало всю жизнь. Длинные, до самого пола, шелковые, шифоновые, атласные платья с декольте; разноцветные и разнофасонные туфли из тончайшей нежной кожи и натуральной замши; прозрачные, с люрексом блузки; жакеты самого смелого покроя; небывалое кружевное белье.

Маня несколько дней ходила мимо этой витрины, смотрела на все эти богатства не дыша и мечтала сделать все что угодно, только бы прикоснуться к этой красоте.

Хозяин нанял Маню не раздумывая. Огромные голубые Манины глаза говорили ему о том, что перед ним стояла честная, простая девушка.

Маня такой и была. Она дала честное слово хозяину, что будет верой и правдой на него работать. Правда, кое-что из запрещенного хозяином она все-таки делала: тайком она примеряла эти волшебные наряды, смотрела на себя в зеркало и мечтала, что настанет день, и все это богатство станет ей доступно, как оно было доступно покупательницам магазина.

Она совершенно не понимала, откуда все эти роскошные женщины брали деньги, чтобы купить все это (страна только-только приходила в себя от всех этих путчей, денежных реформ и прочих политических потрясений). Но здесь, в этом маленьком коммерческом магазине с нескромным названием «Континент», царила атмосфера роскоши и богатства. Наряды из Италии, США, Франции и Германии приходили каждую неделю, и за этими нарядами исправно каждый день приходили красивые, ухоженные, приятно пахнущие женщины, от одного вида которых у Мани кружилась голова.

И хоть Маня имела дело с этой красотой каждый день, ее зарплаты даже на пуговицы от этих платьев не хватило бы (хозяин магазина был не очень щедрым), однако Маня старательно выполняла план. И благодаря своему природному чутью и умению уговаривать кого угодно и на что угодно, она даже создала целый клуб постоянных покупательниц, которые ценили Маню за старание и обходительность.

Покупательницы, которым Маня звонила, если приходила та или иная подходящая вещь, иногда благодарили Маню приятными пустячками. Хотя… пустячками они были для состоятельных покупательниц, а для Мани это были щедрые дары: то невиданные ею до той поры кондиционеры для волос, странные импортные копченые колбасы (в первый раз Маня подумала, что ей подарили испорченную колбасу, и выбросила ее, пока хозяин ей не растолковал, что это настоящая дорогая итальянская колбаса, называемая «салями»). Иногда в магазины заезжали иностранцы – партнеры хозяина, и порой от партнеров Маня тоже получали подарки – то сумочку-ридикюль из крокодиловой кожи, то дорогую расческу, украшенную стразами, то еще что-то.

Ее работу нельзя было назвать легкой. На ногах она порой проводила по двенадцать часов в день, но при этом она довольно быстро вошла во вкус. Ей по-прежнему нравилось быть прилежной, и по-прежнему она хотела угодить хозяину. Да и иметь свои деньги ей тоже нравилось. Пусть они были совсем небольшими, но на какие-то нужды ей теперь хватало.

Мама и сестра довольно ехидно отзывались о Маниной работе. Они считали, что она могла бы заниматься чем-то более пристойным, чем торговля. И мать даже стала настаивать, чтобы Маня нашла себе что-то другое. Даже предлагала ей работу медсестры в своей школе. Но неожиданно на Манину сторону со всей твердостью встала бабка Капа, которая вдруг приехала в Москву – повидать дочь и внучек.

Бабка Капа зашла в Манин магазин, деловито прошлась вдоль полок, потрогала за подол пару платьев. И своим обычным командным, с металлом, голосом сказала Мане:

– А вот ты молодец, девка! Молодец! Свой хлеб будешь иметь всегда. Не все должны физикой заниматься в лабораториях. Кто-то должен и в реальной жизни разбираться. Ты их не слушай!

Маня повисла на шее у бабки и расцеловала ее. И с того момента началась их дружба, которая порой была похожа на заговор против всех. Маня стала чаще писать бабке, иногда звонила ей на телефон сельсовета, а то и прилетала на праздники. Они сплетничали о матери и Варе, гадали, когда Киря найдет себе невесту, да пили чай с вареньем.

* * *

Это был теплый сентябрьский вечер тысяча девятьсот девяносто третьего года. Валечка, только что поступившая в медицинский университет, вдруг вспомнив подругу, позвонила Мане и пригласила ее к ним на танцевальный вечер.

На вопрос Мани, придет ли сама Валечка, та ответила уклончиво: она все время так отвечала Мане в последнее время, ведь у нее было полно учебы, напряженный график свиданий, да и вообще.

Маня немного подумала, посомневалась, но все же решила пойти. Она давно уже мечтала что-то изменить в своей жизни: и в самом деле, кроме работы и одиноких прогулок по воскресеньям у нее ничего не происходило. Даже мать предпочитала разговоры с Варей, а не c Маней, которая так ее разочаровала.

Так что Маня решительно открыла шкаф и нашла хоть что-то, что подходило для танцев. То есть для дискотеки. Ничего особенного у нее не было, разве что джинсы с широкими штанинами и высокой талией – ужасно модные в том году (Маня купила их в магазине, где она работала, потратив на них почти две трети своей зарплаты) – и белой трикотажной маечки на тонких бретельках. Сверху она накинула красно-оранжевый шифоновый палантин, который по случаю купила в комиссионке и на котором кое-где были зацепки (но это ничего, подумала Маня, никто не увидит в темноте). Палантин был похож на оранжевые крылья, и от этого Мане стало весело: теперь она была похожа на оранжевую птицу или даже на оранжевого ангела, а вовсе не на невзрачную девушку, какой она самой себе казалась.

* * *

Начало было назначено на восемь вечера. И Маня, ужасно волнуясь от предстоящего мероприятия, вошла в зал ровно в восемь. Так уж случилось, что никогда раньше она на дискотеках не бывала: бабка была очень строгой и категорически запрещала и Мане, и Варе проводить вечера вне дома. Поэтому, боясь бабкиного гнева, обе сестры даже и не помышляли ни о каких танцевальных вечерах в деревенском клубе. А попав в Москву, на танцы не ходили по привычке. И вот теперь Валечка уговорила Маню впервые прийти туда, где, по бабкиным словам, нечего было делать приличным девушкам.

Волнуясь из-за собственной испорченности, Маня подошла ко входу в главное здание медицинского университета. Оно располагалось в прекрасном старинном особняке. И хоть штукатурка на стенах была грязной и покрытой трещинами, этот бывший особняк был совершенно удивительным. Он сегодня обещал Мане что-то такое, чего в ее жизни еще не бывало.

Маня почувствовала, как румянец волнения и предвкушения нового заливает ее лицо. Она открыла тяжелую дверь и вошла.

Сначала в огромном зале царил жутковатый полумрак, но не успела Маня напугаться, как уже через секунду под сводчатым старинным потолком вдруг закрутились зеркальные шары, по всему залу побежали разноцветные радостные огоньки, и оглушительно загрохотала музыка – та самая песня, которая звучала в тот год из каждого радиоприемника и каждого плеера.

И зал, который еще мгновение назад был пустым и темным, вдруг наполнился танцующими – нарядными молодыми людьми и девушками. На месте пустоты и грусти вдруг возник новый мир, полный движения и огня, который обещал и любовь, и счастье, и новые перспективы, и новые города и страны…

Маня, так и не дождавшись на входе Валечку, внезапно для самой себя бросилась в этот скачущий счастливый мир, в самую его гущу, и впервые в жизни закружилась и заскакала вместе со всеми. Здесь никто ее не знал, и для любого из них она, Маня, была молодой девушкой, которая просто пришла отдохнуть от забот и тревог дня, а вовсе никакой не средней.

Одна сумасшедшая песня сменяла другую, более сумасшедшую, и зал был полон. Все скакали еще выше и еще быстрее, и при этом улыбались друг другу, и все любили друг друга просто за то, что они все были молоды и веселы и впереди у каждого была целая бесконечная жизнь.

Маня напрыгалась так, что ей стало ужасно жарко и захотелось пить, и она спустилась на первый этаж в буфет. Она купила стакан лимонада и вот теперь жадно его пила. Она наслаждалась тем, что лимонад был таким холодным и таким сладким и так смешно щипал ей нёбо и горло, что она пила его и смеялась от внезапного счастья. И еще от мысли, что она снова сейчас вернется в зал и снова будет скакать со всеми этими незнакомыми жизнерадостными юношами и девушками, а потом будет идти домой по необыкновенно теплой для сентября улице. А еще от мысли, что жизнь-то только началась, и она еще найдет себя, и будет счастливой, любимой, красивой и обязательно модной. И что она покорит этот город, эту страну. И что мама, и сестра, и брат, и бабка еще узнают ее по-настоящему… и…

– Ее глаза, словно тысячи солнц. И кожа, как тончайший шелк. Кто ты? Чья ты? Почему это блаженство изливается на меня? – неизвестный молодой человек, худощавый, с огромными глазами, с инопланетным, никогда не слышанным ею акцентом, сказал это Мане и добавил: – Позвольте представиться. Меня зовут Амин. Как вас зовут?

Маня молчала. Она была не в силах не то что ответить, она даже не могла сделать вдох, настолько этот молодой человек неожиданно появился. Настолько странную речь он произнес. И она… она никогда не слышала такого акцента.

– Вы узбек? – неожиданно для себя спросила Маня, потому что она вообще в данную секунду плохо соображала, ведь она ни разу в жизни не разговаривала ни с кем, чей родной язык не был русским.

Молодой человек улыбнулся такой нежной, доброй, сверкающей улыбкой, которой Маня тоже в своей жизни ни разу не видела, и ответил:

– Скорее таджик.

Маня захлопала глазами: сейчас она вообще ничего не понимала, кроме того, что именно ей улыбается молодой мужчина.

– Меня зовут Амин, как я уже сказал, и я из Ливана, я здесь учусь. На третьем курсе, я будущий врач-кардиолог. А вы? Вы тоже будущий врач? Студентка? Я раньше вас не встречал здесь.

– Я… я… подождите, а почему вы говорите, что вы таджик, если вы из Ливана? – продолжала спрашивать Маня, чувствуя, как ее ум, ее голова совершенно не здесь.

Она только чувствовала, что от его взгляда у нее в груди распространялось сладкое тепло, как когда… как когда… ешь что-то очень вкусное… нет… нет… как когда долго-долго идешь по холодной промозглой улице и внезапно тебе открывают дверь в теплый дом, и там наливают теплого (не горячего, нет, именно теплого, потому что горячее пить прямо с мороза нельзя, так бабка всегда ей говорила), да, теплого. И теперь она пьет это теплое. И где-то в сердце становится тепло. Очень-очень тепло.

– Потому что таджикский язык – это персидский, тоже почти арабский. Мой язык – арабский, – ответил Амин, а потом вдруг проговорил, даже нет, почти пропел что-то на своем языке, который показался Мане красивым и мелодичным. – Простите, это я прочитал стихи на арабском, одного поэта, я вам в начале нашего разговора произнес это по-русски.

Он удивительно хорошо говорил по-русски. Если бы не этот красивый, мягкий, мелодичный акцент, она бы подумала, что он сын какого-нибудь знаменитого профессора.

– Вы танцевали там, наверху? – спросил снова Амин.

– Нет-нет, – почему-то поспешно ответила Маня, – то есть да. – И от смущения засмеялась.

Еще она засмеялась оттого, что прямо сейчас жизнь показалась ей очень легкой штукой. Такой невесомой, как птичка на ветке. И ей даже стало сейчас непонятно, почему столько лет она думала такие тяжелые мысли об этой легкой и простой жизни.

– Я всегда хочу танцевать там, наверху, – вдруг задумчиво сказал Амин, – но мне неудобно. Стыдно. Я так сильно чувствую разницу между нашей культурой и вашей… Поэтому я иногда прихожу сюда, пью лимонад и слушаю музыку. Наблюдателем быть тоже хорошо. Наблюдатель много видит, гораздо больше, чем участники событий, – странно закончил он свою речь.

– А я сегодня танцевала первый раз в жизни на дискотеке. Никогда раньше я этого не делала. Мне бабушка не разрешала, я жила очень далеко отсюда, в Сибири, в маленькой деревне. Нас трое детей в семье, не до танцев… А теперь разъехались кто куда.

– А у меня три брата и сестра, – с нежностью сказал Амин, – но сейчас в моей стране война, и мои родители вынуждены были бежать из дома, из Бейрута, теперь они живут в Германии… А все мы, дети, разъехались учиться по разным странам, – мрачно закончил Амин.

Они помолчали.

– А кто твой отец? – спросил Амин.

– Мой отец, он… он… он не может жить с нами, у него опасная работа, так что у нас только мама… Да и мой названый брат живет с нашей бабушкой в деревне, далеко-далеко отсюда… – ответила Маня и тоже помрачнела. Она по-прежнему ненавидела отвечать на вопросы о семье.

Амин внимательно выслушал Маню, как будто он все почувствовал и понял. Казалось, больше, чем чувствовала и понимала сама Маня.

– Хочешь, мы погуляем немного? А потом я провожу тебя домой, – предложил Амин.

– М-м-м… – неуверенно ответила Маня. Ей очень хотелось пойти с ним гулять прямо сейчас и куда угодно, но все-таки она его видела впервые и совсем не знала и…

И вдруг в этот момент с улицы неизвестно откуда влетела Валечка и затараторила:

– Ой, Маня! Молодец, что ты пришла! А я на минутку, я хотела тебя повидать, но сейчас мы с Лешиком идем к нему в универ на танцы. И… Ой, Амин, привет! Маня, это же Амин, он учится у нас на третьем курсе! Он такой отличник и вообще, такой правильный, робкий, на девчонок не смотрит, все учеба да учеба, да, Амин?! – И Валечка захохотала, а потом увидела, что Амин и Маня стоят рядом, совсем близко друг к другу, чего они, похоже, еще сами не заметили. И осеклась.

– А мы как раз разговаривали с Амином, – робко сказала Маня.

– Ой, здорово как! – теперь уже скрывая смущение, затараторила Валечка. – Это очень хорошо! Он тебя проводит домой. Да, Амин? Он как раз в общаге, недалеко от твоего дома живет. Он хороший парень! Не бойся его!

Амин ужасно смутился. Сейчас перед Валей он стоял, глядя в пол, ему явно было очень неудобно.

– Ладно, пока, ребята! – крикнула Валечка и убежала, подмигнув Мане, мол, созвонимся потом.

* * *

Маня и Амин брели по темной московской улице. Вечер был теплым и тихим. Даже машин на дорогах было меньше, чем обычно. А те немногие, проезжавшие мимо, тихо шелестели шинами. Поэтому звук шагов Мани и Амина был ритмичным, слышным далеко-далеко, и был похож то ли на стук вселенского метронома, то ли на сердечный ритм.

Выходя, они договорились, что пойдут к метро, но эта маленькая улица ни к какому метро не вела. Они прошли по ней, свернули на какой-то большой проспект, потом вынырнули в каком-то переулке, переглянулись и расхохотались: они совершенно не понимали, где находятся. Хотя каждый из них жил в Москве не первый год, сегодня они ничего вокруг не узнавали: каждый из них был заворожен другим, и это было самым главным на сегодняшний вечер.

Амин был худощавым, чуть выше Мани, но Мане казалось, что рядом с ней – высокий благородный рыцарь или даже принц; ей даже показалось, что он умеет ездить верхом. Она то и дело робела перед ним, при этом чувствуя, что он не рассказывает о себе самого главного. Хоть он и сказал, что он из Бейрута и учится в Москве на врача, Маня чувствовала, что есть еще что-то, что она должна о нем знать.

Сама же Маня в присутствии других людей обычно стеснялась себя. Она казалась себе невзрачной, неталантливой обладательницей совершенно средних, невыдающихся способностей. Но сегодня, сейчас, идя рядом с Амином, она чувствовала себя совсем другой. По ее внутренним ощущениям собственная невзрачность ей уже казалась хрупкостью и нежностью; еще не выявленные пока таланты теснились в ее душе и только и ждали момента, чтобы проявиться, удивив весь мир. И будущее сегодня начало казаться ей невероятно прекрасным.

Они шли, чуть касаясь руками друг друга, и со стороны казалось, что эта пара идет молча. Но это молчание было лишь кажущимся. Пространство вокруг них было насыщено кислородом, в этом пространстве так легко дышалось, в нем каждому из них было так легко быть самим собой.

Маня всем телом чувствовала тепло то ли тела Амина, то ли его души. У него были большие кисти рук, с длинными сильными пальцами. Маня никогда раньше еще не заглядывалась на мужские руки и никогда раньше она не чувствовала так явственно тепло тела другого человека. И, поймав себя на этом ощущении, она почувствовала, что у нее потеплело и заныло где-то в животе.

Она смутилась, на лице вспыхнул румянец. Она уже чувствовала это однажды. Но это было… во сне.

Буквально несколько недель назад ей приснилось, как она лежала на траве, широко раскинув руки и ноги, посреди цветущего луга, так похожего на петуховский лужок возле леса. Она смотрела в небо, в котором сияло летнее солнце, а прямо под солнцем, то есть над ней, плыли зонтики одуванчикового пуха. И так она разомлела от этого летнего жара, этого вкусного воздуха, что не заметила, как на нее опускается… огромная железная крышка, как крышка от большой кастрюли. И она сама уже лежала не на лугу, а на огромной сковороде. И сковорода была горячей, и эта накрывающая ее крышка была какой-то… неизбежной. Только это было не страшно. У нее вот так, как сейчас, заныло в самом низу живота, там стало так горячо и так невыносимо… невыносимо…

Она проснулась от блаженства, которое внезапно разлилось по всему телу и от которого ей хотелось улыбаться и петь целый день, и даже на следующий день…

Вот и сейчас она чувствовала Амина и разглядывала его руки, и это блаженство осторожно, словно на цыпочках, возвращалось к ней.

– Как блестят твои глаза! – вдруг почти выкрикнул Амин. – Они сияют, как звезды, или нет, или… Мне не хватает русских слов! Мне не хватает русских слов, чтобы описать красоту глаз этой девушки!

– Тогда говори на своем! Боже мой, а какой же у тебя свой? Ливанский? – засмеялась Маня.

– Арабский! Мой язык арабский! – воодушевленно воскликнул Амин.

И они захохотали оба. Смех их был слышен далеко-далеко – на других улицах и проспектах и, наверное, еще под облаками.

Амин, внезапно схватив Манину ладонь своими ладонями, прижал ее к своему сердцу, да так крепко, что даже через толстую джинсовую ткань Маня почувствовала, как бешено колотится его сердце.

* * *

Расставшись с Амином, Маня поднялась на свой этаж и вошла в квартиру. Она закрыла за собой дверь и не понимала, что ей нужно теперь делать. Невидящим взглядом она скользила по темному коридору, пока не увидела полоску света, пробивавшуюся из-под двери материной комнаты.

Маня на ощупь дошла до двери, открыла ее и увидела мать, сидевшую в своем кресле и читавшую тонкую брошюру, которая называлась «Адвайта-веданта». В другой раз Маня удивилась бы, потому что ее мать обычно не жаловала подобную литературу. Мать была человеком науки, физиком, и поэтому она принимала всерьез только то, что можно подтвердить опытами в лаборатории или рассмотреть собственными глазами. Но сегодня Мане было не до литературы.

Мать внимательно посмотрела на Маню, сняла с носа очки и будничным тоном спросила:

– Ну, и кто он?

Маня вздрогнула и не ответила: слишком кощунственно по отношению к сегодняшним событиям прозвучали эти слова.

– На кухне есть макароны по-флотски, – не дождавшись ответа, сказала мать. – Поешь иди, худая совсем. И уличную обувь сними, в тапочках-то удобней, – добавила она, снова принимаясь за чтение.

Маня вздохнула, сменила туфли на тапочки, механически вымыла руки в ванной и вошла на кухню. Не включая света, стоя у плиты, она открыла крышку сковороды и лениво поковыряла там вилкой. Потом она подошла к окну и перестала жевать, изумленно глядя во двор. Во дворе, на скамейке у подъезда, сложив руки на коленях в замок, склонив голову, сидел Амин. Вся его фигура говорила о том, что он не желает никуда идти.

Маня выскочила в коридор, спешно оделась и сбежала по лестнице к Амину. Увидев ее, он обрадовался так, как будто не видел ее несколько лет.

– Почему ты не ушел? – тщетно пытаясь скрыть улыбку, спросила Маня.

– Я хотел побыть здесь еще несколько минут, – смущенно ответил Амин.

– Хочешь, поднимись к нам, мы попьем чаю? – предложила Маня, хотя понадеялась, что Амин откажется: она даже не могла себе представить, как на него может отреагировать мать.

– Нет-нет, уже поздно, я пойду, – решительно отрезал Амин, – и ты меня еще не знаешь и… стесняешься меня… и даже боишься. Но я должен тебе сказать еще что-то: ты можешь думать, что я говорю неправду, но за эти три года в России я не встречался ни с одной русской девушкой… Я и думал, что не буду встречаться. Я… мусульманин… Мои родители надеются, что моей женой станет мусульманская девушка. Та, которую они выберут для меня. И я тоже так думал… Но теперь… теперь… я не так сильно в этом уверен… И, прости, что я делаю тебя свидетелем моих сомнений… Дело мужчины – сделать женщине спокойную счастливую жизнь… Я просто понимаю, что когда твои подруги и твоя семья узнают о нас, они будут отговаривать тебя… Они скажут тебе, что я мусульманин, что я из страны, где война, где женщины носят хиджаб и не имеют никаких прав… Они скажут, что я не воспринимаю тебя всерьез, что я хочу развлекаться с тобой… И настанет день, когда ты засомневаешься во мне… Так вот, послушай. Я серьезный… И моя семья – это хорошие, достойные люди. Мои родители знают, что такое любовь. Они примут мой выбор. И вот поэтому я говорю тебе сейчас: по нашему закону молодые люди не должны спать вместе до свадьбы. И я даю тебе слово: я не буду тебя об этом просить, пока не надену кольцо на твой палец. Не бойся меня… Я хочу, чтобы твои глаза всегда сияли… так, как они сияли сегодня… И да-да, я позвоню тебе завтра на работу, как мы и договорились.

Сказав все это, Амин снова прижал Манину ладонь к своей груди и ушел в теплую ночную сентябрьскую даль.

– Так кто он? – снова спросила мать, встретив растерянную, улыбающуюся, растрепанную Маню в коридоре.

– Это ОН, – ответила Маня и юркнула в свою комнату, где, не раздеваясь, легла в постель и моментально заснула.

* * *

Наутро Маня проснулась до будильника – то ли от радости, от ли от того, что яркое, слишком жаркое для сентября солнце светило в окно.

Она огляделась, будто была в этой комнате впервые. Она заметила, что на окне висели другие занавески, что на месте старого драного кресла стояло новое кожаное кресло, что облупившаяся зеленая дверь была по-новому выкрашена блестящей белой краской.

Маня, легкая как птичка, вскочила с постели и заглянула к матери в комнату:

– Мам! А ты когда успела поменять и занавески, и дверь, и кресло?

Мать, собиравшаяся на работу в университет, посмотрела на Маню долгим пронзительным взглядом:

– Дочь, ты что?! Уже месяц назад! – Мать сделала выразительную паузу и продолжила: – Ты у Вальки на танцах с кем-то познакомилась?

– Мама, мне не хочется отвечать сейчас на вопросы, – недовольно отрезала Маня и тут же удивилась самой себе, ведь она никогда не отвечала матери в таком тоне.

Мать тоже удивилась, но не придала этому особого значения.

– Это был не вопрос, – миролюбиво констатировала она. – Это утверждение. И я хочу поговорить не из любопытства, – тут мать поправила себя, – не только из любопытства, но и потому, что ты вроде у нас за романами никогда замечена не была, поэтому я должна сказать тебе кое-что о правилах безопасности.

– Мам, о безопасности сейчас мне меньше всего хочется разговаривать, – снова недовольно возразила Маня, – и не переживай: в училище нам всю плешь этим проели. Я все знаю. И потом… потом… я не планирую ничего такого, по крайней мере сейчас. Просто разговорились с парнем и обменялись телефонами.

Маня сбежала от матери на кухню. И, дождавшись, пока та уйдет, быстро выпила чаю и выпорхнула во двор. Ей нужно было на работу. Обычно она доезжала до магазина на автобусе, а сегодня ей захотелось идти пешком. Ей хотелось надышаться этим утренним солнцем, ей хотелось почувствовать под ногами надежный московский асфальт и… помечтать о том, как вечером ей позвонит Амин.

Эта прогулка была чем-то новым. И жизнь ее ощущалась как новая. Она вдруг заметила, что дома по пути на работу были разноцветными. Заметила, что скверы все еще полны клумбами с цветами. Заметила, что улицы заполнены не одинокими невыспавшимися прохожими, а держащимися за руки парочками, которые после сладкой ночи явно не торопились разбегаться по своим делам. А она сама казалась себе самой красивой на земле. И не просто казалась, она получила этому подтверждение, взглянув на себя в зеркало после пробуждения.

Одно ей только не давало покоя. Что именно, она никак не могла для себя сформулировать. Что-то, связанное с мамой… Точнее, с ее реакцией на Манино знакомство с Амином.

Да и вообще… С тех пор как Маня приехала к маме в Москву, Маню не покидало чувство какой-то странной тоски по прежней жизни в Петухове. Она, так всегда скучавшая по маме и так рвавшаяся жить с ней, вдруг как будто разочаровалась.

Петуховская жизнь была размеренной и понятной. Бабка, которая вроде бы была всегда сердитой и скорой на расправу, теперь казалась ей… более родной, чем мать. То, что казалось в Петухове бабкиной нелюбовью к Мане, сейчас ощущалось как вид заботы: бабка Капа любила внуков как умела. Всю жизнь она учила детей, многие из которых были благодарны бабке Капе (то есть Капитолине Ефимовне) за то, что она помогла выпутаться им из их бед, буквально став им матерью. Время от времени ее уже взрослые ученики, превратившиеся во взрослых солидных дядь, приезжали к ней, пили с ней чай, вели долгие, непонятные Мане разговоры, а прощаясь, расцеловывались с ней как с самым родным человеком.

Именно сегодняшним утром, после вчерашних разговоров с Амином, Маня вдруг почувствовала пронзительную любовь к бабушке, которая заменила ей мать на долгие годы. И почувствовала, как ей не хватает ее бабки Капы. Она даже решила, что, как только будет первая возможность, она обязательно снова к ней поедет.

Еще вдруг этим утром Маня вспомнила, как она скучает по своему названому брату Кире. Он был совсем простым и искренним. Он любил работать на земле, любил приводить все в порядок, любил своих сестер. Другие мальчишки никогда не могли спровоцировать его на драку или на спор. С самого детства он умел мудро разрешать все разногласия. И даже когда бабка ругалась на него за что-нибудь, он старался поскорее исправиться – и не потому, что боялся ее, а потому, что искренне не хотел ее огорчать.

Она вспомнила, как в ее последний приезд в Петухово брат рассказывал ей, как колхоз дышит на ладан. Но при этом он не унывал: ведь если колхоз развалится, он живо организует свою фирму и будет чинить тракторы и прочие машины. Или вообще создаст свой колхоз. И все это, несмотря на то, что ему было еще хуже, чем ей. Его бросили отец и мать, потом умерла его бабушка, и в его глазах всегда был этот тоскливый вопрос: кто я и откуда? Он всегда хотел разыскать своих родных, но боялся встречи с ними…

А по ночам Мане все чаще снилась Большая Река и леса, и поля, по которым она гуляла с Валечкой. А Москва была полна суеты, людского шума; Москву одолевали политические конфликты и нарастающая бедность. Да и профессия, полученная Маней, ей совсем не нравилась. Правда, со вчерашнего вечера Москва показалась ей прекрасной, ведь она встретила здесь Амина.

Но мама… Переезжая к маме, Маня надеялась, что они сблизятся. Что Маня будет чувствовать мамину любовь, что они будут шептаться долгими зимними вечерами, как иногда они шептались, когда красивая, нарядная, счастливая мама навещала их в Петухове. Маня надеялась, что она хоть когда-нибудь почувствует, что такое настоящая семья. Ведь было же это у других! Почему бы этому наконец не быть у нее? Но вышло совсем по-другому.

Мама была уже не красивой, не счастливой и не нарядной. Она перестала надевать красивые платья и все чаще выходила на работу в одной и той же юбке, в одной и той же кофте и в стоптанных старых сапогах. Оказалось, что мама слишком много курит. Московская квартира была вечно наполнена дымом сигарет «Космос». Мать сидела в своем кресле или за рабочим столом. С Маней они говорили только о каких-то мелочах: поешь, помой руки, возьми деньги – купи себе что-нибудь. Интереса к Маниной жизни она совсем не проявляла. Она казалась Мане холодной и чужой: она только и делала, что готовилась к урокам, иногда тихонько разговаривая с Варей – да и то только на тему их любимой физики, которую Маня тихо ненавидела.

А однажды Варя и Маня объединились и сделали очередную попытку поговорить с матерью об отце, но мать была непоколебима. Она уже в который раз сказала: «Он очень любит вас, и он существует». Так что и Мане, и Варе было одиноко и холодно.

Варя по секрету даже рассказала Мане, что она познакомилась по переписке с одним испанцем – молодым ученым Роберто – и даже испытывает к нему чувства. Но подробностей Маня не знала – Варя уже давно и довольно сильно отгородилась от сестры. Они так и жили – втроем, но были совершенно разделены невидимой преградой.

Вот поэтому внезапное мамино любопытство неприятно задело Маню – она увидела в этом недобрый знак.

Так, за своими размышлениями, Маня не заметила, как дошла до работы.

Этот рабочий день пролетел довольно быстро: с самого утра был небывалый наплыв покупательниц. Маня только и успевала показывать, расхваливать и продавать наряды. К вечеру она продала половину новой коллекции, чем хозяин магазина был очень доволен. Маня тоже была рада тому, как прошел день, но настал момент, когда должен был позвонить Амин.

И он… позвонил. Ровно в 19.55. Как и обещал.

– Маша, это тебя! – удивленно сказал хозяин. – Какой-то мужчина! С азербайджанским акцентом!

– Нет, это… нет, – смущенно ответила Маня и взяла трубку.

* * *

Это был первый день из тех чудесных двухсот семидесяти дней, в течение которых Маня и Амин узнавали друг друга. Восьмое сентября тысяча девятьсот девяносто третьего года. Каждый из этих дней был очень похож на предыдущий, и при этом каждый новый день был запоминающимся событием.

Эти девять месяцев жизни Маня, рука об руку с Амином, словно вынашивала в себе свою новую жизнь; она как будто училась заново смотреть на мир, училась заново ходить по земле; она заново узнавала себя. Это было волшебное время ожидания прекрасного.

И вечером этого первого из двухсот семидесяти дней Амин ждал Маню на Пушкинской площади, возле памятника Пушкину, как и другие московские влюбленные.

Маня сразу увидела его: он стоял возле памятника рядом с целым строем нетерпеливых влюбленных юношей, у каждого из которых в руках были цветы. У Амина цветов в руках не было, и неожиданно ее это задело. Это было все-таки ее первое свидание, и она чего-то такого ждала. Валечка постоянно рассказывала о невероятных букетах от своих поклонников. И Маня решила, что цветы на свидании – это что-то само собой разумеющееся. К тому же ей никто еще не дарил цветов.

Одет Амин был буднично, то есть так же, как и вчера: джинсы и черная футболка. Он даже не подумал о том, чтобы принарядиться! Еще Мане бросилось в глаза, что от его вчерашней одержимости не осталось и следа: он выглядел совершенно спокойным.

Маня, как могла, скрывала свое разочарование, но все-таки взяла себя в руки, когда заметила, что его волнистые черные волосы были уложены с помощью геля.

«Ну хоть что-то!» – подумала Маня, по крайней мере это выдавало в нем то, что он готовился к свиданию. И ее сердитость испарилась. А потом, чуть приглядевшись, она заметила, как он был красив: оливковая кожа, прямой нос, густые, причудливо изогнутые брови и миндалевидные глаза, цвет которых был совершенно удивительным – они были голубыми, совсем как у нее. И еще она почувствовала запах, который исходил от него. Стоило ей постоять рядом с ним всего одно мгновение, и она вдруг потеряла голову. Ей хотелось вдыхать и вдыхать запах его кожи, его волос. И это тоже было что-то совершенно новое для нее.

– Пойдем? – вопросительно сказал он.

– Да, – кивнула Маня, снова завороженная им.

– Хочешь, я покажу тебе мое любимое место в Москве? – спросил Амин.

Маня кивнула в ответ. Она устыдилась своей мысли о том, что он обязательно должен был подарить ей цветы. Ну в самом деле, кто знает, чтó там у них за традиции? Может быть, они считают, что у цветов есть душа и их нельзя рвать. Ну, или у него нет денег. Или… или… Всякое, в общем, бывает.

– Ты прости, что я пришел без цветов, – сказал ей Амин, – у нас это не принято. Но… но… вот сейчас я понимаю, что это принято у вас, а мы находимся в твоей стране… Так что, кажется, я полный дурак! Или надо говорить «круглый»?

Маня весело рассмеялась: он моментально развеял ее сомнения. Ну в самом деле: дались ей эти цветы. Пусть Валечка рассказывает о своих ухажерах все что угодно: у нее, Мани, пусть все идет как идет.

– Геометрическая форма и объем дурака не имеют значения! – весело ответила Маня, и они оба покатились со смеху.

Так что они пустились в долгое путешествие по уютным московским улочкам. Этот вечер тоже был тихим, теплым и приятным. Они болтали о разных пустяках, и им было легко друг с другом.

* * *

То первое свидание было удивительным, или даже нет: от того первого свидания у Мани голова пошла кругом. За сутки, прошедшие с момента знакомства Маши с Амином и до их свидания, она чего только не передумала – и о нем, и о его стране.

«Вдруг он какой-нибудь шпион», – думала Маня сначала.

Она понимала, что если бы бабушка услышала о том, что она познакомилась с кем-то из страны, название которой являлось синонимом слова «война», бабушка бы обязательно назвала его шпионом. Или как-нибудь еще. Ну в самом деле, в телевизионных новостях название «Бейрут» звучало только в связи с какими-нибудь обстрелами или терактами. Из того, что она знала, Ливан и Израиль все время что-то делили и все время что-то взрывали. Она вспомнила даже, что однажды Киря со своим другом пытались разобраться в этом вопросе, они полночи о чем-то спорили, а наутро даже отправились в библиотеку читать какую-то энциклопедию.

Вот и сегодня, после того как Маня попереживала о том, что Амин пришел без цветов, она снова начала думать о нем и его стране разные трудные мысли: «А вдруг он пойдет в армию и его убьют?», «А вдруг он окажется хладнокровным убийцей, посланным в ее страну?», «А вдруг вообще невозможны никакие любовные отношения между людьми из таких разных миров?».

Но Амин так был счастлив увидеть Маню, когда она подошла к памятнику, его глаза засияли таким нежным светом, что эти вопросы улетучились из ее головы сами собой.

Сначала они долго гуляли по московским улицам, болтали о разных пустяках, а потом набрели на кафе-мороженое и засели болтать о пустяках там.

– У меня есть для тебя маленький подарок, – вдруг сказал Амин. – Вот, смотри! – и он положил Мане в ладонь крошечный пузырек, на красно-золотой этикетке которого был нарисован затейливый узор, а под узором была арабская вязь.

Маня провела пальцем по арабской вязи и сказала:

– Ваш язык, наверное, невозможно выучить.

– Возможно! Возможно! – с жаром ответил Амин и с улыбкой добавил: – Я выучил его еще младенцем! Но если тебе не захочется его учить, то я уже говорю по-русски. Не волнуйся! Лучше возьми вот это!

– Что это? – спросила Маня.

– Это духи, арабские духи, – ответил Амин. – Они не такие, как ваши, они из масла, то есть в масле, то есть масляные. Дай мне твою руку!

Амин взял Машину ладошку, секунду подержал ее в своей горячей руке, потом сказал:

– Смотри, сейчас я найду твой пульс… Вот он… – Некоторое время он подержал свои пальцы на Манином пульсе и нежно прошептал: – Какой он быстрый! Но это ничего – когда женщина и мужчина рядом, у них всегда будет быстрый пульс. – Он капнул каплю духов из флакончика на то место, где нащупал Манин пульс, и продолжил: – Это горячая точка твоего тела. Когда ты будешь спокойной – аромат будет ощущаться слабее, а когда будешь быстро дышать, то аромат будет ощущаться сильнее.

– Горячая точка! – эхом повторила Маня.

– Правда! – улыбнулся Амин. – У нас, у ближневосточных людей, – горячая кровь! Мы должны помнить об этом, если закипели страсти, то надо бегать кросс или любить, а не воевать! Так ты почувствовала аромат?

Маня действительно почувствовала аромат. Сначала он был довольно сильным – духи пахли и ванилью, и каким-то шоколадом, и чем-то еще очень сладким и знакомым с детства. Потом Амин подул на Манино запястье и сказал ей:

– Теперь вдохни снова!

Теперь у ее запястья был другой аромат: она почувствовала какие-то цветочные ноты и еще что-то знакомо-незнакомое, а потом, через некоторое время, запах как будто поменялся. В нем угадывались другие ноты – какие-то более основательные, древние: то ли запах раскаленного песка далекой пустыни, то ли запах никогда не виденного Маней моря… Или нет, скорее запах земли… Да-да! Так пахла земля в Петухове после дождя жарким июньским днем, когда было так хорошо ходить по траве босиком, вдыхать буйство запахов и ощущать нежное солнечное тепло на своей коже. И вокруг – такая свобода и благодать, а не этот московский нескончаемый асфальт…

Амин осторожно вытер своим белым носовым платком слезу с Маниного лица.

Маня удивилась: она даже не заметила, что плачет. Да и вообще, с чего бы ей плакать – день как день! Она даже рассердилась на Амина за то, что он заметил ее слезы.

Амин снова взял в свою большую горячую руку прохладную Манину ладошку, которая теперь пахла и Средиземным морем, и маленькой цветочной лавкой в Медине, и пахлавой, и розами, выращенными его мамой на балконе, и этим благоухающим воздухом его маленькой горной страны, которая сейчас была от него невыносимо далеко… И с которой его соединяла сейчас только эта маленькая ладошка хрупкой русской девочки.

И Амин тоже заплакал. А потом они еще долго сидели вместе, окутанные облаком из запахов мирры, амбры и сандала, не замечая ничего вокруг.

* * *

Как раз в те сентябрьские дни внезапно у Мани появился еще один важный человек – ее новая подруга, художница Лиза Макарова.

Дело было так. Маня однажды вышла на работу не в очень хорошем настроении – был уже октябрь, лил дождь, и поэтому ей вообще хотелось сидеть в теплом уголке в обнимку с Амином, а не работать целый день.

Маша была уже на рабочем месте, когда вошла девушка, которая, в отличие от обычных покупательниц, ничего не спросила у Маши, а сразу рванула к полкам, на которых были красиво разложены Машей (с таким трудом!) итальянские шарфы, косынки и палантины. Девушка с мокрыми волосами и в насквозь вымокшей одежде заливала дождевой водой дорогой изысканный товар, беззастенчиво и жадно щупая нежную ткань пальцами, измазанными красками, как будто она была маляром или кем-то в этом роде.

Наконец она перестала щупать вещи и бесцеремонно вытащила самый нижний и самый дорогой палантин из нежного шелка цвета морской волны, отчего все остальные палантины упали на пол.

– Этот! – победно сказала девушка.

– Вы берете? – уточнила Маша, удивившись.

– Беру ли я шарф за двести долларов? – с ироничной улыбкой спросила девушка. – Нет, конечно!

Маню затрясло от ярости: эта девица залила все водой, навела беспорядок там, где еще секунду назад все лежало на своих местах, а теперь еще и ничего не берет!

– Тогда зачем вы все перетрогали своими грязными руками! – без вопроса воскликнула Маня.

– Потому что мне нужно было потрогать что-то по-настоящему нежное! – убедительно ответила девушка, осмотрела свои руки и миролюбиво добавила: – Нет, не переживайте: это старая засохшая краска, это еще со вчера. Она ничего не запачкает.

Маня фыркнула и пошла снова раскладывать товар.

Девушка на минуту задумалась и сказала:

– Простите меня! Я в запале опять чего-то наворотила! – И она улыбнулась так трогательно, что Маня не смогла больше на нее сердиться.

И они вдвоем принялись складывать все на место.

И тут, как только они управились, в магазин вошла дама. Нет, Дама. С большой буквы «Д».

Дама была одета в золото, парчу и еще во что-то блистающее, мерцающее и дорогое. Одним словом, в то, что явно стоило дорого и при этом выдавало ее горячее желание стать изысканной. Следом за ней вошел джентльмен. Он был мускулистым и довольно свирепым на вид, но при этом каким-то неуловимым образом выражал нежность к Даме и желание осчастливить ее во что бы то ни стало. Джентльмен хранил молчание, следовал за Дамой по пятам, сжимая при этом в руках сильно раздутую поясную сумку, из которой, как кроличьи уши, торчали зеленые новенькие купюры.

Девушка вдруг весело подмигнула Мане и совершенно другим, уже капризным, тоном спросила:

– Те платья действительно существуют только в одном экземпляре?

Маня удивленно глянула на девушку, но, быстро сообразив, что здесь начинается какая-то игра, с улыбкой ответила: «Да!»

– И вы не врете, что платья этой фирмы шьют также для церемонии «Оскар» в Америке?

– О таких вещах не врут! – весело ответила Маня. – Ко мне приходят такие люди, что им нельзя врать! Иначе они меня… того!

Лиза провела ладонью поперек горло в качестве ответа.

– Да! – ответила Маня. – Причем в течение всего одного рабочего дня!

– Дайте мне телефон! – потребовала Лиза. – Я сейчас буду решать этот вопрос.

Маня подвинула к ней телефон.

Девушка манерно взяла в руку трубку, мизинчиком набрала номер и капризно сказала в трубку:

– Пап, если ты не купишь мне те пять платьев, уйду из дома! Ты обещал купить, если я брошу Валеру! А я Валеру бросила! Хорошо! Жду! – решительно закончила «разговор» девушка.

– Мы с папой приедем через пару часов. Если он не передумает. Пожалуйста, не продавайте эти платья никому!

Сказав это, девушка решительно вышла из магазина.

Дама остановилась и повела ушами, как опытная гончая, унюхавшая в кустах зайца. Ее кавалер тоже остановился и погладил руками поясную сумку. Они переглянулись, и Дама моментально рванула к полкам, начав перебирать платья и что-то шепотом проговаривая своему спутнику. Затем дама взяла все десять платьев, которые были на витрине, и решительно проследовала в примерочную.

После рекордно стремительной примерки Дама вместе со всеми платьями подошла к Мане и скомандовала:

– Заверните!

Ее спутник одобрительно сморкнулся на пол и сказал Мане хрипло:

– Любане папу ждать не надо! Любанин папа уже тут! – И он звонко хлопнул ладонью по груди и по поясной сумке.

Дама, оказавшаяся Любаней, благодарно хохотнула.

– А как же покупательница, которая просила меня эти платья отложить? – кротко спросила Маня.

Дама стрельнула глазами в спутника, и тот сунул в Манин нагрудный карман стодолларовую купюру.

– Хорошо, – согласилась Маня, вздохнув делано-печально, – постараюсь выкрутиться перед ней.

Спутник Дамы, не моргнув, выложил за платья кругленькую сумму.

Маня упаковала для Дамы все платья, и Дама вместе со спутником покинули магазин с довольными лицами.

Через секунду в магазин с торжественным лицом заглянула та самая девушка.

– Ну что, получилось? – с хитрой улыбкой спросила она.

– Да! – весело ответила Маня. – Спасибо вам! Меня зовут Маша! А вас?

– А я Лиза, – ответила девушка.

– А кто такой Валера? И почему его нужно было бросить? – спросила Маня.

– Понятия не имею! – развела руками Лиза.

И они обе захохотали.

И, только нахохотавшись вдоволь, Маша заметила ошарашенного хозяина магазина, тихо сидевшего в углу с самого утра и копавшегося в финансовой документации.

Хозяин молча встал, подошел к Маше, вынул у нее из кармана стодолларовую купюру, пошарил у себя в карманах, нашел две пятидесятидолларовые купюры и раздал их девушкам.

Со следующего утра Лиза уже работала в магазине вместе с Машей, и с этого же дня они стали подругами не разлей вода.

Хозяин магазина сразу понял, что Лиза за птица, поэтому он поручил ей заниматься рекламной политикой, хотя тогда никто в стране практически не представлял, что это такое – реклама.

Лиза постоянно выдумывала разные способы, которые привлекали много новых клиентов и помогали продавать сразу много товара. И у нее это отлично получалось. Она рисовала разные остроумные плакаты, каждый день по-разному оформляла витрину и даже додумалась до того, чтобы собирать потенциальных покупателей на еженедельные вечеринки в магазине, где новый товар расходился как горячие пирожки. Торговля в магазине набрала еще большие обороты, и хозяин магазина открыл еще один магазин по соседству, где он, чтобы не создавать самому себе конкуренцию, начал продавать только обувь, украшения и аксессуары.

Лиза и Маня в работе были отличной парой, одна прекрасно дополняла другую. Маня была аккуратным исполнителем, внимательным и находчивым собеседником. Она находила подход к каждой покупательнице и каждую покупательницу с легкостью делала постоянной клиенткой. Еще до Лизиного появления она создала что-то вроде тайного дамского клуба. У нее были телефоны каждой покупательницы, и она звонила им, если магазин получал товар, который мог бы им понравиться. Потом само сложилось так, что Маня, зная о том, кто есть кто, начала сводить покупательниц между собой, они оказывали друг другу разные услуги и даже начали между собой дружить.

Маня обожала это дело, у нее появился блокнотик, где были записаны телефоны и адреса покупательниц. (Адреса – потому, что Маня придумала доставлять товар на дом.) А потом, когда у нее было свободное время, она записывала в этот блокнотик кое-что о самих покупательницах: дни рождения (чтобы поздравлять их), семейное положение (чтобы, если что, не сболтнуть лишнего), хобби, возраст и так далее. Она знала о них даже больше, чем ей было положено знать, например, то, что муж одной приходился любовником другой; или то, что одна сильно недолюбливала другую, и делала так, чтобы они не встречались здесь.

Именно Лиза подняла вопрос о том, чтобы хозяин магазина начал выплачивать им премии, и теперь обе девушки могли на свои зарплаты позволять себе немного больше.

Так что налицо было взаимовыгодное сотрудничество.

* * *

Лизе было всего восемнадцать лет, она была на несколько месяцев старше Мани. Друзья Амина считали, что они похожи между собой – Лиза и Маня: у обеих были светлые волосы, нежная белая кожа, голубые глаза и обманчиво кроткий взгляд. Лиза была студенткой сразу двух вузов: она училась на филолога и на психолога, и при этом все свободное время она рисовала картины, писала стихи и тоннами читала всевозможные книги.

Лиза обладала широким кругозором, что поначалу Маню приводило в полный восторг. Маня шутила, что она может не читать книг, потому что Лиза все равно пересказывает ей их содержание. Лиза шутила, что пересказывание книг Мане помогает ей лучше запоминать содержание, чтобы потом еще где-нибудь блеснуть. В общем, у Мани сложилось впечатление, что Лиза знала всё и обо всем на свете могла сложить собственное мнение. Все эти свои мнения обо всем Лиза постоянно выкладывала Мане.

И на работе, и в свободное время они вели нескончаемые диалоги – о жизни, о любви, о странностях других людей и о будущем. Таинственном, манящем, невероятном будущем, которое (как они обе были уверены) ждет их обеих впереди. То, что у них у обеих будет фантастически прекрасное будущее, они даже не сомневались, хотя обе даже не имели представления, что это такое – прекрасное будущее.

Лиза высказывала предположение, что будущее должно было бы состоять, во-первых, из счастливой супружеской жизни (просто потому, что у Лизы были и мать, и отец, с которыми она всю жизнь жила) и реализации всех способностей и талантов.

А Маня с Лизой хоть и соглашалась, но на деле на эту тему не имела никаких представлений. Она ни разу в жизни вблизи не видела, что такое супружеская жизнь: и бабка Капа, и мать были одинокими, и даже более того, никогда при Мане о мужчинах ничего не говорили, словно этой категории человечества просто не существует.

Был, конечно, таинственный образ неведомого отца, но этот образ был больше похож на образ далекого, невидимого глазу бога, чем на реального человека. Еще у Мани, конечно, был названый брат Киря, но это не помогало ей сформировать представление о мужчинах. Он держался в стороне от женщин, боясь бабку, и до сих пор не был замечен за интересом к девушкам. Он только и знал, что копаться в своих тракторах да обсуждать тонкости дизельных моторов. Он, как и его сестры Варя и Маня, даже не представлял, что это такое – мужчина и женщина в реальной, взрослой, жизни.

Наверное, поэтому Маня с огромным трепетом слушала Лизины рассуждения о том, какими должны быть отношения мужчины и женщины. Только вот проблема Лизиных рассуждений на эту тему заключалась в том, что каждый день Лизина концепция менялась, в основном в зависимости от книги, которую Лиза читала в данный момент.

Если Лиза читала «Письма незнакомке» Андре Моруа, то идеального мужчину она представляла как мудрого наставника. Если Лиза читала Маркиза де Сада, то хороший мужчина для нее представлялся жестким, но умным любовником. А если под руку ей попадался роман «Отцы и дети», который она любила перечитывать, то тогда она говорила, что, в принципе, можно жить и в одиночестве – главное, иметь поместье и крепостных.

Что касалось реализации способностей и талантов, то Маня тут была в еще большей растерянности: она никак не могла найти в себе ни призвания, ни таланта. Конечно, Лиза ее успокаивала, говорила, что все придет вовремя, но все же сама Лиза прекрасно знала, какие способности у нее есть, а Маня не знала. И Лиза искренне считала, что у Мани есть талант – связывать разных людей между собой и в каждом находить уникальные свойства. Но все равно порой у Мани появлялось неприятное чувство – то ли обиды, то ли ревности к подруге.

Так что по итогу года, в течение которого подруги работали вместе, Маня перестала всерьез воспринимать Лизины рассуждения. Более того, со временем они начали ее сильно раздражать, потому что в них не было никакой системы.

Хотя спустя много лет Маня поняла, что это и был Лизин мир – изменчивый, текучий и яркий, в котором Мане было неуютно: она нажилась в изменчивом и текучем мире. И ей хотелось устойчивости, тепла и любви. И, к счастью, для этого у нее был Амин.

Но, как бы там ни было, Маня с Лизой нуждались друг в друге и еще некоторое время продолжали дружить.

* * *

Маня и Амин встречались каждый день. Иногда это были короткие встречи на бегу, иногда – вечерние прогулки, иногда они целый день проводили вместе. Но сколько бы времени они ни были вместе, это всегда было событие. Если бы кто-нибудь попросил Маню объяснить, почему именно это было событием, вряд ли она смогла бы ответить.

Иногда Маня думала, что это обычный роман, которых потом будет хоть отбавляй; иногда она думала, что ей выпал счастливый лотерейный билет – настоящая удача, и надо держаться за это счастье всеми руками; но чаще всего она думала, что ей просто не с чем сравнить это ее первое чувство.

Весь ее опыт любви заключался в вечно неразделенных чувствах к кому-то из одноклассников или (ей было стыдно об этом говорить) к знаменитым певцам. Плакат одного из них висел у нее над кроватью в Петухове, Киря и Варя посмеивались над ней тайком.

С мамой она не могла говорить о любви: мамы всегда не было рядом, а во время ее редких приездов каждой из сестер тайно хотелось завладеть ее вниманием безраздельно, и получалось что-то вроде конкурентной борьбы. В этой борьбе нужно было победить, а это значило, не говорить о каких-то своих слабостях и проблемах, а демонстрировать свои успехи и достижения.

Маня считала, что успехов и достижений у нее никаких не было – средняя и есть средняя, поэтому все лавры доставались Варе, которая хорошо училась, а порой и вовсе неродному Кире за его страсть к тракторным моторам.

Так что теперь, оставаясь наедине с Амином, Маня оказывалась в совершенно неведомом ей пространстве. А Амин действительно умел создавать пространство, наполненное особыми словами, лаской (существование которой для Мани оказалось настоящим открытием) и ароматами восточных духов и пряностей.

* * *

Амин много времени посвящал учебе в медицинском институте. Он был настоящим энтузиастом своего дела: без конца читал книги, писал конспекты, часами просиживал в библиотеках, выписывал из-за границы разные учебники. Он был из семьи врачей, где врачами были, кажется, все его предки.

Амин мечтал стать кардиологом, потому что, на его взгляд, сердце было центром любви в человеке. Он читал много стихов о любви и всегда обращал внимание Мани на то, что почти в каждом стихотворении о любви говорилось о сердце. Он рассуждал о том, как было бы здорово помочь людям замечать это: как важна любовь для благоденствия целой планеты и здоровья каждого отдельного человека. Он очень расстраивался из-за того, что в классических медицинских учебниках и на лекциях ничего не говорилось о значении любви для здоровья. Ему приходилось читать об этом древние трактаты на арабском, продираясь через целые страницы труднейшего текста. А иногда он звонил своим отцу и деду и много говорил с ними об этом, они как раз разделяли его взгляды.

Много говорил об этом и с Маней. И хоть Маня не понимала ни слова, когда он начинал говорить о медицине, и о философии, и психологии человечества и своих медицинских планах, она любовалась тем, каким он был в этот момент страстным и увлеченным.

Но чаще всего Амин разговаривал с Маней о своей родине – о Ливане. Он никогда не касался политических тем, у него был свой, какой-то удивительный взгляд на события в его стране, который Мане очень нравился.

И со временем Маня так привыкла к этим разговорам! Теперь и она много думала о Ливане, который представлялся ей таинственной сказочной страной – такой маленькой, что ее можно было пересечь на машине всего за три часа или облететь вокруг на ковре-самолете. В этой стране было много гор, где паслись многочисленные стада коз со смешными длинными ушами, а еще была прекрасная долина, спрятавшаяся меж гор, где росли удивительные цветы и фруктовые деревья.

Одна часть страны омывалась теплым морем с красивым названием – Средиземное. Все города этой страны были сказочно маленькими, но очень важными для всего человечества. От названия города Библоса произошло название Библии (так говорил Амин), в городе Баальбеке древние финикийцы построили огромные таинственные сооружения; еще где-то там была крепость, построенная еще крестоносцами; а в старом квартале Медина можно было часами бродить по рынку, где царили незабываемые ароматы лепешек, кебабов и разных сладостей, где можно было купить хумус (Маня, правда, даже не представляла себе, что это такое, но не решалась спросить у Амина, чтобы не выглядеть полной невежей), выпить кофе, сваренный на раскаленном песке…

И страна эта была такой удивительной, что даже на флаге у нее был изображен ливанский кедр, на сваях из которого вот уже много веков стояла прекрасная Венеция, и кроны этих кедров были такими раскидистыми, приятными и прохладными, что…

* * *

– Маня, опомнись! Мне кажется, что ты бредишь! Порви с ним сейчас же! – вдруг однажды резко сказала Валечка, которую Маня посвятила в то, что она начала дружить с Амином. – Ты что, поедешь за ним в Ливан, который населяют самые воюющие люди на планете? Ты хочешь, чтобы на тебя надели черный хиджаб и никогда не выпускали на улицу? Ты хочешь каждый год рожать по ребенку, а когда ты станешь изможденной и некрасивой, то в твоем присутствии он будет развлекаться с новой молодой женой, а то и не с одной, а с тремя? И если ты захочешь оттуда убежать, то он заберет твоих детей себе навсегда, и ты их больше никогда не увидишь!

Маня перестала дышать.

– С чего ты… это взяла? – хрипло спросила она.

– А ты думаешь, он тут первый араб в нашем институте? Это все случилось с девчонкой нашей, с пятого курса, с Люсей Сухаревой… Она с помощью отца-юриста и целой кучи наших дипломатов уже год пытается увидеться со своим сыном, которого у нее отнял ее муж, тоже наш бывший студент! Тоже ей когда-то дифирамбы пел и заваливал подарками, и луну обещал подарить; и все это, чтобы ее в постель завалить! Она даже в страну к ребенку не может попасть, по телефону не может с ним поговорить! И все потому, что она возразила однажды там что-то мужу за завтраком!

– Господи, – облизала пересохшие губы Маня, – он что, тоже был из Ливана?

– Не из Ливана, а из другой какой-то страны, кажется, но все равно!

– А-а-а, – Маня глубоко вздохнула с облегчением, – может быть, в Ливане все и не так?

– Вот зря ты не пошла дальше учиться, – назидательно сказала Валечка, – иначе ты знала бы, что наши культуры не могут никак совместиться! Мы христиане, они мусульмане! Мы для них неверные! Не-вер-ны-е!

– Валь, – улыбнулась Маня, – а знаешь… Имя Амин переводится с арабского как «верный».

– Ну да, – отрезала Валечка, – все правильно: он верный, а ты – неверная!

Они помолчали.

– Валь, – тихо сказала Маня, – а ведь он не поет мне дифирамбов и не обещает подарить луну. И подарками меня не заваливает, и даже обещал до свадьбы пальцем меня не трогать. Он просто рядом и рассказывает мне какие-то удивительные истории и… все.

– Вот-вот! – категорично отрезала Валечка. – Эти удивительные истории и погубят тебя! Беги от него, пока не поздно!

Валечка закурила, приняв изысканную позу.

– А как твои дела с кавалерами? – кротко спросила Маня, изо всех сил желая сменить тему.

– А ну их всех! – грустно сказала Валечка. – Всем им одно надо. Причем от всех девушек сразу.

– Чего надо? – отозвалась Маня.

– А ты что, не знаешь? – со злостью в голосе спросила Валечка.

– Нет, у меня совсем не было такого опыта – чтобы от меня одного хотели, – ответила Маня.

– Ладно… Прости меня, что я лезу не в свое дело. Может быть, твой Амин и правда не такой, как все. Может быть, просто я пока не нашла своего верного…

Маня обняла Валечку, и они так посидели немного, как когда-то, когда они были девчонками и после школы сидели дома у Валечки и мечтали о чем-то за чаем и пирожками, которые для девочек специально пекла Валечкина мама.

Валечка вдруг тихонько заплакала.

– Я так скучаю по маме! – тихо проговорила она. – Она так далеко и не хочет переезжать в Москву! Она, наоборот, мечтает, что после окончания я вернусь домой и буду работать там… А что мне там делать? Царапины йодом мазать? Мы с ней так редко видимся. Я всегда воспринимала ее заботу как что-то само собой разумеющееся, как то, что со мной рядом будет всегда. А теперь я борюсь с жизнью каждый день и каждый день должна делать вид, что все в порядке, что мне не нужен рядом кто-то близкий и родной… А парни… а от парней одни только проблемы. И им неинтересно, что у меня на сердце…

Маня слушала ее, обнимая и качая, как маленького ребенка, а сама вспоминала слова Амина о том, что настоящая любовь – это когда ты можешь обнять гневающегося на тебя… Когда ты можешь расслышать в его гневных обвинениях крик о помощи… И не боясь протянуть ему руку, чтобы вытащить его из омута его собственной ярости…

Она вспоминала его слова о том, что всем людям на планете нужно слушать свое сердце, и тогда везде наступит мир и покой. И еще она вспоминала, что что-то похожее она случайно прочитала в книге, оставшейся от ее прабабки (матери бабы Капы) – и о любви, и о гневе, и о разных других вещах, о которых в окружающем мире было не с кем поговорить. Разве что с Амином, да еще с Валечкой или Лизой.

* * *

В тот же день Амин ждал Маню у ворот Нескучного сада. Шел дождь, и они пошли в кино. До фильма был еще час, и они сели ждать начала в креслах в фойе. Он сразу увидел, что Маня не такая, как всегда.

– Маша, почему твои глаза сегодня такие печальные? – спросил Амин, взяв Маню за руку.

– Мы сегодня разговаривали с Валей, и мне совсем не понравился этот разговор. Она мне рассказала о хиджабах, о войне в Ливане, о том, что вы, арабские мужья, забираете у русских жен детей… И мне стало страшно.

Амин в ответ неожиданно улыбнулся.

– Ну, как минимум ты думаешь о нашей свадьбе! А это уже очень хорошо!

Маня насупилась оттого, что он так несерьезно отнесся к ее опасениям.

– Прости меня, – сказал кротко Амин. – Ты права, возможно, так и бывает. Но такое бывает в разных странах и с разными людьми. А если говорить серьезно, то моя семья совсем другая. Я уверен, что если скажу родителям, что полюбил русскую девушку и хочу на ней жениться, то они будут только рады за меня. Ну… мама сначала, конечно, поплачет, а потом будет рада!

– Почему ты в этом так уверен? – робея от появления этой новой волнующей темы, спросила Маня.

– Если честно, я ни в чем не уверен, но я одно знаю точно: я хочу, чтобы у меня был такой же брак, как у моих родителей.

– А какой брак у твоих родителей?

– Они вместе много лет, и им нравится разговаривать друг с другом. Они часто вместе смеются. И они… они смотрят до сих пор друг на друга как-то… особенно. Вот я тоже так хочу.

– И десять детей? – с ужасом спросила Маня.

– У меня и моей женщины будет столько детей, сколько мы оба захотим! – спокойно ответил Амин. – И вообще: не слушай никого. Смотри своими глазами, а не чужими.

– А война? В твоей стране постоянно воюют! – воскликнула Маня отчаянно.

– Война не вечна, – ответил Амин, – скоро будет все хорошо. Да и жить я могу где захочу. Врачи везде нужны. И еще вот что я думаю… Все в этом мире делают из-за любви. Женятся из-за любви, детей рожают из-за любви, глупости делают из-за любви… даже воюют из-за любви…

– Как это – воевать из-за любви? – пожала плечами Маня.

– Я много думал об этом… Мне кажется, что воюют из любви к своим предкам. Люди думают так: мой отец воевал, мой дед воевал – и я люблю их, поэтому тоже буду, как они, – воевать с теми же людьми. Когда люди берут в руки оружие, они… как будто… хранят верность своему роду. Они из любви делают врагами тех, кого делали врагами их предки. Их нельзя за это осуждать.

– Но на войне гибнут люди, – тихо сказала Маня.

– И это трагедия, – ответил Амин. – Мне даже кажется, что вся жизнь человека – это война между темными и светлыми силами внутри его самого. Но я врач, я мечтаю лечить людей, и поэтому я много читаю о людях. И знаешь, что я однажды прочитал… О! Это так интересно! – с жаром заговорил Амин. – Ты знаешь, что желание воевать – это инстинкт! Человек, он не только человек, он ведь еще и немного животное! Понимаешь? И люди, как животные, делят территорию. И еще я прочитал самую странную вещь: люди враждуют между собой для того, чтобы сохранилась жизнь на земле! Только подумай: когда люди ссорятся, они хотят уехать и улететь друг от друга далеко-далеко! И они расселяются по земле, или по разным городам, или даже по разным квартирам. А это означает, что если какой-то части суши что-то будет угрожать и часть людей, живущих там, погибнет, то люди на другой части суши останутся в живых! И тогда человеческий род продолжит существование! Так что… человек – загадочное существо… Желает мира – и воюет. Желает добра своим близким и… приносит им горе. Несчастное и загадочное существо – человек. Так что нужно к каждому относиться с сочувствием…

Маня осторожно взглянула на Амина: в полутьме фойе его глаза блестели, и он был таким воодушевленным и прекрасным, и таким молодым, но таким мудрым, что… что…

Она почувствовала, что ее губы пересохли, и…

Амин внимательно посмотрел Мане в глаза и… в ту же секунду приблизил свое лицо к ее лицу и осторожно коснулся горячими губами ее нежного приоткрытого рта.

Она мгновенно ему ответила на поцелуй, повернулась всем телом ему навстречу, он обнял ее, прижал к себе и целовал так жарко, что им обоим показалось, что они охвачены пламенем. И в сердце она тоже чувствовала нежное тепло, ласковыми волнами расходящееся по телу.

Некоторое время спустя они оглядели фойе и поняли, что фильм давным-давно уже начался, а они этого так и не заметили. А еще они поняли, что фильм им сегодня совсем и не был нужен: та жизнь, которая вдруг в одну секунду расстелила перед ними свою волшебную скатерть-самобранку, была гораздо прекрасней и интересней чужого, вымышленного кем-то мира на киноэкране.

* * *

Вечером того дня Маня пришла домой поздно. Мать не спала: она, как обычно, читала какую-то книгу, сидя в своем кресле.

Мать внимательно поглядела на Маню, глаза которой сияли как бриллианты, и сказала ей сухо:

– Я случайно встретила твою Валентину, неделю назад. Мы с ней поболтали о том о сем… Она сказала мне, что ты встречаешься с ливанцем из ее института. Это действительно так?

Маня моментально разозлилась на Валечку: вот язык без костей!

– Да, это так, – ответила злым голосом Маня.

– Ну не кипятись, – ответила ей мать. – Я твоя мать, я должна знать о тебе хоть что-то. И потом, ты не так давно в Москве, ты неопытна…

– Мам, я ведь совершеннолетняя и могу делать что захочу! – с возмущением прервала ее Маня. – И потом, я в Москве уже три года!

– Все верно, совершеннолетняя. Но это не значит, что я буду спокойно смотреть, как мой ребенок делает глупости!

– Я просто встречаюсь с парнем! Как и другие девушки!

– Ты встречаешься с парнем из арабского мира! С парнем, о котором ты ничего не знаешь! О стране которого ты даже понятия не имеешь! И ты ошибаешься, если думаешь, что его родители позволят вам соединить ваши жизни. Там так не бывает! – Мать вдруг вскочила и закричала: – Не бывает так, что люди из разных миров могут быть вместе! Не бы-ва-ет! Понимаешь?! Можно вместе спать, можно вместе родить детей! Но потом обстоятельства и другие люди разбросают вас по разным частям света! По разным планетам! И я просто хочу тебе помочь не совершить глупость! Хочу спасти тебя, пока не поздно!

И мать зарыдала в голос страшным, низким, рычащим голосом. И показала Мане знаками, мол, иди, уходи!

Мане стало страшно, как никогда. Она в жизни не видела мать такой. Но она просто не могла сейчас оставить ее одну в комнате в таком состоянии:

– Ма-ам… Мам… ты сейчас говорила о себе и о нашем папе? – дрожащим голосом спросила Маня.

Маня хотела обнять мать, но ей было чудовищно страшно, как будто сейчас это была не ее мама, а неизвестное, пугающее существо с другой планеты; существо, которое она видела впервые и которого не знала.

Она быстро сбегала на кухню и принесла матери воды.

Мать отпила глоток и сказала Мане безжизненным, почти севшим голосом:

– Отпросись с работы завтра. Тебе нужно съездить к бабушке в Петухово.

– Зачем? – изумилась Маня.

– Как зачем? – ответила мать, внезапно придя в себя. – Ты давно у нее не была. Да и отвезешь ей кое-какие лекарства. И побудь у нее неделю-другую. Приди в себя. И… спокойной ночи!

Маня легла в постель, помня жуткий, животный вой матери и ощутив небывалый холод простыней.

Но… сегодняшний ее первый поцелуй и этот вечер, который был таким волшебным, когда в ее груди впервые поселилось нежное тепло, словно жар тела Амина все еще был с ней, сделали так, что она моментально уснула, пообещав самой себе как-нибудь утрясти это недоразумение.

* * *

Через два дня она уже была у бабушки и брата, решив побыть тут несколько дней. Все они встретили ее с огромной радостью. Бабка не переставая нахваливала ее, говорила ей, какая она умница.

И это было что-то новое. Она привыкла, что в этом доме она все время была немного хуже всех. И об этом ей напоминал каждый угол: тут она делала уроки, тут ее бабка ругала за тройку по физике, тут она плакала, скучая по маме; тут горевала о том, что она не нравится мальчикам в классе…

Но мысль, что она здесь всего на пару дней, а бабка рада ее видеть, возвращала ее в хорошее настроение.

– Только чего ты беспокоилась, не пойму? – спросила бабка, расцеловав внучку. – Приехали бы на Новый год, как всегда.

– Так мама сказала, что тебе нужно отвезти лекарство, – ответила Маня, вынимая из сумки пачку таблеток.

– Ничего мне не надо, – сказала бабка ворчливым, но все же веселым тоном, – я ж сказала Люде, что у меня этого добра хватает. Да и живу я тут на чистом воздухе, не надо меня таблеткам заваливать. Или поругалась с матерью, а, Маня? – спросила бабка и закурила.

– А я не знаю, поругалась или нет, – задумчиво ответила Маня.

– Ладно, ладно, потом все расскажешь. Вон Киря идет, встречай.

Маня расцеловалась с братом и залюбовалась им: он стал взрослее, выше, мужественнее, одним словом, превратился в настоящего красавца. И хоть на дворе стоял октябрь, на его руках и лице еще держался летний загар, который говорил о том, что он всю весну и лето проработал в поле. Он почему-то вдруг застеснялся Мани, но было видно, как он ей рад.

Бабушка, Киря и Маня вместе поужинали, поговорили о том о сем. Брат после тяжелого рабочего дня сразу лег спать, а баба Капа начала разговор с Маней.

– Так чего мать-то тебя ко мне отослала? За непослушание? – спросила бабка, прищурившись и держа по обыкновению папиросу в углу рта.

– Бабуль, а как ты думаешь, нужно ли держаться за первую любовь или потом еще полно будет любовей? – вместо ответа спросила Маня.

Бабка Капа тяжело вздохнула и внимательно посмотрела на Маню:

– Пойдем пройдемся по деревне. Подышишь хоть чистым воздухом.

Они шли по единственной деревенской улице. Было совсем холодно, вот-вот стукнет мороз. Три уличных фонаря вдоль дороги выхватывали немного пространства у почти ночной темноты, деревья на ветру шуршали еще не опавшей листвой.

– Мы вроде с тобой никогда об этом не говорили, – сказала бабушка. – Ты маленькой была, глупой, да и мне об этом нечего сказать. Но вот про первую любовь… Любила я парня одного, Трофима, еще в техникуме, он тоже в нашем педагогическом техникуме учился. И он меня любил. Мы как-то с ним поссорились, глупые оба были. И я с женатым электриком переспала, назло Трошке. Потом мы с Трошкой помирились, да я поняла, что беременна от Егора твоей матерью. И снова с Трофимом поссорилась, уже специально. Не хотела ему жизнь портить чужим ребенком. Егор, твой дед, меня очень полюбил, ушел от своей жены, на мне женился. Дура я была дурой, жила-то без родителей. Некому было меня наставить. Думала я потом, что найду кого-нибудь, когда дочка – твоя мама – подрастет, уйду от Егора. Да как-то никто не нравился мне. Так что этот вопрос я и закрыла. А потом работа у меня такая была, что не до семейной жизни: ученики, их родители, тетради… А потом ваша мать вас мне привезла. Так что вся моя любовь – вы, ваша мать да моя работа.

– Подожди, бабушка! – изумленно воскликнула Маня. – Это ты про Трофима Матвеича говоришь?!

– Про него, – ответила бабка Капа. – Он женился потом на нашей сельсоветской бухгалтерше, потом стал вдовцом…

– И теперь продолжает к тебе заглядывать! – торжественно закончила фразу Маня.

– Да какое там – «заглядывать». Выпьем по рюмке настойки, и ладно. Да-а… да и не знаю я, Маня, что такое первая любовь. Кто ее знает – первая она или уже последняя. Никто не знает наперед… Так что какой я тебе советчик? – Бабка тяжело вздохнула и замолчала.

– А мама знает это? – осторожно спросила Маня.

– Мама ваша влюбилась в… в кого не следовало влюбилась она! Тебя с Варей родила… Сама в Москве училась всю жизнь, что-то там ему доказывала… Да, видно, так и не доказала ничего… Так что, Маня, по большому счету тебе самой придется решать – как и что. И на мать не обижайся. Сама родишь детей – увидишь, что воспитание – дело темное. Раньше было все понятно: детей рожали, чтобы они вместе со взрослыми работали, хозяйство поднимали все вместе, чтобы с голоду не умереть… А сейчас разве поймешь? Зачем дети? Как их воспитывать? Только на земле можно хороших людей воспитать, в тяжелой работе… На земле видно, кому какая цена… А вы в городах живете, а там люди как муравьи, потерявшие свои муравейники. Бегают в суете. Ай… Ладно, пойдем домой, чаю выпьем, согреемся да спать будем.

– Бабушка, так где мой отец? – отчаянно спросила Маня, когда они уже сидели за столом.

Бабушка продолжила пить чай, даже не моргнув. Видно, она привыкла к этому напористому вопросу со стороны внучек.

Обычно она отвечала так: «Спрашивайте у матери». Но сегодня она допила чай, молча начала стелить Мане постель и, достелив, сказала ей:

– Я дала слово вашей матери, что никогда не стану обсуждать с вами этот вопрос. Я надеялась, конечно, что она расскажет вам все давным-давно, но она так этого и не сделала. Упрямая она. Но и я такой же была, потому и одна осталась на всю жизнь. Пока вы у меня тут не появились, слова было молвить не с кем. Одно тебе скажу, Машенька, теперь он большой человек. И сейчас, и раньше. Живет за границей. Больше ничего не могу сказать.

Маня с тоской смотрела в окно: она надеялась, что сейчас, когда все выросли и когда все быльем поросло, бабка расскажет ей об отце.

– Так что вы там с матерью не поделили? – спросила бабка, пристально глядя на Маню.

– Баба Капа, я влюбилась, – сказала Маня кротко.

– И в кого? – сверкнула интересом в глазах бабка.

– Он иностранец, но хорошо говорит по-русски, – ответила Маня, боясь смотреть на бабку.

– Этого следовало ожидать, – неожиданно спокойно ответила бабка, – может быть, и я бы влюбилась в свое время в иностранца, да не было у нас их в Петухове. Не было совсем!

Мане стало легко на сердце.

– Бабуль, он такой хороший! – почти выкрикнула Маня.

– Не женатый хоть? – спросила бабка.

– Нет! Он студент, медик, учится с нашей Валей в медицинском. Он из Ливана, – добавила Маня и зажмурилась, ожидая какого-нибудь резкого восклицания от бабки.

– Араб, значит, да? Оттуда, где война всю дорогу? – деловито осведомилась бабка.

– Ливанец… Но он не какой-нибудь там фанатик. Он очень хороший! Я ему и про тебя рассказывала, он даже хотел к тебе приехать познакомиться. И мы даже это планировали, когда у него каникулы будут в университете…

– Ну если он оттуда, то приготовься к битве с матерью, – задумчиво сказала бабка.

– Это почему? – еле дыша, спросила Маня.

– Потому, Машенька, потому… Не любит она этого всего. Не любит. Давай спать, завтра еще поговорим. Утро вечера мудренее.

– Подожди, баба Капа, если ты говоришь, что мой отец тоже иностранцем был, то почему мама против моего иностранца?

– Да он сначала и не был иностранцем. Он потом… стал иностранцем. Да и знаешь, иностранец иностранцу рознь… Давай спать, Мань, давай спать. От этих разговоров только головная боль.

– Бабушка, – жалобно проговорила Маня, – ну скажи мне, что это такое – отношения между мужчиной и женщиной? А? Ничего не понимаю! А ведь скоро, очень скоро придет время, когда мне нужно будет принять важное решение…

– Я тебе, Маня, про это ничего не могу сказать. Сама не знаю… А вот мой Трофим Матвеич как придет ко мне, как выпьет рюмку, интересную он вещь говорит… Говорит, столько войн нашей стране перепало… В каждую войну мужчин от женщин забирали… Женщины, они, конечно, понимали, что надобность в этом была великая, однако обида их копилась на мужчин… Вроде как мужчины их предавали и предавали… из поколения в поколение. Были они без мужчин – и в пору цветения своего, когда любви больше воздуха им хотелось, и в пору старости, когда разговоров хочется с кем-то близким… И когда мужчины с войны возвращались, их мало было, на всех не хватало. Да и здоровьем были слабы… Но продолжали воевать… С женщинами своими продолжали воевать… Война-то всех поломала… Так что вот получается, что до сих пор между женщинами и мужчинами – обида и война… На много поколений вперед – война… Вот как, Машенька, получается…

Киря уже давно спал, бабка и внучка легли каждая в свою постель.

Маня никак не могла заснуть, прислушиваясь к собственным мыслям и душераздирающей деревенской ночной тишине, от которой она давно отвыкла в Москве. Бабка тоже долго ворочалась и что-то шептала в подушку.

В день отъезда, до отхода автобуса в город, в аэропорт, Маня гуляла по берегу Большой Реки, она все думала о словах бабки – о войне между женщинами и мужчинами; о том, что хоть немного узнала об отце.

Вдруг ей пришло в голову, что всю жизнь ее мать говорила детям об отце неправду. Мать всегда говорила, что он работает на опасной работе и обстоятельства не позволяют ему видеться с женой и детьми. Теперь на Маню вдруг обрушилось ощущение многолетнего вранья. Отец, скорее всего, уехал за границу, живет себе припеваючи и думать не думает о детях и о женщине, которая этих детей родила.

Ее, Манина, мать воевала против ее, Маниного, отца!

Думать об этом было горько и противно, но, как свет, сквозь эти мысли вдруг пробилось тепло воспоминаний о горячих губах Амина, о его руках, о его словах. Маню внезапно охватила радость от того, что, как бы там ни было в прошлом, ее жизнь отныне будет совсем другой. Наполненной живым и настоящим чувством. И она ни за что не повторит ни судьбу бабки, ни судьбу матери, ни судьбы всех этих несчастных одиноких женщин ее рода; и она не будет воевать с тем, кого любит. И самое главное, что она теперь будет делать – это хранить от всех в тайне их историю с Амином. Но она даже не подозревала, что, приняв это решение – не повторять бабушкиной и маминой судеб, – она в тот же миг ступила на тот же самый путь, который прошла ее мать – Людмила Казаринова, которая уже много лет хранила свою тайну.

* * *

Людмила, мать Мани и Вари, родилась в селе Петухово, в Сибири. Отца своего, электрика Егора Казаринова, она совсем не помнила, потому что мать выгнала его из-за пьянства, когда Люда была совсем маленькой. Она помнила, что мать не церемонилась ни с мужем, ни с мужчинами вообще, считая их слабаками, обманщиками и предателями. Люда, единственная дочь своих родителей, с детства усвоила, что все, что касается дружбы с мальчиками, нужно держать от мамы в секрете.

Во-первых, мама была сторонницей того, чтобы Люда была круглой отличницей, а это значило, что нужно было только учиться, не отвлекаясь на дружбу со сверстницами и ухаживания мальчишек. Во-вторых, ее мать то и дело повторяла, что, раз связавшись с мужчиной, женщина теряет волю, достоинство и приобретает лишь головную боль, хлопоты и нехорошие болезни. А в-третьих, Люде было жаль своего отца – Егора Матвеича, который любил дочку, но из-за тяжелого характера бывшей жены всего-то и мог смотреть на Люду через забор; а если мать не видела, то он, чаще пьяный, но очень добродушный, протягивал дочке через забор в своей старой клетчатой кепке то клубнику, то чернику, то любимые девочкой леденцы.

Так что первые тайные отношения Люды с мужчиной – это были ее отношения с собственным отцом: строго-настрого запрещенные матерью. Мать постоянно напоминала Люде, что раз отец пьет, то, значит, не имеет права видеть ребенка. Так что Люда тайно получала от папы гостинцы, тайно рассказывала ему о своих школьных успехах и тайно получала от него крошечные крупицы отцовского внимания.

Жили они в деревенском доме втроем: Капитолина Ефимовна, Люда и бабушка – Александра Владимировна. Бабушка вела тихую смиренную жизнь: она помогала Капитолине по дому и по огороду, но в основном сидела в своем уголке да читала молитвенник. Позже Люда слышала когда-то от соседки, что, по слухам, ее бабка была тайной монахиней, принявшей схиму сразу после смерти мужа, но жившей при этом в миру. Но как она ни расспрашивала мать об этом, мать говорила, что ничего такого не знает.

Мать Люды – Капитолина Ефимовна – только и делала, что работала, – и в школе (учителем математики), и дома – на огороде. Денег вечно не хватало, поэтому летом Капитолина Ефимовна ездила продавать излишек выращенных ею овощей в город, на рынок. С этих денег покупала дочери школьную форму и книги. На книги мать не скупилась никогда, она мечтала, чтобы дочь хорошо училась и прославила свою фамилию. Друзей у Капитолины Ефимовны в деревне не было, и вообще она держалась особняком, правда пользуясь уважением родителей своих учеников.

А особняком она держалась потому, что так повелось с ее детства. Ее родителей – мать, Александру Владимировну, происходившую из бедной дворянской семьи, и отца, который был сыном московского священника, – сослали в Сибирь, лишив всего имущества в тридцатые годы. Власти обошлись с ее семьей не так жестоко, как с другими семьями, но отец Капитолины быстро умер, не пережив этих событий, и ее мать, городская, ничего не умевшая молодая женщина, в одиночку растила свою дочь. С самого начала они не чувствовали себя в Петухове своими, хотя соседи относились к ним довольно хорошо – все-таки это была тихая и интеллигентная семья.

Когда Люда окончила петуховскую школу, то было само собой разумеющимся, что она поедет поступать в Московский университет. Школа выдала ей отличную характеристику, особо отметив, что выпускница проявила талант в области физики и математики. Поэтому главной целью Люды было поступить на физмат и потом заниматься наукой.

В Москве у Казариновых оставались кое-какие родственники, и они встретили ее, помогли как могли и устроили в общежитие, после того как Люда поступила, блестяще сдав экзамены.

Переезд, жизнь в Москве и учеба в университете дались ей легко. Москва, в которой она до этого никогда не была, встретила ее словно с распростертыми объятиями.

Когда Люда ходила по Москве, ей хотелось танцевать, настолько Москва ощущалась родным и близким городом. Капитолина Ефимовна была рада за дочь, она, конечно, отчаянно скучала по ней (ее мать, Людина бабушка, к тому времени умерла), но виду не подавала, а, наоборот, как могла, подбадривала дочь и присылала ей посылки с нехитрыми домашними угощениями.

Мать перед отъездом Люды взяла с нее слово, что на время учебы она не будет иметь никаких отношений с мужчинами, чтобы они не могли помешать учебе. И Люде довольно долго удавалось сдерживать это обещание: она училась на «отлично», уже с первых курсов все преподаватели считали, что Люда Казаринова непременно должна поступать в аспирантуру. У Люды даже не было подруг – так, соседки по комнате в общежитии, которые, на ее взгляд, слишком много времени тратили на разную ерунду вроде танцев, коротких романов и поисков нарядов.

Так что Люда вела довольно уединенную жизнь, наполненную одной учебой. До того самого дня – двадцать пятого апреля тысяча девятьсот семьдесят четвертого года.

* * *

Этот день навсегда остался в памяти Людмилы Казариновой. Это был конец пятого курса. Несмотря на то что она жила в общежитии, в комнате еще с пятью девушками, в ту ночь она выспалась удивительно хорошо, как этого почти никогда не бывало.

Обычно девичья комната до утра своими разговорами походила на пчелиный рой, так как все, кроме Людмилы, не особенно интересовались учебой. Они с удовольствием прогуливали утренние лекции, поэтому ночами предавались разговорам и развлечениям.

Обычно Людмиле это мешало, и она частенько просыпалась с тяжелой головой из-за того, что за ночь ее сон несколько раз прерывался хохотом ее соседок.

Но в эту ночь было все по-другому. Накануне она долго гуляла в лесопарке на окраине Москвы, где готовилась к госэкзамену по физике. Она надышалась свежим воздухом, приятно устала, и вечером, едва коснувшись щекой подушки, моментально уснула.

Ей снился странный, но очень приятный сон: как будто солнечный луч нежно долго гладил ее по щеке, по голове, по плечам, по спине. Но был не обычный луч: прикосновение луча к щеке было похоже на прикосновение большой теплой ласковой ладони. Этот луч-ладонь был невесомым и при этом властным. Он как будто понимал, что было нужно девушке, никогда в жизни не знавшей ласки.

И когда Людмила утром проснулась, она почувствовала необычную приятную истому во всем теле и ощущение счастья – простого, обычного, легкого счастья, которое прилетело из ниоткуда, по совершенно неясной причине.

Проснувшись, Люда сладко, долго потянулась в постели, медленно открыла глаза. Комната была пуста – все ее соседки ушли на лекции.

Людмила, как в детстве, кулачками потерла глаза и взглянула на свои наручные часы, лежавшие рядом на тумбочке. Было десять тридцать утра. Она наконец выспалась, потому что сегодня была только одна лекция, которая начиналась в два часа дня. У нее в запасе еще была уйма времени.

Она полежала еще немного, чтобы постараться не потерять это волшебное ощущение счастья и воспоминание об этом волшебном солнечном луче, но потом все же встала и подошла к окну.

По небу носились облака, несмотря на конец апреля, на улице было явно холодно, потому что прохожие кутались в свои пальто и шарфы, но при этом светило солнце.

Людмила подумала, что наконец пришла весна, скоро будет май, а потом и лето, а потом обязательно произойдет что-нибудь прекрасное. Потому что когда происходить прекрасному, как не в конце весны?

Людмила выпила чаю, съела бутерброд с сыром и, немного подумав, достала баночку с клубничным вареньем, присланную матерью. Она берегла это варенье для воскресений и праздников, но сегодня у нее было совершенно воскресно-праздничное настроение, и она решила нарушить свое правило. Она отправила в рот столовую ложку варенья: сладость наполнила всю ее. Людмила широко улыбнулась, а потом, неожиданно для себя, сделала пару танцевальных па в центре комнаты, хоть там было совсем мало места.

Нечасто так у нее бывало, но сегодня ей хотелось быть нарядной и изысканной. Она долго раздумывала, что бы ей такое надеть, и в итоге вытащила из чемодана, стоявшего у нее под кроватью, синее платье, так шедшее к ее синим глазам, которое она хранила для особых случаев.

Она, стоя перед зеркалом в своем синем платье, долго расчесывала густые длинные темные волосы. И вдруг словно впервые увидела, как красивы ее миндалевидные глаза, окаймленные густыми черными ресницами. Она вдруг почувствовала до мурашек, чтó это за колдовское сочетание темных волос и синих глаз, и тонкой нежной кожи, тронутой нежно-розовым румянцем. У нее даже закружилась голова от этого открытия, и она, изумленная этим новым и странным чувством влюбленности в саму себя, даже села на стул.

Но… но ей вовсе не хотелось сидеть в душной комнате! Ей хотелось летать, бегать, прыгать, танцевать, дышать острым весенним воздухом! Ей хотелось совершить что-нибудь глупое, дурацкое, неожиданное! Что-то, чего от нее, вечной отличницы и примерной дочери Люды Казариновой, никто бы и не ожидал!

И ей не удалось ничего такого придумать, кроме как взять и приехать в университет раньше времени, а там она посмотрит и решит, куда ей девать лишние два часа. Она накинула пальто, схватила сумку и легкой ласточкой вылетела на улицу.

На улице было действительно холодно, дул сильный ледяной ветер, но уже уверенно светило солнце, и от облаков не осталось и следа. Половину дороги она проехала на троллейбусе, но ей было так скучно стоять, держась за поручень, что она выскочила раньше и оставшуюся половину дороги то ли пролетела, то ли пробежала. И даже сама не заметила, как оказалась в университете.

Она глянула на часы – был только полдень: до ее лекции оставалось целых два часа. Она поднялась на второй этаж, подумав, что проведет эти два часа в библиотеке, читая что-нибудь глупое и веселое, но она обратила внимание на совсем другую вещь.

Двери в самую большую лекционную аудиторию были распахнуты, и все места в ней были заняты студентами. Более того, заняты были не только места на скамьях: люди также сидели и стояли в проходах, толпились у дверей.

Люде стало любопытно, и она взглянула на расписание, которое висело здесь же. В расписании значилась лекция по физике для четвертого курса. Обычная лекция. Ей стало еще любопытней, и она спросила у студента, пробегавшего мимо, мол, что за лекция, почему так много народу?

Студент смерил Люду презрительным взглядом и возмущенно ответил:

– Ты что, не знаешь? Лекция Либкинда же!

– Либкинда? – легкомысленным голосом уточнила Люда.

– Того самого! – выкрикнул студент и понесся занимать место.

Люда знала, конечно, кто такой Либкинд: он был преподавателем, который читал лекции параллельному потоку. Еще она знала, что он здесь недавно и что он считался каким-то гениальным преподавателем. Но она почему-то никогда на его лекции не бывала.

Внезапно ей стало любопытно: что же такого удивительного говорит Либкинд, на лекцию которого сбежалась, как на концерт эстрадного кумира, добрая половина университета? Он что, сделал открытие? Или он опроверг что-то считавшееся незыблемым?

Недолго думая, она тоже проскользнула в аудиторию, быстро огляделась и, к своему изумлению, увидела свободное место в первом ряду. Она рванула туда и через секунду сидела в самом эпицентре интереса к этому неведомому Либкинду. Аудитория гудела как жизнерадостный шмель, согревшийся под первым весенним солнцем. Но очень быстро гудение смолкло и раздались громовые аплодисменты, которых Люда совершенно не ожидала.

Она вздрогнула, а мгновение спустя увидела, что словно из ниоткуда у доски появился рыжий улыбающийся молодой высокий мужчина.

– Добрый день, товарищи студенты, у которых сейчас физика стоит в расписании, и товарищи студенты, которые прогуливают здесь другие лекции, чтобы узнать, что новенького в физике!

Зал грохнул радостным смехом.

– Вынужден вас огорчить, друзья, – продолжил веселый рыжий преподаватель, – с прошлого вторника в физике ничего нового не появилось! Ну, разве, может быть, вот это!

И Либкинд размашисто написал на доске формулу E = mc², и зал снова засмеялся, гораздо громче, чем пару секунд назад. Люда, увидев хорошо всем известную эйнштейновскую формулу, тоже улыбнулась. Но через секунду преподаватель совершенно серьезно продолжил лекцию. Абсолютно на другую тему. Люда оглянулась: она увидела и почувствовала, что каждый, кто был в аудитории, очарован этим человеком и ловит каждое его слово.

Либкинд читал лекцию, двигаясь при этом вдоль огромной доски. Он писал на ней формулы, задавал вопросы всему залу, шутил, отчего зал постоянно взрывался хохотом, но Люда не понимала ни слова, потому что, как только он подходил к ее месту, у нее бешено колотилось сердце по неизвестной ей причине.

Она неотрывно смотрела на него, а он, даже будучи увлеченным своей работой, время от времени перехватывал ее пристальный взгляд и вдруг улыбался ей, отчего его лицо становилось похожим на лицо…

Люда вдруг судорожно стала вспоминать, на кого совсем недавно виденного ею был похож этот Борис Либкинд… И никак не могла вспомнить. А когда он подошел к ее столу и оперся о стол своей ладонью – широкой огромной ладонью с длинными пальцами, – то Людмила совсем пропала. Потому что (как ни звучало бы это странно) эта ладонь и была тем самым солнечным лучом из ее сна. А его лицо…

Его лицо было похоже на лицо Давида! Совсем недавно в университетской библиотеке от нечего делать она листала энциклопедию античного искусства. И там была фотография того самого скульптурного изображения библейского юноши Давида, выполненного Микеланджело! Она тогда, в библиотеке, смотрела на его прекрасное благородное лицо и жалела о том, что ей не попасть во Флоренцию, чтобы увидеть это совершенное изваяние наяву, перед собой, своими глазами! Потому что на несколько минут она влюбилась в это изваяние, в это лицо! И вот теперь Он был перед ней. Живой, настоящий…

Мысли и чувства ее смешались. Она ощутила, что ее как будто захватывает сильнейший вихрь, которому она была не в силах противостоять.

Людмила была совершенно изумлена тем, что прямо сейчас происходило с ней, потому что за все эти пять лет, которые она провела в университете, она ни разу ни в кого не влюблялась. Стоило ей увидеть какого-нибудь мало-мальски симпатичного молодого человека, как ей вспоминался ее отец – когда-то красивый мужчина, который воровато протягивал ей через забор старую кепку с ягодами со своего огорода; и стоило ей увидеть мужские сияющие глаза, обращенные на нее, как ей вспоминались слезы бессилия в глазах ее отца, когда он приходил к ним домой и умолял ее мать, чтобы она отпустила дочь к нему в гости.

И вот теперь, прямо сейчас, с ней что-то происходило. И прямо на этой лекции.

Борис Аронович Либкинд был одним из самых молодых доцентов кафедры на физическом факультете Московского университета. Во время этой лекции она заметила, что в аудитории присутствовали не только студенты самых разных факультетов (она увидела даже кое-кого со своего потока), но и довольно взрослые люди. Некоторые из этих взрослых людей были явно преподавателями, а некоторые – таких она заметила двух-трех (они сидели на первом ряду, с обеих сторон от нее) – были довольно странными. Они не смеялись шуткам Бориса, не записывали, хотя перед ними лежали одинаковые тонкие чистые тетради и одинаковые шариковые авторучки. Их лица ничего не выражали, при этом они смотрели на Бориса очень внимательно, как будто ждали чего-то.

В самом деле, он был невероятно красивым человеком. Он так легко и просто говорил о самых сложных вещах, что у Люды было ощущение, что он не из этого времени. Он был как будто из будущего, и не из этой страны, а из каких-то неведомых солнечных краев, где живут прекрасные умные великаны, которых любят богини. А не такие простые деревенские девушки, как Люда. Так что в течение всей лекции она пыталась подавить в себе этот неуправляемый восторг, который вселился в нее в самом начале.

Лекция его была похожа на концерт: в самом конце зал ему аплодировал, а потом множество людей подходили к нему и задавали вопросы, не давая ему уйти.

Люда тяжело вздохнула, понимая, что сказке пришел конец и ей пора идти на свою лекцию по физике, которую вел совсем другой человек.

Она вышла из аудитории и медленно, словно во сне, пошла по коридору. Чтобы немного прийти в себя, она остановилась возле зеркала и начала расчесывать свои длинные волосы, которые довольно сильно растрепались, пока она добиралась до университета. В зеркале она увидела свои сверкающие глаза – такие сверкающие, что она в этом синем платье, с растрепанными длинными темно-каштановыми волосами была похожа на самую настоящую ведьму.

Люда улыбнулась, глядя на себя: от увиденного к ней снова вернулась утренняя влюбленность в саму себя, отчего ей стало легко и радостно.

Через два часа, после окончания своей лекции, она вышла на улицу, с удовольствием вдохнула весенний холодный воздух, и ей не захотелось ехать в общежитие, где нужно было снова садиться за книги и готовиться к экзаменам. Она удивилась себе: порой она вела себя как солдат, который никогда не отдыхал и руководствовался только велением долга. И тут она вдруг поняла, как она устала от этой пятилетней непрерывной учебы, от этого слова «должна», которое не переставая звучало в речи ее матери и по наследству перешло к ней.

Она вдруг поняла, что чуть не упустила свою юность и свою свободу. Она ведь была в этом городе абсолютно одна, без родителей, без подруг, без возлюбленных. То есть она была абсолютно свободной! Она могла делать все что угодно, не спрашивая ни у кого разрешения и ни перед кем не отчитываясь. Конечно, она ни за что не ударилась бы во все тяжкие и не погубила бы себя и все свои научные стремления, но, боже мой, ей так хотелось вдохнуть пьяного воздуха свободы! Узнать, какова свобода на вкус!

И она развернулась на сто восемьдесят градусов и пошла в противоположном от общежития направлении.

Люда шла пешком куда глаза глядят, потом она ехала на автобусе куда глаза глядят, потом она увидела набережную Москвы-реки и вышла, чтобы прогуляться и посмотреть на текущую воду и, может быть, вспомнить Большую Реку, по которой она так скучала в эти долгие московские годы.

Она остановилась у перил и оперлась о них руками, глядя в холодную воду.

– А я вас узнал, вы сидели сегодня на моей лекции, – услышала она знакомый мужской голос.

Она обернулась и увидела… его – Бориса Ароновича Либкинда собственной персоной. Сердце неожиданно для нее радостно подпрыгнуло, и предательский румянец счастья и смущения залил ее лицо.

– Да, я была сегодня… случайно была… на вашей лекции, – ответила тихо Люда.

– Это я помню, вы сидели на первом ряду. Из-за вас я даже не мог нормально вести лекцию, настолько вы невозможно прекрасны, – немного смущенно проговорил Борис. – Но я видел вас и раньше. Осенью вы выступали на студенческом научном обществе, я слушал вас, я был в зале, вы что-то там такое говорили о новой концепции электричества. И знаете, вы так необычно, так новаторски мыслите, что, мне кажется, вы опережаете время. И вообще, мне кажется это почти невероятным – так соединять в себе ум и красоту!

Люда была изумлена, как никогда в жизни. Вот это да! Ей это говорит Он! Он, который и выглядит как Давид Микеланджело, и говорит так умно, так ново, так невозможно интересно, что она, почти выпускница, отличница, оказалась в новой вселенной.

Она чувствовала такое смятение, такую растерянность и вместе с тем такую мощную, невиданную, радость… пока… вдруг не подумала, что он смеется над ней, шутит… И… она моментально решила бежать отсюда, пока не поздно.

– Хотите, немного пройдемся вместе? – предложил Борис.

– Я бы с радостью, – тихо ответила Люда, – но вы преподаватель, а я студентка… И мне кажется, что не надо…

– Я не прошу вас выйти за меня замуж, – весело сказал Борис, – я, пожалуй, еще погуляю на воле. Я просто прошу вас немного пройтись вместе со мной, только и всего. У меня был трудный день. И мне совсем не хочется расставаться с вами прямо сейчас.

Люда кивнула ему в ответ и тут же разозлилась на саму себя за то, как легко она изменила себе, своим строгим правилам. И все же… у нее теперь совсем не было сил, чтобы расстаться с этим человеком прямо сейчас, будь он хоть трижды преподаватель.

* * *

Вот так и произошло это знакомство. В тот первый день они долго гуляли по Москве, говорили обо всем на свете. Борис без конца смешил Люду, а она то хохотала, то вдруг становилась мрачной, говоря самой себе, что столько смеяться – это не к добру… Но все же молодость и весна сделали свое дело. И когда поздно вечером он проводил ее до общежития, она уже без памяти была в него влюблена. Но, прощаясь, все же сказала ему о том, что они – преподаватель и студентка – встречаться больше не должны. Сказала и… впала в отчаяние от своих слов. Она убежала в свою комнату, оставив Бориса, изумленного и несчастного, стоять в гулком, пустом и холодном холле общежития.

Всю ночь Людмила проплакала в подушку, но утром, глядя в зеркале на свое опухшее от слез лицо, решила, что поступила она как нужно. И даже подумала, что мать ее решение обязательно бы одобрила.

Об одном Людмила не подумала: они не могли избежать встреч в университете.

Сначала их встречи в коридорах университета были редкими и случайными. Встречаясь, они кивали друг другу, едва улыбались, но расходились в разные стороны. А потом Люда сдала все госэкзамены, защитила диплом и уехала домой, к матери, – отдохнуть и начать готовиться к поступлению в аспирантуру. Ей по-прежнему казалось, что она поступила мудро и дальновидно. Ей даже думалось, что она почти забыла о Борисе Либкинде. И летом, пока она была у матери в Петухове, она готовилась к аспирантуре и вообще ни о каком Борисе не вспоминала.

В сентябре Люда, набравшаяся сил для нового учебного рывка и посвежевшая, вернулась в Москву.

Как только она вошла в общежитие, дежурная протянула ей конверт, на котором значилось «Людмиле Казариновой». В письме, которое лежало внутри конверта, было написано вот что: «Люда, я схожу с ума, не видя вас. Позвоните мне, пожалуйста, когда вернетесь». Внизу значился номер телефона.

Люда села на стул и… зарыдала в голос от внезапно нахлынувшего счастья.

Дальнейшие события разворачивались стремительно. Они стали близки и совершенно потеряли друг от друга голову. А через месяц Люда поняла, что беременна. Сначала она пришла в отчаяние и целую неделю не решалась сказать об этом Борису, а потом вдруг решилась.

Он сначала оторопел, а потом нежно обнял ее и прошептал ей на ухо: «Давай я сниму нам комнату, а потом мы что-нибудь придумаем».

И он действительно снял комнату, в которой у них было свое маленькое гнездышко и в которой они ждали их малыша. И было все совершенно чудесно, если бы Борис не тянул с женитьбой. Словно он боялся чего-то. Люда сначала думала, что он женат, и даже потихоньку однажды вытащила из портфеля его паспорт. Но там не было никакого штампа.

– Что мешает тебе расписаться со мной? – однажды встревоженно спросила Люда в тот самый вечер, когда малыш впервые зашевелился. – У малыша должен быть отец! И матери я тоже не могу рассказать о нашем счастье. Она просто не поймет, если мы с тобой не поженимся!

– Скоро я все решу, и мы с тобой будем вместе уже официально, – ответил он.

Люда ему поверила и больше уже этот вопрос не задавала.

А со временем она и вовсе успокоилась: теперь все ее мысли были о малыше. А после того, как ее врач предположила, что она ждет двойню, Людмила и вовсе решила, что вопрос женитьбы – вещь второстепенная. Особенно сейчас, когда она находилась на пороге самого грандиозного события в ее жизни.

К тому же она почему-то знала, что Борис – главный и единственный мужчина ее жизни, поэтому ей было почти все равно, как именно они выстроят свое существование и что будет дальше.

Борис заботился о ней, и она ни в чем не нуждалась. Она даже умудрялась учиться в аспирантуре, потому что с радостью ждала детей (у нее у самой уже не было сомнений, что она ждет двойню), а от этого, несмотря на все трудности, учеба была ей в радость.

Но вот однажды, когда Люда была на восьмом месяце беременности, в дверь Люды, постучавшись и не дождавшись ответа, вошла симпатичная женщина. Видно, ее впустили Людины соседи по квартире.

Женщина сказала приятным голосом:

– Я хорошая знакомая… Я бы сказала, близкая знакомая… Бориса Ароновича. А вы, я так понимаю, тоже… что-то вроде того… – Женщина указала рукой на Людин живот.

– Присаживайтесь, – дрожащим голосом произнесла Люда.

– Я давно знаю о вас, – сказала женщина, сев рядом с Людой на диван. – Конечно, я нормальный человек, и мне не хотелось верить слухам… Кстати, забавно, что меня тоже зовут Людмила.

Люда молчала, она не могла вымолвить ни слова.

– Как все-таки интересно. Вам скоро надо рожать, а потом растить ребенка… И любой скажет, что правда на вашей стороне… Только знаете, я ведь тоже люблю Бориса. И давно. И я многое сделала для него и его успеха… Я бы даже сказала, что он мне очень и очень обязан… Особенно учитывая его… м-м-м… национальность… И мне совсем не хочется, чтобы он уходил от меня, – внезапно сломавшимся голосом проговорила женщина. – Мы с ним давно близки, нам всегда было о чем говорить. Хотя… исходя из того, что я знаю о вас, вы тоже далеко не дура… Так что… – Женщина встала. – Я желаю вам удачи и прошу вас… прошу вас…

Женщина не закончила фразу и быстро вышла из комнаты.

Люде стало невыносимо тяжело: она поняла, что это и была та самая влиятельная любовница Бориса, о которой ей пару раз говорили. Но тогда, раньше, ей не хотелось в это верить. А теперь, в ее положении, она должна была думать о будущих детях.

Когда вечером Борис вернулся домой и Людмила рассказала ему, что произошло, он помрачнел и несколько минут хранил молчание. А потом сказал:

– Мы с ней действительно некоторое время были близки… И она действительно очень много сделала для того, чтобы я мог жить и работать в Москве. Но… но… после встречи с тобой я порвал с ней, а она до сих пор не может с этим смириться… И это нехорошо… Совсем нехорошо… Но ты, пожалуйста, не волнуйся, я все решу. Главное, береги себя!

Потом он выпил стакан воды и лег на диван лицом к стене.

И Люда приняла решение, что ради будущих детей, ради себя самой она больше не будет думать об этой женщине и настаивать на браке. Но ей нужна была поддержка, и эту поддержку Люда решила просить у матери.

На следующий день Людмила телеграммой вызвала мать на переговорный пункт. Она рассказала матери все как есть. И о том, что она живет с мужчиной, и что ждет ребенка, а скорее всего двойню. И о том, что они не женаты и она не знает, произойдет ли это когда-нибудь.

Капитолина Ефимовна, до сих пор не знавшая обо всех этих событиях в жизни дочери, стоически приняла эту новость: конечно, она охнула вначале и некоторое время собиралась с мыслями, но потом неожиданно спокойным голосом сказала: «Что ж, Люда… Значит, так тому и быть… Надеюсь, вы все же поженитесь. Ты у меня умница, и не могла ты так сильно ошибиться в человеке. И вот еще: ты корми ребенка до года, а потом привози мне. Буду растить. И продолжай учебу. Не бросай! А потом уж решим, как дальше быть. Все-таки у тебя есть мать».

Голос Капитолины Ефимовны дрогнул, а потом их заказанные минуты разговора кончились, и Люда услышала в трубке короткие гудки.

* * *

В конце июня на свет появились двойняшки Варвара и Мария. (Врач в женской консультации была опытной и оказалась права.) Люда и Борис были настолько счастливы и ошарашены этим событием, что на некоторое время забыли обо всех своих неурядицах. Если не считать того, что в университете у Бориса состоялось партсобрание, на котором его обвинили в неподобающем поведении и даже угрожали увольнением. Главным обвинением было «незаконное сожительство и появление внебрачных детей».

Было еще кое-что, о чем Борис не говорил Люде, а именно то, что бывшая его любовница продолжала настаивать на том, чтобы Борис бросил Людмилу и вернулся к ней. И все же…

Борис был невероятно счастлив: он неотлучно находился дома и делал все, что мог: купал девочек, стирал и гладил пеленки, баловал Люду. Это было их самое счастливое время. Целые две долгие радостные недели.

Люда не задавала Борису вопросов: она считала, что вопросы только ставят его в неудобное положение и отнимают у них их счастье. Она однажды раз и навсегда решила, что раз так сложились обстоятельства, то она примет их как есть.

Она, правда, видела, что Борис чудовищно мучается из-за сложившейся ситуации. И он однажды все-таки рассказал ей о том, что его бывшая любовница Людмила, та самая, которая приходила к ней незадолго до Вариного и Машиного рождения, была намного старше Бориса и работала секретарем университетской партийной организации. Женщиной она была довольно спокойной, ему казалось, что у них были доверительные отношения, и она, кажется, действительно любила Бориса. Потому-то он и решил, что она с миром отпустит его.

Но дело повернулось совсем иначе.

Еще тогда, после ее визита к Люде, она сказала Борису, что у нее есть чувство собственного достоинства, и по этой причине она ничего не будет делать, чтобы их разлучить. Но она дала Борису честное слово, что если он не бросит свою беременную подругу и, того хуже, женится на ней, то она сделает так, что Борис будет уволен из Московского университета, она постарается сделать так, чтобы в этом случае ни одно из советских учебных заведений на работу его больше не взяло. И тогда его блестящая карьера пойдет прахом, а заодно все обратят пристальное внимание на его национальность. И ему, возможно, придется уехать из Москвы в провинцию и искать себе хоть какую-нибудь работу, чтобы не умереть с голоду. И еще, добавила она, его возлюбленная Люда также потеряет место в аспирантуре и возможность работать в Москве и Ленинграде.

Люда с ужасом выслушала эту историю: она даже не могла себе раньше представить, что такое вообще возможно. Ей казалось, что такие мстительные героини бывают только в приключенческих романах.

Но вместе с тем Люда была так счастлива своим материнством, что старалась не думать обо всей этой истории.

К тому же очень скоро Борис и Люда тайно расписались, а также Борис официально признал дочерей. И теперь на свете появились еще три счастливые женщины с фамилией «Либкинд»: Людмила, Варвара и Мария.

Дочки не были абсолютно похожими друг на друга близнецами. Варя была темноволосой с миндалевидными задумчивыми глазами, она очень была похожа на мать. А Маня смотрела на мир широко распахнутыми, огромными голубыми глазами, золотисто-рыжие (совсем как у отца), чуть вьющиеся волосы обрамляли ее нежное лицо. И никого счастливее Люды и Бориса не было.

Для того чтобы иметь возможность учиться в аспирантуре (хоть это было очень трудно), немного поколебавшись, она вызвала маму из Петухова. Мать сразу приехала.

Благодаря ей Люда смогла учиться и наверстать все, что она пропустила. Борис тоже смог спокойно работать.

До середины мая Капитолина Ефимовна прожила в Москве с дочерью, зятем и внучками. Но со временем она сильно заскучала, начала ворчать, ругаться то с Людой, то с Борисом. И в начале января засобиралась домой. Она решительно сказала: с внучками или без них, но она поедет домой.

Люда проплакала всю ночь, потому что для решения ситуации ей нужно было расстаться или с дочерьми, или с аспирантурой. Оба этих решения представлялись ей ужасными: в любом случае она предала бы себя.

Она поговорила об этом с Борисом. Борис только тяжело вздохнул: он тоже должен был либо расстаться с детьми, либо нарушить данное Люде слово, что он поможет жене окончить аспирантуру и, возможно, поможет устроиться ей на кафедру вместе с ним.

Капитолина Ефимовна, устав смотреть на метания молодых родителей, решила эту проблему сама. Однажды утром она сообщила родителям, что забирает девочек с собой, «на свободу, на свежий воздух, подальше от этой нездоровой ситуации и чтобы не угробить детей спертым городским воздухом».

Через неделю Люда и Борис проводили Капитолину Ефимовну с почти годовалыми девочками на вокзал, и после этого Люда сутки проплакала на груди Бориса, ненавидя себя.

Но время шло, и они все привыкли к этой новой ситуации: Люда с чудовищным рвением продолжала учиться в аспирантуре, Борис работал, но как только у них появлялось хоть немного свободного времени, они неслись в Петухово к детям.

Люда и Борис жили в любви, им было хорошо друг с другом. Пусть невозможность быть с детьми и омрачала их счастье, но они друг друга понимали с полуслова и наслаждались каждой минутой, проведенной вместе.

Люда впервые за всю свою жизнь чувствовала себя безоблачно счастливой. Если бы не одно «но»: она постоянно ощущала угрозу, нависшую над всеми ними, как обещанную синоптиками грозу в тягостно-душный летний день.

* * *

В один из зимних дней, когда Борис был на работе, в ее дверь постучали. Люда сразу узнала этот стук. На пороге снова стояла бывшая любовница ее мужа – Людмила.

– Говорят, у вас счастливая семья? – спросила женщина, без разрешения присаживаясь на диван. Ее голос был таким спокойным и уверенным, что Люда замерла от ужаса.

– Да, – дрожа, ответила Люда.

– И мой любимый мужчина продолжает жить с вами?

Люда растерянно кивнула.

– И как он вам? – спросила женщина железным голосом.

Люда молчала, опустив голову. Она вдруг испугалась, что эта женщина, явно будучи в крайнем отчаянии, может сделать сейчас все что угодно. У Люды от этой мысли почти подкосились ноги.

Но женщина ничего такого не сделала.

– Вот что я скажу вам, – снова спокойно сказала незваная гостья. – Борис должен вернуться ко мне. Я все еще надеюсь, что он не идиот. А вам я предлагаю уехать из Москвы. В Ленинграде вас возьмут в аспирантуру, я договорюсь, чтобы у вас была хорошо оплачиваемая работа. Например, на кафедре Ленинградского университета. Заметьте, я далека от идеи мести или чего-то подобного. Месть требует много душевных сил, которые я хочу потратить на любовь к МОЕМУ мужчине.

– А если мы… не согласимся с вашим предложением? – еле слышно прошептала Люда.

– Мы? – женщина улыбнулась страшной улыбкой. – Если ВЫ, Люда, не согласитесь с моим предложением, то я не завидую вам, вашим детям и тем более Борису. Лично вы выглядите невинной птичкой, и симпатии любого хорошего человека будут на вашей стороне… Заметьте, я даже не прошу вас уезжать прямо сегодня и разрушать это миленькое любовное гнездышко. Вы можете все обдумать в течение недели, а потом дайте мне знать – вот по этому номеру.

Женщина положила на стол листок бумаги с номером телефона и ушла, осторожно прикрыв за собой дверь.

Люда присела на край дивана и положила руки на колени – ладонь на ладонь: она поняла, что в игру вступили силы, которые ни ей, ни Борису были уже неподвластны.

Они, конечно, продолжили жить как жили, но Люда понимала, что она никак не может повлиять на то, что вот-вот должно было произойти, Борис же по-прежнему надеялся, что угрозы его бывшей – это всего лишь угрозы. Но еще через полгода он понял, что эта женщина слов на ветер не бросает.

* * *

Он это понял, когда его вызвали в ОВИР (забавно: он тогда решил, что этот вызов был связан с его предстоящей командировкой в ГДР на конференцию физиков стран социалистического лагеря, поэтому совершенно спокойно отправился туда).

Был уже вечер, и усталый сотрудник ОВИРа, мужчина лет пятидесяти, с вкрадчивым голосом, без всякого вступления сказал ему:

– Борис Аронович, мы давно наблюдаем за вами. И, честно говоря, у меня для вас плохие новости. Вы больше не можете преподавать физику московским студентам: в ваших лекциях полно антисоветчины и откровенного научного вранья…

Борис не верил своим ушам: руки и ноги у него похолодели.

– В прежние времена, – продолжал мужчина, и в его голосе зазвучали металлические нотки, – вас бы расстреляли в два счета за такое, но теперь все стали добрее, поэтому у вас есть два пути. Первый: вы убираетесь из Советского Союза в течение суток…

– Куда… куда… мне убираться? – изумленно произнес Борис. – У меня же… у меня же никого нигде нет.

– Ну, если вы поете с чужого голоса на своих лекциях, то пусть этот самый чужой голос и предоставит вам сцену, где-нибудь у себя…

– А второй вариант? – спросил Борис, не веря, что все это происходит наяву.

– А второй вариант вам понравится еще меньше, – ответил мужчина, – поэтому я даже не вижу смысла о нем сейчас говорить. Ну что? И давайте побыстрее, у меня заканчивается рабочий день.

Мужчина посмотрел на часы, а потом перевел отечески внимательный взгляд на Бориса. И, не дождавшись от него ответа, положил перед ним билет на самолет, в один конец. На билете значилось «Рейс Москва – Вена». А ниже дата вылета. Завтра.

– Так какой у меня второй вариант? – почти по слогам произнес Борис.

Мужчина усмехнулся и почти сочувственно посмотрел Борису прямо в глаза:

– Вас отвезут в специальное медицинское учреждение и засвидетельствуют психическое заболевание, а потом незамедлительно начнут лечить. И по опыту я вам скажу, что после лечения вы будете абсолютно безопасны для окружения, но жизнь ваша будет уже не такая, как раньше. Но… выбирать вам. Мы же не звери.

– А как же моя жена? – еле слышно спросил Борис. – Мои дети?

– За них не беспокойтесь, они ничего плохого не сделали, – ответил мужчина и закрылся от Бориса черной папкой с бумагами.

В тот день Люда Либкинд в последний раз видела своего мужа.

* * *

Когда Маня вернулась домой от бабы Капы, она была полна решимости отстоять свое право на личную жизнь. Войдя в квартиру, она сразу направилась в комнату матери.

– Мама, мне нужно с тобой поговорить! – сказала Маня.

– Здравствуй, дочь, – спокойно ответила мать, не отрываясь от чтения книги «Время и вечность», – конечно, поговорим. Поешь там что-нибудь. Я ничего особенного не готовила, но супчик, кажется, еще остался.

Маня поморщилась: мать была умным и интересным человеком, но ее стряпня вызывала у детей желание соблюдать строгую диету. Так что Маня наскоро выпила чаю и вернулась к матери в комнату.

– Как бабушка? – спросила мать, не отрывая взгляда от книги.

– Бабушка хорошо. Она не поняла, зачем ты послала ей лекарства и… меня. И я хочу…

– Вот и чудесно! – ответила мать мирным голосом и перевернула страницу.

– Мам, – твердо сказала Маня.

Мать отложила книгу и внимательно посмотрела на Маню.

– Мама, я хочу тебе сказать, что не позволю тебе вмешиваться в мои личные дела!

– Хорошо, Маша, – сказала мать. – В общем, я и не собиралась этого делать. Поступай как хочешь.

Мать снова принялась за чтение.

– А почему ты устроила мне скандал и заставила ехать к бабушке? – спросила Маня, отнимая у матери книгу.

– Знаешь, – устало сказала мать, – мне вдруг ОШИБОЧНО показалось, что я должна тебя предостеречь от неверного шага. Но я, наверное, опоздала с твоим воспитанием. Я все пропустила. Про-пус-ти-ла. Так что… Поступай как знаешь.

Маня сделала попытку обнять мать, и мать вроде бы даже ответила на объятие, но это получилось так неловко, что обе поспешили закончить этот разговор, пожелав друг другу спокойной ночи.

На следующий день Маня столкнулась с Валечкой вечером в медицинском университете, когда Маня ждала Амина с занятий: это была суббота, но студенты учились в этот день до позднего вечера.

Валечка обрадовалась Мане, обняла ее и сказала:

– Ты знаешь, какая произошла странная вещь… В тот день, когда ты уехала в Петухово, я видела твою маму в нашем общежитии. Она что-то выясняла у комендантши.

Маня вздрогнула, как будто ее ударили в солнечное сплетение.

– Что ты еще видела и слышала? Скажи мне! – взмолилась Маня.

– Я не слышала ничего, но комендантша листала свой журнал и что-то там искала.

– Я боюсь ее. Перед отъездом она пыталась мне внушить, чтобы я рассталась с Амином. И она была при этом какой-то… странной…

Валечка испуганно посмотрела на подругу. И… почему-то не сказала Мане того, что она собиралась ей сказать секунду назад. Сказать о том, что мать Мани звонила ей и спрашивала имя и фамилию Амина. А еще задавала ей разные неудобные вопросы.

Валечке не хотелось ссориться с Маней: все-таки они были школьными подругами, и ей была дорога их дружба. И в конце концов Валечка решила, что раз Маня уже знает о том, что ее мать против их отношений с Амином, то нечего и думать о таких мелочах.

Самое главное заключалось в том, что Маня и Амин были неразлучны с того самого первого дня знакомства. Как это бывает между всеми влюбленными, им казалось, что они друг у друга были всегда. Ну, может быть, расстались ненадолго, а потом снова встретились. Они были по-настоящему близки, хоть и не спали вместе. Амин держал свое слово, хотя обоим это давалось с огромным трудом.

Маня даже говорила об этом Лизе. Сначала Лиза не верила, что это возможно, потом она смеялась над ними, а потом… а потом однажды, когда они прогуливались с Маней по апрельской теплой Москве, Лиза вдруг сказала подруге:

– Ты только подумай, как это красиво! Как это нежно и по-настоящему – ждать этой первой прекрасной ночи… год или даже целую вечность!

Маня недоверчиво глянула на подругу, но увидела, что Лиза не иронизирует вовсе, и мысленно поблагодарила ее.

Ведь Маня чувствовала, что Амин желает ее. Она, как и любая женщина, ощущала его бесконечное томление; но также она была благодарна за эту ответственность, которую Амин чувствовал перед Маней. Поэтому он не торопил события. К тому же между ними было так много ласки, так много нежности, выраженной словами, взглядами и прикосновениями, что Маня купалась в этой истоме и чувствовала себя самой счастливой на свете.

С матерью они больше про Амина не говорили, и этот эпизод как-то забылся, как что-то проходящее и не имеющее значения.

* * *

А время шло, и настал июнь. Теплый московский июнь, когда наконец можно было снять тяжелую одежду и открыться солнцу, ветру и небу. И пусть Маня работала каждый день, а Амин сдавал экзамены за третий курс, каждый вечер они отправлялись гулять по паркам и садам Москвы. Благо погода в тот год была замечательная: везде пели птицы, пахло зеленью, тут и там росли цветы.

Однажды вечером Амин ей сказал, что хотел бы с ней поговорить. Маня предложила прийти к ней домой: в тот день мать была в командировке, Варя ночевала у подруги.

Амин, впервые оказавшись у Мани дома, с интересом и благоговением рассматривал Манино жилище.

Маня сделала чай, и они сели на кухне. Маня видела, что Амин волнуется. Он то и дело поправлял волосы, чесал в затылке и время от времени делал глубокий вдох. И вот наконец он сказал ей, отодвинув от себя чашку:

– Маша, мне нужно ехать к родителям, в Германию, где они сейчас живут. И я хочу… я хочу им рассказать о тебе. Я хочу им сказать, что мечтаю жениться на тебе. И что хочу взять у них разрешение на это. Ты не волнуйся, они согласятся! Они у меня умные и хорошие! И я хочу спросить у тебя: согласна ли ты выйти за меня замуж?

Амин опустил руку в карман и вынул оттуда маленькую черную коробочку. Он очень волновался. Он даже не понимал, почему волнение было таким сильным, ведь они с Маней были вместе девять месяцев; почти год – целую вечность, ему даже казалось, что они срослись, стали чем-то единым! Они любили друг друга, они доверяли друг другу свои тайны! Казалось, что сделать сейчас предложение любимой девушке было самым естественным делом на свете. Но вместо ощущения спокойствия и благости он то и дело чувствовал, как ему сводит ногу и как немеет его спина, отчего по рукам бегут противные мурашки, заставляющие его пальцы дергаться и дрожать. Ему казалось, что они с Маней не наедине в ее уютной квартире, а на публике, на всеобщем обозрении, при стечении огромного количества людей.

«Да что же это со мной?» – думал он с досадой и стирал совершенно неуместный пот со лба. И тут он понял, что он не просто так робеет!

Ведь на самом деле они были не наедине! У них действительно были свидетели! Это были все его предки, поколение за поколением, жившие с сотворения мира и по сей день, весь его род! И все они как будто смотрели своему потомку в затылок, ожидая дальнейшего развития событий. Не осуждая, не одобряя, а просто наблюдая за тем, как в который раз новый росток, питающийся соками этого могучего родового дерева, на котором он вырос, намеревается сплести свою судьбу с другим таким же ростком, движимый любовью и юной страстью.

«Благословите меня! – мысленно обратился к предкам Амин. – Благословите меня! Мне так страшно! Я и сам не знаю, что нас с ней ждет! Но, пожалуйста… не называйте ее неверной! Нами руководит любовь! Видит Аллах! Благословите нас!»

И ему вдруг показалось, что предки, получившие дань памяти и уважения, заулыбались, закивали седыми головами, одобрительно засияли глазами, окруженными сеточками морщин: «Да, мы согласны, будьте счастливы, дети!»

Тут же Амину показалось, нет, он вполне явно ощутил тепло в спине, словно кто-то стоял прямо за ним, закрывая его с тыла от возможных несчастий и бед, и словно кто-то положил теплые ласковые ладони ему на плечи: иди, мол, не бойся, как-то оно будет! «Не бывает так, чтобы не было никак».

Амину даже показалось, что этот голос принадлежал его деду Юсуфу, старому лекарю, который лечил всех людей на их улице, который этой странной фразой умел утешить каждого и внушить веру в лучшие дни…

Трясущимися руками Амин открыл коробочку. Там лежало тоненькое золотое колечко с прозрачным сверкающим камушком.

– Это, конечно, не бриллиант, – улыбнулся Амин, – но когда-нибудь я тебе подарю бриллианты и все, что ты захочешь. Ты согласна быть моей женой?

Маня не отвечала: в ее глазах Амин увидел слезы. Были ли это слезы радости, Амин не мог понять. Но вот что он совершенно точно понял, так это то, что перед ним сейчас сидела растерянная и совершенно одинокая девушка. Он даже посмотрел украдкой за ее спину, ему казалось, что в этот важный момент их жизни за ее спиной тоже стеной должны были стоять ее предки, но… он никого не увидел. Хотя… конечно, он их не увидел! Ведь и его род, присутствовавший здесь всего минуту назад, был только в его воображении и в его ощущениях.

Но все же он вспомнил, что каждый раз, когда речь заходила о ее семье, она смущалась и пыталась перевести разговор на другую тему, как будто любое упоминание о ее семье ранило ее. Нет, она охотно рассказывала о названом брате и родной сестре, но про отца она никогда ничего не говорила. И о матери упоминала неохотно, хотя она вполне должна была гордиться своей матерью – уважаемым преподавателем физики.

Вспомнив это, он помрачнел: его родители в первую очередь спросят о ее отце. Что отвечать им? Что он оставил семью Маши? Что по какой-то неизвестной причине он не может быть с ними? Сказать, что ее отец умер? Так ведь это неправда! А вдруг он жив? Если они узнают, что она была воспитана без отца, то они будут уверены в том, что она совершенно не годится ему в жены… Они подумают, что она самостоятельна, строптива и…

Маня, увидев растерянность Амина, обняла его. Она хотела сказать, как она рада его предложению, но все же волнение было таким сильным, что она расплакалась в голос. Конечно, она была счастлива! Но на это ощущение счастья легла тень давнего разговора с матерью об Амине.

Моментально Маня попыталась отмахнуться от этой тени, подумав, что, увидев их вдвоем, мать забудет о своих подозрениях… Но неизвестно откуда взявшееся чувство, что без материнского благословения ничего хорошего из их свадьбы не выйдет, сковало ее. К тому же ощущение, что все эти одинокие женщины ее рода смотрели на нее сейчас с изумлением и немым вопросом: «Зачем тебе это нужно?», заставляло ее дрожать и чувствовать вину…

Амин в ответ крепко обнял Маню, потом отстранил немного от себя и надел ей кольцо на палец. Потом он губами нежно коснулся ее губ и сказал уже без вопросительной интонации:

– Маша, ты выйдешь за меня замуж.

Маша кивнула и ответила ему:

– Я не знаю, как моя мама отнесется к тому, что я хочу выйти замуж за иностранца. Но я надеюсь, что, увидев тебя и поговорив с тобой, она сможет изменить свое мнение… то есть я хочу сказать… что она примет тебя… как сына…

Сказав это, Мане стало неприятно от собственного лукавства, потому что мать уже давно вполне четко сформулировала свой взгляд на то, что дочь встречалась с ливанцем. Мане стало неприятно именно потому, что ей нравилось, что Амину она могла рассказать все что угодно, а теперь ей нужно скрывать от него часть правды.

«А может быть, сказать ему все как есть?» – вдруг мелькнула у нее в голове отчаянная мысль.

– У нас принято получать согласие родителей на брак, иначе пожениться невозможно, – задумчиво ответил Амин. – Но мы все преодолеем… Скажи, сколько времени у нас есть, чтобы побыть здесь вдвоем?

– И Варя, и мама приедут только завтра к вечеру, – тихо ответила Маня и тут же поняла, что ему ни в коем случае нельзя говорить то, что ее мать против. Она, Маша, обязательно утрясет сама этот вопрос с матерью. Но ей уже не хотелось сейчас думать о семье, потому что ей вдруг показалось, что сегодня у них с Амином произойдет то, о чем она так долго думала, и сквозь все ее тело пробежала еле заметная дрожь.

И в самом деле, Амин взял Маню за руку и спросил ее, где находится ее кровать. Маня показала рукой на дверь напротив.

– Пойдем, – шепнул ей Амин.

Они легли на ее кровать. Маня так и была в своем легком голубом платье, а Амин в своей неизменной одежде – черных джинсах и белой футболке. Она лежала у стены, он с краю, едва касаясь ее плеча и руки. Точки, в которых их тела соприкасались, горели, словно это были раскаленные шляпки гвоздей. Они оба чувствовали это горение и… бесконечную близость друг к другу. Они могли бы лежать так целую вечность. Два юных существа, рожденных в разных точках земли; юноша и девушка разных национальностей; два человека, упрямо соединявших собой части мира, вечно расколотого враждой.

Они оба чувствовали непреодолимое желание обнять друг друга, целовать друг друга до умопомрачения, слиться наконец воедино. Им обоим вдруг показалось, что это воздержание, уже давно не принятое в современном мире, – самая идиотская вещь на свете. Им обоим вдруг вспомнились слова их друзей и подруг о том, что уже пора забыть эти изжившие себя обычаи, подходившие разве что для вымерших мамонтов, потому что достижения медицины уже давно решили все вопросы, связанные с появлением незапланированного потомства и прочих неудобств. Они оба слышали вокруг то, что физическая близость – это необходимая для поддержания здоровья вещь, и избегать ее в наше время – небывалое ренегатство. Об этом говорили фильмы, книги, песни, стихи.

* * *

Им обоим одновременно стало казаться, что пройдет еще минута – и они, чувствующие пламя уже в каждой клетке тела, набросятся друг на друга, сорвут одежду, которая казалась им тяжелыми кандалами, от которых давно пора избавиться. И они повернулись друг к другу лицом и… прочли это все в глазах друг друга. И вдруг… это сбивчивое дыхание, и жар, и дрожь, которыми были охвачены они оба еще мгновение назад, успокоились. Они сначала не поняли сами, что же такое произошло…

– Амин… – пересохшими губами вдруг прошептала Маня, – Амин, ты знаешь, по моей спине, снизу вверх, вдоль всего позвоночника вдруг взлетело пламя…

– …и улетело в небо, – так же шепотом ей ответил Амин.

Они, не сговариваясь, сели в постели, напротив друг друга. Амин поправил Манины волосы, провел пальцами по ее лицу: по ее бровям, по щекам… Скользнул ладонями по шее… Наклонился к ней и невесомым поцелуем коснулся ее ключицы. Маня в ответ вздрогнула, потом глубоко вздохнула, закинула назад голову, закрыв глаза, и про себя сказала: «Господи, благодарю!»

Потом, так же не сговариваясь, они снова легли и долго лежали, снова касаясь друг друга только плечами, бедрами и краешками ступней. Им казалось, что они парят в невесомости, и блаженство, необъяснимое, никогда ранее не случавшееся с ними, охватило их тела и души. Слившись воедино друг с другом и со всем миром, они не чувствовали ни границ своих тел, ни времени…

Они не поняли, что именно с ними произошло. Они не знали, сколько времени они так пролежали рядом. Маша и Амин лишь чувствовали, что пережили нечто необъяснимое; нечто большее, чем физическая близость между мужчиной и женщиной; нечто такое, что приблизило их к Нему – к тому, кто благословил их… Нечто такое, чего в их жизни может никогда больше не повториться…

По тому, что за окном начало смеркаться, они поняли, что настал вечер. Маша пошевелила рукой, как будто пытаясь убедиться, что она ощущает свое физическое тело.

Амин тоже пошевелился.

– Маша, – сказал он негромко, – ты знаешь, я как будто летал на крыльях.

– Расскажи побольше о своей семье, – попросила Маня. – Ты всегда говоришь, что они хорошие люди, но ты почти не рассказывал о вашей жизни в Ливане, как они спаслись от войны…

Амин приподнялся на локте и заглянул Мане в глаза. Она увидела, что ему был приятен ее вопрос о его семье, и при этом эта тема явно причиняла ему боль.

– Но если… тебе грустно говорить об этом, то не надо, – спохватилась она.

Амин поцеловал ее руку.

– Только представь себе, – с воодушевлением сказал он, – у нас до сих пор такие же свадебные традиции, как и тысячу лет назад! Может быть, с небольшими исключениями.

– Правда? – Маша села, опершись спиной о стену.

– Да! – ответил Амин. – Во-первых, у нас очень большие семьи! Просто огромные! У нас куча братьев, сестер, кузенов, кузин, дядей, тетей, двоюродных дядей и троюродных тетей! И все они считаются семьей!

– Как интересно, – сказала Маня, – а мы часто не поддерживаем связи с нашими дальними родственниками.

– Иногда это даже утомляет, – продолжал Амин, – но все же мне кажется, что это даже хорошо! Тебе никогда не бывает одиноко! Все время найдется тот, кто поддержит тебя и подбодрит. Но, с другой стороны, тебе никогда не удается побыть одному, чтобы подумать! Все родственники легко могут нагрянуть в гости в любой момент! И каждый из них, конечно, всегда принимает участие в помолвке и свадьбе! Так что невесту они все должны одобрить. Но если уж они ее одобрили, то защищают ее репутацию любой ценой! Даже теперь, когда моя семья… когда моя большая семья разлетелась по миру…

– Да… твоя семья больше не в Ливане, – сказала Маня.

– Да, мои родители, братья и сестры больше не живут в Ливане… Пока не живут в Ливане, хотя… может быть, это навсегда, – ответил Амин. – Мои родители и самая младшая сестра – в Германии. Старшие братья и сестра учатся в Швейцарии. Они все получили статус беженцев. Ливан – арена для бесконечных войн… в которых никто не виноват, – вздохнул Амин.

– А дяди, тети и кузены? – спросила Маня.

– А они вообще разъехались по миру. Многие страны предоставили нам убежище.

– Скажи, а почему ты приехал учиться в Россию, а не остался с родителями в Германии?

– Когда я учился в гимназии, я много читал русских писателей! – с жаром ответил Амин. – Достоевского, Толстого, Чехова, Бунина. Я читал их по-немецки, но всегда мечтал прочитать по-русски. И я выучил русский язык из-за ваших писателей! Вы, русские, чем-то так похожи на нас! Гораздо больше, чем немцы или швейцарцы… Мы много часов проспорили с братьями и сестрами, нужно ли мне ехать учиться в Россию. Они даже сначала не поняли мой выбор. Но мой отец, – тут голос Амина дрогнул, – мой мудрый отец-врач понял меня… Когда пришло время решать, где мне учиться, отец сказал: «Мы с матерью могли бы удержать тебя рядом с нами, рядом с семьей, но, как врач, я знаю, что если выбирать сердцем, то можно прожить счастливую и здоровую жизнь…»

– В России же холодно! – улыбнулась Маня.

– Да, очень холодно! – воскликнул Амин. – У вас так холодно, что я… я… однажды плакал от холода. Это было, когда я учился на первом курсе… Я был у друзей, опоздал на метро и шел пешком в общежитие… И тогда был мороз, кажется, минус тридцать градусов. И я бежал, заморозил себе уши, нос и палец на ноге. И я потом плакал в общежитии, честное слово! Но теперь… теперь я привык. А еще однажды была смешная история. Ты знаешь, у нас в Ливане не бывает снега. Почти не бывает. Но пару раз, когда выпадал снег, мы не ходили в школу. У нас это считается чрезвычайной ситуацией, когда снег. И вот когда я в Москве начал учиться, в конце октября выпал снег. Я посмотрел утром в окно – снег. И я лег обратно в постель. На следующее утро – снова снег. Я снова не пошел в университет: снег ведь! И так было целую неделю, пока ко мне не пришел куратор нашего курса и не спросил, почему я не хожу на занятия. Я сказал: снег же! А он мне ответил: «Дорогой Амин! Здесь снег будет идти до мая! Собирайся и срочно иди на занятия, пока тебя не отчислили!»

Маня покатилась со смеху, и Амин следом за ней. Они смеялись до слез и чувствовали себя самыми счастливыми на свете.

Амин вытер слезы и сказал:

– Ты знаешь, так смеяться я могу только в России! И таких разговоров, какие у меня бывают с русскими людьми, у меня никогда не было в Германии. Такие разговоры у меня бывали в Ливане, дома. И здесь…

– Пойдем сделаем еще чаю, хочешь? – спросила Маня и взглянула на настенные часы. – Ого! Уже первый час ночи!

– Да, давай еще чай, – ответил Амин, – и я поеду в общежитие.

– Не уезжай, – вдруг жалобно сказала Маня, – не уезжай, пожалуйста.

– Я тоже хочу остаться, но… мы пока жених и невеста, и мы не можем вместе быть ночью. Зато когда мы станем мужем и женой, то все ночи мы будем проводить вместе и никогда не расставаться. Хорошо?

Маша грустно кивнула в ответ и пошла на кухню ставить чайник на плиту.

– Ты ведь возьмешь мою фамилию? – спросил Амин осторожно, когда они допивали чай.

– Да, – смущенно ответила Маня. – Я буду Мария Альсаади?

– Да, ты будешь моей прекрасной женой – Марией Альсаади, – с удовольствием произнес Амин.

– И мне нужно будет принять мусульманство? – вдруг встревожилась Маня.

– Когда женщина иной веры выходит замуж за мусульманина, она становится мусульманкой. И их дети потом тоже становятся мусульманами.

– Это так странно всё, – растерянно сказала Маня.

– Ты знаешь, древние люди были мудрыми людьми, – ответил Амин, немного подумав, – дело ведь не в том, какая вера. Дело в том, чтобы муж, жена и их дети имели одно и то же мировоззрение. Иначе они будут ссориться. Это давно проверено. Иначе у них не будут совпадать традиции, и праздники будут в разные дни, и это будет мешать семейной жизни…

– А может быть, ты возьмешь мою веру? – спросила Маня, хитро улыбнувшись.

– А какая у тебя вера? – осторожно спросил Амин.

– Ну-у… – вдруг растерялась Маня, – я, конечно, никогда не была в церкви, но наша вера – православная.

– Это вера твоих матери и отца? – спросил Амин, не сводя глаз с Мани.

– Мама тоже никогда, кажется, не ходила в церковь. Бабушка тоже, кажется, никогда не ходила. Может быть, прабабушка…

– А отец? – вдруг впервые настойчиво спросил Амин. – А как же отец? Какая его вера?

Мане вдруг стало чудовищно неприятно от этого разговора: она словно снова попала в этот стыдный круг вопросов, который так сводил с ума ее и ее сестру; как будто она была виновата в том, что никогда в жизни не видела своего отца и ничего про него не знает!

– Я не знаю отца! Ты понимаешь, я вообще не знаю своего отца! Я не знаю, кто он! Я не знаю, жив ли он! Я не знаю, какой он национальности! Какой веры! Я даже не знаю, есть ли у него совесть, что он бросил нашу мать и двух дочерей!!! Хватит меня спрашивать о нем! Хватит мучить меня! Я же не виновата в этом! Не ви-но-ва-та!!!

Маня оглушительно прокричала эти слова, сжав руки в кулаки, будто собиралась драться с Амином, и зарыдала, и очень быстро ее рыдания перешли в самое настоящее буйство – точно такое же, какое овладело ее матерью, когда она узнала, что Маня встречается с Амином.

Амин сначала оторопел и даже не мог пошевелиться. Это все произошло так неожиданно! Он впервые видел Маню в таком состоянии и впервые услышал о том, что на самом деле Маня ничего не знает о своем отце. Он очень быстро понял, что ею овладела настоящая истерика. Ему стало чудовищно неприятно от того, что он вроде как стал причиной этого, но не спросить об отце и его вере он не мог. Это был его долг. Долг жениха! Но пока он должен был успокоить ее во что бы то ни стало.

Амин сгреб Маню в охапку и крепко прижал к себе. Сначала она как рыба билась в его руках, пытаясь вырваться. Она кричала, что не нужно никакой свадьбы, никакой женитьбы, потому что она обычная безотцовщина и ничего, кроме позора, она в жизнь Амина не принесет. Она кричала, что пусть он ищет нормальную женщину своей веры, а она ничем не может ему помочь! Она кричала это и все пыталась вырваться из его рук, но он ни на мгновение не отпускал ее.

Он вдруг понял, что в этой истерике сейчас вырвалось все напряжение, связанное с отцом; напряжение, которое накопилось в ней за всю жизнь и которое не имело выхода. Пусть ему было очень неприятно, он подумал, что это очень даже хорошо, что это случилось сейчас – и этот взрыв, и то, что узнал, что Маня совсем ничего не знает о своем отце…

Через пару минут, когда у Мани закончились силы, она вдруг замолчала, время от времени тихонько всхлипывая, и обмякла в руках Амина.

Амин осторожно посадил Маню на табуретку, присел перед ней на корточках и, погладив осторожно по щеке, сказал:

– Маша, я люблю тебя. Ничто не помешает мне жениться на тебе. Я ведь просто спросил о вере твоего отца, раз ты предложила перейти в твою веру…

Маша громко всхлипнула и прошептала ему:

– Прости меня, пожалуйста… Я не понимаю, что сейчас случилось со мной… Просто… просто… это было такое напряжение… всю мою жизнь, когда люди спрашивали меня о моих родителях. И мы жили не с мамой, а с бабушкой… И они ни за что не хотели рассказывать нам об отце. Они просто сводили меня с ума этим…

Амин взял ее за руку и отвел в ее комнату и уложил в постель. Потом он принес воды. Маша немного отпила и продолжала рассказывать Амину про свое детство. Про то, как одноклассники смеялись над ними за то, что они были такими бедными, и что у них не была отца, и мать приезжала очень редко. Про то, как соседи называли их «безотцовщиной» и про все те вещи, о которых она столько лет молчала и никому никогда не могла пожаловаться на то, как жизнь несправедливо с ними обошлась.

Амин сидел рядом с ней и вытирал ее слезы, слушая эту нестерпимо печальную историю и сравнивая ее с историей своей семьи, в которой мать была невероятно доброй и заботливой ко всем детям, и такой любящей и нежной к мужу. Он думал о том, что не мог бы даже представить себе такую ситуацию, в которой отец, будучи живым и здоровым, мог бы оставить жену и детей навсегда. Даже во время обстрелов и бомбежек отец делал так, что семье ничего не угрожало, потому что он все время предвидел опасность и, как мог, оберегал всю семью. А когда вся семья была вымотана войной, он просто организовал их отъезд в Европу, в безопасное место. И хоть ему было так трудно, он, будучи уважаемым успешным врачом с прекрасной частной практикой, взрослым человеком, подтвердил свой диплом в Германии, хотя один Аллах знал, чего ему это стоило.

Но Амин ничего этого Мане не сказал. Он понимал, что скорее всего с Машиным отцом случилось что-то настолько страшное… Что-то настолько сильно грозило семье, что для ее блага он был вынужден семью оставить. Да-да, скорее всего было именно так…

И Амин продолжал слушать свою невесту.

Время от времени и на глазах Амина показывались слезы, которых он не прятал от Мани, потому что он понимал, что все, что ей было нужно сейчас, – это быть с ней рядом, любить ее всем сердцем и возвращать ей веру в мужской мир и веру в людей.

В какой-то момент Маня замолчала, потому что у нее уже совсем не было сил. Амин накрыл ее одеялом, как ребенка, еще раз поцеловал ее в щеку и сказал:

– Маша, я люблю тебя, и я хочу, чтобы ты стала моей женой. Ты станешь моей женой, примешь мою веру и ощутишь твердую почву под ногами. Я даю тебе слово. Слово мужчины. До завтра, милая Маша.

Маня кивнула ему и услышала, как за ним тихонько закрылась входная дверь. Она улыбнулась – светло и нежно – и моментально уснула.

* * *

Наутро Маня проснулась со странным чувством. Во-первых, ей было стыдно за то, что произошло с ней накануне. Такая истерика была у нее впервые, да еще и на глазах Амина и к тому же после его вопроса об отце…

Конечно, Амин повел себя как джентльмен: успокоил ее, уложил, сделал так, чтобы она вчера не чувствовала себя неловко… Но сегодня ей было так неловко, что нельзя и описать. Во-вторых, к этому стыду примешалось ожидание разговора с матерью, ведь нельзя уже было замалчивать то, что Амин сделал ей предложение. У Мани, правда, мелькнула мысль, что можно было бы сначала пожениться, а потом сказать об этом матери: так было бы надежней. Но… Амин сто раз сказал, что по их обычаям нужно благословение родителей на брак.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.