Маша Че
Сны о другом мире

Маша Че

* * *

День первый. Простой

Блокнот с пожелтевшими страницами. И он еще пуст, но уже безумно стар. От постоянных ветров и бурь, в месте, где не осталось и намека на солнце. Зато есть исписанные заборы. И немного нагловатой нецензурщины, которая также предательски стара и неразборчива. Только я, преодолевая каждый день путь от своего жилища до трудовой базы, пытаюсь угадать выцветшие слова на заборе, который давно даже не выполняет роль забора, а просто красуется в нашем грозовом поле. Тут всегда сложно дышать. Тут всегда одиноко и пахнет тревогой. А еще спрятанными в кармане зефирками. Тайными зефирками. И явными проблемами со счастьем в этом мире.

День второй. Витиеватый

Опять мои мысли в засаленном пожелтевшем блокноте. И это не самый лучший выбор досуга с моей стороны. Лучше бы, дура, забор покрасила. Или взяла лишнюю трудовую смену для повышения эффективности показателей. У нас давно не принято излагать свои чувства и марать ими бумагу. Да что там не принято – запрещено! Зато принято усердно трудиться во благо Великой партии. Но только не писать! Ни-ког-да! Всех писак давно истребили, оставив только молчаливые тени…

Меня зовут А. Стойте! Меня так давно никто не зовет по имени. Ведь это тоже не приветствуется. Зато у меня есть порядковый номер. Солидный такой. В восемь цифр и два тире. Длинный. Как и полагается бригадиру трудового подразделения. Номер, в котором важна каждая циферка, но совершенно не важно, есть ли в реальной жизни у меня чувства и мозги.

Грозы в нашем поселке не прекращаются уже неделю, заставляя людей лишний раз не выходить в поля. Я же выхожу все равно. Потому что мне нужны гусеницы. И дождевые черви. Из них получается неплохая настойка. А зефир у меня уже есть. Сла-а-а-денький та-а-а-кой. Синтетический и совершенно не сытный, но умеющий профессионально, на химическом уровне обманывать сознание, претворяясь сочными фруктами. Которые я, кстати, не пробовала целую вечность. Кто докажет, что они должны быть именно такого вкуса???

Зато черви и гусеницы настоящие. Жирные, с блевотным привкусом. А еще в матрасе спрятанные чернила и перья. Их мне достал один мутный знакомый из соседнего отряда. Он в свою очередь отдал за них душу продавцу из Большого города, а я ему подарила механические импульсы по закону бартера, совершенно не связанные с любовью. Любовь. Это еще одно слово в запретной секции нашего мира…

День третий. «Мама-а-а!!!! Мама!

Ты что, не слышишь меня???»

Мне было безумно страшно. Я сидела на бетонной плите возле нашего дома, такого родного, с парадными колоннами в шесть этажей и резными балконами. Всего двенадцать квартир. Просторных и таких одиноких. Я не видела соседей уже больше месяца. А сегодня мама не открыла мне. Зато щелкнула оконными рамами и прошипела: «Уходи!..».

И весь мир рухнул в мои пятнадцать лет. Просто. Одним засовом. Одним словом.

Если бы на нашей трудовой базе были психологи, я бы стала пациентом номер один. И номер два. И три. Я бы просто заполнила все их скрупулезное профессиональное пространство своими слезами и кошмарами. Я тогда обнимала смерть. А она не отвечала мне взаимностью. И никогда после.

В нашем туманном мире давно нет бога, или в кого там верили наши предки. Мы не молимся. Мы не скорбим и не подставляем щеки.

У нас всегда есть план и цель. У нас есть показатели.

И хоть у меня нет этого чертова психолога, у меня есть мой дневник. Последний зефир и блевотные гусеницы.

Еще темнота, тревога и гниль. Тихие соседи по бараку, с которыми у меня не случается разговоров.

И я с трепетом вспоминаю соседей моего детства. Дядю Петю с контуженой ногой и ослепшим глазом, который мне мастерил деревянные игрушки. Бабу Варю, что угощала самыми вкусными и кислейшими щами, от которых до смеха сводило язык. Маленького Егорку, с которым я порвала последние рейтузы, катаясь зимой на ледянке, за что и получила знатную оплеуху от мамы.

А дед Иван рассказывал прибаутки и играл со мной в шашки. И еще были самые ароматные сливы, что росли в нашем дворовом саду. И мы устраивали войнушку против ребят с соседнего двора, вооружившись сливовыми косточками, держали оборону не на жизнь, а на смерть. И Егорка героически меня прикрывал…

Он умер первый. В больнице.

А потом исчезли все остальные… Жители двенадцати просторных и одиноких квартир.

«Уходи!..» – шипит голос мамы в моих тревожных снах.

И я до сих пор не могу понять, почему для меня именно эти ее слова стали последними…

День четвертый. Смешной

От того, что смеяться не над чем. Продуктовые талоны будут раздавать только дня через три. А зефира больше нет. Зато есть орущий кот, что скребется ко мне по расписанию в час ночной и жалобно просит пожрать. И мне опять не смешно. Он же большой самостоятельный кот. С когтями, наконец. В его кошачьем мире ведь так много лакомств. Например, крысы. Много диких крыс. Пищащих. Возмущенных отсутствием продовольствия в вымерших городах, но не теряющих надежду обозлиться и самим напасть на кота.

А там закон дикой природы сыграет с кем-нибудь злую шутку. И, кажется, кот подозревает, что обедом может стать он. Поэтому и держится ближе к людям, нежели к крысам. Вопрос лишь в том, почему он выбрал меня. Видимо, чувствует во мне высокую должность с льготной тушенкой по выходным и возможностью красть мой зефир.

Но глупый кот и не подозревает, что тушенки пока нет. Есть только самокрутки, припасенные незваным гостям, правда, в человеческом обличье. И истрепанный, как его драный хвост, дневник. Засаленный, деликатно молчаливый, с моими авторскими каракулями и зефирными мыслями…

День пятый. Жертвы

Вы только не подумайте, кот жив, живее некуда. Послушно ждет субботнюю тушенку и орет на ночных мотыльков.

Жертвы. Это грозовые бури, что унесли добрый десяток людей. Или вовсе не они.

Так просто написано в газете. А газеты – наш великий источник информации. Причем единственный в наших краях. В Большом городе еще можно найти книги, пробравшись в заброшенную библиотеку. И я знаю таких смельчаков. Иногда я вымениваю у них книги. На самокрутки и бригадирскую тушенку. Читаю. Тихо-тихо. По ночам. Потом так же тихо сжигаю последние информационные улики. И вновь неделю живу без продовольственного пайка. Но теперь у меня есть кот, который ждет тушеночную жратву. И, видимо, мне придется продумать новые варианты обмена. Хм… А ведь выбор не так уж и велик. Либо зефир, либо плоть.

«Раз! Два! Вытягиваем спины…» – не унимается настырный радиоприемник. По вечерам нас пытаются оздоровить, и по всем каналам писклявый голос тетеньки требует то отжиматься, то крутиться на месте, то прыгать на одной ноге. И при этом испытывать бесконечное счастье. Уж тетенька из приемника все об этом знает. Я даже не сомневаюсь в этом.

«Раз! Два! Поворот!..»

Последней сожженной мной книгой был роман Гюго «Собор Парижской Богоматери». Какие же глупцы – герои этого литературного действа! Какие легкомысленно влюбленные дикари!!! Безумцы!!! Погибнуть! Да еще и не ради собственной шкуры… Наше поколение не помнит таких подвигов любви. Есть только ты. Общество. Вожди. И планы. Осязаемые. Оцениваемые. И очень четкие.

А у меня теперь еще есть кот. И желание раздобыть новую книжку, посерьезнее этого французского лирического блефа…

День шестой. Круглый рот, наполненный желтыми пахучими зубами

Мой знакомый с пишущим арсеналом иногда заходит просто так. Думает, что я еще что-нибудь захочу поменять на бумажки и перья. А я совершенно не настроена на физиологический флирт. И важно показываю ему свод законов нашего трудового общества.

«Никаких близких контактов без разрешения главного бригадира. Закон 35.07», – с наслаждением уничтожаю его игривую инициативу на корню.

Б. хрюкает носом. Точнее, № 3–456-238. Меньше цифр – меньше власти. Мне нравится указывать этому веснушчатому на его реальное место. Ведь главный бригадир – это и есть я.

А добытый им однажды ободранный блокнот – это не повод нарушать закон прелюбодейства. Зато прекрасный способ закрыть его желтый рот.

Б. – ветеран войны. Контузия и много радиации в кубе. Кривые зубы в подарок от разрушений и большое тревожное сердце, надеющееся на взаимность.

А я за закон 35.07. И за полное хладнокровие, несмотря ни на что.

Мы сидим с Б. у меня в комнате и пьем настойку из гусениц. Рыгаем. Виновато переглядываемся. Б. милый. Он зовет меня в субботу на танцы, ведь будет праздник Великого освобождения, и можно будет танцевать польку. И пить яблочный сидр. Вожди будут только этому рады!

Я совершенно не хочу танцевать с кривым ртом, но соглашаюсь. Видимо, мне так сильно хочется сидра. И праздничного состояния от пьянящих пузырьков. И веселой бессмысленной польки.

День седьмой. Гнев

Этот проклятый Б. не пришел! Несварение у него, видите ли, после моих гусениц. Какой неженка! Я стою на танцполе, где пары рьяно выплясывают польку, переминаюсь с ноги на ногу и чувствую себя, как облезлая курица-неудачница. А ведь я даже надела парадные туфли. С дурацкими бантами. А еще брошь с портретом вождя. Одна мелодия быстро сменяется другой. Только лица танцующих не меняются.

Но я беру ситуацию в свои руки и иду за сидром. Пара бокалов – и я уже не курица! А настоящая царица! И бантики на туфлях так игриво хрустят, когда я ухожу. И вождь одобрительно посматривает на меня с левой груди.

«Вперед!» – бьет в барабаны оркестр.

«Вперед!» – прыгают банты.

«Вперед!» – стучит в висках.

Еще бокал. Следующий залпом, пока никто не видит.

«Во имя вождя и благополучия!» – повторяет ведущий.

«Во имя!..» – звенят друг о друга стеклянные емкости.

«Сейчас!» – выпрыгивает сердце.

Огни остаются вдалеке. Быстрый шаг. Бег. Где мой бант на правой туфле???

Кромешная тьма. И бег на ощупь.

Вождь всегда в моем сердце. И на груди в пластиковом обличье.

Строение 3.15.

Второй этаж.

Пятая дверь в конце тусклого коридора.

Стук.

«Ты?!» – рыжий вонючий рот удивлен не меньше меня.

«Закон 35.07 знаешь? Так вот сегодня главный бригадир дает добро!..»

…Сегодня я потеряла своего пластикового вождя бесследно. И еще бант на правой туфле. Зато обрела пьяный стыд, который выветрится только лишь завтра вместе с чистыми простынями и сводом законов трудового общества…

День восьмой. Воскресенье

И когда-то у наших предков оно считалось божьим днем.

И коту несказанно повезло. У него сегодня тушеночный рай. Впрочем, как и у меня. Плевать, что в ближайшую неделю я буду без книг! Французский блеф и пьяный стыд остались в прошлом.

Только незыблемые законы трудового общества. Только непрекращающийся скрип ночных качелей во дворе наших бараков. И проникающая везде слизь, которой с сезоном дождей становиться в разы больше.

Смотрю на кота и радуюсь, что ободранных и усатых не берет эта зараза. Только собак. И, конечно, людей, которых потом даже не отпевают по традициям все тех же предков. У нас даже не вспоминают их имена, а только номера, которые скрупулезно записывают в тетрадь учета вновь прибывших или отбывших.

Вы не подумайте, у нас тут вовсе не тюрьма. Официально это трудовая организация. Человек на сотню коек. Производство жестяных военных штук. А еще штучек и штукенций. Как ни коверкай, все равно весело не получается описать. К нам прибывают и отбывают. Редко кто возвращается назад. Назад! А где это назад? А где есть вперед? Списки всегда солоноватые, с безнадежной горчинкой, но совершенно не приправленные слезами. Их давно сменило бессмысленное хладнокровие.

У меня лично нет ответов на эти вопросы. И нет сомнений, что я смогу когда-нибудь отсюда уехать. У меня есть четкий регламент, который держит весь смысл моего трезвого сознания. А еще есть четкий статут. Весьма неплохой для этих мест.

Воскресенье – давно не день божий. Мы забыли глупые традиции наших предков. Поэтому я накидываю серое, похожее на тюремную робу платье и под мурлыканье сытого кота собираюсь на еженедельное собрание дружин…

День девятый. Неожиданный

У меня появились соседи. Новые, за тонкой, как фольга, стенкой. Их перевели к нам из Большого города. И они – пара. Не то чтобы я удивлена или даже возмущена. Ведь они получили одобрение от самого главного командира. Мое мнение здесь бы точно никто не учитывал. И они – не мои подчиненные. Им выделили комнату побольше, чем у меня. Ведь они же пара. А что, мой кот не считается за кавалера? Может, он по статусу и нелегал, но самый обаятельный и привлекательный мурлыка во всей округе.

Так вот, про комнату соседей. Они такие милые, что зовут меня в гости. Знакомиться и угощать привезенным зефиром. Он – набор из семи цифр. Она – из пяти. Решаю, что буду звать его Д., а ее, видимо, А.

Вот сижу я на их кушетке, старательно заправленной А., и соображаю, как же им позволили поселиться вместе. Выясняю про их завуалированную связь с руководством. А вдобавок еще и кровную.

А. говорит, что счастлива со мной познакомиться. А я что? Тоже должна чувствовать взаимность к этой глазастой самозванке? Да как бы не так.

У Д. совсем другой подход. Он хихикает и подливает мне джина. От новых постояльцев мой опьяненный ум и узнает, что они прошли комиссию по улучшению рода и станут первыми добровольцами по комплексному зачатию и вынашиванию детей.

А я пью джин и считаю их безумцами. Дети??? Вы серьезно, милые соседушки? Уже лет десять не рождалось ни одного ребенка естественным путем. Зараза если не убила, то сделала людей полностью бесплодными.

Да, нам говорили вчера на собрании, что медики не дремлют и пытаются решить эту проблему. Ведь скоро некому будет производить всякие военные штучки, сеять поля и выстраивать города. Мы потихоньку вымираем как нация. Вымираем как род человеческий. На собрании говорили, что за пределами Большого города никого не осталось. И земли других государств давно пустуют. Мы победили их в той кровавой войне. Точнее, всех победила неведомая зараза…

Что ж, а соседи-то мои совсем не промах. Джин и внезапное родство с верхними кругами должно скрасить и мои монотонные трудовые будни…

День десятый. Паника

Она накрыла моих новых соседей, что поселились за тонкой, как фольга, стенкой. Вчера А. увидела моего ободранного кота, важно прохаживающегося по коридору после знатного тушеночного обеда, и устроила истерику, что он заражен.

«Чем?» – поднялась моя офигевшая бровь.

«Ну как же. Как все остальные!»

А. сверлила меня большими глазами и требовала расправы.

«Нам нельзя рисковать и держать его так близко к жилищу!!!» – синхронизировался Д.

Теперь моя вторая бровь составила компанию первой.

Приводить в чувства истеричек, к тому же родственников руководства, не входило в мои вчерашние планы, поэтому я предложила Д. выпить джина. Но Д. важничал и пытался защищать вовсе не кота.

«Подкаблучник чертов!» – прошипела я и вытолкала обоих из комнаты.

Мне было очень обидно за кота, которому я даже не успела придумать имя. Может, ему тоже подойдет регистрационный номер?

Особый такой. Кошачий.

А кот, как будто поняв, о чем шумели незваные гости, сначала вытянул спину, напрягая каждый кошачий мускул, и, вцепившись в старый половик когтями, в два прыжка достиг подоконника. И был таков.

Мой десятый день уже прошел без кота.

Зато с любимейшими соседями, которые были где-то там, за тонкой стенкой изощренного эгоизма и абсурда…

День одиннадцатый. Решающий

Сегодня я узнаю про путевки, что разыгрываются каждый год в Народный санаторий. Его название совершенно не соответствует народной действительности, ведь там собираются должности не менее восьми знаков. Поездка туда – это целая неделя без тревоги и с сытым настроением. Счастливчика всегда выбирают методом жеребьевки. Скидывают несколько сотен бумажек с человеческими номерами в большущее ведро и вытягивают, тщательно перемешав заранее.

Потом имя победителя печатают в поздравительном письме на допотопной машинке позапрошлого века и отправляют почтой с маркой из Министерства трудового досуга. За все эти годы я ни разу не стала этим счастливчиком. Счастье – какая-то уж слишком не досягаемая для меня субстанция. Непонятная. Неоткрытая. Ненастоящая.

И сегодняшняя надежда на победу улетучилась вместе с гулким рабочим звонком окончания смены. Рабочие снимали свои пожухлые робы и торопились разойтись по баракам. Я не торопилась совсем. Обошла оба цеха, заглянула в мастерскую. Проверила списки у входа. Приоткрыла почтовый ящик. Наверное, раз двадцатый за сегодня. И совсем не удивилась, что там ничего не оказалось.

Постояла в тишине. Позвала кота. А вдруг он спрятался на производстве. Конечно же, нет. Щелкнула генератор и погрузила во тьму несколько сотен квадратных метров рабочих помещений.

Пять минут, и я дома. В своей маленькой комнатушке с одним окном, выходящим во внутренний двор. Кушетка. Мятые серые простыни, слегка пропитанные гнилью. Серый буфет, в котором нет даже зефира. Серый шкаф. Серый стол у окна. Вот бы перехватить парочку литров парадной красной, что была заказана к Празднику пролетариата. Ведь тогда какими новыми красками смогла бы заиграть моя домашняя жизнь…

Но краску достать сложно, как и выиграть путевку. Значит, впереди еще три месяца чудеснейшего времяпрепровождения в рядах самой лучшей трудовой элиты брошенных и обозленных…

День двенадцатый. Трудовой

Два огромных цеха – это моя территория. Сто три рабочих в моем отделе. Сто три ежедневных пайка. Сто три робы на крючках ждут прибытия своих хозяев. В каждом цехе по тридцать станков и столько же разделочных столов.

А после утреннего звонка в залах сто два человека. Номер 3–45-86 отсутствует. И его одинокая роба не тронута.

Еще в течение часа выполняю организационные обязанности и слушаю недовольных. Точнее эмоционально настроенных на работу. И, надеюсь, на ее результат.

Я люблю трудоголиков. Всегда даю им добро на увеличение рабочего плана. И обещаю выбить у руководства джин и гусениц к концу каждой недели.

И пока активисты расползаются по цехам, наполняя помещения заводским гулом станков, я спешу к баракам. Наверное, 3–45-86 у себя. Неуклюже перепрыгиваю огромную лужу у ветхого здания, наполняя до краев калоши пахучей жижей.

Ладно уж. Все равно доберусь я до цели. Стучу. Тишина. Еще стучу. Безрезультатно.

Где-то за дверью жужжат мухи. Почему я уверена, что это обязательно мухи? Потому что в наших краях их чересчур много. Как и производственных трупов.

Стучу!!! Нет, уже барабаню в шаткую дверь.

Никаких звуков вокруг.

Ну ничего!.. Если это не допитый после праздника джин так постарался, то я приму меры!!! Будь уверен, номер из пяти цифр!..

И через пять минут со мной у двери уже двое рабочих, самых крепких и сильных, на мой взгляд.

Опа! И дверь снята с петель. Захожу.

Жужжание только усиливается.

Так, где бутылки из-под джина??? Где свинский бардак?..

Но джина нет.

Серая штора плотно задернута. На стуле аккуратно сложены вещи.

В кровати лежит 3–45-86 и, видимо, не дышит с ночи, что понятно по температуре его холодных конечностей.

Я поспешно прошу рабочих вынести труп, предварительно обернув его серым одеялом.

Еще день, и его пепел развеется над озером.

А пока я сижу за серым столом усопшего, смотрю в задернутую штору и вспоминаю, что же я знала об этом теле, когда оно еще дышало.

Ни-че-го.

Одна ти-ши-на и пус-то-та.

Почему я никогда не задумывалась об этих людях?.. Откуда они прибыли в наши края? Что им нравилось, и кем он были до войны? Тяжело ли им? И жалеют ли о чем-то?..

Я сижу и перебираю вопросы. Потом перебираю ответы. И понимаю, что по-настоящему жалею лишь о том, что живу в мире, к которому стараюсь не прикасаться уже многие годы. И, видимо, настал черед широко раскрыть глаза, заключив его в свои объятия. Этот чертовски паршивый и гнилой мир, частичкой которого являюсь и я…

День тринадцатый. Раскачиваясь

Маятником между мыслями о сне и работе. Так как ночью от ветров не переставали скрипеть качели, а на крыше нашего барака поселился филин, тревожно ухая. Вспоминая о потерях, я не сомкнула глаз. Не спало мое тело. Не спал и мой разум. Исковеркалось мое настоящее, завернутое в серую простыню.

А сегодня подали новые списки прибывших. Их пятеро. Стоят сейчас у входа в цех и переминаются с ноги на ногу. Ссутулились. И ждут меня.

Когда рабочий гул наполняет все клеточки нашего коллективного существа, я подхожу к ним.

Один долговязый и без передних зубов.

Второй лысый с татуировками на кистях. Там много запретных крестов.

Третий крупный и рыжий.

Четвертый хромой и все время прилизывает челку грязными дрожащими пальцами.

Пятый без ярко выраженных признаков. Среднего роста. Среднего телосложения. С правильными чертами лица. С крепкими, слегка припухшими, руками. И сухой ухмылкой удивительно аккуратных уголков губ.

Что ж, я буду вашем бригадиром. Прошу любить и жаловать. Хотя у вас и так нет выбора. Вся наша система взаимоотношений рабочего класса строится на страхе. Никакой любви и уважения мне точно от вас не надо. Эти параметры слишком изменчивы. А значит, опасны.

Только страх способен загнать в угол любое биологическое существо. Для долгой и усердной работы самое то. И вновь прибывшие это прекрасно понимают. Вот ваши робы, товарищи! Вот ваш страх! Принимать утром и вечером после еды!..

Гул не стихает в моих ушах даже тогда, когда я остаюсь одна в своем кабинете. Вчитываюсь в скудную информацию в анкетах новеньких. А разум все протестует и закрывает глаза.

«Номер 4–580-43. Кривотов Анатолий. 43 года.

Прошлая деятельность: засекречена.

Прошлое место пребывания: Главные архивы Большого города.

Место рождения: Большой город.

Причина перевода: административные нарушения.

Срок трудового контракта: пожизненный.

Особые приметы: шрам от пулевого ранения под левым ребром. Татуировка обезглавленного орла на лопатке.

ОГЗ: латентная стадия».

Шум здесь. Со мной.

Шум везде. Во мне.

Шу-у-ум. Анатолий. И дерзкая ухмылка аккуратных уголков рта. И засекреченная деятельность с множественными нарушениями, из-за которых он и оказался в этой дыре, пока его прах не развеют над озером…

Шум.

Дыра.

Шум.

Страх.

Шум.

Ухмылка.

Мой маятник больше не раскачивается.

Мой маятник просто безнадежно ищет надежду, которой нет…

День четырнадцатый. Про любовь. Которой нет

Странный день. Далекие предки верили в мифическое влияние планет на наше внутреннее состояние. И, видимо, сегодня как раз день лунных разрушений и потерь.

Сначала в цеху обвалилась огромная балка. В столовой не хватило порций на новеньких. Потом заклинило замок в моем шкафу с документами. И напоследок порвались рабочие туфли. Хм, а новые меня ждут точно не скоро.

Из положительного в этом жарком полубреду происходящего:

– балка убила только паука, что сплел себе очень добротный дом под потолком;

– с порциями решили собрать с каждой тарелки по ложке. Вышло душевно, и, кажется, меня даже стали немного уважать;

– дыры в ботинках вынудили меня выбить поездку в Большой город. И у меня там есть Мари. А у нее всегда запасы обуви для таких дурех, как я;

– шкафчик, точнее, замочек теперь красуется, как новенький, благодаря Анатолию. Он, видимо, большой знаток в замочно-архивных делах. И в целом, в шкафчиках.

Даже думаю выписать ему немного дополнительных гусениц к выходным.

Но Анатолию гусеницы не нужны, а нужны бумага и книги. Какие только есть. И он имеет наглость просить об этом меня, его непосредственного начальника и бригадира! Всего на второй день пребывания тут.

Интересуюсь, а не хочет ли он тогда штраф за отсутствие субординации. Или сбор комиссии по антиправительственным делам. Анатолий стоит передо мной и только ухмыляется. Как будто знает, что я рано или поздно выполню его просьбу. И что я тоже иногда достаю для себя книги. Что читаю их украдкой по ночам, а потом сжигаю, оставляя в своей памяти только чужие слова, фразы, настроение и оригинальный слог…

А пока мое возмущенное «нет» приносит свои плоды, и Анатолий уходит ни с чем.

Но мне кажется, он еще вернется. Опять в эту маленькую темную комнату с починенным замочком в моем шкафу. И это будет весьма скоро…

День пятнадцатый. Плодотворный

Анатолий опять здесь, в моем маленьком рабочем кабинете. Книг больше не требует. А только ухмыляется и просит дать дополнительных обязанностей. Наверное, метит ко мне в помощники. Такой наглости я не встречала с роду. Поэтому и начинаю вскипать, как забытый на плите чайник.

Анатолий же слишком спокоен и учтив. Видимо, он до конца не понимает, где он. Рассказывает о своих организаторских способностях и бьющей через край энергии. Мне же помощь не нужна совсем. Мы находимся в такой дыре, где главное – это копать и помалкивать. Поэтому лишняя траншея сегодня для него. И это я ему обеспечиваю.

Вижу, что он, с одной стороны, расстроен. С другой – раззадорен.

Поэтому он берет лопату и обещает вернуться с перевыполненным планом.

Что ж, ну а я подожду.

Моя задача, которая не дает мне покоя уже несколько дней, – найти магниевые скопления в наших почвах. Есть магний – всегда есть дотации. А дотации – это всегда более сытые люди. И меньше сожженной пыли над озером…

Вот только химик наш умер на прошлой неделе.

А нового не прислали, только наглецов-архивистов. А они, как правило, только лопатой махать и умеют.

Сижу и соображаю, что, наверное, в библиотеке Большого города могут остаться книги, какие-то записи или даже целые исследования.

Хм… Может, архивист Анатолий не настолько безнадежен?..

Чиркаю спичкой и получаю долгожданный затяг самокруткой.

Еще раз чиркаю спичкой и угощаю Анатолия.

Мне нужно знать все о его архивной деятельности.

Но Анатолий только ухмыляется и плотно прикрывает дверь в мой кабинет…

Рабочий гул равномерно распространяется по двум цехам уже добрые часа три. Сто семь рабочих как ни в чем не бывало выполняют свой социалистический долг. Приводят в движение тяжелые станки, добросовестно отпечатывающие детали непрекращающейся войны. Все сто семь работников синхронно лавируют между усталостью, болезнями и великим долгом. И все так же бессменно и безоговорочно создают жизнь для машин смерти, тем самым оправдывая свои действия.

Гул не прекращается ни на минуту. И наше общение с Анатолием тоже.

Наглецом, что залез мне под юбку.

Наглецом, которого я пропускаю через тревожное дыхание поиска информации.

Наглецом, который мне очень даже по душе.

Наглецом, который знает очень многое и который обещает мне помочь с архивами.

С меня книги. С меня контакты.

С него память и опыт.

С меня алиби. С него правда.

Гул там.

Здесь шепот.

Гул там.

Здесь имена.

Гул там.

Здесь плоти.

Гул там.

Здесь. Мы.

День шестнадцатый. Не про меня

И уж точно не про него.

6:30 на моем будильнике. 6:30 в моем сердце.

Моя серая комната пропитана приглушенными мыслями и чертыханьем соседей за стеной. Это новый день в этом промозглом мире, где каждый сам за себя, и только сейчас у меня появляется надежда на правду. Эй, и что же вы не поделили, чертовы соседушки?!!

Встаю и бесцеремонно начинаю стучать в нашу единственно смежную стену.

«Молчать!» – вырывается из моего недоспавшего рта.

За стеной копошатся и притихают.

Нужно, конечно, отметить, что ругаются они реже, чем совокупляются. Им же партия дала добро на великий детородный подвиг!

Но сегодняшнюю ночь мне хочется просто поспать. Но нет. Не получается. Когда-нибудь в другой раз. Может, даже на производстве будут выдавать подушки для нерадивых бригадиров.

6:45. Умываюсь и расчесываю сны. Мне представляется магний в таких больших контейнерах. Они загружены под завязку, а Анатолий их тащит на телеге по разбитой дороге и хохочет. Из нашего вчерашнего взаимодействия стало понятно, что ни про какой магний он не знает. Но готов найти ответы. Во имя партии и любви. Что ж, пусть пробует! А я расчешу свои непослушные локоны, стяну их в тугой пучок и отправлюсь в цех.

В полутьме нащупываю платье и дырявые туфли, которые напоминают о предстоящей поездке в Большой город. И эта поездка будет весьма кстати, потому как закрытые архивы библиотеки находятся исключительно там. Да и по Мари я жутко соскучилась!

Одну зефирку в рот, другую в карман. И я готова к сегодняшнему плодотворному дню!

Эта светлая, практически безоблачная мысль не покидает меня еще добрый час, пока я открываю цех и привожу в действие рубильники, проверяю станки и продовольственные талоны.

8:00. Рабочие здесь. Стоят. Многие тяжко так дышат и безразлично смотрят сквозь меня.

«Все здесь?»

«Да!»

«Точно?!»

«Нет… Анатолий вчера не вернулся в барак…», – тревожится его сосед Тим и делает решительный шаг вперед.

И этот шаг меня словно оглушает. Земля уходит из-под ног, ведь я слишком хорошо осознаю всю серьезность происходящего. Как так?.. Мои ответы исчезают так же, как исчез этой ночью Анатолий…

«Вы его ведь искали?» – продолжаю я выяснять очевидное.

Тим виновато опускает припухшие веки. Он-то знает, что это бесполезно. Как это знаю и я.

Человеку некуда деться из нашего рабочего поселка незамеченным.

Исчезают только неугодные. Или политически опасные. И только по ночам. В полной тишине и темноте. Когда даже не скрипят качели и не воют собаки…

И я стараюсь быстрее покинуть подчиненных, уединившись только с собой. Я не могу в это поверить. Да, мы оба знали о бесконечно давящей опасности. Но я даже и представить не могла, что Анатолия уберут так быстро. Значит, здесь есть стукачи. Кто-то, кто воспользовался нашей эмоциональной близостью и непрекращающимися шумом в цехах. Кто-то, кто сидел вместе с ним за одним общим столом во время обеда. Кто-то, кто пожимал ему руку. Кто-то, кто поклоном отдавал мне дань уважения. А может, это тот, кто перевыполнял рабочие планы. Или выплясывал на Празднике партии, поднимая тост за здоровье своего начальства.

Но этот гнилой стукач даже на мгновение не понял, что он уничтожил человека. Который хотел искренне помочь ему же.

Мой дневник, каждая его исписанная или пока еще пустая страница пропитана тревогой о тех, кто завтра может не проснуться…

Сижу. Смотрю на стену и сквозь себя. Нащупываю кончиками пальцев маленькую зефирку в кармане. Я про нее совсем забыла. Но про нашу правду не забуду теперь никогда…

День семнадцатый. Последний рабочий

Тусклая потрескивающая лампочка над моим столом. Старый рюкзак, который обычно без дела валяется на верхней полке кладовки, сегодня наполняется скудными дорожными атрибутами. Зубная щетка из вонючей пластмассы. Металлический гребешок. Еще платье на смену, старательно завернутое в пожелтевшую газету.

Газета «Современный рабочий» больше не выпускается в наших краях. Только «Слава труду» смогла сохранить свои былые позиции. Это и неудивительно. Ведь десяток остроумных журналюг и писателей создают в ней новую философию, подкрепляя ее придуманными фактами и некачественными черно-белыми фотографиями. Они рассказывают о липовых цифрах и победах, о бесконечном счастье жить в нашем государстве и служить великой идее.

Мое же цветастое платье завернуто в потрепанного «Рабочего». В два разворота. С тремя неактуальными статьями прошлой пятилетки. Например, про поезда и нашу недостаточно развитую сеть железнодорожного сообщения. Про первый паровоз, что проехал по этим путям сто лет назад. Да, он был эффективнее, чем тот локомотив, который теперь соединяет нас с Большим городом. Я сейчас скидаю последние вещи в рюкзак, обязательно прихвачу зефир для Мари и поплетусь на станцию.

Когда-то все в том же «Рабочем» я читала про неописуемой красоты здание, что служило в этих краях вокзалом и крупным перевалочным пунктом. С орлами и мощными колонами. Ни их, ни самого здания, конечно, больше нет. Огонь войны забрал тогда многое. Теперь есть только ржавый сарай. Остались только он, станция и помещение, где мы прячемся от надоедливых дождей, когда работаем в полях. Здесь нет электрического светофора. Он и ни к чему. Локомотив возвращается к нам всего два раза в неделю, предварительно собрав в единственном вагоне таких же желающих побывать в городе, как и я.

Ожидание проходит без дождей и видимых опозданий. Локомотив уже гудит, еле плетется и задыхается в собственном угольном дыму. Эй, когда же мы приедем?..

Три старых деревянных лавки в конце вагона заполнены под завязку. И мне лишь уготовано скромное стоячее место у окна. Из него без устали, уже совсем по-осеннему, задувает сырой воздух. А я закрываю глаза, вдыхая ноздрями сон и угольную пыль.

…Ну, когда же мы приедем?..

…Когда тяжелая стрелка вокзальных часов лениво переместится на восемь часов вечера, локомотив покажется вдали. И на перроне будет всего две встречающие фигуры. Грязный и слегка перебравший мужик, что ищет загадочную Антонину. Похрюкивает и машет ладошкой не в такт своему и так не ровному шагу. Обидно. Ведь Антонины здесь нет. Наверное, она даже не планировала садиться на поезд.

Вторая фигура – красивая женщина. Очень-очень. Она втягивает в себя самокрутку одну за другой и слегка нервничает. Мари я замечаю первой. И жутко радуюсь.

Ведь мне столько всего ей нужно рассказать. И столько объяснить! Еще полетать как следует. Ведь у Мари всегда есть не только самокрутки. И она точно знает все про женские туфли и где их достать.

Вечерний семнадцатый день так прекрасен.

И мне совсем не хочется вспоминать сегодняшнее утро. С все-таки обнаруженным трупом Анатолия. С предательским кухонным ножом в его спине. В забытой темной канаве на заднем дворе нашего безнадежного поселения.

Но сейчас я с Мари. Здесь, в Большом городе. И я тоже хочу забыться… Очень-очень.

День восемнадцатый. Обжигающий

Огнями Большого города. Мари потрепана войной, но всегда знает, где взять туфли. Самые новые и блестящие.

В департаменте трудовых подвигов, на пятом этаже в конце коридора сидит секретарша, похожая на жабу. Суровая и в очках. Но когда ты шепчешь ей слово «подвиг», она расцветает, как будто ей дали премию. Цокает: «Ждите», – и удаляется в архивы.

«Тебе какие? Черные или серые? В горошек или на заостренном каблучке?»

Беру самые простые. Каблуки слишком быстро тонут в нашей глуши. Торопливо меняю свои продовольственные талоны на обувь. И рада, как ребенок! Точнее, мои ступни, изрядно успевшие прозябнуть. Спасибо жабе за заботу о нашем трудовом населении!

Что ж, город ждет! Главный Пролетарский проспект забит грязными пивнушками и столовыми. Еще есть Звездный парк. В моем детстве там были настоящие карусели и киоск с мороженым. Теперь там только скрип погнувшихся перил и сцена для важных городских собраний. Даже птицы не залетают сюда. Знают, что их отстреливают. Считается, что они переносят заразу, перемещаясь во все злачные места нашего необъятного государства. Поэтому десять лет назад было велено защищать жителей Большого города от всех животных путем полного истребления. Бригады добровольцев. Клетки. Капканы. Ружья. Все пошло на «благое» дело.

Там, где живем мы, в полях и полной разрухе, нет таких ограничений. Ведь никто не пытается спасти нас. Мы для всех всего лишь рабочая биомасса. Никому не нужная и легко заменяемая по составу и консистенции. К нам в цеха прилетают и вороны, и голуби. Иногда в поселение забредают косули. Реже кабаны. И как выяснилось, коты. Мне плевать, заражены они или нет. Мы не знаем, когда окажемся над озером в своем последнем свободном полете. И уж точно в этом не будут виноваты незаслуженно проклятые птицы.

Мари получила свои шрамы на войне. Практически все. Кроме одного – на шее – завернутый в узел красный рубец. Так она спасала своего питомца. И тогда ее подстрелили вместо него. Она просто лежала и подыхала там на многолюдной улице Большого города. И никто не решался подойти и заткнуть дырку в ее шее, из которой хлестала алая солоноватая кровь. Тогда ее и заштопал врач из Госпиталя тревожных сердец.

Заштопал и лишился работы. А через месяц женился на Мари. А еще через три тихо умер во сне без каких-либо признаков болезни.

Мари еще год жила здесь, в его квартире с видом на когда-то живописный парк. Работала на продовольственной фабрике, где обзавелась огромным количеством тушенки, которой бы хватило до конца ее дней. Нашла друзей. Нашла бытовые связи. Но один маленький звонок от недоброжелателя отправил ее в наши рабочие поселения. Там я и узнала о Мари.

Работать в цеху она, конечно, не могла из-за чертовски большого количества шрамов и множественных физиологических откликов в ее истерзанном теле. И я как главный распределитель рабочих душ решила оставить ее в операционистах. Работа не пыльная, зияющие дыры на лице не мешают. Зато с частыми командировками в Большой город.

Как же Мари была мне благодарна! А я просто обрела себе хорошего друга на долгие годы.

И вот спустя восемь лет со дня нашего знакомства мы стоим в таком близком с детства и таком чужом теперь парке на главной аллее. Держимся за руки и улыбаемся нашей встрече.

Сегодня будем обходить пивнушки и поднимать тост за великий долг великим вождям! И шептать на ухо тост за великую дружбу самых простых людей. Самых живых из всех ныне живущих, не зависимо от десятков ноющих ран на наших телах и душах…

День девятнадцатый. Текучий

Воскресные сирены Большого города напоминают нам о всеобщей молитве. 6 утра. Черти вы все, почтенные горожане!!!

За стеной уже копошатся. Собираются. Хлопает дверь.

А Мари еще в постели. Сегодня она должна вернуться со мной. Но молитва – дело обязательное для всех забредших в этот город в выходной. Я натягиваю чулки. Мари закутывается в поблекший бордовый плащ.

Задвижка. Дверь. Потрескивание коридорных лампочек. Ох уж эта молитва, ведь даже солнце еще не встало. Но мы, как заключенные, которым в этой жизни не светит помилование, бредем в парк. Какое хорошее место для утреннего коллективного настроя!

Мы движемся колоннами, притупив свои безжизненные взгляды. Я чуть озираюсь. Женщины из дальнего ряда в серых пальто кривляются своими придурковатыми лицами. Кружатся. Стоят. И опять кружатся. Колонна поспешно замыкается, начиная движение вокруг давно заплесневелого фонтана. Мы мычим в такт рупору. И приносим великие благодарности за великие блага. Радуемся начавшемуся дню в самой чудесной стране. С чудесными людьми. Кружимся один оборот. Второй. Читаем рабочие планы, как святую святых. Качаемся из стороны в сторону. И не отпускаем руки соседа ни при каких обстоятельствах.

Фарс длится нескончаемо долго. Немые стрелки часов возле грязной сцены тоже делают круг. Час. Раз.

Поем. Гимн.

Стрелки. Два.

Сидим, жуем холодный пирог.

Стрелки. Три.

В нашем распоряжении еще пять таких оборотов, пока локомотивный дым не поглотит наши бедные тела. Или триста мимолетных минут. Тут уж мы вправе выбирать.

Мы хлюпаем в ближайший переулок. Тут сыро и воняет примусом. Но наша цель не тут.

Архивы. Они закрыты на два поворота ключа по воскресеньям. На всех этажах они забиты информацией и, конечно же, находятся под пристальным вниманием охраны.

Анатолий успел поведать о пятом секретном секторе. И о большом засове на деревянной скрипучей двери. О рассеянном стороже, что любит зефир. И о тайном проходе с переулка Огненных зорь.

Три оборота стрелок парковых часов, и зефир нам в помощь.

Еще оборот, и архивные тетради с нами.

Еще оборот, и мы в поезде. Сидим в самом закопченном углу вагона. И успокаиваем свои сердца до положенных восьмидесяти ударов, ведь они предательски хотят выскочить из груди, пробивая дрожь квадратных висков. Мы возвращаемся в неизбежность.

Где в цехах есть предатель. И может, он уже знает о нашей находке.

А может, и о моем дневнике…

Скрипучий железный петух приводит в чувства наш недолгий дорожный сон. Мы здесь. На нашей станции в форме ржавого сарая. Возле огромной дождевой лужи, которая не высыхает никогда. И даже мои новые туфли бессильны перед этой стихией. В этой всеми забытой дыре…

День двадцатый. Петушиный. И немного плакучий

Запихиваю добытые таким трудом тетради в матрац и поспешно зашиваю нитками. Пока не время их доставать. Даже ночью не лучший вариант. Огонек моей поблекшей лампы слишком будет заметен в окне. Особенно в барачных глухих тенях. Черт, как быстро гниет простыня в этой сырости!..

Мой ступор проходит быстро, гибко эволюционируя до легкой эйфории.

Ведь на работе нас ждет комиссия. В лице двух пренеприятнейших типов в жестких шляпах и с усами. Хорошо, что у меня хоть туфли не дырявые, и мои ступни не чувствуют эту гниль, что распространилась везде за последние выходные. Погода изрядно портится. И с каждым днем это все сильнее чувствуется. Ветра не перестают нас промозгло тревожить. И ощущение затяжного бездействия не покидает меня и сегодня. Комиссия, как всегда, напряжена и серьезна. Беспристрастный подход – залог великих дел!

Старший в шляпе сетует на летучих мышей, что забиваются под своды цехов. Младший – на крыс на кухне. Я лишь пожимаю плечами, почему зараза и чума не уничтожила эти важные виды биологической цепочки.

А почему лично я ничего не предпринимаю по поводу этого безобразия – ответ прост и кроется в моей глобальной незаинтересованности. Я с человеческим-то видом разобраться не могу. А тут еще крысы с мышами. Хм. Как все непросто.

Комиссия цокает и идет дальше. Из цеха в цех. От барака к бараку. Они еще желают посмотреть, как мы живем?

Пожалуйста! Три длинных сооружения, не приспособленных для жизни. Двести двадцать коек. Плюс дом священника. Ой, нет. Бывшая церквушка давно служит нам залом для заседаний. И субботних посиделок по праздникам. В сарае на заднем дворе склад с продовольствием. И там тоже не обошлось без крыс. Ну а как же без них!

Шляпы ковыляют дальше. Тщательно проверяют все канавы. Записывают в книжечку вернейшие подсчеты и спрашивают, как в последний раз, наши пожелания.

Не пожеланий, а дотаций нам, пожалуйста, и побольше.

Больше не обещают, но точно не оштрафуют в этот раз.

И на том спасибо, самые бесполезные и бездарные начальнички из Большого города!!!

Домой возвращаюсь в состоянии дохлой рыбины из нашего озера. Включаю тусклый свет и жду, когда ко мне на скудный ужин слетятся мотыльки, а соседи-счастливчики, наоборот, перестанут копошиться.

Срезать нитки с матраца я все еще не готова, но собраться с собственными лохматыми мыслями уж точно не помешает…

День двадцать первый. Навевающий тишину

Когда я была маленькой, летом отец брал меня в поход. Иногда недалеко, где-то за городом или в соседней деревушке, мы оставляли ненужные вещи у бабы Шуры и шли в лес. Маленькая палатка и потрескивающие сучья – это был весь мой мир. Папа рассказывал смешные истории и жарил долгожданный ужин на костре. Как же это было вкусно!!! Никаких тебе блевотных гусениц и зефира. Просто теплый хлеб и закоптившиеся сосиски.

Еще звонкое стрекотание настырных кузнечиков и бесконечно высокое летнее небо. С огромными звездами. С детский кулак – так точно!

Когда я подросла, мы стали ездить на служебной машине отца в более отдаленные места. В горы. Или на озера. Иногда останавливались в сторожках лесничих. Иногда просто ложились в спальных мешках прямо на берегу и слушали незатейливые песнопения лягушек.

«Знаешь, Аня, этот мир весь твой. Ты сможешь стать кем угодно. Главное, оставайся честной сама с собой. И прислушивайся к собственному сердцу».

Тогда я еще не знала, что через год отец пропадет. А еще через три я окажусь одна на улицах умирающего города. И теперь всепроникающая гниль – это наша повседневная жизнь на грани болезненной и медленной смерти.

Сегодня работник под номером 1–76 не вышел на смену. Алексей Дудин, фрезеровщик-наладчик. Человек без интересного прошлого и с полностью отсутствующим будущим. А вечером я уже посыпала крематорным песком наше одинокое озеро.

И еще одним именем пополнила список ушедших в лучшие миры.

Что ж. Наверное, это не такая уж плохая миссия. Обсыпаться песком и вести списки. Осталось только придумать трудовую молитву и начать провожать усохших в гротескно праздничной обстановке. С бражкой и другими всевозможными почестями для согревания заледеневших мыслей и сердец…

Но сейчас я стою на берегу и кутаюсь в совсем не праздничное пальто. Я так давно не видела звезд и чистого высокого неба. И так давно не обнимала родных и близких.

Ведь в наших канавно-барачных краях никогда не бывает сухо. И практически не появляется солнце. Мы здесь все заложники идеи. Великой и беспрекословной. Каждый живет со своей внутренней трудовой молитвой, которой начинается и заканчивается любой день. Независимо от того, видно ли солнце из-за погустевших туч и будут ли когда-нибудь дотации. Независимо от того, что никто не решит его обнять, а беззаботное стрекотание кузнечиков и теплый спальный мешок останутся всего лишь несбыточным сном…

И добрым, сентиментальным воспоминаем маленькой девочки Ани…

День двадцать второй. Партийный

Мари притащила мешок красной ткани. Предлагает обить ею стену в моем кабинете и организовать доску почета.

Естественно, я сопротивляюсь. Без разрешения начальства такая самодеятельность не пройдет. Поэтому и советую ей сшить из ткани огромный флаг и расписать его профилями вождей. Золотой бы краской для полного оргазмического состояния. Вот только где же взять ее, золотую-то. Только черный мазут у нас нынче в излишках.

Или пусть смоделирует цветастые юбки и организует кружок танцев. И мы будем рады отплясывать польку по выходным. Но тут начинает сопротивляться Мари. Где же мы найдем столько женщин и выходных? К тому же она совершенно не перестала хромать. Но помню ли я об этой досадной случайности, интересуется она невзначай.

И чтобы завершить наш продуктивный разговор, я небрежно запихиваю ткани в мешок и клянусь придумать что-нибудь экстравагантное.

Мари хохочет своим незакрывающимся ртом. И уходит на пост.

Я же добросовестно размышляю об обещанном. Минут пять. Не меньше. И выковыриваю слизь из-под ногтей. Когда же, наконец, станет теплее и чище…

Непрерывный гул станков барабанит фальшивую арию свободы и равенства. Каждый станок, состоящий из шестеренок, винтов, прессов, железок и железяк, становится главным солистом нашего огромного рабочего концерта. Только мне не хватает выскочить с палочкой дирижера и настроить этот халтурный скрипучий беспредел.

Но палочки нет. Зато есть внушительный отрез ткани цвета кровавой революции.

Или цвета страсти и безумной радости.

Или цвета агрессии и сопротивления.

Что ж, я подумаю об этом завтра. Потому что сегодня этот цвет для меня слишком неконструктивен. И даже слегка опасен.

Внутренне жонглирую тревогой и рвотным рефлексом от концерта без дирижера.

Все хорошо.

Нет.

Тревожно.

Да.

Холодно.

А как же без этого…

День двадцать третий. Бестолковый

Нам обещали прислать медицинского работника для отслеживания протекания ОГЗ. По крайней мере, так лепетала тетушка из телефонной трубки.

Но сегодняшним морозным утром никто не приехал. Хоть самой теперь заполняй эту табличку физической формы рабочих.

Хотя я и без профессионала могу сказать, насколько посинели их прекрасные лица за последний месяц.

Во-первых, потому что продолжает холодать. И нет ни достаточного количества одежды, ни дополнительного теплого пайка.

Во-вторых, сырость и слизь в уже не выводимых объемах забилась в ноздри и припухшие глаза.

В-третьих, солнца нет уже целых 746 часов. И раньше весны как-то и не предвидится. Будет ли сама весна, это отдельный и непростой вопрос.

Зато активная Мари нашла алую краску. Это, конечно, не золотая, но тоже очень парадная. Особенно начальство должно оценить.

Кроме краски каким-то загадочным образом у нее появилась доска. Слегка сыроватая и с грязным отпечатком от мужского ботинка.

«Это не беда», – хохочет Мари и берется за тряпку.

Минута, и доска становится еще сырее. Но значительно чище.

Чуть терпения, и Мари взялась за кисти.

«Труд облагораживает человека! Слава вождям! Слава великим свершениям!»

Такая до боли банальная фраза для наших краев. И такая трепетная для наших трудовых сердец.

Мари старается. Пыхтит и аккуратно выводит кровавые буквы. Она уверена, что этот чудесный плакат хорошо впишется в столовую.

Ага. Для улучшения пищеварения.

А я и не сопротивляюсь, соглашаясь с каждым проявлением ее партийной активности.

Молодец! Она точно не пропадет в этом туманном и тревожном мире. Думаю, скоро у нее будет и золотая краска.

Уж очень она загорелась увековечить силуэтами свою вчерашнюю тряпку.

Еще немного времени, и доска прибита в арке нашей столовой. Тим – молодец! Он все сделал качественно и быстро. Мари теперь сияет, как звезда. А я просто привыкаю.

Взглядом. Сердцем. Головой.

День двадцать четвертый. Про птиц в небе

Они улетают так же быстро, как я перелистываю календарь на своем столе. Кукареканье и бодрость давно стали синонимами нового дня. Хочу еще один атрибут себе в копилку. Хорошую песню. И чтобы исполняли ее так душевно и цепляюще. Поэтому и пытаюсь крутить ручку радиоприемника в надежде найти хоть какие-то отголоски иностранщины или другой, нерабочей культуры. Но все тщетно. Только веселая женщина-диктор и ее пролетарская зарядка опять с нами. Стрелки часов двигаются в такт качанию бицепсов. Глазами пробегаю километры непосильной тренировки. Что ж, с синонимами пока повременим и оставим только скрипучего петуха.

Мари сегодня не придет, и трудовые пайки будут выданы вовремя. Соседи не перестанут шуметь из-за партийной миссии, а я устрою себе прогулку в честь поиска пропавшего кота. Конечно, я его не найду. Ведь не бывает такого, чтобы в наших краях кто-то пропал и вернулся. Но на прогулку все-таки хочется, в новых сухих туфлях и с нагрузкой на мышцы икр.

Выхожу и дышу. Свежо. Два барака справа. Два барака слева. Лужа. Прыжок. Цех. Склад. Скрежет и карканье. Озеро. Куст. Поле. Забор. Станция-сарай. Свист крыльев. Ворона. Привет. Я жива. А мой кот, видимо, нет.

Бег.

Километры ногами.

Километры глазами.

Километры трусцой.

Уи-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и!!!!!..

Громадина неконтролируемого звука и хаоса врывается в каждую клеточку моего тела. Пробивает и протыкает острыми тревогами беды.

В цеху что-то случилось.

Уи-и-и-и!!!..

Станок засосал птицу.

Уи-и-и-и!!!..

Замкнулась система блокировки, и двери в цехах заклинило вместе с сотней работников.

Уи-и-и-и!!!..

Бегу спасать положение и отпаивать Тима травяной настойкой…

Здесь должна бы зазвучать моя новая подбадривающая песня, но я ее до сих пор не нашла.

Поэтому сегодня меня будут ждать только чай и ноющие мышцы после зарядки.

День двадцать пятый. Плакатный

Мои замерзшие руки приветствуют всех партийных зевак, что очутились на нашей станции случайным проездом. Для нас это, конечно, совсем не сюрприз!

Зато они в восторге от плаката в столовой. Что ж, Мари была права. Подхалимство работает безотказно. Зеваки даже готовы выдать дополнительные продовольственные пайки. В следующем квартале.

А сколько моих бедняг дотянет до весны, неизвестно.

Нам еще и шкур для тепла бы побольше!

Вот весной и получите. Шкуры.

Это ж так очевидно! И партийные руки опять лезут в объятия и улюлюкают на яркий плакат.

Пользуюсь случаем и рассказываю про птиц.

И еще немного про поломки в цеху.

Самый глазастый и, видимо, главный бесцеремонно одергивает мой радушный монолог, уточняя о вновь прибывшем специалисте по ОГЗ.

А никакого специалиста нет и в помине. И где он – неизвестно. То ли его поезд сошел с рельсов, то ли товарищ уехал не туда. Мне лишь остается пожать плечами и привычно втянуть ноздрями склизкий туманный воздух.

А глазастый не унимается и старательно записывает в свою маленькую книжечку, пересчитывая убитых ворон и уморенных работников. И выносит вердикт. Специалисту быть! В ближайшие неделю-две. Прямо из Города нашей единственной надежды. И крепкой тревожной судьбы.

Что ж, хорошего человека будем ждать обязательно! Ведь люди Большого города обычно в полной мере осведомлены о делах реальных и неподдельных. Про нашу заразу и эпидемию. Про исследования и медицинские возможности. В цифрах, отчетах. А ведь это десятки, а может, и сотни спасенных жизней на нашей земле… Стоит признать, что ненавистный мною плакат и банальные алые фразы Мари сегодня очень даже помогли…

…И когда все партийно-глазастые давно переместились из наших мест, я продолжаю крутить ручку приемника в надежде и тут вытащить счастливый билет. Вдруг это распространится и на музыкальные находки тоже.

Ого, соседи подсунули мне под дверь зефир, желая искупить вину за мои участившиеся бессонные ночи от их партийных активностей. Две зефирки в рот, одну ворону за окном. Три в карман про запас.

На этом удача моего дня заканчивается, а музыка постепенно превращается в партийно-исследовательскую передачу все с той же тетенькой-диктором, так и не начавшись ни единой нотой.

И мое вечернее сидение на матраце в научно-зефирном настроении только увеличивает желание подпороть тайник подо мной.

Но чувство тревоги и самосохранения пока сильнее чувства осведомленности о минеральных залежах и рабочих экспериментах наших богатых мест.

Что ж, наука и терпение – это такой простой девиз моей сегодняшней жизни!..

День двадцать шестой. Простой и понятный

Цеха молчат, а люди отсыпаются за задернутыми шторами своих комнатушек. Никаких утренних зарядок и магических манипуляций Большого города. Просто тишина и немного пенного после обеда. Это нас так балуют несвершившимися дотациями.

Что ж, значит, всем не тревожиться сегодня! Это мой личный приказ для коллективного разума. И коллектив очень даже не против.

А мне опять так хочется вырваться наружу. Бараки слева. Бараки справа. Подсохшая лужа. Сарай. Канава. Поле. Вороны там заседают с самого рассвета, сосредоточенно отковыривая падаль и забродивший шиповник. Ни ветер, ни человеческие шаги их давно не смущают. Ведь они пережили войну и эпидемии. И им плевать на инфантильную девчонку из рабочего поселка. Поэтому я и шлепаю все ближе, понимая, что у них там что-то поинтереснее мертвого хорька. И чутье не подводит меня.

Нечто весьма промерзшее и пострадавшее от клювокрылых деспотов, размером с человеческий женский труп, уже вполне вписалось в местный пейзаж. Только изящные пальцы правой руки курьезно растопырены вперед.

Они поспешно направляют меня обратно на предприятие за донельзя расслабившимся коллективом. И подмогой.

Хорошее ведь завершение рабочей недели получается. Вороны, погибшие в цеху от людей, и человек, погибший от них в поле.

Три щелчка, и мешочные завязки для концентрации всех еще не разложившихся деталей.

А завтра наступит новый день. И хоть туман не уйдет, но останется надежда жить в правде.

В цеху внимательно осматриваем находку. Закисший в трясине костюм военного медика. Ткань почернела и покрылась слизью, а вот звездочки на погонах даже не собираются. Хорошие, значит, погоны. Блестят! И все теперь становится на свои места. Это наш первый обещанный, но так и не объявившийся специалист по ОГЗ.

Добро пожаловать! Мы рады, что вы добрались. Хоть и при таких грязных обстоятельствах.

Отвожу Тима в сторонку и предлагаю законсервировать труп в подвале. Там как раз подморозило. И будет что показать новому специалисту, когда тот соизволит появиться на следующей неделе. Вдруг и он окажется заинтересованным в правде. Как и все мы, собравшиеся тут.

Так и решаем. Раз-два. И дверь в подвал уже закрыта на два с половиной оборота. А люди неспеша возвращаются к вечернему отдыху и пенному настроению.

И мне сегодня, кажется, пора подпортить казенное имущество и взяться за нож. Пока все расслаблены, я готова искать ответы на несуществующие вопросы за плотно задернутой шторой…

День двадцать седьмой. Без сна и действия

«Когда ястребы заполнили все небо, охотники стали падать заживо. Техника выходила из строя. Машины больше не понимали приказов. А люди покрывались волдырями и ждали последних вздохов. Так радиация влияла на всех. Ревущие тигры появились на улицах Большого города, сжигая все за собой. Но как могущественны они ни были, они не могли поймать птиц в небе…»

Ночные провидения, наполовину смешанные с дремучими ребусами с таким трудом добытых записей.

Война. Нападения. Заболевание, охватившее весь мир, который я знала. Как предсказуемо это и пресно.

И никаких послевоенных подтверждений и доказательств изучения карты месторождений. Похоже, еще до войны все источники были найдены и исчерпаны. А это точно не про наш край. Пустая бесплодная почва с прослойкой людских жизней. Значит, не приедут сюда машины с ковшами. Значит, не появятся пещеры и укрытия. Значит, не выделят новые дотации. И не построят хороший лазарет и досуговый центр. Не приедет довольное начальство с огромными ножницами, чтобы разрезать долгожданную ленточку. Не появятся семейные дома и парник с капустой. И статус нашего поселения так и останется в рядах неперспективных объектов.

От этих мыслей становится так тоскливо, что хоть из меня самой делай самокрутки ради забавы партийных сладострастных ртов.

Сижу. Задумчиво смотрю на потолочную лампочку. Она хоть и тускло, но заманчиво приглашает в свое мифическое тепло много жужжащих тварей. Некоторые настолько глупы, что усаживаются прямо на раскаленную стеклянную поверхность, мгновенно запекаясь во что-то малопривлекательное. Кого-то из уцелевших запах гари начинает отпугивать, а кого-то, наоборот, очень даже подзадоривать. Они как будто специально начинают играть с опасностью. Пока не доходит до очередной запекшейся жертвы. Мычу. Так недолго остаться и без лампочки. Поэтому торопливо щелкаю выключателем, выбирая темноту и самую что ни есть настоящую тишину.

С надоедливым жужжанием и последними бессонными мыслями…

День двадцать восьмой. Завершающий

Все листы с бесполезными записями сожжены. Осталась только задымленная комната и запах уничтожения. А пепел я просто смахну в проржавевшую раковину. И черт с ним. Можно было так не стараться и не кормить зефиром того душного охранника из Департамента трудовых подвигов.

С химическими богатствами в эту ночь стало все предельно ясно и совершенно безнадежно.

А значит, нужно искать зацепки в рабочих списках. Вдруг меня сплошь и рядом окружают ученые и специалисты, которые волей судьбы стали маленькими винтиками большого трудового организма. И которые чахнут под непрекращающимися ливнями и ветрами.

Поэтому я и спешу в цеха еще за час до рабочего будильника к тому самому шкафу с документами, что совсем недавно чинил мне еще живой Анатолий. Там меня ждет целая сотня дел, благословленная небом и землей на великие цели.

Первые десятка три не цепляют совсем. Еще с десяток неопределенных, с засекреченной прошлой деятельностью. А вот остальные – настоящий клад для моих бригадирских амбиций: пять инженеров, три врача, семь учителей, три повара и целый один танцор. И еще имеются один художник, одна швея Мари, один машинист Тим, три слесаря и самый настоящий поэт. Единичная позиция.

Ха-ха, так это уже целая компашка для уличного театра нашей не свершившейся жизни!..

Поэтому торопливо составляю план и отправляю официальным письмом в Красный дворец Большого города. Описываю наше бессмысленное существование в полях-ветрах-бараках и предлагаю пути развития производства, которое так важно для наших сердечных вождей и государственного процветания.

Пусть там знают: у нас тоже есть кадровые резервы. Хоть и очень бледные. И не слегка больные. И немного обреченные…

День двадцать девятый

Старательный почерк помогает мне выписывать мои неявные мысли.

Или это почерк специалиста по ОГЗ, который караулит меня уже с утра у входа в цеха.

Крупный, статный мужчина с орлиным носом, который очень напоминает Петьку из соседнего двора, только изрядно повзрослевшего, испепеляет меня взглядом, как бы намекая на мое опоздание.

Киваю ему в ответ и спешу показать его будущий кабинет, который свежевыкрашен и весь заставлен стеллажами. Есть даже кушетка и немного медицинской утвари. О, смотрю, он тоже не промах! Притащил целый чемодан инструментов и, конечно, медицинский терапевтический словарь. Зачем же он ему, великому и опытному владыке мира здравоохранения?..

И пока я размышляю о его квалификации, Георг, эх, все-таки не Петька, двигает мебель. Мол, кушетку лучше у входа, а стол у окна. Чудесная идея! У нас же такой удивительный вид из окна! Хочу – на бараки смотрю, хочу – на сарай.

Еще Георг привез много бинтов и спирта. И теперь эмоционально рассказывает мне про раны и волдыри на последней стадии ОГЗ. Именно тогда человек максимально заразен. А так можно прижигать и не бояться вспыхнувшей эпидемии.

«У нас практически все заражены. Правда, в латентной стадии», – буркаю я не так эмоционально.

Но Георг не слышит и продолжает свою увлекательную лекцию про виды мазей и бинтов.

Интересуюсь, не знает ли он случайно про источники эпидемии. Георг только разводит своими крупными, слегка вспотевшими руками. И параллельно в моих глазах становится не специалистом, а просто медицинским любителем с огромным количеством бинтов и ваты. Не удивлюсь, если через неделю, пожив в нашей дыре, количество спирта из его кабинетных запасов начнет быстро убывать…

День тридцатый. Как зефирка, которую совсем не хочется

Такая розовая и приторно сладкая. А теперь еще целый пакет всех цветов радуги припрятан в моем сером шкафу. Это столичный Георг постарался задобрить меня так. Значит, не так уж и вреден наш уважаемый специалист по ОГЗ! Буду и ему выбивать по талонам тушенку.

Наши барачные птицы притихли по чердакам, нахохлились, разлохматили перья и ждут зимы. Они иногда кусаются по ночам, а днем все еще продолжают голосить осенними переливами.

А в полях живут чернильные вороны, что пренебрежительно орут на людей и питаются падалью. И в нашем подвале одна такая трупная находка имеется. К слову, Георг в растерянности и совершенно не знает, что теперь делать с загадочной заморозкой… Быть может, ее вернуть обратно в поля на радость стервятникам???

Или, может, тогда птицы съедят мой зефир??? Я возьму самый удобный нож из кухонного ассортимента, мелко-мелко нашинкую, положу на большое плоское блюдо в военном стиле и подам им на завтрак. И когда утром уже ударит мороз и появится первый иней на траве, птицы будут биться друг с другом за место возле зеркальной кормушки с переливающимся на зимнем солнце металлическим донышком…

А пока никакого инея и зефира этим проклятым птицам! Тут бы с трупами и ОГЗ разобраться. И Георг уж совсем не помощник…

День тридцать первый. Звонок

«Сколько вам надо краски? Записала. Угу. Да. 20 литров черной и атласные ленты. Вы уверены, что вам будет достаточно, чтобы покрасить все качели в округе?»

Качелей и правда выше крыши. Они такие разнокалиберные. И, кажется, во дворах с качелями никогда не прекращается дождь. Это продолжается со Дня Великого стояния по Новогодье. Поэтому ума не приложу, как я буду их все красить в такую сырость.

«Может, красную краску возьмете? Она парадная. Нашему основателю понравится. И его последователям тоже. Вот увидят они красные качели и будут понимать, что не зря победа досталась такой ценой».

«Нет. Черный цвет в самый раз. Как раз подчеркнет всю бессмысленность и характерную гниль полевого простора».

В наших дворах давно не осталось детей и их яркого смеха. Но ничего, зато взрослые смогут тоже посидеть. Поскрипеть. Мне не жалко. Я и там везде все покрашу. А лентами обмотаю тележку, в которой буду возить кисти и краску. Тоже со скрипом и самодельными деревянными колесами. И краски, я уверена, мне хватит сполна. И сил тоже. Только бы надо добыть дождевик и калоши…

День тридцать второй. Петушиный

Этого проклятого петуха, что будит так настойчиво нас по утрам, невозможно даже назвать настоящим. Он скрежещет и повизгивает. Его не смазывали целую вечность! Когда-то, несколько десятков лет назад, он был молод и блестел. Его тогда привез с просторов Большого города часовой, который так бережно смазывал его шестеренки и винтики по утрам. А после надрывистых кукареканий петух отправлялся ухлестывать за местными цыпочками. Дорогое оперение, покрытое маленькими драгоценными камешками, и начищенный клюв делали свое дело. И очередная цыпочка была сражена. Но сейчас не осталось ни камней, ни блеска. Только смурной характер и скрип.

Космический густой туман не сходит с этих низинных мест уже порядка тридцати восьми недель, забивая всевозможные щели песком и сыростью. И нашему петушку тоже досталось. Но его никто не чистит. Точнее, даже не знает, что можно чистить.

Это знание улетучилось вместе с огнем, страхом и гнилью. Знания – это вообще сложный феномен, который так редко встречается в нашем мире, где нет мыслей и сожаления…

День тридцать третий. Посылка

Ее принес фиолетовый человек в штатском плаще. И она в старом гнилом ящике из фанеры. Забита гвоздями и с красным крестом на верхней крышке.

Там гусеницы, которых я заказывала для подкормки птиц. Они копошатся в трех глубоких отсеках и отсортированы по размерам и вкусовым качествам.

В первом отсеке мелкие в крапинку, с миндальным привкусом. Да, я их тоже употребляю, как дополнительный источник белка.

Во втором отсеке рыжие и толстые с круглыми красными глазками.

В третьем полосатые зеленые. На мой взгляд, они самые вкусные и жирные, с гусеничной икрой внутри. Заглатываешь их голову и разом всасываешь внутренности. Живьем. Гусеница извивается у тебя в руках, показывая все признаки инстинкта сохранения. Но полезный белок важнее, тем более в наших местах, где солнце может не показываться месяцами от первого лунного затмения года вплоть до перехода планет в Великое стояние.

Гусеницы в наши дни настоящее лакомство. Они хранятся в холодильном отсеке, наполовину залиты водным витаминным раствором. И будут употреблены где-то за 34 дня с учетом скромной подкормки птиц.

И такие социальные посылки от конгресса создателей бывают раз в полгода. Прямо концентрация гусеничных полезностей под красным крестом! Посылка рассчитана на месяц, а дальше только ждать и питаться дождями с туманом…

День тридцать четвертый. Сладкий вкус

У компота из пожухлых листьев. Рецепт месяца в местной газете.

«1 кг собранных в парке листьев. Нижние слои лучше почерневшие, с дождевыми червями.

1 пакетик джунджи.

Налить в кастрюлю воды, чтобы покрывало все листья, высыпать содержимое пакетика. А для более утонченного вкуса кинуть горстку кукурузных зерен.

Довести до кипения, прикрыть крышкой, чтобы набухло. Слить. Подавать горячим. Для праздничного стола можно добавить джин».

Хм… А джина нет. Кукурузу выдают только по талонам. Для этого по меньшей мере необходимо приехать в Большой город, прихватив с собой помаду и наглость паховых мышц. Тогда лучший компот месяца наверняка состоится!..

А вот с червями проблем нет. Они не исчезли с лица земли во благо последних нетронутых уголков природы. По крайней мере, так сообщает по радио смешная тетенька-диктор, сея надежду в умах оставшихся.

И я пойду в ближайший парк, ой, точнее, это будет поле, накопаю листьев и червей. Джунджи-порошка осталась всего одна стопка. На литр компота. И на литр моей компашки, что сегодня придет угощаться гусеницами и знаменитым напитком месяца.

День тридцать пятый. Все просто

Ты берешь и летишь. Всего одна капсула, которую даже запивать не надо, врезается в язык маленькими усиками, передающими энергетические сигналы в мозг, и выкручивает витиеватые узоры в твоем сознании. И ты улетаешь. Без побочки и лишней химической нагрузки.

Единственная полезная штука со времен окончания войны. Такие капсулы есть не у многих. Но их можно взять в аренду. На денек или на вечер погонять с дорогими гостями. И кроме моей прекрасной Мари со шрамом на все лицо и шею, остальных друзьями даже язык не поворачивается назвать. Так, просто мужская компашка барачного типа. Кривой и контуженый Петр. И жгучий коротышка Джек. Коротышка, потому что потерял голени в плену. Теперь у него есть бедра и искусственные ступни. Сделать полный комплект не удалось. Слишком много пока дождей и грязи. Слишком много еще впереди партийных подвигов. Личные нужды потом. Ведь наступили такие времена, когда уже никто ничего не помнит о заботе. И даже о любви.

Вот такой компашкой мы собираемся раз в месяц. Просто обсудить великие планы и немного полетать. Сегодня капсулу нам принесла Мари. Она бывает в Большом городе чаще всех нас. И у нее есть связи. Ее полуоткрытый рот всегда радушно улыбается, и она мне так близка, как никогда!

Компот из пожухлых листьев заканчивается аттракционом рвоты. А что, я не претендую на мисс «Лучшая кухарка»! Зато теперь можно полетать. И это же так просто…

День тридцать шестой. Неудача

«Обеда сегодня не будет», – гласит табличка на грязном столовском окне.

«Печка накрылась», – шепчет мне мой помощник Тим.

И добрая сотня рабочих стоит в недоумении и сверлит пустыми глазами табличку. Как будто массовый гипноз поможет что-то починить. Все как на подбор в одинаковой рабочей одежде, кроме меня. Серые робы, покрытые сажей и смолами.

Я же в черном строгом костюме. Тугой соломенный пучок на голове. И самокрутка из редкостной гадости в пожелтевших зубах. Я здесь главная. Я трудовой бригадир. Но обеда не достанется сегодня и мне. Не очень-то и хотелось. От вчерашнего компота все еще мутит.

Ухожу в кабинет, в свою безрадостную каморку в дальнем отсеке наших цехов. Там всегда сыро и пахнет пожухлой листвой, которая так и не попала в список моих деликатесов, но перспектива остаться без обеда вызывает совсем не поддельную грусть. Окна здесь нет, зато есть дыра с аляповатой решеткой, которую заколачивают на зиму.

И как в замедленной съемке (о боги, я еще помню, что такое кино), я беру списки у себя на столе и пытаюсь вернуть улетевшее еще вчера сознание. Бригадир – это я. Имена в двух колонках и моя подпись снизу. Подпись несуществующей фамилией, точнее, четкими восемью цифрами… Потому что больше нет людей, а есть элементы большой неповоротливой системы. Фамилии остались только по привычке, и в реальной жизни нам просто не нужны. Зато есть социальные номера. Они и определяют нашу принадлежность к какому-либо рабочему отделу. Или нерабочему, коли после войны тебя так контузило, что ты не в состоянии выдавать что-либо приличное для партии. Но все равно у всех единственная задача – избавиться от военной гнили и выжить в густом песчаном тумане…

День тридцать седьмой. Пробуждение

Я ощупываю край кровати. Простыни будут менять на чистые только на следующей неделе. Но по этим ползают жучки. Маленькие. Противные. Кусачие. Наши предки их называли клещами. Или что-то в этом роде. И эти похожи на клещей, но не они точно. Я видела. В книге.

В Большом городе есть библиотека. Ее не сожгли, но читать запретили. А даже если бы и не запретили, то все равно наше поколение практически разучилось читать. Знания годами забывались в геометрической прогрессии, а главное, уничтожались мысли о том, что они нам вообще необходимы. Люди не знают, зачем дальше читать. Зачем больше знать. Зачем досконально что-то понимать. У нас в общине помнят буквы не больше десятка человек, но и они не будут искать способы встречи с источниками развития интеллекта. Закон есть закон, и неприятности тут ни к чему. Поэтому здесь больше нет книг. И не будет.

Нам всем необходимо думать о великой цели Партии и о том, как убрать гниль. Гниль есть и у меня в комнате. Комната для меня и гостиная, и кухня. Хотя я ничего не готовлю и практически не принимаю гостей. А в углах каждого барачного помещения размножается гниль. Это похоже на грибок или бактерию, в любом случае она живая и в период дождей увеличивает площадь своего господства. Я не знаю, что это. Никто не знает, но она появилась вместе с эпидемией ОГЗ. Но чтобы определить ее происхождение, нужен не просто образованный человек, а профессионал своего медицинского дела. У нас таких нет и подавно.

Хотя, может, книги и дадут какой-то внятный ответ. А они только в библиотеке. Порыться бы в них. Посидеть. Поискать. Почитать. Эх, выбить внеплановую поездку в Большой город так сложно! А пока книг и знаний нет, то раствор против гнили прост: литр воды на четверть щелочного куска. А дальше тщательно тереть, пока не начнет облезать кожа на пальцах. Только это помогает максимум на неделю. А потом гниль возвращается. И даже увеличивается в размерах.

И единственный путь – опять чистить. Или начать, наконец, искать знания и ответы…

День тридцать восьмой. Скелеты

В моем шкафу. Точнее, в голове. Я практически не видела другого мира. Я родилась в диктаторском хаосе, а потом гниль и туман поглотили все. О кино и музыке мне рассказывала мать. Много. Но всегда полушепотом. Потому что боялась огласки. Потому что берегла меня от ненужных вопросов и состояний.

Мы жили в Большом городе, когда всех родных унесла неведомая до этого болезнь. Я помню, как мать выкинула из окна мои вещи и документы, а дверь больше не открыла. Через неделю маму, бабушку и соседей нашли бездыханными и покрытыми слизью. А я осталась одна в социальном доме. Тогда мне уже стукнуло 15, и после каждого сиротского рабочего дня я сбегала в библиотеку, что была за углом нашей полуразрушенной улицы, и читала. Много-много. И это был единственный способ оставаться мысленно связанной с погибшими родными, которые мне так часто рассказывали про кино и литературу, про искусство и любовь.

И я находила в книгах отголоски их рассказов! Читать приходилось на корточках между пыльных книжных полок, вздрагивая от малейшего шума. Я заглатывала информацию второпях, потому что встреча с суровым охранником не сулила бы ничего хорошего… Потом брела обратно на ночлег. А на следующий день происходило все то же самое, пока мне не исполнилось 19 и не началась Великая Партийная реконструкция. Тогда я аккуратно и далеко запрятала все свои скелетные воспоминания в голову и отправилась в Рабочий восстановительный отдел.

Точнее, меня отправили, бесцеремонно затолкав в пропахший старыми консервами поезд. И я, и мои вещи тогда уносились далеко за пределы Большого города…

День тридцать девятый. Шум

Шипящий шум в моих висках. От привкуса лучшего компота месяца до сих пор мутит.

В нашем дотационном списке не оказалось двух человек. В бригаде они есть, пока живые и дышат. А в списках их нет. Значит, им по какой-то ужасной ошибке не дадут талоны после смены. И они станут тенями!.. Связистка Нут изрядно постаралась. Но они об этом пока не знают.

Талоны у нас в отделе выдаются на неделю. И талоны – это единственный путь к физическому существованию. К еде и чистой одежде. К стабильности недельной мысли и рабскому смирению.

А у меня в кармане есть зефир. Три штучки, что не склевали проклятые птицы. Лимонная, клубничная и с яблоком.

И сейчас в моем кабинете так тихо, лишь только лампочка Ильича со скрипом покачивается под плесневелым потолком, собирая возле себя гигантских мух. Вот кто-кто, а мухи всегда будут в этом мире. Как признак стабильности и вечности. Такие надоедливые и падкие на слизь. Такие живучие. И нам давно надо у них поучиться. Пофигизму и наглости.

Три зефирки. И еще половина пакета дома в шкафу. Хм… Хватит ли мне на неделю? Еще самокрутки из земляного репейника и синтетический кофейный напиток. И это уже что-то!

На худой конец зайду к Мари. У нее бывает кисель и совместные полеты. Что ж, потеряю пару-тройку килограммов телесных масс, но и это же не конец света! А этим голодным беднягам еще пахать и пахать. Неделю. Практически без остановки…

Тогда все. Решено. Отдаю свои два бригадирских талона для них. И, может, мне это зачтется каким-нибудь богом, что уже давно покинул наши миры…

День сороковой. Про зефирную любовь

К солнцу. После войны редко бывает без дождей и туманов. Только в престижных районах Большого города поддерживают солнечный свет и разгоняют тучи.

У нас же оно бывает только за холмами всего несколько недель в году. Бригадиров туда частенько отправляют в отпуск, и ехать от нашей станции не больше железнодорожного часа.

А у нас в котловане всегда пасмурно, местами ливни и природная разруха. Поэтому тут много гнили. И тяжело дышать. Средний жизненный стаж рабочего в нашем отделе лет пять. Дальше на отселение в горы или в печку.

Пепел своих я всегда распыляю над озером, что на окраине парка, который и парком-то не назвать. Деревьев здесь нет, только обожженные стволы, покрытые редеющим мхом.

Ох, а как я обожжена и уязвима! С каждой новой чашей пепла, с каждой новой скупой слезой. Сегодня к бараку опять привезли чашу и красную краску. Для парадных качелей на радость вождям. И для похоронных отметок на камне. Возле озера.

Я хочу сохранить хотя бы их скупые имена после такой быстрой смерти. В мире, в котором они теперь не нужны и в котором я просто пытаюсь сохранить человека в себе…

День сорок первый. Мари красивая

Если бы в нашем мире проводили конкурс красоты среди жертв войны, она, без сомнения, победила бы. И никакие шрамы ее не портят!

Она рассказывает, что до войны ее семья была богатой. А мать была актрисой и яркой личностью. Мари говорит, что от нее ей достались смешливые ямочки на щеках и карие глаза. И как хороши ее гордая убитая осанка и кривые ключицы в тусклом свете настольного светильника, когда она переодевается.

Еще у нее есть красная помада из подпольной лавки в центре Большого города. И очень элегантные духи с лавандовым оттенком. А для меня, конечно же, летающая дрянь. Поэтому я здесь. С Мари всегда хорошо улетать. Душевно и тепло. И очень зажигательно. А я ей принесла зефир. Она заглатывает его своим красным, никогда полностью не закрывающимся ртом, и хохочет желтыми зубами. У нее мягкие кисти и бледная кожа.

Мне очень нравится Мари. Даже больше зефирного экстаза…

День сорок второй. Тревога

От голода и закончившегося зефира. Мне осталось протянуть дней пять на кофе и самокрутках.

Сижу в кабинете и стараюсь не думать больше о еде, медитативно поковыривая ногтем грязь на столешнице. Сверяюсь: талоны достанутся всем. И списки на следующую неделю верны.

У меня же в планах отдых за холмами. Заслуженный. С двухразовым питанием и лекторием по случаю партийных преобразований. Еще ходят слухи, что там отремонтировали бассейн. Но я совсем не люблю воду. Хотя это лучше, чем ничего. А что, я, наверное, вполне неплохо выгляжу в купальнике. Мне всего 38, и кроме желтых зубов и облупившихся ногтей, я очень даже ничего.

Смотрюсь иногда на работе в старое поцарапанное зеркало и вижу в отражении строгую, жестко потрепанную жизнью, но очень красивую женщину. Женщина. Лет десять назад в наших рабочих организациях окончательно стерли любые понятия о полах, отношениях и любви. Интересно, каково это, когда тебя любят? А каково, когда тебя со страстью обнимают и целуют, как это описывается в книгах и кино? Было ли это когда-то правдой?

И так хочется верить, что мои родители это испытали, а я стала плодом их любви. Или, может, любовь – это миф для конченных романтиков, которым точно не место в нашем мире? Я не знаю об этом наверняка. Но какая-то внутренняя человеческая жилка в моем сознании хочет в это верить. А верить в этом мире – такое же безумие, как быть романтиком.

Что ж, думаю, я уже достаточно безумна… Вплоть до голодных колик в своем животе…

День сорок третий. Столкновение. Разных миров

Ко мне в кабинет зашел Тим. Он рассказывает о поломке в цехах. И что испустила дух очень важная деталь в станке. Он опечален. Ему кажется, что это катастрофа века. А мне кажется, что это чушь. Машины ничего не чувствуют. Даже прах в чаше уже ничего не чувствует. Но Тима мне жалко. Его бригада теперь не получит хвалебную добавку к талонам. Но я больше ничего не могу с этим поделать.

Мой желудок так сильно сводит, что в тишине издает громкие булькающие звуки. Наверное, это слышит и Тим. Но он продолжает причитать насчет оборудования, закатывая глаза и призывая к небесам. А у меня только вертится в голове мысль, откуда у него такие запрещенные замашки.

В нашем мире все уповают только на логику и расчет. Эмоции – это слишком губительно и совершенно не перспективно. Если оглянуться вокруг и на одно мгновение, предположим, прочувствовать обстановку, то можно сразу живым отправиться в топку.

Гниль. Грязь. Болезни. Трупы. Сырость. Дождь. Просвета нет. Любви нет. Доверия нет. Жизни нет…

Поэтому я стараюсь не чувствовать. И не оглядываться… Тим все продолжает говорить. Ему плевать, есть ли я перед ним или нет и слушаю ли. Он все равно бы говорил. Поток его мыслей и эмоций в какой-то момент иссякает, и он замолкает.

Только мой желудок продолжает булькать. И капать дождь за окном. Теперь Тим смотрит сквозь меня и направляется к выходу. Ему полегчало. Мне нет. Осталось еще четыре дня голодной тревоги…

День сорок четвертый

Незапланированный.

Сон.

Непрекращающийся.

Сон.

Сон. Которым, как оказалось, мне сложно управлять.

Сон – это удивление человеческого сознания, что оно не может приподнять свое тугое тело.

Сон истощенного ребенка внутри меня…

День сорок пятый. Сон

Такой окутавший и зудяще-тревожный. И совершенно бесполезный для поддержания оставшихся сил. Ведь зефирки и самокрутки закончились еще позавчера. Зато столь ценный технологический процесс в цехах идет полным ходом, ни на секунду не прерываясь из-за чудесно спасенных бурлящих животов рабочих.

Сон. Сидячий. Неудобный. И повелевающий не быть здесь.

Сон. Про детский смех и моего любимого полосатого мишку из тонкого фетра. Про ароматный печеный картофель, что готовила мне мать.

Сон. Про разбитую коленку и первый сломанный двухколесный велосипед. Про первые обиды. И первые объятия.

Сон. Он возвращает к опыту человеческих взаимоотношений, с которыми невозможно соприкоснуться в нашем новом бесперспективном мире.

Сон. Как иллюзия счастливой, наполненной жизни.

Сон. Лицо Анатолия. И его заразительный смех, который я никогда не услышу.

Сон. Крупные ладони отца. Теплые и заботливые. И опять ароматные клубни с укропом и имбирем.

Сон. Пищевые механизмы моего ослабленного организма беспокойно сворачиваются.

Сон. Теперь я падаю. Так легко и бессмысленно. Как пушинка, которая сорвалась с камня, подверженная переменчивым ветрам. Упорхнула. Покружилась. И продолжила падать.

В темноту и все охватывающий вакуум.

Сон. И сонное письмо. Самой себе про то, что пушинка становится темным сырым камнем. И теперь падает с весьма угрожающей скоростью… И разгоняется в геометрической прогрессии.

Сон. Удачное завершение так и не начавшегося дня. Да будет так!..

День сорок шестой. Обморок. И даже не смешно

Мои подчиненные погрузили меня на носилки, когда я без признаков жизни грохнулась посреди цеха. Гул станков и резчиков не сразу дал остановиться и понять, что к чему.

Я долго лежала и всматривалась в потолок. Когда-то там жили птицы, теперь там заколоченные балки.

Точнее, мне казалось, что я в сознании и всматриваюсь во что-то реальное и надежно существующее.

Прости, Мари, я не зайду к тебе сегодня на кисель.

Мой организм оказался куда слабее, чем я предполагала. Неделю на самокрутках и закончившимся зефире – наивная дура, ты думала, что протянешь!?..

Смешная. Смешливая девчонка. Спасающая мир и всех вокруг. Так не бывает.

Все действия, что мне казались сном падения, слишком реальны и угрожающе правдивы. И мне придется с этим смириться…

День сорок седьмой. Медосмотр

«Хронические заболевания? – Нет».

«Инфицированы ОГЗ? – Нет».

«Как давно общались с инфицированными? – Не последние пять лет».

«Есть родственники? – Нет».

«Погибли? – Да».

«Причина смерти? – ОГЗ».

«Как давно у вас такое состояние? – Три дня. Я ничего не ела».

Яркий прожектор слепит мне глаза. Я лежу на кушетке, и мне тщательно проминают все внутренние органы. Боятся пропустить первые признаки ОГЗ. Но я-то знаю, что причина моих недомоганий намного банальней.

Если не найдут ничего криминального, то завтра же досрочно отправят за Холмы. И даже выпишут усиленный режим восстановления. Наверное, это неплохо.

Вдруг у меня появится желание поехать в Большой город и продолжить искать ответы?.. Или мне начнет всерьез нравиться вода, и я буду посещать бассейн каждый день? А вдруг в лектории будет интересно? Или я с кем-нибудь познакомлюсь и проведу несколько вечеров за чашкой кофе или играя в шахматы?

Я лежу на кушетке и жду результатов анализов. Через полчаса все будет известно. Оглядываюсь: в медицинском пункте чище, чем у нас на производстве. Так и должно быть. Пол только зачем-то покрашен в красный. Но и этому есть объяснения. Просто год назад было произведено слишком много краски к великому Дню рождения Партии, а теперь и использовать некуда. Поэтому мы и красим скрипучие качели, хвалебные плакаты и медицинский пол.

А на стене передо мной висят старые часы, минутная стрелка которых бессовестно не хочет двигаться. Как же я узнаю, когда закончатся тридцать минут?!

И я, не моргая, смотрю на стрелку в надежде на ее движение, но увы. Она не двигается, и я тоже впадаю в сон.

«Анна, у вас все в порядке. Просто переутомление. Завтра же мы переводим вас в санаторий».

Это хорошее известие. Наверное, лучшее за последние пару-тройку лет.

А значит, завтра я сяду на поезд и отправлюсь набираться сил. Они мне очень понадобятся. Всем нам понадобятся…

День сорок восьмой. Музыкальные мысли

В детстве у нас был патефон. И много пластинок. Мама любила Луи Армстронга. А я Битлз. А еще мы по выходным весело напевали разные мелодии, когда готовили совместный ужин. Кто-то напевал, а кто-то отгадывал. За большее количество отгаданных мелодий полагался сладкий приз – тягучая ореховая паста – один из доступных десертов в те годы. Я ее даже на печеный картофель намазывала. Вот как сильно любила!

Сейчас в нашем мире есть синтетический зефир с разными вкусами и вяленые яблоки – самые неприхотливый фрукт в условиях нашей техногенной катастрофы.

Чувствуется, как за окном становится солнечнее и теплее. Мой поезд приближается к Холмам. В голове крутятся шипящие музыкальные пластинки, а мурлыкающий голос Леннона бьет мне в виски. Интересно, в Большом городе остались музыкальные проигрыватели? А пластинки? Или все уничтожил Комиссионный отряд по партийной чистоте мыслей? Наверняка. Просто. И безапелляционно.

Только что проехали станцию «Холмы». Следующая будет моя. В нашем мире теперь не важно, жива ли музыка на носителях, если она жива в нашей памяти. И сердце…

День сорок девятый. Жизнь

Я живу. Мое сердце бьется. Мои пальцы шевелятся. Мои глаза видят. В моем желудке тепло. Жизнь.

Когда в 15 лет я оказалась на улицах Большого города, я молилась о скорейшей смерти. Но она меня не забирала, я ей была неинтересна. Как-то на улице я заметила умирающую женщину. Она лежала без сознания. Она была больна. Я не раздумывая приблизилась к ней и стала ее обнимать. Я хотела заразиться от нее. Прошла неделя – ничего. Как так? Я ХОЧУ покрыться волдырями и начать задыхаться! Эй, помогите мне кто-нибудь!!! Я скиталась, искала ответы, но не заболевала. Для меня так и осталось загадкой, почему я особенная.

С тех пор прошло больше двух десятков лет, и теперь я главный бригадир рабочего восстановительного отдела. Я решаю, кому что есть и кого как хоронить. Я разрабатываю стандарты по переработке радиационных поствоенных материалов и претворяю в жизнь великие планы Партии. В моей жизни больше ничего другого давно нет. Нет Большого города. Нет музыки и книг. Нет прошлого. Зато есть расчеты и каждодневная работа. Тяжелая. Убивающая что-то внутри меня, но совершенно не трогающая мою физическую оболочку…

…Метания мыслей постепенно проходят. Я за Холмами. В санатории. В солнечной комнате без гнили. И впереди несколько недель. От этого тепло в желудке и улыбчиво на лице…

День пятидесятый. Наслаждение

Бассейн уже принимает первых посетителей. В лектории пока пусто. А за окном растет пшеница. Здесь так солнечно, что она созревает за половину сезона. Значит, в столовой будет свежий хлеб. И мне положена двойная порция. Как давно мне не было так вкусно!

За столом напротив сидит худощавый мужчина лет сорока в полосатом костюме и не сводит с меня глаз. Слегка улыбается. Едва уловимо. Но мне все равно неловко от этого и тяжело глотать. У моего настойчивого наблюдателя изящные кисти, выглядывающие из-под льняных рукавов, и нервные пальцы. Мне неприятно на них смотреть. Ему наоборот приятно пожирать меня взглядом. Видимо, отдыхающие в этих краях эмоционально активнее, чем на моей трудовой родине.

Я торопливо доедаю вкуснейший обед и выхожу из столовой. Возле санатория парк с вековыми дубами и облагороженными тропинками. С удобными лавочками. Сажусь. И слушаю ветер. Закрываю от наслаждения глаза. Вдруг чувствую чью-то руку на своем плече. И нервные пальцы.

«Здравствуйте, уважаемая!.. Вы первый день здесь отдыхаете?»

Я вздрагиваю, как от допроса.

«Первый день, который мне уже кажется вечностью».

Хоть мне и противен этот навязчивый и худощавый, но я не против с кем-нибудь поговорить. С живым. И не про работу. И не про проблемы и недоедание. И не про чаши с пеплом.

А просто на банальные темы. Про погоду или про то, как громко поют птицы на рассвете. Про колышущуюся пшеницу и вкуснейший хлеб. Про солнце и про зеленую листву… И просто про мимолетные мгновения человеческих наслаждений…

День пятьдесят первый. Обман

В лектории будет кино. Хо-хо, громко сказано – «кино»! Так, пропагандистская короткометражка. Зато как гордится этим наше начальство! Даже глава рабочих объединений приехал. В темных очках и с картофельным носом. Руки всем жмет и сурово улыбается. Я на заднем ряду и пытаюсь притвориться невидимой. И прекрасно, до меня рукопожатия так не дойдут!

Если бы меня с утра спросили, чего я хочу, я бы выбрала холодный бассейн с ненавистной водой и прогулку по парку. Но партийные обязательства превыше всего. Точка. Неоспоримая точка. Самая неоспоримая из всех точек точка.

Вчерашний мой новый знакомый – совсем идиот. И зовут его Иннокентием. Никакого разговора с ним не вышло. Слишком он далек от простых человеческих радостей. Он до мозга костей состоит из партийных приказов, планов и правил. Более мерзкого существа давно не встречала! Мне остается лишь гадать, зачем он вчера хотел познакомиться. Поэтому теперь и держусь от него подальше. И от всех остальных тоже. На всякий случай.

Я театрально закатываю глазки, притворяясь очень изможденной и уставшей от перевыполненных планов и партийно-важных достижений.

День пятьдесят второй. Тело. Благодарное

В столовой тоже подают на обед гусениц. И сушеные яблоки. Но по вечерам бывает свежий хлеб. Он пахнет по-человечески потрясающе. В нашем поселении Трудового отдела уже и не помнят, каково это.

Вчерашний фильм оказался смешным и злободневным. Рассказывали про успехи Трудовых лагерей по борьбе с гнилью. Еще показали исследовательский центр по ОГЗ. Сейчас он базируется в Большом городе, и там работают врачи. Человек двадцать, не больше. Лучшие из лучших. Точнее, выжившие и сохранившие знания после трех крупных вспышек ОГЗ.

Напоследок нам выдали видеоинструкцию для бригадиров по санитарной организации работы среди заключенных. Ох, простите, трудящихся.

В нашем государстве нет заключенных. В нашем государстве все бесконечно счастливы служить великим целям Партии и отдавать все свои силы на ликвидацию последствий войны.

«Это честь, которой вы удостоены Отцами. Возгордитесь же!» – этим лозунгом и закончился киносеанс в лектории.

Хм. Тело. Благодарное. И ароматное, с хлебной хрустящей корочкой. Пшеничное. Чудесное. Родное. Теплое. Тело, которое прямо пропитывается благодарностью к Отцам-основателям.

День пятьдесят третий. Решающий

На утреннем собрании сказали, что нужны добровольцы на расчистку закрытых районов Большого города. Эти районы были изолированы сразу после объявления первой эпидемии 21 год назад. Там нет живых. По крайней мере, так полагает руководство. Единственное, о чем оно позаботилось тогда, – это строительство очень толстой стены в зонах отчуждения.

И есть не совсем достоверные источники, что в закрытых районах остались важные материалы о военном нападении и источниках ОГЗ. Там нет людей, говорят нам. Возможно, есть какие-то представители флоры и фауны.

Прежде эти места считались неперспективными и опасными, поэтому никаких исследований и наблюдений за забором не делалось. Мы будем первыми…

Да, я предложила свою кандидатуру. И да, меня взяли. У меня есть физиологический бонус. Раньше зараза ко мне вообще не прилипала. Что будет сейчас – посмотрим.

Я не вернусь в Рабочий отдел на следующей неделе. Я не вернусь туда и позже. Я лучше растворюсь на улицах Большого города. Но не поверну назад. В гниль и дожди. Я буду искать. Правду. Информацию. Ответы на несуществующие вопросы.

Состригу волосы, как велит инструкция по формированию спецотряда. Приму в дар новую униформу из какой-то гадкой плащовой ткани. Научусь пользоваться оружием. Зачем, если там никого нет, кроме призраков?..

А еще дам присягу о неразглашении информации. Может, еще вести дневник запретят под угрозой смерти? Или запретят всю бумагу и карандаши вокруг меня? До безумия пока никто не доходит и никого не обыскивает.

Прекрасно. Значит, отправляюсь завтра. И мой дневник всегда со мной…

День пятьдесят четвертый. Город

За 20 лет он сильно потрепался. 132 километра стены. Зона отчуждения. Зона, разделенная на пять секторов по степени опасности. Внушительная колючая проволока по всему периметру, покрытая сажей и пухом.

Районы рядом со стеной пустынны и малопригодны для какой-либо жизни. Там остались лишь те, кому совсем некуда идти. Там негде работать и жить. Там все покрыто гнилью. Этот проклятый грибок живет везде. И остается, даже когда уходят люди. А если он, наоборот, появляется в жилых домах, так сразу начинаются первые симптомы ОГЗ: тошнота, рвота, приступы удушья, галлюцинации. И серый цвет лица. Такой серый, как старая бетонная плитка на тротуаре. Потом волдыри и кровавые легкие. Ну а дальше недолго и до похоронного бюро. Естественный отбор – ничего более.

Но что происходит за забором, мы даже не представляем. Нас 10 человек. Два бригадира, пять научных работников и трое военных. Женщины две: я и Кристина. Она наш военный врач и лаборант.

И сегодня на ночь мы остановимся в полузаброшенной гостинице. Всего на одну ночь. А завтра рано утром перейдем через законсервированный пропускной пункт, которым никогда не пользовались. Сегодня о нас позаботятся люди из гнилых пристенных районов с сероватыми лицами и улыбками без эмоций.

Сегодня я, как никогда, буду ворочаться на пыльной неуютной подушке, мучаясь кошмарами и воспоминаниями. Сегодня нам дадут на ужин водоросли и немного сушенных яблок.

Сегодня мы познакомимся друг с другом поближе и даже начнем симпатизировать кому-то. А как же без этого! Мы должны стать командой. И у нас есть все необходимое, чтобы начать нашу исследовательскую экспедицию. Точнее, нам кажется, что у нас все есть.

Но мы не знаем наверняка, что нас ждет за стеной. Лично я буду искать правду. И еще много информации. И, конечно же, спасение.

День пятьдесят пятый. Надежда

Мы встаем на рассвете, хорошенько подкрепляемся гусеницами и берем еще с собой впрок.

Пыльная осенняя дымка стелется по утренней земле. Сегодня никто ни с кем не проронил ни слова. Но все знают, что делать. Ночной инструктаж не прошел даром. Высокие неудобные сапоги, военный костюм, рюкзак, полный походных вещей. Непослушные волосы сбрили под ноль.

Предполагается, что мы пробудем там двое суток, потом вернемся обратно в гостиницу. А если будет возможность, задержимся. Чтобы взять побольше ценнейших материалов для будущих исследований. И не беда, что наши рюкзаки забиты колбочками под завязку!

От нашей гостиницы до заброшенного пропускного пункта всего минут пятнадцать быстрым шагом.

И значит, мы уже здесь. Нам даже выдают серьезное оружие. Так. Старый пистолет Макарова. Но это хоть что-то. Дверь пропускного пункта, конечно же, не слушается. Не удивлюсь, если нас заставят лезть через забор, а человеческий проход так и останется недоступным. Но нам везет. Топора вполне достаточно, чтобы сдвинуть эту махину с места.

Проникаем вглубь глухого коридора с полностью покрытыми плесенью стенами. Здесь так тихо, что звенит в ушах. И у всех членов нашей экспедиции есть специальные противовирусные повязки. Они немного спасут от гнили. Или отодвинут время конечного исхода. Ведь уровень слизи вокруг критически высокий. А Кристина начинает свою исследовательскую работу, щедро наполняя пробирки материалом.

Коридор пройден. Еще несколько ржавых дверей и топор нам в помощь. Мы выходим на заброшенную улицу. Оглядываемся. И у меня начинается паника.

На земле сотни трупов. Эти люди, будучи зараженными, продвигались, подползали к стене в надежде спастись. В надежде. Но стена помешала. А может, просто не осталось сил. Этим трупам не один десяток лет. Они законсервировались и покрылись гнойным грибком. Так мы называем заразу, что вызывает ОГЗ. Точную природу этой дряни нам предстоит еще выяснить. Так что, Кристина, не теряй драгоценного времени и начинай потрошить грудную клетку ближайшего трупа. Молодец! Кристина ответственна, быстра и хладнокровна. В отличие от меня.

Меня мутит, и я ненавижу весь этот мир. Что ж, пробирки все собраны. Пора идти. В темноту. В пугающую неизвестность…

День пятьдесят шестой. Идущий вверх

Бесконечно смертельная цепочка жизненных формообразований. Не знаю, сколько Кристина собрала сегодня исследовательского материала, но его должно хватить на целый медицинский трактат о спасении мира.

Десять километров стены от входа в одну сторону. Еще Десять – в другую. А потом вглубь по Главной аллее. В этой части города когда-то еще был стадион, собиравший тысячи восторженных зевак, и Центральный универмаг.

Теперь все безнадежно заросло подгнившим мхом, а местами и непроходимым кустарником. И особенно это чувствуется во двориках бывших жилых построек.

…А ведь тридцать лет назад, и я жила в одном из них. Высоком доме с колоннами в шесть этажей. В большой квартире на верхнем этаже с занятным узорчатым балконом. И каждую весну мама сажала там петунии сливового цвета с резким и пряным ароматом. А ее долговязая девчонка, откликающаяся на имя Анюта, была настоящей грозой района. Устраивала драки во имя справедливости. Гоняла мальчишек, что вытаптывали клумбы. Проводила литературные чтения, обязательные для местной детворы, что были значительно младше нее. А кто уклонялся от такой воспитательной дружбы, сразу оказывался на «исправительных» работах по уборке парадной. Сказать честно, Анюту недолюбливали все.

И вот спустя столько лет, когда ее имя стерлось в послевоенной человеческой истории, судьба шутливо распорядилась вернуть ее в тот двор с петуниями и литературными посиделками, которые затаились так глубоко в ее памяти…

И теперь она стоит, точнее я стою и пытаюсь даже не вспоминать про эту девчонку-оторву, за которую мне так стыдно. Даже дома вокруг до сих пор молчаливо обижены. Еще раз оглядываюсь по сторонам. Первые этажи глухо забиты. Верхние просто сгорели. А наш узорчатый балкон обвалился, оставив от своей бетонной конструкции лишь штырь, торчащий из заплесневелой стены. Весьма жалкое зрелище.

«Эй, нашла что-нибудь интересное?»

От размышлений меня отвлекает Матвей, самый юный член нашей экспедиции, а это значит, совершенно уже не знакомый с прежним дворовым миром и цветочными балконами…

Отрицательно мычу ему в ответ и поспешно удаляюсь с разрушенного двора моего странного детства на усеянный трупами проспект Героев…

День пятьдесят седьмой. Величественный

Вчерашний проспект Героев сегодня можно пройти за час. Еще нам предстоит исследовать стадион и разбить палатку на Фонтанной площади. В нескольких кварталах от городского Пролетарского парка.

Ночевать внутри каких-либо помещений мы не рискуем. Слишком большая концентрация гнили в воздухе и высокая вероятность встретить непрошенных гостей, о которых мы пока можем только догадываться.

На площади же, наоборот, все на виду. И мы, сменяя караул, дежурим так всю ночь по двое. И я опять с Матвеем в паре. Прямо какой-то знак свыше. И только не понятно, от кого. Да и зачем.

Матвей так сосредоточенно поджаривает гусениц на костре и смешно мотает больше не кудрявой головой из-за надоедливого дыма. Ведь волосы всегда сбривают перед экспедицией. И моих подавно нет. Только мягкий округлый ежик. А в предрассветном силуэте Матвея угадываются характерные восточные нотки, нетипичные для наших краев. Крупный нос с горбинкой, густые брови и некогда шикарная шевелюра выдают его смешанную кровь. А ведь человек нового государства – всегда с бледной кожей, неглубокими серыми глазами, белесыми бровями и ресницами. Такой славянский тип в почете. И пока Матвей так аппетитно хрустит гусеницами, я задаю неудобный вопрос о его носе.

И да, с ним становится все ясно. Его мать, дабы уберечь от лишних расспросов, в графе «отец» указывает соседа-плотника по бараку. А оказывается, плотника и близко не было, пока рьяные клетки образовывали новую жизнь. Но сейчас это не так уж и важно. Зато отец-плотник – это почетно и идеологически перспективно.

Я тоже принимаюсь за гусениц. Ведь мы – последняя дежурная пара этой ночью. Через час мы разбудим остальных и поднимемся к стадиону.

Полвека назад это было самое крупное сооружение на материке. Величественное и помпезное, оно вмещало несколько десятков тысяч любителей хлеба и зрелищ. И оно прекрасно справлялось со своей функцией. Основатели потом не раз жалели, что пришлось отрезать такой важный элемент инфраструктуры в зараженные районы. Но тогда выбирать не приходилось. Паника и риски не справиться с эпидемией сыграли свою роль.

Прошли годы, и теперь мы возвращаемся с заданием исследовать стадион на предмет пригодности к дальнейшей эксплуатации и степени зараженности. Поэтому сегодня нас ждет долгий день.

А пока есть время насладиться видом огромной бетонной площади с аляповатым фонтаном и лавочками без функций.

«Матвей, только тс-с…! Побережем сон товарищей, ведь у них в палатке так по-утреннему тихо…»

День пятьдесят восьмой. Осознающий

Больше ничего не будет так, как прежде. И о стадионе можно сказать аналогичное. Диаметральные колонны, расположенные по внешнему периметру, разрушены на семьдесят процентов. Это будто какой-то глупый архитектурный просчет, из-за которого за каких-то тридцать лет здание без эксплуатации и должного ухода растаяло на глазах. Почему коррозия так не щадит несущие элементы? Почему колонны не перестают плеваться бетонными облицовочными нашлепками, давно способствующими обнажению железной арматуры?

Металл теряет свою прочность слишком быстро и губительно, особенно в таком сыром, прогнившем месте. Наверное, этот туман из бактериальной слизи никогда здесь не исчезает и густо обволакивает городские силуэты заброшенных районов.

А судьба стадиона после осмотра теперь требует кардинальных решений. Обширных очищений от трупного мусора. Великих свершений нового государства путем сплочения несчастных остатков некогда бесстрашного народа.

Как по мне, так все эти районы безнадежны. Как и любимый стадион, куда в детстве каждую весну мы ходили смотреть трудовые демонстрации. Играла громкая торжественная музыка. По дорожкам в унисон двигались почетные работники и приглашенные спортсмены. Но я всегда ждала завершающего номера, когда на поле выкатывались циркачи-акробаты. Какой же это был восторг и детское, самое наивнейшее по всем детским степеням ликование.

«Ура!!!» – кричала я и без остановки махала флажком, что покупал мне папа перед шествием.

«Ура!!!» – кричала я работникам дорожного треста.

«Ура!!!» – кричала я железнодорожникам и Клубу юного альпиниста.

«Ура!!» – захлебывалась я от восторга, приветствуя спортивных чемпионов и акробатов.

Стойки, прыжки, тройные перевороты, техника взаимовыручки и синхронности – тогда меня, маленькую веснушчатую девочку, окружали вызывающие восторг профессиональные спортсмены, да еще и с крепким налетом цирковой надменности.

…Но это все в прошлом. А сейчас Кристина набирает последние пробирки со стадионным материалом. Вдруг у нас получится определить еще и природу металлических разрушений от главной заразы последних десятилетий…

А мое тело лишь начинает зябнуть от мыслей о возможном невозвращении и от садящегося за стадион солнца. Считаем, что экспедиционного материала нам ох как предостаточно!

Теперь дело за малым, и если поторопиться, можно добраться до выхода в Город еще до заката.

День пятьдесят девятый. Абсурдный

У вас когда-либо возникало чувство, что вы живете в игрушечном мире? Мире, которым управляет сказочник, такой весь необычный, в вельветовом костюме и огромной шляпе. Он придумывает новых людей, события и окружение. Тщательно вырезает из бумаги крохотные домики, заранее стараясь обрамить их в оригинальные узоры и симметрии.

Домики бывают разные: одни белые, другие – цветные. Никогда не знаешь, что придет на ум чудаку с ножницами. Потом благодаря ему же начинают появляться деревья. Иногда дикие кустарники вдоль кривой речушки. Сами понимаете, что у сказочника и в помине нет линейки, только его прыткие пальчики и карандаши. Поэтому прямых линий в его измерении не найти. А дальше он создает манекены в форме животных и людей. И придумывает им же занятия!

Например, один большой манекен ведет выгуливать своего четвероногого пластикового друга. А потом собирает пластиковые экскременты в самодельный бумажный пакет, в котором совершенно нет прямых углов. Ведь по замыслу у пластиковых людей тоже нет линейки. Зато у них есть бумажные голуби. Их можно, например, приклеить на башню Главной ратуши. Или на ниточках заставить парить над стадионом. А можно их же скучковать в особую птичью делегацию у фонтана. Наверное, пластиковые дети смогут их покормить песком, отчего птицы, несомненно, придут в восторг!

Потом сказочник ни с того ни с сего снимет шляпу и резко прикроет ею добрую половину сделанного им богатства. Потом передумает и, освободив всех от шляпных оков, организует великий праздник. С манекенами, деревьями и домиками. На игральной карте появится яркий бумажный шатер, нарисованный возле новой речушки.

И этот пир будет настолько шумным и веселым, что будут содрогаться городские стены и падать деревья в парке. Но праздничного апофеоза так и не случится, потому что создатель-шутник всех перемешает и засунет в мешок.

И тогда совершенно не будет понятно, зачем таким сумасбродным изначально давать власть, если они даже не знают, где должен быть выход.

Ах да, про выход. Мы его так и не нашли, но об этом не сегодня…

День шестидесятый. Провокационный

Он состоит из огромного спектра провокационно ругательных слов. И сегодня мы вспоминали их все.

Ведь скоро солнце опять сядет за главной городской башней, а мы все еще здесь, за стеной. Безумство и безудержное желание найти выход подстегивает двигаться быстрее, а думать хладнокровнее.

По всем физическим законам городская материя неизменна, поэтому здравый смысл говорит о том, что скоро мы найдем всех нечаянно потерявшихся. Но наши другие рецепторы жадно впитывают иную многокилометровую реальность, где стена слишком функционально проста и является лишь стеной. Без конструктивных особенностей, входов и выходов.

И вот мы опять разделяемся, чтобы сделать очередной, совершенно безрезультатный обход. И Матвей опять со мной. Он много шутит, пытаясь разрядить обстановку и сгладить мое каменное лицо, которое может означать только одно. Что мы все останемся здесь.

Неожиданно он начинает рассказывать, как потерялся в детстве. Точнее, как сбежал из трудовой деревни. Кто-то из ребят ему поведал тайну, что если переплыть речку и пересечь пролесок, то там будет настоящий детский лагерь, где можно жить в палатках и получать зефир к обеду.

Естественно, восьмилетний Матвей хотел палатку и зефир так сильно, что переплыл речку и забрел в лес, в котором оказалось болото, да такое глухое и непроходимое, что его едва смогли найти только на следующий день. И сам он там выжил чудом, соорудив на дряхлом дереве себе настил из старых веток. И его небольшой вес ему помог, ведь взрослому там было бы совсем не удержаться.

Ох, и влетело ему тогда от матери! И от трудового бригадира. В наказание он мыл цеха к партийным праздникам и выучил целый том новой истории.

Матвей – чудак, он не знал лучшей жизни. Не ходил в обычную школу, не играл в догонялки с дворовыми друзьями, не лопал торт на свой день рождения. И все равно он теплый и открытый. И, наверное, правда делает мое каменное лицо чуть оптимистичнее. А мою жизнь за стеной чуть веселее…

Мы заходим в тенистый переулок Освобождений, тут когда-то был мой любимый продовольственный магазин. И я, как важная птица, лет с пяти отроду ходила сюда за продуктами. Покупала бекон, хлеб и масло. С трудом тянула холщовую сумку, но упрямо шла только вперед. А возле соседнего дома всегда приветствовала тетю Любу, которая неспешно выползала навстречу солнечным ваннам. В шляпе в горошек и любимых зеленых колготах. Ее орущие кошки были при ней.

А в доме напротив жил полковник Игнатьев. Так почему-то отец называл его. Строго и по фамилии. И иногда мы заходили к нему в гости. Он много курил и передавал папе письма. Наверное, из армии или рабочие. Я же от нечего делать всегда рассматривала открытки с яркими зубастыми женщинами и цветами победы. Наверное, этот полковник был важным человеком на войне. Но что произошло с ним после нападения и массового заражения, я не знаю. Хотя и догадываюсь о самом вероятном исходе…

Этот переулок, как и частичка моей старой и вполне счастливой жизни, остались здесь. Как и многие другие места в этом городе. В глухой, охватывающей до кончиков пальцев тоске, которую Матвею, человеку новой трудовой эпохи, не понять даже на тысячную долю…

День шестьдесят первый. Ускользающий из сознания

Так странно, что даже не хочется записывать свои мысли. Ведь мы пытались, искали, но ничего так и не нашли.

Сегодня мы ночевали у стадиона. Там неприятно, ветрено, но безопасно. Хотя с первыми лучами солнца я слышала шуршание, практически немое и такое иллюзорное. Матвей предположил, что это птицы. Я предположила, что мертвецы. Вот так общаешься с человеком, а потом понимаешь, что весь мир – это отражение твоей внутренней реальности. И этот же мир включает в себя сотни, а то и тысячи параллельных миров, преобразованных чудаками-оптимистами. Хорошо, что, наверное, встречаются совсем прискорбные и грустные миры. И тогда я в ряду мировой статистики по созданию реальностей зарекомендую себя как весельчака.

Теперь я, правда, тоже смотрю на стадион, и мне кажется, что он не так уж плох и, наверное, при более детальной инженерной оценке сможет выжить на радость нашего правительства.

Но есть другой тревожный вопрос, который состоит в том, что мы, члены исследовательской экспедиции, никому ничего не поведаем, потому что выход так и не образовался. И ни про какой хладнокровный разум теперь никто не говорит. Извилистая субстанция в моей голове отказывается от четких вчерашних указаний и представлений, а входит в новую, совершенно чужеродную для меня стадию абстрактного регулирования.

Например, я сейчас сижу у основания фонаря на проспекте Победы и считаю трупы, которые только способна увидеть своим не стопроцентным зрением. Когда удается насчитать четыре сотни, начинаю думать об их утилизации и вывозе. Сколько для этого понадобиться грузовых машин трудового типа? А военного?

Дальше в голове совсем возникает кисель, и начинаются вычисления погонных метров ткани для кремации. И чтобы окончательно напугать саму себя, я пытаюсь представить суммарную массу пепла, полученного для братской могилы.

И, наверное, Матвей прав. Я слишком пессимистична. А он же видит восторженный восход и пение птиц, диковинно законсервированные дома и целые истории, солидный и нужный потенциал для развития Большого города.

Но его разум пока тоже не может понять, каким образом от нас ускользают огромные железные ворота, через которые мы перешагнули в полную неизвестность пять дней назад. Теперь-то нам все понятно. Разрушенный город, воспоминания и жертвы этой войны зияют открытыми ранами именно здесь, и почему-то это место теперь нас не выпускает.

Наверное, и в этом тоже есть определенный смысл, который предстоит еще понять…

День шестьдесят второй. Расшатавшийся

У Джека истерика. И какая-то она совсем не детская. Видимо, он тоже представил, что ближайшие годы проведет здесь с бесконечной стеной и трупами.

Вообще Джек – это про стабильность. Его взяли в экспедицию за выдающиеся спортивные заслуги и недюжинную выдержку. В прошлом Джек – морской вояка, человек, готовый проводить в замкнутом, качающемся на волнах пространстве месяцами, да еще и продолжать хладнокровные бои. Джек – наш усатый черт с революционно-трудовыми замашками, которые так нравятся вождям. У Джека даже двойной паек как у заслуженного ветерана, но он все раздает нам. Наверное, у него весьма доброе сердце, но нервы выдают его истинную сущность.

Необъяснимые и тревожные события последних дней сделали из Джека психопата. Он носится вдоль стены, грозно размахивает руками и матерится на чем свет стоит. Иногда убегает поорать на другой конец улицы и потом возвращается. Как будто ему это помогает.

А Матвею, который, наоборот, сидит спокойно уже добрый час рядом со мной на бетонном постаменте, приходит в голову гениальная идея приободрить беднягу и по-дружески обнять. За что он великодушно и получает окровавленно-обиженное месиво из носа, брызжущее и весьма не симпатичное.

Тут резко приходится вмешаться и мне, успокоив «добряка» палкой по шее. Джек издает безумное рычание, как будто он превращается в собаку. И молниеносно убегает прочь.

Бинты в аптечке у Кристины – это всегда кстати, ведь нос не сдается, продолжая изливаться на куртку Матвею. Прекрасно! Джек совсем исчезает из виду в конце квартала. Теперь делаем ставки, уважаемые товарищи, посмеет ли он к нам вернуться.

Сижу. Затыкаю бинтами красный опухший нос соседа по несчастью, который так интенсивно мотает головой, видимо, пытаясь ускорить заживление сложно заживаемого.

А мне даже смешно. Впервые за эти дни! Хотя перспектива озвереть и напасть на ближнего кажется каким-то непостижимым космосом безрассудства. Но, видимо, не для Джека.

И пока я разбираюсь с носом, другие исследуют старые торговые витрины в надежде открыть хоть какую-то из них.

Ведь наши запасы заметно скудеют. И если завтра не случится чуда, и мы не найдем выход, то нам понадобится как минимум продовольственный склад. И сухое помещение для сна.

Вот только где его найти-то, в сыром, забытом всеми живыми месте!

Но коллективная сущность нашей экспедиции такова, что пока остается хоть один человек со здравым умом и памятью, то значит, и будет теплиться надежда на позитивный исход.

Хоть эта надежда уже слегка и озверела…

День шестьдесят третий. Бесконечно дождливый

Крупными каплями по брезентовой крыше. Наше новое убежище – Социалистическая библиотека юных. Огромное, круглое архитектурное чудовище с миллионами книг пропагандистского содержания.

Сюда нас приводили в детстве целыми классами и устраивали собрания. Иногда мы тут играли. Или слушали очкастую тетеньку-лектора. Она всегда приходила в строгом вельветовом костюме и вещала о счастье. Политическом и трудовом. А я активно ей помогала строить мальчишек. И следить за порядком и тишиной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.