Нельсон Бонд
Странные истории

Короткие рассказы автора Нельсона Сэмиэла Бонда о сказочных существах и необычных людях, живыщих среди нас. Только представьте на миг, что вы повстерачи на своем пути настоящего Джинна, исполняющего желания или обнаружили в себе необычные способности отправлять вещи сквозь четверное измерение на пару-тройку недель вперед. как тогда сложилась бы ваша жизнь?

Нельсон Бонд начинал свою карьеру в обычных криминальных журналах, но быстро закончил этот курс, чтобы воплотить свои прекрасные фантазии на страницах лучших популярных журналов 40-х годов XX века. Благодаря легкому, плавному повествованию, его темы могут варьироваться от хитроумных изобретений до гипотетических реконструкций начала и конца человечества. В "Необычном потерпевшем кораблекрушение" он рассказывает историю о недавней войне – странное маленькое приключение, которое могло бы объяснить в современных терминах одну из древнейших загадок письменных преданий.

Список рассказов

Пленник Питера Петтигрю

***

Необычный роман Фердинанда Пратта

***

Хозяин Котсуолда

***

Настоящий охотник

***

Четвертое измерение по Энштейну

***

Монстр из ниоткуда

***

Человек, который весил минус двадцать

***

Плодовитость Далримпла Тодда

***

Книжный магазин

***

Забери мой барабан в Англию

***

Брат Мишель из Нотр-Дама

***

Род занятий – полубог

***

Предвидение

***

Лампа Ал Ладина

***

Союз в Геене огненной

***

«Святой» Миллиган

***

Необычный потерпевший

***

Ах! Птица!

***

Людям Нового Мира

***

Месть барабана племени Макуа

***

Последний форпост

***

Это – Земля

Пленник Питера Петтигрю

«Вот и все, – заключил сержант Маккардл, – для бомб замедленного действия. Теперь, что касается зажигательных средств, мистера Петтигрю…» («Стой, трусливый пес!» – прохрипел Питер Петтигрю обращаясь к зловещей фигуре, выползающей из темных закоулков его воображения: “Подойди и подай знак. Что?! Ты этого не знаешь? Я так и думал! Тогда получи, грязный нацистский шпион, ты! Вот тебе! Вот!…»)

– Мистер Петтигрю!

Дневная дрема Питера Петтигрю, студента-авиадиспетчера, лопнула, как воздушный шарик и он вскочил со своей скамьи, растерянно моргая бледными глазами. Появился вражеский агент Хади. Это была не затемненная и жизненно важная зона обороны, не стратегически важный военный объект, а теплая, светлая и слишком знакомая городская аудитория Оружейной палаты. Хихикая над его замешательством, сидели его сокурсники, числом более четырех десятков. Гневно глядя на него, стоял сержант регулярной армии, назначенный тренировать эту добровольческую бригаду.

– Итак, мистер Петтигрю, – кислым тоном повторил сержант Маккардл, – если уж вы прервали свой сон…

– Д-да, сэр! – виновато выдохнул Питер Петтигрю. – Простите“ сэр. Я, должно быть, задремал.

– В армии, – злобно прорычал Маккардл, – солдаты, которые задремали, просыпаются в тюрьме! Хотел бы я посмотреть на это. Но сейчас это не имеет значения. До того, как вас так грубо разбудили, мистер Петтигрю, мы обсуждали защиту от взорвавшейся бомбы. Может быть вы расскажете нам, как правильно обращаться с зажигательной бомбой. Допустим, вы охраняете деревянный склад, полный легковоспламеняющимися военными припасами.

При прямом попадании зажигательного снаряда вы на мгновение потеряете сознание от сотрясения, а когда вы придете в себя, обнаружите, что бомба взорвалась и по всему зданию разлетаются клочья пламени. Что вы будите делать в такой ситуации?

– Я… э—э… я побегу к шлангу с водой, – сказал Питер, – и включу мелкую струю…

– Система водоснабжения неисправна”, – сказал Сержант Маккардл и был готов помочь. – Диверсанты изрезали шланг в клочья.

– Тогда я… я возьму ведра и песок, и…

– Сторонники пятой колонны, – бросил вызов Маккардл, – подмешали порох в песок.

– Ой! – уныло произнес Питер Петтигрю. – В таком случае, я позвоню в пожарную службу, объявляю общую тревогу и попытаюсь бороться с огнем, пока не прибудет помощь. Возможно, с помощью химикатов или…

– Огнетушители разбавили газировкой – Маккардл радостно воскликнул, – а сирена была украдена Квислингами! Телефонные провода перерезаны, от силы взрыва разбились окна и ветер раздувает пламя.

Пол раскаляется у вас под ногами, стены пылают, языки пламени лижут драгоценные коробки с Морилом, подумайте, мистер Петтигрю, подумайте хорошенько! От ваших действий зависит множество жизней и ценное имущество. Что будете делать? К чему в первую очередь должна тянуться ваша рука?

В комнате было тепло, но лоб Питера Петтигрю покрылся холодным потом, глаза его блуждали, воротник душил его. Язык словно превратился в комок ваты:

– Зачем … э—э… – лихорадочно бормотал он.

– Не правильно! – Сержант Маккардл ухватился за это слово, как терьер за резиновую косточку. – Никогда не прикасайтесь к проволоке! Проволока – это последнее, что вы должны трогать, Петтигрю. В таких условиях проволока бы раскалилась и сожгла плоть до кости!

– Нет.. – он с презрением посмотрел на невысокого мужчину, – нет, мистер Петтигрю, боюсь, от вас не будет никакой пользы в такой сложной ситуации. Хотя на самом деле, я не думаю, что вы принадлежите к бесполезным людям. Некоторые, Петтигрю, просто не подходят для такого. Вы, кажется, один из них. Почему бы вам не бросить учебу, снять военную форму и поступить на какую-нибудь другую гражданскую службу? Например, работать в столовой или вязать свитера?

Кто-то за спиной Питера Петтигрю хихикнул, а кто-то еще пробормотал:

– Вот это да! Если мужчина не может выполнять мужскую работу, он должен…

Нижняя губа Питера задрожала, и перед глазами заплясала рослая фигура сержанта Маккардла. Он упрямо покачал головой.

– Но… но мне нравится эта работа, сержант. Я хочу быть начальником воздушной охраны.

Маккардл красноречиво пожал плечами:

– Что ж, это головная боль дяди Сэма. Если вы будете продолжать тратить время и деньги правительства впустую, я не смогу этому помешать. – Остальным он сказал, – На сегодня все, ребята. Помните, в полночь у нас тренировка по отключению электроэнергии. По всему городу. К этому времени все надзиратели должны быть на своих постах. Вы все знаете, где ваши места дислокации? Ладно, отправляйтесь туда! А? Что? О, снова вы, Петтигрю? Ну, и что вам теперь нужно?

– Закончили? – прогремел сержант Маккардл. – Да любой дурак знает, что вам следовало бы… – Его брови нахмурились, а затем чудесным образом разгладились. – Не пытайтесь заставить меня думать за вас, Петтигрю! Это ваше задание, не мое. Подумайте хорошенько? и убедитесь, что вы нашли правильный ответ к нашей следующей встрече. Хорошо, все свободны!

«Ни шланга, – подумал Питер Петтигрю, – ни песка, ни сирены, ни телефона. Пожар быстро распространяется. Склад забит горючими материалами – о, это бесполезно! Маккардл был прав. Наверное, я просто неудачник!»

Последнее слово прозвучало как «мзззглммм», подчеркнутое чем-то подозрительно похожим на всхлипывание.

По оценкам, в общей сложности насчитывается двести шестьдесят тысяч добровольцев. В настоящее время в Соединенных Штатах готовятся к гражданской обороне спасатели от воздушных налетов. Из этого числа около двухсот пятидесяти девяти тысяч девятисот девяноста девяти человек обладали большими способностями к работе, чем Питер Петтигрю.

Два удара были нанесены по этому несчастному, лишенному удачи ребенку, и рука Небесного Судьи уже поднималась для третьего, когда Питер с воплем ворвался в этот безумный мир. Начнем с того, что Питер был образцом мужественности. Он был никчемным. Мягкие плечи помогали скрыть его худощавое телосложение, а высокие каблуки добавляли лишний дюйм к его миниатюрному росту, но никакие технические или портновские приспособления не могли убрать с его лица анемичную бледность и придать выразительности непослушным волосам или избавить его глаза от меланхоличной задумчивости, что отражало его индивидуальность. Физически Питер был похож на человека, которого мы часто видели на фотографии, ранее опубликованной в рекламе “БУДЬ СИЛЬНЫМ КАК Я!

Более того, Питер был застенчив. Ужасно, чудовищно, невообразимо стеснялся всего и вся, что ходило, плавало или летало по поверхности земли, под ней или над ней. Он сглатывал, когда говорил, и никогда не повышал голос громче, чем при робком блеянии. Незнакомые люди пугали и смущали его… и у него совсем не было друзей. Он переливался всеми оттенками радуги, когда его замечали представительницы прекрасного пола, и всегда находился в кафетериях, чтобы избежать ужасной задачи сделать заказ у официантки.

Его положение в жизни было именно таким, какого и следовало ожидать. Он был самым маленьким винтиком в этой огромной организации и для всех, кроме его ближайших коллег-клерков, он был всего лишь еще одним именем в платежной ведомости.

Он зарабатывал достаточно, чтобы жить, есть, раз в неделю ходить в театр и содержать троюродного брата в Орегоне, которого он никогда в жизни не видел, но чьи требовательные письма приводили его в неистовство от чувства долга. Он скромно одевался, без возражений позволял охране метро толкать себя и не позволял себе ничего более одурманивающего, чем случайная порция "доктора Зиппера".

Таким был Питер Петтигрю. Или, если быть более точным, тот Питер Петтигрю, который быстро и ненавязчиво предстал перед общественностью.

***

Но был еще один Питер Петтигрю, неизвестный и неожиданный, избранный Питер Петтигрю, в чьих жилах струился огонь героев, за чьими мягкими и желтовато-коричневыми глазами горели дремлющие вулканы. Это был именно тот человек —смеющийся, насмешливый, отважный борец, – которым Питер мечтал стать. Рыцарь-искатель приключений со стальными мускулами, подвижным умом и острым, как шпага, языком. Именно таким человеком был Питер, когда глубокой ночью его тщедушное тело беспокойно ворочалось на кровати, а неприкаянная душа мчалась по волшебным дорогам мира Грез в поисках мрачных приключений. Этим человеком был Питер, когда чернота окутала худощавую, напряженную фигуру, подавшуюся вперед в кресле у кинотеатра, и жаждущее сердце Питера устремилось за лучом серебристого сияния, чтобы отождествить себя с той одинокой душой, которая больше всего страдала от вторжения сил зла.

Это был странный, новый Питер Петтигрю, который теперь, как сгусток тьмы в тени дверного проема, улыбался и бросал вызов полчищам сил, выступавших против него.

– Так! – насмешливо прошипел Питер. – Итак! Вы думаете, что сможете взорвать арсенал? Ну, это мы еще посмотрим, вы, грязные, подлые старые япошки, вы! Брррр-брррр-брррр… – Его маленькое тельце дрожало от возбуждения, когда он проносился по серой улице под воображаемыми автоматными очередями.

Автоматная, – теперь нет смысла молить о пощаде! – торжествующе рассмеялся Питер. – Вы, должно быть, подумали об этом до того, как напали на нас! О, теперь это ножи? Помните Перл-Харбор! Бррррррр

«Прекратите этот чертов шум! Прекратите!» – Ревущий голос прорвался сквозь сосредоточенность Питера, внезапно положив конец его маленькой личной драме. – Какого черта, по-вашему, вы вообще делаете? Кто—о-о! Я мог бы и сам догадаться!»

Только мрачность скрывала болезненное смущение Питера. Его сердце сжалось до размеров изюминки, а в животе запорхали свинцовые бабочки.

– П-здравствуйте, сержант Маккардл, – слабым голосом произнес он.

Военный, еще более воинственный, чем когда-либо, с кольтом 44-го калибра, уродливой шишкой на бедре, и противогазом через плечо, злобно уставился на маленького добровольца.

– Что, черт возьми, означает весь этот шум и неразбериха, Петтигрю? Вы что, не знаете?..

– Я… я просто притворялся, сэр, – скривился Питер.

– Притворяешься кем? Притворяешься паровой каллиопой или кем-то в этом роде? В любом случае, Петтигрю… – Внезапная мысль осенила сержанта и он хмуро взглянул на свои наручные часы. – Без двух минут двенадцать! Почему ты все еще шныряешь по Оружейной? Почему ты не на своем посту?

– Я… – начал Питер, – я…

– Не обращайте внимания, – перебил Маккардл. – Неподчинение приказам в чрезвычайной ситуации – с меня достаточно! Теперь вы можете надеть свою форму! И до свидания, мистер Петтигрю!

– Н-но— – запинаясь, пробормотал Питер.

– И, – добавил сержант Маккардл, – скатертью дорога!

– Н-но это мой пост. Сержант! – взвыл Питер. – Мне было поручено охранять этот сектор во время пробного отключения электроэнергии!

– Т-ты что? – На этот раз голос Маккардла сорвался на мрачную ноту.

– Не повторяйся, Петтигрю! Я и в первый раз тебя услышал. Ты – дежурный на этом посту! Из всех этих бестолковых заданий, черт возьми, этот арсенал – один из самых важных военных объектов во всем городе.

Это… это правда? – пропищал Питер с неожиданным рвением.

– Возможно, самое важное! Петтигрю, ты знаешь, что весь подвал этого здания заполнен порохом и динамитом? Их хватит, чтобы разнести все окрестности до основания! А в трех кварталах отсюда находятся мэрия, Федеральное здание, два завода по производству военного вооружения и казармы морской пехоты!

– Так и есть, – сглотнул Питер с меньшим рвением.

– И из всех людей, – в отчаянии воскликнул Маккардл, – именно вас должны были назначить на этот пост, а меньше чем через минуту прозвучит тревога. Что ж, – он пожал плечами, – теперь уже слишком поздно. Это ваше дело теперь. Вы подготовили свое снаряжение?

– Экипироваться – о, да, сэр! Вот здесь! – Питер похлопал по противогазу, висевшему у него на боку, и, более осторожно, по автомату, висевшему у него на бедре. – Я готов, сэр.

– Очень хорошо, Петтигрю. Отныне, – главному герою пришлось повысить голос до крика, чтобы его было слышно сквозь рев башни, который внезапно проснулся и завыл из сотни источников одновременно, – Решать тебе! Продолжай!

И когда серый сумрак городской ночи внезапно сменился черным цветом, когда лихорадочные электрические и неоновые огни один за другим погасли над городом, мрачно готовящимся к любым неожиданностям, сержант Маккардл шагнул в темноту – и пропал!

Поначалу его исчезновение стало облегчением для маленького потенциального воздушного надзирателя. Затем, когда оглушительный вой сирен сменился приглушенной тишиной, а шаги Маккардла затихли в темноте, на Питера Петтигрю снизошла огромная, непоколебимая тишина, и вместе с ней пришло острое осознание его совершенного одиночества. В кромешной тьме он пробормотал: «Боже мой! Я совсем один!» – и поднес дрожащую руку к глазам. Это было смутное белое пятно в темноте. Покалывающие пальцы паники сжали нервы Питера, и его нервные узлы зазвенели, как струны арфы: «О, душа моя!» – дрожал он. –«Так темно!»

Городские власти намеренно выбрали для этого мероприятия безлунную ночь. Мать-природа постаралась на славу, затянув небо густыми облаками, в результате чего ночь стала беззвездной. Улица, на которой стоял Питер, была черна, как чрево кита. Кроме… «О, помилуй меня! – проблеял Питер. – Так дело не пойдет!»

И когда его паника улеглась перед лицом этого непозволительного поступка, он поспешил вниз по улице к дому, из-под опущенных жалюзи которого пробивался единственный, предательски косой луч света. Он торопливо поднялся по ступенькам и еще более торопливо постучал в дверь.

– Выключить огни! – закричал он. – Воздушная тревога! Свет…

Дверь внезапно распахнулась, и в глаза Питеру хлынул ослепительный поток запретного света. В дверном проеме возникла фигура человека, чьи плечи, казалось, загораживали вход, который угрожающе возвышался над Питером.

– Эй?! – взревел этот разъяренный титан. – Что все это значит? Что ты пытаешься…

– …выключить! – слабым голосом закончил Питер. – Свет потушите, если вы не возражаете, пожалуйста, мистер. Это сигнал тревоги.

Раздался внезапный, угрожающий треск и Питер закрыл глаза, смутно соображая, какая рука или нога у него сломана и почему она не болит. Затем сногсшибательно:

– Конечно, начальник! – раздался хриплый шепот. – Я понял. Я слушал симфонию. «Чи-карго» и забыл про тревогу. Прошу прощения.

Питер открыл глаза и обнаружил, что в доме царит кромешная тьма, а здоровяк тихо закрывает дверь!

Он повернулся и, спотыкаясь, спустился по ступенькам. Но если раньше он нервничал, то теперь его охватило странное и новое чувство: дикое, пьянящее ощущение, опьянение властью! Впервые в своей мышиной жизни Питер Петтигрю отдал приказ. И этот приказ был выполнен.

Уверенность, чувство, столь редкое в его жизни, что казалось, его и не существовало вовсе, захлестнула его горячим потоком. Он гордо поднял голову, ступая по пушистым облакам своей гордости. Он глубоко, прерывисто вздохнул.

– Страж! – радостно пробормотал он. – Начальник тюрьмы Петтигрю!

Затем, как будто что-то внутри него долго ждало этого момента, произошло его второе рождение Питера Петтигрю. Прежний Питер умер, и в его теле поселился хладнокровный, скрытный, смелый и находчивый Питер со стальными мускулами и пламенным сердцем.

И возрождающийся Петр, видя эту ситуацию, не был удовлетворен.

«Слишком темно! – решил новый Питер. – Опасно темно. Они могут что-то предпринять. У меня должны смотреть по-кошачьи. Дай-ка я посмотрю – Ааа! У меня получилось!»

И вдруг вспомнив об очках, которые он надевал для защиты глаз от вредных лучей, когда каждую неделю принимал ультрафиолетовые «солнечные ванны». Он достал из кармана затененные линзы и надел их.

Не имело значения, что очки, если говорить с чисто физической точки зрения, не могли улучшить зрение Питера. Он думал, что они улучшили, и это то, что действительно важно. Велико влияние разума на материю.

С возросшей уверенностью он зашагал по тихой улице, чтобы занять свой пост у входа в оружейную, и именно в тот момент он увидел зловещего незнакомца.

Незнакомец спешил по улице в сторону Питера. Само по себе это не было поводом для тревоги. Тысячи хороших, солидных, свободолюбивых американцев, несомненно, были застигнуты врасплох воем сирен. Но этот человек, который, казалось, цеплялся за самые темные тени на темной дороге, не издавал ни звука, пока шел! Он бесшумно скользил вперед. Более того, его миниатюрная, но коренастая фигура сгибалась под тяжестью мешка, в котором, возможно, хранился…

«Что? Да что угодно! – подумал Питер Петтигрю. – Абсолютно все: бомбы, ручные гранаты, битое стекло! – Он сжал челюсти и шагнул вперед.

– Минуточку! – повелительно пропищал он. – Кто вы? Что вы тут делаете?

Но зловещий незнакомец либо не услышал его, либо предпочел проигнорировать. Перед самой дверью оружейной комнаты он остановился, достал откуда-то блокнот и просмотрел в него. Затем он удовлетворенно кивнул и повернулся к зданию. В тишине раздался негромкий стук его пальцев, дверь распахнулась, и он исчез.

Питер начал действовать. Все это было неправильно! Это была его обязанность. Если бы стало известно, что он позволил кому-либо беспрепятственно проникнуть в Оружейную, он лишился бы своего драгоценного поста Хранителя. Возможно, даже Питер, что больше всего его потрясло, поскольку этот инцидент произошел при исполнении служебных обязанностей, он будет судим военным трибуналом, признан виновным и расстрелян на рассвете!

На внезапно подкосившихся ногах он бросился вперед, к двери оружейной и отчаянно заколотил в нее. Рядовой в форме регулярной армии открыл ему дверь. Солдат выглядел слегка удивленным.

– Что— о, привет! Вы здесь дежурный надзиратель, не так ли? Как дела? Отключение закончилось?

– Это тренировка на всю ночь, – отрезал Питер, – как вам следовало бы знать. Но сейчас это не имеет значения. Тот незнакомец, кем он был? Куда он делся?

– Хм? – Солдат с любопытством уставился на него. – Это шутка, приятель? Какой незнакомец?

– Тот, – прохрипел Питер, – которого ты только что впустил. Он отказался отвечать на мой вопрос.

– Ты с ума сошел? – Солдат сонно хихикнул и прислонил винтовку к стене. – Никто не входил в эту дверь, приятель, кроме тебя.

Внезапное подозрение разгорелось в груди Питера еще сильнее. Значит, его предчувствие было верным! Зловещий незнакомец – вражеский агент, и этот солдат в хаки дяди Сэма был простофилей, наемником, сотрудником Пятой колонны! Быстрым движением он схватил винтовку охранника и направил ее на ее владельца.

– Значит так! – прошипел Питер Петтигрю-патриот. – Ты думал, что тебе это сойдет с рук? Что ж, игра окончена! Только через мой труп ты выкинешь один из своих подлых нацистских трюков! Ни с места! Пошевелишь хоть одним мускулом, и я… я выстрелю.

Его палец напрягся на спусковом крючке. Но лицо другого мужчины не исказилось от ненависти и жестокости, и Питер почти ожидал этого. Вместо этого солдат дружелюбно улыбнулся ему.

– Ладно, приятель, – усмехнулся он. – Наслаждайся жизнью. Неплохая игра, не так ли? Что ж… – Он широко зевнул, – меня это устраивает. Я… сонный, думаю, я успею подремать пару раз. Разбуди меня когда тревога закончится.

Он рухнул на скамейку и крепко заснул.

Какое-то мгновение, длившееся фантастически долго, Питер недоверчиво уставился на него. Затем на него нахлынули воспоминания о более насущной проблеме. Здесь была какая-то тайна, но где-то в другом месте здания скрывался шпион, чей заговор Питер должен был пресечь в зародыше.

Он развернулся и поспешил в учебную комнату. Там никого не было, кроме сонного радиста, который клевал носом над своим передатчиком. Из учебной комнаты открывалось с десяток дверей. Питер, перебегая от одной комнаты к другой, с подсознательным одобрением отметил, что все комнаты с окнами на улицу были затемнены. Освещены были только внутренние помещения Оружейной палаты.

Но от незнакомца с мешком не осталось и следа. Комната за комнатой были пустыми, если не считать то дремлющих резервистов, то офицера разведки, спящего за своим столом. Последний поднял голову, когда Питер разбудил его, невнятно повторил: «Кто? Человек с сумкой? Э-э-э-э. Не видел» – и снова заснул.

Питер, не стал больше терять времени наверху и спустился в подвал. Вход в него был закрыт для всех гражданских и для всех солдат, за исключением тех, кто был специально назначен его охранять. Но сейчас было не время придерживаться обычных правил и Питер бросился к складским помещениям, как раз вовремя, чтобы добраться до верхней площадки и увидеть картину на нижней, которая оправдала все его опасения.

Маленький человечек был там! Он бесшумно подкрадывался на цыпочках к ничего не подозревающей спине охранника, приставленного следить за магазинами. Подползая, он нащупал у себя за пазухой вещмешок и – поразительным было то, во что Питер едва мог поверить – он тихонько напевал какую-то мелодию!

Питер знал, что ему нужно делать. Он должен был громко крикнуть, чтобы предупредить солдата. Но когда он открыл рот, ему показалось, что он проглотил полный рот теплого клея, а его губы были как пара пластырей, которые заглушали гортань, застывшую от ужаса. Лучшее, на что он был способен, – это тихое, хныкающее блеяние.

Этого было недостаточно. Солдат, словно предупрежденный каким-то запоздалым интуитивным чутьем, развернулся как раз в тот момент, когда незваный гость оказался рядом с ним. Но его глаза так и не распознали опасности, потому что в этот момент рука маленького человечка вылетела из сумки и швырнула что-то прямо в лицо охраннику.

И – солдат бросил винтовку, громко зевнул, потер глаза сжатыми кулаками, доковылял до стула и крепко заснул на своем посту!

В этот момент Питер Петтигрю все понял. Теперь он знал, почему охранник у внешних ворот не остановил и даже не вспомнил про незнакомца!. Он также знал, почему все защитники этого здания, кроме него самого, заблудились в Стране Грез. В сумке незнакомца оказалось новое и страшное оружие. Порошок, обладающий способностью погружать жертвы в глубокий сон!

Анестезия! Но если это так, то было бесполезно преследовать маленького человечка, который сейчас, еще раз заглянув в свой блокнот, несомненно, это был листок с инструкциями, крадучись двигался по коридору. Один глоток этого вещества, и он, как и остальные, был бы… – Но нет! – взвизгнул Питер Петтигрю, потому что его быстро осенила ободряющая идея. Через его правое плечо было перекинуто то, что делало его неуязвимым для коварного оружия шпиона. Его противогаз!

Для нового, возрожденного Питера думать – означало действовать. В одно мгновение он вытащил маску из мешка и плотно прижал ее к лицу. Всасывание отфильтрованного воздуха создавало завершающий штрих изоляции от внешнего мира, процесс, который начинался с надевания затемненных очков. Но теперь, защищенный как от дыма, так и от мрака, положив руку на удобную рукоять пистолета, Питер прокрался вниз по лестнице.

На двери, за которой скрылся незнакомец, была табличка «ПОРОХ: ОПАСНОСТЬ!» ярко-алым цветом. Когда Питер приблизился к этой двери, он с удивлением услышал слабое бормотание. Осторожно выглянув из-за дверного косяка, он обнаружил, что это был тот самый незнакомец, который что-то раздраженно бормотал себе под нос, хмуро уткнувшись в свою маленькую книжку.

– Здесь написано, – нахмурился коренастый мужчина, – что их еще трое. Но где же они, во имя Гипноса? Здесь больше никого нет. Еще одна адская путаница в передозировке, вот что! Я бы хотел, чтобы они все уладили…

Затем Питер пошевелился и, выхватив из кобуры свой пистолет, ворвался в набитую боеприпасами комнату, выкрикивая дикие и, как он надеялся, строгие команды.

«Руки вверх!!» – крикнул он. – «Сдавайся! во имя… я имею в виду, поднимите их! Я держу вас на прицеле!»

Маленький человечек испуганно обернулся. Но, как ни странно, его губы растянулись в улыбке, а голос звучал удовлетворенно.

– А, вот ты где! – сказал незнакомец. – А начал уж беспокоиться. Остальные скоро спустятся? Спокойной ночи. – И движением таким быстрым и ловким, что ни один человеческий глаз не смог бы уследить за ним, его рука нырнула в мешок, схватила пригоршню усыпляющей пыли и швырнула ее прямо в лицо Питеру.

На мгновение Питер оцепенел от потрясения. Он ожидал раболепной капитуляции, а вместо этого встретил сопротивление. Мечтать о том, чтобы уничтожить сотни атакующих врагов, – это совсем другое дело, чем спустить курок на одного маленького противника, вооруженного только ружейным мешком. И Питер ничего не сделал.

Но диверсант совершил удивительную вещь. Он поставил карандашом галочку в своем маленьком блокноте. Затем, тихо напевая мелодию, которая удивительно походила на колыбельную, он взвалил на плечо сумку и вышел из комнаты. Питер проснулся. Его пронзительный голос отчетливо прозвучал в гулком зале.

– О, нет, ты этого не сделаешь! Замри! Брось сумку и подними руки, или я… я…

И он получил то, что хотел. Посетитель действительно уронил сумку. Но его голландский язык онемел не столько от испуга, сколько от удивления! Его глаза расширились от изумления, а челюсть отвисла:

– Ты… ты все еще не спишь!

– Ставлю свои ботинки на то, что я не сплю! – смело заявил Питер. – Ты же не

думал, что сможешь достать меня этой штукой, ты…

– И ты… – маленький человечек сглотнул слюну. – ты видишь меня.

– Я вижу тебя? Конечно, я вижу тебя! Если ты сделаешь еще один шаг, старый грязный нацист, ты…

– Нацист! – возмущенно воскликнул незнакомец. – Я не нацист!

– О, нет? Как тебя зовут?

– Меня зовут, – сказал пухлый, – Оле Лук-ойе. В некоторых кругах я известен как Ноктус или Суом, но…

– Не нужно псевдонимов, – сказал Питер. – Оле Лук Оиэ? Норвежец. Один из людей Квислинга?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – взорвался его пленник. – Я ничего не знаю о Квислинге, но я точно знаю одно: когда я снова увижу клерка по распределению в Отделении неотложной помощи, я подниму шумиху по этому поводу! Я никогда не был так подавлен! Только представьте, смертный держит меня под дулом пистолета, бросая вызов моим намерениям!

– Хватит! – сурово оборвал его Питер. – Я буду говорить, а ты отвечай. Что это за передозировка, о которой ты упоминал?

– Почему, в офис по распространению «Грез», – огрызнулся незнакомец, – Ну конечно, организация, на которую я работаю. А теперь, послушай, смертный, направь эту штуку в другую сторону, пока она случайно не взорвалась и не вызвала скандал. Это, конечно, не убьет меня, но если я хочу прожить вечность со свинцовыми пулями в желудке, меня повесят. Вуден знает, что у меня и так ужасное пищеварение из-за того, что я не сплю всю ночь, а эти наглые бродяги не дают мне спать весь день своими громкими боевыми песнопениями…

Но ему не нужно было вдаваться в подробности своей просьбы. Потому что Питер, чья рука дрожала, как осиновый лист во время урагана, уже сунул пистолет 44-го калибра обратно в кобуру и уставился на своего пленника полными ужаса глазами. Питер провел пересохшим языком по еще более сухим губам. И:

– К-кто вы? – прохрипел он.

– Я уже говорил тебе, – раздраженно сказал малыш. – Я Оле Лук-Ойе, приносящий сон. Песочный человек!

– Песочный, О-о-о! – простонал Питер Петтигрю. Мир под его ногами содрогался. Он пытался собраться с духом, чтобы нанести последний мятежный удар по этому врагу разума

– Но… но Песочный человек – это всего лишь… миф!

– Миф в твоем понимании! – свирепо парировал Оле Лук-Ойе. – Разве я похож на миф? – При этом он выглядел весьма солидно, с крепкими руками, упертыми в крепкие бедра, и глазами, сверкающими негодованием. – И это говорит мне о том, как ты можешь меня видеть? Я невидимка, ты же знаешь.

– Н-не для меня, – дрожащим голосом произнес Питер Петтигрю, – нахмурился Оле Лук-Ойе, – очевидно. Но… Ах! Эти темные штуки, которые ты носишь на глазах! Как они называются?

– Это… это специальные очки, – кротко ответил Питер, – Чтобы уменьшить излучение.

– И это все? – Оле Лук-Ойе глубокомысленно кивнул. – Теперь это начинает обретать смысл. Мы, знаете ли, находимся в инфракрасном диапазоне. Все мы бессмертны. А вы, люди, устраиваете нам веселую погоню с тех пор, как ваши ученые научились фотографировать длину нашей волны на спиритических сеансах.

– Фотография духов! – воскликнул Питер. – Тогда… тогда это не подделка? Вы действительно иногда общаетесь с нами?

– Не бери в голову, смертный! Да, это так, но только для красного словца. На самом деле мы никогда ничего не рассказываем. Мы не хотим, чтобы вы, придурки, вторгались в наш мир и портили его, как свой. Значит, очки позволяют тебе видеть меня? И сонный песок не сработал, потому что ты в маске. Ну так сними ее!

– Снять?! – повторил Питер. – Ну уж нет!

Маленький человечек нетерпеливо нахмурился.

– Ну же, не будь таким трудным, человек! Ты должен снять это.

– Зачем? – упрямо спросил Питер.

– Затем, что здесь, в этой книге, написано, – указал Оле Лук-Ойе, – что трое простых смертных должны быть усыплены здесь, в этой комнате. Ты, конечно, один из них. Так…

Он потянулся за своей упавшей сумкой. Но тут у Питера мелькнула внезапная мысль, и мозг Питера засиял, как комета. Он с вызовом прыгнул вперед и выхватил рюкзак из рук маленького полубога.

– О, нет, ты этого не сделаешь! – воскликнул он. – Это мое!

Оле Лук-Ойе сердито посмотрела на него.

– Твою ж в глаз кентавра! – фыркнул он. – Это новейшая, импортная вещь. Я получил ее только в прошлом тысячелетии от ткацкой корпорации "Арахна" на Олимпе. Отдай!

– Было твое! – завопил Питер. – А теперь – мое! Я передам содержимое правительству. Ты знаешь, что это? Это величайшее наступательное военное оружие, когда-либо изобретенное человеком! Анестезирующие пески! Наши специалисты проанализируют этот порошок и научатся его изготавливать. С его помощью наши войска смогут быстро и гуманно завершить войну!

– Ты ненормальный! – заявил Оле Лук-Ойе, – Этот песок – не единственная неприятная вещь а через несколько минут я потеряю терпение, человек. Отдай сумку, или, клянусь Балдаром…

Какую страшную угрозу он мог бы произнести, Питеру Петтигрю не суждено было это узнать. Из-за двери, позади них донесся звук, заставивший человека и полубога обернуться. Резкий, язвительный возглас, отдающий приказ.

– Ахтунг! Тихо повернись, свинья, и подними руки! Я здесь! А теперь, Франц Отто… за работу!

Глаза Питера широко раскрылись, и с его губ сорвался тихий стон. В дверном проеме, стояли трое мужчин, вооруженные до зубов, в глазах которых светился фанатизм идеи, ради которой они трудились. Это были люди из плоти и крови и их цель была очевидна. Уничтожение этого Арсенала и его запасов!

Нацистским агентам, стоявшим за этим делом, не требовалось повторных приказов. С мрачной, механической целеустремленностью, свойственной их расе, они приступили к выполнению своей задачи. Один из них подскочил к ближайшей бочке с порохом, выломал затычку и начал разбрасывать содержимое бочки по камере. Другой вскрыл коробку с динамитными шашками, торопливо размотал и закрепил провода детонатора.

Пока подчиненные трудились, лидер наслаждался злорадством по поводу своей победы.

– Итак, – съязвил он, – вы стоите, разинув рты, как овцы и удивляетесь тому, что мы здесь? Да вы, настоящие американцы! Вы дураки! Вы не только рекламируете в газетах свою идиотскую практику отключения света, но и оставляете свой Арсенал без охраны!

– На моей родине не потерпели бы такого безумия! Наш фюрер отсеивает слабых и некомпетентных. Вот почему мы скоро будем править миром! – Он персонифицировал свое презрение, направив его прямо на Питера Петтигрю. – Малыш, у тебя на боку револьвер. Почему ты его не достаешь? Ты боишься смерти? Почему не отвечаешь? Молчишь? Минуту назад, когда мы вошли в комнату, ты был достаточно разговорчив. Стоишь здесь один в пустой комнате и болтаешь сам с собой, как безумная обезьяна…

«Один…» – Это слово само сорвалось с губ Питера и правда поразила его, как ослепительная вспышка света. – Ну конечно! У диверсантов не было очков. Они не видели ничего, а Оле Лук-Ойе стоял и наблюдал за этой типично человеческой драмой с отстраненным безразличием. Питер сглотнул.

– Подойди ближе, малыш! – насмехался нацистский капитан. – Я бы ущипнул тебя за тощую руку, чтобы проверить, человек ты или мышь. Стой! Зачем ты наклоняешься?

– Мой… мой шнурок… – запнулся Питер. – Развязался. – Но сердце его бешено заколотилось, потому что теперь он знал, что мешок Песочного человека тоже невидим для врага. И этот мешочек с сонной пылью теперь был в безопасности в его руках.

– Не обращай внимания на свои шнурки! – приказал антагонист своему противнику. – Медленно подойди ко мне с поднятыми руками. Вот так! Я вижу, ты носишь форму. Скажи мне, малыш, какова сила этого гарнизона? Когда я буду делать свой отчет…

Питер был рад, что в комнате царил полумрак. Если бы там не было темно, немец, должно быть, заметил бы, что, хотя руки его были подняты над головой, локти согнуты от напряжения, с которым он держал тяжелый мешок над головой. Он сделал еще один шаг вперед, затем другой… и еще один.

– Этого достаточно! – сказал немец. – Франц, ты закончил? Ты тоже, Отто? Поджигай фитили. Через минуту мы уходим. Ну, малыш, говори! Отвечай и мы разрешим тебе сбежать с нами или умри прямо здесь.

– Ч-что вы хотите знать? – проблеял Питер Петтигрю, отчаянно пытаясь выиграть время. Теперь он был почти на расстоянии вытянутой руки от своего противника. Еще шаг…

– Сила этого гарнизона. Да, Я знаю, вы называете это «Постом гражданской обороны», но это грязная демократическая пропаганда. Скажите мне правду! Насколько вы сильны?

И тогда Питер начал действовать!

– Очень сильны! – воскликнул он голосом, похожим на раскаты грома. И, собрав всю силу своего худощавого телосложения, дополненную неукротимой энергией праведного гнева, он со всей силы опустил мешок на голову нациста.

Немец громко вскрикнул и рухнул. Мешок лопнул. Облако молочно-серого порошка взметнулось в воздух, растеклось по всем углам и трещинам. Франц и Отто едва успели повернуться, как воздух ударил им в ноздри, сбив с ног, как подстреленных быков. У Питера Петтигрю перехватило горло.

Взглянув вниз, он с ужасом обнаружил, что в своем стремлении сильно ударить, он сорвал с себя противогаз. Сонная пыль теперь просачивалась сквозь ноздри, проникая и в его легкие!

Он перевел мучительный взгляд на внимательного Оле Лук-Ойе и закричал:

– Песочный человек! Ты… ты не можешь так поступить со мной! Песок…

Вот и все. Он сонно подался вперед и рухнул ничком на пол. Оле Лук-Ойе осторожно подошел к нему, поднял брошенный мешок и с грустью осмотрел дыру в нем.

«Самый лучший материал! – пробормотал он. – Теперь они заставят меня купить новый. Ну что ж, в любом случае, это было интересное шоу!» И, прежде чем уйти, он наклонился к распростертому на полу маленькому Петтигрю с необыкновенной нежностью.

«Молодец, малыш. – он тихо напевал. – Спи спокойно, и пусть тебе приснятся сладкие сны. Пусть отныне твои мечты всегда сбываются!»

Он повернулся, но не вышел из комнаты, а просто поднял голову в странном жесте. Только что он был здесь – и в следующее мгновение его уже не было.

Питер очнулся от темной и приятной дремоты, услышав отдаленные голоса, которые звучали все ближе и ближе. Что-то холодное и влажное коснулось его губ, он глотнул и поперхнулся чем-то жидким, похожим на мед.

– С тобой все в порядке, Петтигрю? Вот, сделай еще глоток, это бренди.

– Бренди! – выдохнул Питер Петтигрю, окончательно проснувшись. – Боже мой, бренди! Убери это!

– Конечно-конечно, Петтгрю, – успокоил голос. – Как скажешь. После сегодняшнего вечера ты сможешь получить здесь все, что пожелаешь, включая весь мир, обвешанный розовой лентой, если попросишь.

После сегодняшней ночи! Воспоминания нахлынули на Питера. Он приподнялся на локте и обнаружил, что лежал на койке в верхнем учебном зале Арсенала. Вокруг него были лица его товарищей – студентов-авиадиспетчеров, фигуры офицеров регулярной армии в форме. Плечо, поддерживающее его, голос, говорящий ему на ухо, лицо, смотрящее на него сверху вниз, – все это принадлежало сержанту Маккардлу. Необъяснимо изменившийся сержант Маккардл, в глазах которого были уважение и восхищение.

– Ч-что случилось? Старик Оле Лук-Ойе – ему удалось скрыться? А нацистские агенты?

– Какой старик? – недоумевал Маккардл. – Мы взяли этих негодяев – троих из них. Это все, что там было,чувак…

Он восхищенно покачал головой:

– Я беру обратно все, что когда-либо говорил или думал о тебе, Петтигрю. Ты настоящий дикий кот! Да Джо Луис не смог бы так оглушить этих малышей, как ты! Все они были без сознания. Их главарь до сих пор не пришел в себя. Он холоден, как селедка лабрадора.

Другой голос, более низкий и властный, достиг ушей Питера. Это был начальник Оружейной.

– Да, Петтигрю, это была прекрасная работа. Этой ночью вы оказали огромную услугу своей стране. Если бы не вы, я содрогаюсь при мысли о том, какой ужас мог бы охватить этот город. Вы задержали их в самый последний момент. Они уже рассыпали порох и установили взрыватели. В следующий момент…

– Да, – сказал Питер, – я знаю. Я имею в виду… О, неужели это так? Как насчет… на полу лежал пакет, пакет с пылью?

Офицеры вопросительно переглянулись и один из них пробормотал вполголоса: «Собирает информацию, бедняга! Неудивительно. После всего, что ему пришлось пережить…» Комендант проигнорировал вопрос. Он сказал:

– Я направлю президенту, Петтигрю, рекомендацию о награждении вас медалью Конгресса. Более того, если вы когда-нибудь решите поступить на службу в свою страну в качестве полноправного ополченца, я буду горд, сэр, тем, что вы служите в моей роте!

– А теперь, джентльмены… – офицер с усилием подавил зевок, – час уже поздний, и я уверен, что мы все очень устали. Давайте-ка оставим мистера Петтигрю, пусть он немного отдохнет, в чем он так нуждается.

И он поплелся прочь, сопровождаемый сонными глазами подчиненных. Питеру показалось, что он знает, почему кто-то оставил дверь в подвал открытой. К масляному и табачному дыму, царившему в буровой, примешивалась тонкая струйка пыли, природу которой Питер слишком хорошо знал.

Его тоже снова клонило в сон. Но было еще кое-что, что он должен был сказать своему единственному оставшемуся товарищу.

– Сержант, – сказал он, – утром мы должны тщательно подмести пол в кладовой и отправить пыль в Вашингтон. Они должны это проанализировать. Это очень важно.

– А? – вяло отозвался сержант Маккардл. – Пыль? О, конечно, старина. Если ты так говоришь. Но я не совсем понимаю… Эй, подвинься, ладно? Я и сам немного устал…

Так, планируя завтрашний день, дремал Питер Петтигрю, бок о бок с ново-обретенным другом. И доблестными были его сны. Но один человек – если это был человек, знал, что это была единственная мечта Питера Петтигрю, которой не суждено было осуществиться. Оле Лук-Ойе знал, что с рассветом от песка не останется и следа, потому что это были Пески Сна. Из этого материала и состоят сны.

Необычный роман Фердинанда Пратта

Жил-был маленький человечек по имени Фердинанд Пратт. Он был не примечательным автором любовных романов для бульварных журналов, и был низкоорослым, тихим и очень застенчивым без каких-либо дурных привычек.

Его жизнь была небогата событиями, за исключением того, что у него была Тайная страсть. Ее звали Мэйбл Смит, и она была его секретаршей.

Но он так и не смог набраться смелости и сказать ей, что она для него значит, так что из этой романтичной привязанности ничего не вышло.

Конечно, Мэйбл была бы настоящей дурой, если бы к тому времени не заметила, что героини Фердинанда всегда были блондинками, миниатюрными и полногрудыми, как и она сама. Но поскольку он никогда ничего не говорил, то и она тоже не проявляла взаимности, и нельзя было бы ее в том обвинить.

В тот день Фердинанд шел по Пятой авеню, когда внезапно подул сильный ветер, и юбки девушки, шедшей перед ним, взметнулись, обнажив изрядную площадь действительно красивых ног. Как и следовало ожидать, Фердинанд покраснел и отвел взгляд, но был одновременно потрясен и удивлен, услышав тихий одобрительный свист, донесшийся откуда-то совсем рядом с ним.

Он повернулся, чтобы отчитать человека, который выразил такое «восхищение», но все, что он мог увидеть, – это большой черный Туман, прислонившийся к фонарному столбу. В основании этого тумана он заметил упавшую серебряную трость, которую вежливо поднял и спросил:

– Простите, сэр, это ваше?

На мгновение воцарилась тишина, затем из черного Тумана вынырнул тонкий отросток и выхватил трость из его рук. Густой, слегка приглушенный голос произнес:

– Моя! Боже, да, дай ее мне!

Палка исчезла в тумане. Фердинанд уже собрался идти дальше, когда из Тумана вынырнул еще один черный отросток и обвился вокруг его запястья. Он был темным, скользким и неприятным, к тому же довольно холодным.

– Подожди секунду, приятель! – сказал голос. – Как получилось, что ты меня увидел? Я ведь невидим.

Фердинанд вежливо ответил:

– О, извините, но на самом деле это не так. – И он объяснил, что черный туман был вполне себе видимым. – И более того…, – добавил он, – вы оставили черное пятно на тротуаре и если мистер Ла Гуарди это увидит, у вас будут неприятности.

Туман наклонился, угрюмо уставился на метку и разочарованно произнес:

– О, боже! А я-то думал, что на этот раз все получилось как надо. Должно быть, мой трансрефлексный модификатор испортился из-за контроля супер-коронера!

– Это очень плохо! – сказал Фердинанд сочувственно, – Но, думаю, мне пора идти.

– Подожди, – сказал Туман. – Почему ты не удивился, увидев меня?

Фердинанд объяснил, что он писатель романтичной фантастики, и указал, что в таких произведениях что угодно может появиться прямо из воздуха. Туман задумчиво слушал, переминаясь с ноги на ногу, как будто беспокоился о тех чернильных пятнах, которые он оставлял и, наконец, он сказал:

– Я был слегка обескуражен, потому что на этот раз думал, что у меня действительно получилось. Я работал над невидимостью три недели, но никак не мог навязать ее Басте и считаю, что ты оказал мне услугу. Я окажу тебе услугу в ответ. Что бы ты хотел заказать?

Фердинанд выглядел слегка удивленным, но вспомнив о Мэйбл, он спросил:

– Ты имеешь в виду, все, что угодно?

– Что угодно, – гордо сказал Туман. – Я могу сделать все, что угодно с тех пор, как я позаимствовал способности Джинна. Последнюю фразу он произнес с явным самодовольством.

– Джина? – исправил его Фердинанд, – Ты имеешь ввиду напиток?

– Правда? Боже, я нашел эту старую бутылку в лавке старьевщика в Нью-Йорке, в Бронксе, я в ней живу. Когда я открыл ее, то узнал, как стать джинном! Поэтому… – торжествующе произнес Туман, – с тех пор я только и делаю, что учусь, – Но, похоже, никак не могу освоиться с этими штуками про невидимость. Но я все же пытаюсь.

– Уверен, что у тебя все получится. – заверил его Фердинанд, – Так как насчет моего желания?

– Просто произнеси его вслух, приятель. Миллион баксов? Роллс-ройс?

– Если ты не возражаешь, я бы хотел, чтобы одна девушка полюбила меня.

– Девушка? – переспросил Джинн из .бронкса. – Говори, я думаю, что смогу исполнить. Почему я сам не смог догадаться об этом?

В реактивном облаке мелькнул серебристый отблеск, и внезапно Фердинанду представилось ужасное видение: его преследует по Пятой авеню хищная орда самых разных танцовщиц, актрис шоу-бизнеса и дебютанток. Он быстро воскликнул:

– О, боже! Не просто какая-то девушка. Я имею в виду, одна девушка в частности!

Джин ответил разочарованно:

– Только одна?

– Только одна, – кротко произнес Фердинанд. – Моя секретарша.

Джинн вздохнул:

– Приятель, да ты неудачник, но… если именно это твое желание…

Он взмахнул серебряной тростью, пробормотал что-то похожее на инструкцию из Бюро услуг: «Абракадабра – палегратиж – эффиш – локарнкси – заставь пишущую машинку этого парня влюбиться в него».

Фердинанд, несмотря ни на что, был точным во всем и предположил:

– Прости, но ты ведь имеешь в виду машинистку?..

Но в тот момент он уже разговаривал с пустым местом. Черный Туман внезапно взметнулся вверх и теперь висел перед окном магазина одежды на третьем этаже «Сол Гринштейн и сыновья», заглядывая в примерочную готовой одежды "Юные леди и мисс". Его серебристая палочка при этом описывала экстатические движения.

Фердинанд фыркнул и пожал плечами. Вероятно, не имело значения, как джинн сформулировал команду. Неодобрительно посмотрев в сторону Черного Тумана, который теперь с явным удовольствием восседал на самом подоконнике, грубо посмеиваясь, Фердинанд поспешил обратно в свой кабинет.

Однако было ясно, что команда джинна ничего не смогла сделать с мисс Смит. Она продолжала печатать, когда Фердинанд вошел, и взглянул на нее в надежде увидеть хоть какой-то огонек любви, но увидел лишь подозрительное любопытство. Он покраснел и поспешил в свой кабинет.

Он сел за пишущую машинку и был разочарован. И он уже знал, по опыту прошлого, что работа – лучшее средство от разочарований, поэтому он вставил в машинку чистый лист бумаги и начал набрасывать новый рассказ.

Он печатал, наверное, минуты две, когда случайно взглянул на листок. Там было написано:

«Я ЛЮБЛЮ ВАС»

Фердинанд М.Пратт

«Я люблю вас. Я люблю вас. Я люблю вас. Я люблю вас. Я люблю вас. Я…»

Это было весьма неприятно и навязчиво. Должно быть, он был не в себе, ведь события этого дня сильно расстроили его. Он быстро выдернул листок из машинки и разорвал его на мелкие клочья, бросив в корзину для мусора. Ему было стыдно даже представить о том, что могла бы подумать мисс Смит, если бы увидела его откровение, так ясно напечатанное на белом листе бумаги.

Он вставил в машинку еще один лист, на этот раз сосредоточившись с особой тщательностью, и был абсолютно уверен, что его рассказ начался со слов: «Она легко спускалась по лестнице в восхитительном вечернем платье цвета сапфиров с золотистым оттенком. Ее глаза…»

Но все вышло не так, как ему хотелось! Перед изумленным взором Фердинанда на белой бумаге были напечатаны простые, бесстыдные слова: «Я люблю тебя. Когда же ты перестанешь меня игнорировать? Если тебе больно, осознай всю глубину моих чувств…»

Фердинанд выдохнул и протер глаза: «О, боже!». Ему показалось, что его слегка лихорадит. Он налил себе напиток из графина на столе и выпил его залпом. Некоторое время он молча сидел на своем месте, уставившись на пишущую машинку. Затем снова принялся барабанить пальцами по клавишам. Намеренно. Внимательно. Он произнес по буквам свое собственное имя и нажал соответствующие клавиши: «Ф-Е-Р-Д-И-Н-А-Н-Д».

Машинка выдала: «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!»

Фердинанд откинулся на спинку стула. Он почувствовал слабость и подумал: не позвать ли мисс Смит… – затем заколебался. Он знал, как часто больные люди высказывают свои самые сокровенные мысли, и боялся того, что мог бы сказать ей, находясь в этом странным состоянием.

Он встал и посмотрел на себя в крошечное зеркальце на умывальнике. Стоя там он услышал "пип-пип” клавиш пишущей машинки, ударяющихся о валик, и быстро обернулся. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как каретка захлопнулась обратно!

Он бросился к машинке, на которой последовало новое предложение. В нем говорилось: «Не бойся, Фердинанд. Я всегда любила тебя».

Фердинанд был в ужасе, но здравый смысл подсказывал ему, что это, должно быть, какая-то ужасная ошибка. Возможно, какой-то механический дефект в пишущей машинке. Он поднял крышку и с любопытством осмотрел фланцы для ключей. Они выглядели нормально. Все, казалось, было в порядке. Хотя, конечно, он не был механиком…

Для пробы он потрогал одну из внутренних частей. Затем испуганно отскочил назад. Машина издала низкий металлический смешок и внезапно простучала: «Не надо! Щекотно!»

Фердинанд отступил назад, и какое-то мгновение застыл в нерешительности. Затем он снова шагнул вперед, поднял машинку и заглянул под нее. Клацанье клавиш заставило его вернуть ее на стол. На машинке было напечатано крупными буквами: «НЕПОСЛУШНЫЙ МАЛЬЧИШКА!»

Он вышел из себя: «Да в самом деле!» Он стиснул зубы и перевернул несносную машинку, намереваясь, раз и навсегда, разобраться в этом невероятном явлении. Одна пружина, похоже, была не в порядке, и он ткнул в нее пальцем.

– Ой! – завопил Фердинанд. Потому что тележка внезапно отскочила от его щупающего пальца, а следы в тех местах, где шестерни задели плоть, выглядели, как маленькие царапины! Когда он впился в нее взглядом, инструмент начал постукивать и бунтарски зазвенел: «В самом деле! Как ты думаешь, что я за пишущая машинка?»

Именно в тот момент Фердинанда осенила правда о всей этой ужасной ситуации. Повеление джинна сбылось! Его пишущая машинка влюбилась в него!

Любовь, в любом случае, опасная игрушка, но такая любовь…

В течение следующих двух недель дела шли все хуже и хуже. Пишущая машинка Фердинанда, будучи созданием с развитой речью, захотела выразить свою привязанность и сделала это в полной мере. Она не испытывала чувства стыда и стало существом, от которого постоянно отказывались.

Она писала записки Фердинанду. Безумные записки. Он старался держать бумагу подальше, но она с дьявольской изобретательностью проникала в ящики письменного стола и шкафы. И каждое утро, приходя в свой офис, Фердинанд обнаруживал на своем письменном столе аккуратные стопки корреспонденции, добросовестно, и с любовью, выстуканные за ночь печатной машинкой. Текст этих заметок был, мягко говоря, раскованным, ведь Фердинанд был автором любовных романов.

Каждое утро ему приходилось первым приходить в офис, потому что если мисс Смит когда-нибудь увидит хоть одну из этих записок…

И пишущая машинка свято верила в то, что его новая привычка приходить пораньше – это знак привязанности. Как только он входил, она радостно выстукивала «Доброе утро!», а потом, как ни странно, спрыгивала со стола к нему на колени. Ей нравилось сидеть у Фердинанда на коленях и позволять ему гладить клавиатуру. В этот момент она позвякивала своим колокольчиком и издавала медленный, довольный звук «мммммммм».

Более того, она ревновала его к мисс Смит. Она печатала записки в адрес секретарши, которые Фердинанд тщательно уничтожал каждое утро.

За все это время Фердинанд похудел и выглядел изможденным. Его нервы были на пределе, на лице было постоянное затравленное выражение. Его производство уменьшилось и, наконец, остановилось совсем.

Что-то нужно было делать. Наконец, он решил найти джинна и заставить его повторить приказ. Фердинанд обыскал Пятую авеню вдоль и поперек, но никаких джиннов не обнаружил. Он попробовал прочесать Бронкс, там тоже джиннов не было. И вот, однажды, к нему пришло вдохновение. Только одна вещь могла бы привлечь джинна – шоу девушек!

***

– Я хочу, чтобы объявление было большим, мисс Смит, – сказал он. – По крайней мере, десять футов в ширину и тридцать футов в высоту. И убедитесь, чтобы реклама была во всех газетах.

Мейбл Смит с удивлением уставилась на своего работодателя. Он вел себя странно уже почти три недели. Совсем на себя стал не похож и совсем перестал работать. И она пару раз видела письма, разбросанные по офису. Письма эти, очевидно, писала ему какая-то женщина. И такие письма! Только наглая потаскушка осмелилась бы сказать то, что Мэйбл заметила… ну, она просто просматривала…, вы сами понимаете…

А теперь еще и это…

Она сказала, как и предполагалось, ледяным тоном:

– Я не уверена, мистер Пратт, что мне следует оставаться вашим секретарем. В конце концов, я не ожидала, что…

– О, тише, прошу вас! – раздраженно сказал Фердинанд, что говорило о взвинченном состоянии его нервов. Еще несколько недель назад он и подумать не мог, что заговорит с Мэйбл в таком тоне. – Просто сделайте так, как я говорю!

И он вышел прогуляться. В кабинете его ждала пишущая машинка, и у него не было ни малейшего желания нажимать на клавиши, даже «пробел».

Мисс Смит задумчиво взялась за работу. Она была крайне встревожена, но все же разместила объявление в газетах и заказала плакат. Он был огромным, написанным яркими красными буквами. В нем говорилось следующее: «ПОСМОТРИТЕ НА ЖИВЫХ МОДЕЛЕЙ! ПРИХОДИТЕ, ПРИХОДИТЕ ВСЕ! 100 самых красивых девушек в откровенных платьях!»

Это стоило Фердинанду солидных денег, больше, чем он мог себе позволить. Но это был единственный шанс вытащить джинна из Бронкса с его отдыха.

К половине третьего следующего дня его кабинет и те, что находились по обе стороны от него, были забиты до отказа женственными манекенщицами, которых нанял Фердинанд. Здесь были девушки всех размеров и типов: блондинки, брюнетки, рыжеволосые, высокие и низкорослые, стройные и пухленькие. У них была только одна общая черта – красивые изгибы тела.

Мейбл Смит посмотрела на эту стайку красавиц и была потрясена. Это, сказала она себе, было последней каплей! Из всех людей в мире именно мистер Пратт превратился в развратника! И он, должно быть, совершенно ужасен, если способен на такое! Она никогда раньше не видела его в истинном свете. А эти девушки… – Она задумчиво расправила свое облегающее платье спереди и сзади и фыркнула. В некотором смысле это было действительно оскорбительно… то, что он игнорирует ее, планируя такую оргию здесь, в офисе!

Пишущая машинка Фердинанда трещала без умолку. Она снова и снова повторяла: «Фердинанд, ты просто прелесть! И ты делаешь все это ради меня, бедной крошки!»

Назначенный час приближался, и Фердинанд подошел к окну. День был ясный и теплый. Не было видно ни облачка, не говоря даже о маленьком, черном тумане. Он вздохнул и обратился к своим моделям.

– Ну хорошо, юные леди, – сказал он, – готовьтесь к Шоу. Наденьте купальники, которые вам дали.

– Мистер Пратт, на окнах нет штор, – пожаловалась одна из моделей.

Это не имеет значения, вы на пятом этаже, – сказал Фердинанд. Но, спеша к пожарной лестнице, он надеялся, что это будет иметь значение. Все это – огромная полотняная вывеска, реклама, шоу – было задумано не для зевак, глазеющих с улиц внизу, а для одного-единственного человека, для которого высота не была препятствием, для Джинна.

Он присел на пожарную лестницу и стал ждать. Десять, пятнадцать, тридцать минут. Ничего не произошло. То есть, ничего такого, на что он мог надеяться. В офисах произошло много событий. Девушки неторопливо раздевались, надели купальники и стояли вокруг, разговаривая. Они болтали, смеялись и позировали. Они сравнивали костюмы вслух и фигуры в мыслях.

Но на подоконнике так и не появилось черное облачко. Прошло еще четверть часа, девушки начали беспокоиться. Фердинанд услышал, как одна из них сказала:

– Это самая безумная вещь, которую я когда-либо делала и если этот забавный маленький утенок сейчас же не вернется и не скажет нам, что делать дальше, я уйду домой.

А Джинна все еще не было. Фердинанд вздохнул и начал подниматься. Это был провал. С таким же успехом он мог бы вернуться и расплатиться с девушками, отправив их по домам.

И вдруг он ахнул! У окна, стояла девушка, которой не платили за работу моделью! И что это была за девушка! Медленно кружась перед зеркалом и под изумленным взглядом Фердинанда в самом коротком и дерзком из всех купальных костюмов, которые он взял напрокат, была сама Мэйбл Смит!.. И: «Ух ты! Вот это я понимаю малышка!» – раздался знакомый хриплый голос. Фердинанд бешено развернулся, но ничего не увидел и закричал:

– Ты! Где ты, Джинн?!

– Здесь я, – ответил самодовольный голос за его спиной. – Я все время был рядом. Ты же не думал, что я собираюсь пропустить это? И я, наконец-то, смог разобраться со своей невидимостью, видишь?

Фердинанд лихорадочно схватился за пустое место и закричал:

– Я вижу! То есть, я не вижу, поэтому я должен увидеть. Послушай, мистер Джинн, ты должен отменить свой приказ! Ты допустил ошибку! Ты заставил мою пишущую машинку влюбиться в меня, вместо моей машинистки. Это сводит меня с ума!

– Боже, – с сожалением произнес Джинн, – прости, приятель. Я даже не подумал… – Послышался едва заметный блеск и свистящий звук. – Черавоэксивле – глапу! Да, это так, но. Теперь все улажено! К чему вся эта спешка?

Но на этот раз Джинн обращался к пустому месту, а Фердинанд в бешенстве пробирался в здание, через холл, к своему кабинету. Он ворвался внутрь, не обращая внимания на оскорбленные крики полуодетой женщины, бросился к своему столу и посмотрел на пишущую машинку.

Ничего не произошло. Он дотронулся до нее. Опять ничего. Он смело взял ее в руки и потряс. Она была тихой и неподвижной, как и положено всем хорошим маленьким пишущим машинкам. Фердинанд закрыл глаза.

Чьи-то сердитые руки схватили его за локоть, а пронзительный голос требовательно спросил:

– Послушайте, что все это значит, умник? Нам заплатят за работу или как?

Фердинанд ничего не ответил и просто упал в обморок.

Позже, он пришел в себя, почувствовав мягкие, ласкающие руки на своем лбу и ощутив запах сладких, знакомых духов. Он открыл глаза и увидел перед собой глаза Мэйбл Смит. Память вернулась к нему, и он пробормотал, заикаясь

– А Девушки?

– Я заплатила им и отправила по домам, – сказала Мейбл, а потом с упреком добавила, – Знаешь, это было не очень любезно с твоей стороны! Тебе не следует так поступать больше!

Фердинанд виновато покраснел:

– Мисс Смит, я думаю, вам следует знать…

– Мэйбл, – мягко поправила его девушка, – для тебя, Фердинанд… ну, то есть, если ты хочешь… И, конечно, тебе придется прекратить это ужасное распутство. Я бы не стала выходить замуж за мужчину, который не сидит дома со своей женой, а устраивает Публичные Шоу.

Фердинанд с трудом поднялся, и как только он это сделал, низкий, грубый голос хихикнул ему в ухо: «Извини, приятель, я что-то напутал, но, видимо, все это уже не имеет значения, не так ли?»

– Ты что-то сказал, дорогой? – спросила Мейбл. Но это был риторический вопрос. Как женщина, она хотела бы знать несколько вещей и самая важная из них:

– Я тебе понравилась в этом совершенно шокирующем купальнике? Конечно, я бы не осмелилась его надеть, но все же…

Фердинанд поступил очень мудро, промолчав.

Хозяин Котсуолда

Много странных вещей случается,

когда на землю опускается тьма…

Наименьшее из них – смерть!

Брэннок был прав. Полностью, безукоризненно, до абсурда прав. Надо бы написать ему или сказать об этом. Когда он впервые предложил Глостершир, я отнесся к этой идее скептически, подумав, что английская сельская местность, как и все остальное, уступила натиску современной цивилизации, что она была поглощена жадной пастью этого проклятого машинного века.

– Кантри, Брэннок? Ты с ума сошел! – Воскликнул я. – «Кантри» больше не существует. Городки, деревушки пытаются выглядеть как поселки, даже сельские перекрестки – это просто уменьшенные копии Пятой авеню и Сорок второй улицы. Покажите мне маленькую ферму, и я покажу вам пристройку к Бродвею, где по радио звучит последняя танцевальная мелодия, по линиям электропередач подается электричество, которое позволяет доить коров, мыть посуду и убирать в доме. Жена фермера, которая пользуется лосьоном для мытья рук, чтобы сохранить их белоснежными.

Брэннок зевнул:

– Видишь ли, Питер, эта твоя великая американская нация на самом деле вовсе не нация. Это гомологический атавизм. Возврат к городам-государствам древних греков. Сними кожуру с жителя Нью-Йорка и найди жителя Канзаса или шведа из Миннесоты. За метеорологическим бахвальством калифорнийца чуткий слух может уловить акцент уроженца Айовы. Америка слишком велика, слишком просторна. Это пробуждает тягу к путешествиям. Их непрестанно движущиеся ноги превратили страну в один огромный город, ядром которого является Нью-Йорк, а пригороды расположены так же далеко друг от друга, как Вашингтон, Техас и Флорида.

– Если тебе здесь не нравится, – раздраженно начал я, – почему бы тебе не вернуться туда, откуда ты пришел?

– Не пойми меня превратно, Питер. Мне здесь действительно нравится. Вот почему я отрекся от своей преданности братской стране и сделал Америку своим домом. Но мне хочется покоя и умиротворения, мира и уединения. Этого нельзя найти здесь, в Америке, но это все еще можно найти в Англии.

– Где именно в Англии?

– В нескольких местах. Дорсетшир. Чилтернс или Уэст-Райдинг. Котсуолдс… – Он задумчиво помолчал, затем кивнул. – Да, я знаю это место. Небольшой район, известный как Котсуолд-кум-ли. Вот, я покажу тебе…

Он взял атлас с моего книжного шкафа и мы вместе стали изучать его. Наконец он ткнул пальцем в крошечную точку.

– Вот оно. До ближайшего поезда четырнадцать миль. Когда я был там в последний раз, соединяющая дорога еще не была заасфальтирована, но, думаю, у тебя не возникнет проблем с тем, чтобы добраться до нее. Ты сможешь взять напрокат машину или нанять извозчика.

– Мне нравится, как это звучит, и мне действительно нужны тишина и покой. У меня на уме роман, но я не могу писать его здесь, в Нью-Йорке, когда под боком каждые пятнадцать минут звонит телефон.

Брэннок рассмеялся:

– В этой глуши тебя не будут беспокоить телефонными звонками, Питер. Люди, которые там живут, не бросают слов на ветер. Иногда мне даже кажется, что они, общаются с помощью телепатии. Это просто замечательное место, за исключением… – Тут он заколебался и выглядел смущенным. – Наверное, это немного глупо…

– Продолжай. За исключением чего? Только не говори мне, что ты только что вспомнил, что это место – колония прокаженных.

– Нет, ничего подобного. Но, видишь ли, ходят слухи, что Котсуолд-кум-Ли немного… ну, я бы сказал, зловещий.

– Что ты имеешь ввиду?

– Ну, есть такая легенда… Что-то о расе старых богов или что-то в этом роде. Жители деревни верят в это всем сердцем. Конечно, в этом нет ничего особенного…

Я ухмыльнулся:

– Конечно, нет. Но поздравляю, Брэннок. Ты прекрасный продавец!

– Правда? – он выглядел удивленным.

– Мистический подтекст, – сказал я. – Котсуолд-кум-ли без привидения был бы весьма скучным, но с затаившейся на заднем плане злой силой – ну, и как скоро я смогу получить лодку?

Брэннок встревоженно сказал:

– Послушай, Питер, не будь таким легкомысленным. Я знаю, что большинство этих старых историй – чушь собачья, но в то же время, насколько нам известно, могут существовать странные силы, странные существа…

Но я уже не слушал его и разговаривал по телефону, где на другом проводе клерк сонным голосом сообщил мне, что «Айл Рояль» отплывает в следующий вторник.

И вот я здесь, в гостинице в крошечной деревушке Котсуолд-кум-ли. Переезд занял всего пять дней, а поездка по железной дороге из Лондона – еще один. И все же, сидя здесь перед открытым камином и делая пометки в блокноте, я чувствую себя так, словно прошел по туннелю времени на три или четыре столетия назад. Мой домовладелец – персонаж из «Тристрама Сбенди»: пухлый, категоричный, заботливый. Возможно, он тоже немного подозрительно относится к этому чокнутому американцу, который остановился в его гостинице.

Но меня это не волнует. Я наслаждаюсь ощущением древности, которое окутывает меня, проходит сквозь меня, прикасаясь ко мне почти осязаемо. Ощущение, которое, кажется, исходит от шершавых, грубо обтесанных стропил этого восхитительного дубового потолка. От оконных рам с выдувным стеклом, которые сейчас дрожат от порывистого дыхания сурового мартовского ветра. От старых полов и хрипящего дымохода, тускло поблескивающего оловянного прибора на каминной полке тот самый запах жизни, смерти и ненависти – любви, роста и разложения, который так странно здесь перемешан. У меня странное чувство присутствия предвидения. Я чувствую, что здесь, в этой самой комнате, люди когда-то с криками убегали от какого-то ужасного зрелища или униженно прятались в самых темных углах, надеясь избежать этого ужаса…

Но это, конечно, смешно. Как и предсказывал Брэннок, я поддаюсь мистическому влиянию невероятно древнего поместья. Поместье? Интересно, чье?

Завтра мне нужно будет поискать агента по аренде. Где-нибудь поблизости должен быть коттедж, который я мог бы арендовать.

Котсуолд-кум-ли, 17 марта.

Ну, я везунчик!

Когда три дня назад я записал в своем блокноте о том, что надеялся найти какой-нибудь коттедж в аренду, я и понятия не имел, какая задача передо мной стоит.

Эти котсуолдцы – вы бы назвали их котсуолдцами? – явно не верят в бум на рынке недвижимости. Они строят свои дома для себя, для своих детей и для детей своих детей, во веки веков, аминь! Когда я стал расспрашивать местных жителей о том, где бы мне поселиться, на меня смотрели с таким изумлением, будто я просил разрешить мне открыть склеп его деда и выкопать их кости для трофеев. В течение трех дней мои поиски были безуспешными. И вот сегодня удача улыбнулась мне. Я нашел жилье всего в трех милях от центра города. И что это за место!

Разве я говорил, что ищу коттедж? Энстон-Холлоу – это далеко не просто коттедж. Это усадьба, в которой жили потомки феодалов, когда у них отобрали замки. Огромное старинное каркасное строение с крыльцом, колоннами и башней в стиле рококо. Необработанные окна, которые смотрят на вас с немигающей настойчивостью монстра без век. Сейчас он серый и неприглядный, он остро нуждается в покраске, новых ставнях и дверях и какой-нибудь заплатке на крыше.

Я знаю, что рисую его не слишком красивым местом, но это именно такой дом. Такой уродливый, что кажется почти красивым. И мне он понравился. Это полная противоположность всему, что я когда-либо видел в своей жизни.

У этого дома есть обширная территория! Широченные акры газона, которые каскадом спускаются от самого дома к дороге. Справа от дома, если смотреть прямо на него, растет роща из лиственниц, вязов, осин и еще каких-то деревьев, названия которых я не могу определить. Роща, как и сама лужайка, теперь чахлая и неухоженная. Но вскоре я найму кого-нибудь, чтобы это исправить. Под сорняками и слоем сухой, шершавой листвы будет мягкая, нежная зеленая трава.

Северная часть моего поместья – видите, я начинаю по-хозяйски гордиться этим местом – наименее привлекательна. В этом районе есть залежи мела, и когда-то здесь добывали этот белый материал. В результате я стал не слишком гордым владельцем заброшенного известнякового карьера.

Это место было весьма неприглядным, я бы даже сказал, в некоторой степени, опасно, поскольку между домом и крутым стофутовым обрывом всего около двухсот ярдов лужайки. Сам карьер грязный, в крапинку, у основания покрыт лужицами воды. Я думаю, что попрошу кого-нибудь установить ограждение по краю. Ограждение от червей было бы одновременно защитным и удивительно простым. Позже, возможно, я посажу кустарник вдоль забора, отгораживая карьер от поместья.

Я был вне себя от радости. Нежелание, с которым я столкнулся со стороны агента по аренде, было типичным для этого необычного района. Он, похоже, не хотел, чтобы я взял Энстон Холлоу в аренду. Представьте себе!

Я сказал:

– Послушайте, мистер Пибоди, – сам он произносит это слово как «Пибити», и каким-то образом умудряется произнести его так, словно оно состоит всего из одного слога. – Почему вы не показали мне это место раньше? Если бы я случайно не вышел прогуляться, если бы я сам не заметил, что там никого нет, я, возможно, до сих пор искал бы себе дом.

Он сказал извиняющимся тоном:

– Ну, видите ли, вы спрашивали о коттедже, мистер Чандлер…

– Но арендная плата, которую вы мне назвали, – сказал я, – не превышает того, что я мог бы заплатить за небольшое помещение. Девяносто шиллингов в месяц! Что ж, это вполне разумно. Это место нельзя назвать современным, – намекнул он. – Здесь нет ванной комнаты, и она в плохом состоянии.

– Тогда мы установим ванну, – рассмеялся я, – и приведем это место в пригодный для жилья вид. Если уж я готов внести свою долю, вы разделите со мной расходы пятьдесят на пятьдесят?

– Полагаю, что да, – печально сказал он. Казалось, он был на грани того, чтобы сказать мне что-то, чего не следовало говорить, но, в конце концов, он кивнул. – Да, пятьдесят на пятьдесят.

– Очень хорошо, – сказал я. – Я быстро съезжу в Лондон и куплю кое-какую мебель. Пока меня не будет, пришлите сюда плотников и сантехников. Двух недель им будет достаточно?

– Я на это рассчитываю. – ответил он. Затем несчастным голосом добавил, – Очень хорошо, сэр. Две недели…

Это было все, что я смог из него вытянуть. Ремонтники должны приступить к работе завтра. Я выезжаю в Лондон десятичасовым поездом. Это будет мой первый опыт в сфере домашнего декора. Я чувствую нетерпение о норов, как жеребенок.

27 марта, Лондон Амз.

Осталось всего четыре дня жизни в этом отеле, а потом я вернусь к себе домой, в свое собственное поместье в Котсуолде. Дилер, у которого я купил свою мебель, сообщил мне, что она была установлена в целости и сохранности.

Как обычно, я уехал из Котсуолда, ни о чем не подумав. На прошлой неделе до меня дошло, что я забыл обратиться за помощью по дому. Экономка-кухарка и мужчина, который помогал бы мне по хозяйству. Я написала Пибоди, но он довольно кратко ответил, что не смог никого найти в Котсуолд-ком-Ли. Думаю, я ошибалась насчет Пибоди. По сути, он такой же, как любой американский риэлтор. Его интерес к собственности и ко мне резко пропал, когда я стал арендатором. Мне придется самому искать себе помощников, пока я здесь, в Фоггитауне-на-Темзе.

Лондон Амз, 30 марта.

Моя удача уже на исходе. Сегодня утром в агентстве по трудоустройству я нашел именно то, что искал – семью из трех человек, которые будут работать у меня прислугой в Энстон Холлоу.

Их зовут Долфин. Его отец, Джош Долфин, был старшим сержантом Британской армии во время мировой войны. Когда-то он был конюхом, но с тех пор, как Великая депрессия положила конец эпохе дорогих конюшен, удача отвернулась от него. Он сильный, румяный и способный. Из него получится отличный садовник и мастер на все руки, если я хоть что-то знаю о человеческой натуре, а я думаю, что знаю.

Его жена Марта – пухленькая, симпатичная женщина лет сорока, обладающая острым умом и острым язычком. Она будет экономкой и поваром, а дочь Белл будет выполнять обязанности горничной. С Белл могут возникнуть небольшие проблемы. Она симпатичная девушка и, боюсь, слишком живая для сельской жизни. Она любит танцы и мюзик-холлы и энергично протестовала против решения своего отца переехать со мной в деревню. Но он во многом глава своего дома и заставил ее замолчать одним резким словом и поднятой рукой.

Сегодня вечером они едут на поезде, чтобы открыть дом и подготовить его к заселению. Мне еще нужно кое-что сделать. Если у меня получится, я хочу взять диктофон. Кроме того, есть несколько вещей, которые я хотел бы найти в Лондонской библиотеке, прежде чем страна закроет для меня внешние источники информации, и я окажусь замурованным в кругу своих собственных мыслей.

Энстон-Холлоу, 31 марта

Я поражен! Поражен, очарован и весьма доволен. С самого начала я знал, что Энстон-Холлоу – это ответ на все мои желания, но только когда я приехал сюда сегодня утром и увидел его в обновленном виде, я осознал, насколько это прекрасно!

Крыша была перекрашена в темно-зеленый цвет, который великолепно сочетался с прилегающей рощей. Двери и ставни были выкрашены в соответствующий цвет, а остов дома – в яркий, жизнерадостный белый.

В маленькой комнате для гостей был сделан ремонт и установлена современная сантехника. В моей комнате установлен душ 20-го века, в котором до сих пор слышно, как плещутся чайники с горячей водой, наливаемые в деревянную бочку.

Еще одна ванна поменьше была установлена в комнатах, отведенных для Долфина и его семьи. Я мог позволить себе быть расточительным в отношении пространства. На первом этаже усадебного дома восемь огромных комнат, шесть спален и две ванные комнаты наверху, а также просторная мансарда. Я предоставил Долфину в полное распоряжение трехкомнатный номер в задней части дома. Моим единственным требованием к нему было, чтобы он хорошо обслуживал меня, содержал территорию в надлежащем порядке и не беспокоил меня во время работы.

Что касается хорошей работы, то, если я когда-нибудь привыкну к тому, что я «землевладелец», я буду работать в библиотеке. Там широкие окна с большими створками, с видом на зеленый участок, который является моим личным «лесом».

Когда я подошел к дому, то увидел, что там собралась толпа, – самое необычное зрелище в этом спокойном, лишенном любопытства, районе. Долфин, быстро освоившись, уже работал на лужайке с совком для травы, и я заметил, как Марта прикалывает занавески на окне второго этажа. Расплатившись с таксистом, я направился к дому.

Толпа издавала странные, невнятные звуки. Не угрозы или что-то в этом роде, просто бессвязные звуки неодобрения. Я подумал, что их возмущал тот факт, что американец-иностранец захватил одну из их старых достопримечательностей и решил немедленно заверить их, что все в порядке, что заведение в надежных руках, что я больше не буду прилагать усилий для модернизации заведения. И я, повернувшись, обратился к ним:

«Меня зовут Питер Чандлер. Теперь мы соседи, и я надеюсь, что мы также станем друзьями. Я хочу, чтобы вы верили, что я также горжусь Энстон-Холлоу, как и вы, и сделаю все, что в моих силах, чтобы сохранить его как часть прекрасного сообщества».

Это было довольно высокопарно, в духе викария из Уэйкфилда, и я почувствовал себя глупо, произнося это. Но я знал, что, разговаривая с этими людьми, мне придется говорить на их языке.

Мои слова произвели на них впечатление. Некоторые одобрительно закивали, и по залу пробежал легкий гул. Затем лидер группы, пожилой человек неопределенного возраста, проковылял вперед на своих костылях и протянул:

– Мы не беспокоимся по этому поводу, мистер Чандлер. Что мы хотим знать, так это то, любознательны ли вы по своей натуре?

Я подавил улыбку. Мне показалось, что старик сам был в некотором роде «любознательным по натуре». Но я спокойно ответил.

– Не слишком, сэр. По крайней мере, я надеюсь, что нет.

– Тогда очень хорошо, – сказал он, смягчившись, – в Энстон-Холлере не должно быть слишком шумно. Вам не мешало бы запомнить это, молодой человек.

И с этими загадочными словами он отступил назад. Один за другим они удалились. Я наблюдал, как последний из них тащился по дороге в город, а затем направился к дому, к моему дому.

Вот так меня «официально поприветствовали» в Энстон-Холлоу. Предостережение от любопытства. Интересно, что бы это значило? Почему из всех вопросов, которые могли задать мне мои новые соседи, они хотели знать, «любознательный ли я человек»? Возможно, было бы неплохо написать Брэнноку и спросить его об этом. Он лучше понимает сложную психологию этих туземцев.

Энстон-Холлоу, 3 апреля

Думаю мне все-таки не придется писать Брэнноку. Я начинаю понимать, без его помощи, почему любой человек с придирчивым характером может стать помехой для добрых жителей Котсуолда-кам-Ли. Возможно, это не только неприятность, но и серьезная угроза!

Предупреждение Брэннока было верным. В Энстон-Холлоу царит зловещая атмосфера, и я думаю, что знаю почему! Дом, в котором я живу, стал местом насильственной смерти!

Эти признаки ни с чем не спутаешь. В гостиной мы с Джосом Долфином шлифовали крашеный дубовый пол. К счастью, пол получился изумительный. Деревянные доски, утыканные шпажками. Я был свидетелем, как более скромные образцы столярного искусства семнадцатого века уходили с молотка на аукционах в Америке за сотни долларов. Что ж, перед камином мы нашли массивную выемку в известняковой глыбе, тщательно закрашенную, а пятна, которые могли быть только одним признаком, – засохшей кровью!

И не только это, но и то, что под уродливыми пятнами на дереве был выбит ряд накладывающихся друг на друга, взаимосвязанных символов! Это было тиснение буквы М, только края буквы были закругленными, а не прямыми. Своего рода монограмма, так сказать.

Интересно, это совпадение, или бывший хозяин Энстон-Холлоу был убийцей-садистом, который после убийства пометил место своего преступления своими инициалами?

При виде пятна мои нервы были на пределе. Сегодня я был не в состоянии работать и снова испытал то странное, интуитивное ощущение сильного ужаса, которое я испытывал раньше в «Котсуолд Инн». Я должен попытаться завоевать доверие горожан, заставить их рассказать мне, что произошло здесь, в Энстон-Холлоу, много лет назад. Здесь есть какая-то тайна и это меня интригует.

Энстон Холлоу, 5 апреля

Наконец я сел за работу. Я набросал черновой план своего нового романа, и выглядел он неплохо. Это прекрасное место для творческой работы: яркое, солнечное, жизнерадостное. Когда я выглядывал из окна своего кабинета, то видел, что на деревьях распускаются нежные зеленые почки. Приближалась весна и я понял смысл всех восхвалений Браунинга: «Ах, как бы я хотел оказаться в Англии теперь, когда наступил апрель…»

Я приказал Долфину расчистить подлесок от кустарников и остатков осенних листьев. Нельзя допустить, чтобы разросшийся кустарник задушил молодые весенние цветы.

Благослови нас Господи, я возвращаюсь к старым добрым временам!

Я больше не буду пить эту мягкую, химически обработанную городскую воду. Вчера, расчищая рощу, Долфин обнаружил колодец! Настоящий, добротный, старомодный колодец.

Одному Богу известно, как давно он был вырыт. Долфин сначала подумал, что это пирамида из камней или, возможно, даже дольмен. Он вбежал в мой кабинет, взволнованный, чтобы рассказать мне об этом.

«Если это дольмен, мистер Чандлер, – пыхтел он, – то это замечательная вещь! Эти архи-арки-что-то в этом роде выставлялись в Лосином музее».

Я разделял его восторг и решил посмотреть на его находку. Но это был не дольмен.

Камни были сложены слишком небрежно и слишком бессистемно, и их было слишком много. Они занимали площадь более десяти квадратных метров.

Я сделал несколько снимков, а затем мы начали осторожно копать. Тогда-то мы и узнали, что у нас есть колодец, прекрасный и глубокий. Парапет был сломан, и проржавевшая от времени обшивка из листового металла удерживалась сверху огромной грудой камней, но после того, как мы сняли их, то увидели внизу бурлящую черную гладь воды.

Я посмотрел вниз. Солнце стояло почти прямо над головой, и я мог видеть свое собственное лицо или искаженную пародию на него, смотрящую на меня из бездонных глубин. Я улыбнулся, и зеркальное отражение замерцало и скорчило гримасу в ответ, и я с восторгом повернулся к Долфину.

– К черту дольмены! Это в стократ лучше, это колодец! Как раз то, что нам нужно, чтобы придать Энстону деревенский колорит. У нас в доме есть ведро, Долфин?

Но Долфин посоветовал не пить из колодца: «Должно быть, у них была какая-то причина засыпать его, – сказал он. – Может быть, вода не очень хорошая».

Он, очевидно, был прав. Тем не менее, мы все-таки взяли ведро и взяли пробу воды, и я отправил ее в Лондон на анализ. Надеюсь, она окажется чистой.

Позже

Я дал Долфину ружье и отправил его прогнать нарушителей с моей территории. Когда мы возвращались в дом после того, как открыли колодец, я услышал звуки музыки из леса. Цыгане, без сомнения. Я узнал их своеобразные резкие и ровные напевы и не позволю бродягам топтать мое поместье.

Энстон Холлоу, 7 апреля

Я плохо спал прошлой ночью. У этих цыган, должно быть, был какой-то из своих фестивалей и они всю ночь не переставали играть свою проклятую музыку. Возможно, недостаток сна привел меня в состояние повышенной тревожности. Полагаю, это действительно хорошая музыка, но эта ужасная, вечная меланхолия!

Вечером все было не так уж плохо. Только этот одинокий волынщик, тихо дующий на своей флейте, или на каком-то другом инструменте, который так любят цыгане. Но с наступлением темноты это становилось все более раздражающим. К ним присоединились другие инструменты, и еще, и еще, пока это не зазвучало как целая, чертовски фальшивая симфония. Самая умоляющая, самая печальная, самая странная музыка, которую я когда-либо слышал.

Это встревожило даже животных. Из коттеджа Мэтьюза, моего ближайшего соседа, расположенного в полумиле от города, я услышал лай собак. Где-то на рассвете раздался последний, торжествующий взрыв мелодии и на последней жалобной ноте, которая звучала как стон заблудшей души в муках, музыка оборвалась. Я наконец-то заснул.

Это, конечно, раздражает, но, боюсь, я ничего не могу поделать. Цыгане расположились не в моем поместье. Вчера днем Долфин тщательно прочесал территорию и не нашел ни одной их шкуры или волоска.

2 часа по полудню

Ну, кажется, кому-то понравился вчерашний концерт. За обедом Белл, которая меня обслуживала, спросила:

– Вы слушали радио вчера вечером, мистер Питер?

– А что? Вы слышали музыку?

Ее глаза восторженно загорелись и она сказала:

– О, да! Разве это не чудесно, сэр?

– Ну, если вам нравится такая музыка, то, наверное, так оно и было, – сказал я ей. – Но это было не радио. Это цыгане разбили лагерь где-то поблизости.

– Цыгане, ва-ау! – воскликнула она, затем решительно добавила, – Все равно, это была захватывающе!

Тем не менее, я не собираюсь проводить еще одну бессонную ночь только ради того, чтобы развлечь свою горничную. Может быть, цыгане разбили лагерь в поместье Мэтьюз?

Сообщений из Лондона пока не было.

Мои соседи – сумасшедшие!

Вчера вечером я по-соседски навестил Мэтьюза и намеревался спросить, разрешил ли он цыганам пользоваться его территорией. Но едва я начал наш разговор, как он сказал:

– Цыгане, мистер Чендлер? Что вы имеете в виду?

– Вчера вечером была музыка, вы, конечно, слышали ее? – спросил я.

Его слезящиеся старческие глаза расширились и заблестели.

– Мусика? – сказал он с явным местным акцентом.

– Да, как флейты или какой-то неизвестный духовой инструмент.

Он завизжал, как подбитая свинья:

– Флейты?! Ты имеешь в виду трубы?! Дурак, ты подглядывал за ними!

– Соблюдайте субординацию, сэр! – грубо ответил я. – Что значит «подглядывал»? Я просто спросил вас о…

Он начал теснить меня к двери, крепко держа за руку.

– Убирайся! – взвизгнул он. – Уходи, пока не принес это сюда! Уходи!

Он вытолкнул меня, растерянного, чтобы что-то предпринять, кроме как отступить, за дверь, и я слышал, как в замке повернулся ключ, затем стук дерева о дерево, когда он задвигал тяжелую скобу на место. Я повернулся и сердито зашагал домой.

Когда я думал об этом, мне казалось, что это больше похоже на звуки свирелей, чем на звуки флейт. Я слышал их в лесу вокруг себя, когда шел домой. Они доносились не с какого-то одного направления. Ветер был слабый, и поэтому мне послышалось, что музыка доносится отовсюду: из леса, с темных пастбищ, с самых верхушек деревьев.

К вечеру она стала громче и пронзительнее и, как будто, звала более настойчиво, поэтому еще больше раздражала.

На следующий день я собрался ехать в город и собирался кого-нибудь расспросить об этом более подробно.

Энстон Холлоу, 9 апреля

Это стало невыносимым. Прошлой ночью я снова беспокойно ворочался, не в силах уснуть из-за этой чертовой коко-фонии деревянных духовых инструментов. Утром я проснулся с покрасневшими глазами, уставший, и обнаружил, что ночью какой-то дурак позволил своему стаду преодолеть барьеры и наводнить мою прекрасную лужайку.

Мой тщательно ухоженный газон сто раз был изрезан и искривлен следами овечьих копыт: «Черт возьми! После завтрака я отправляюсь в город и устрою небольшой переполох!»

Позже

Что происходит в Коттсуолд-кум-Ли? Мэтьюз опередил меня, распространил какую-то лживую ересь, которая сделала меня изгоем.

На главной улице этого крошечного городка никогда не бывает много людей, но в тот день здесь вообще никого не было. Даже домохозяйки, делающие покупки, сидели по домам. Не было даже возницы, погоняющего свою упрямую клячу по неровной мостовой.

Куда бы я ни пошел в городе, везде натыкался на закрытые двери и окна со ставнями, из-за которых на меня с тревогой смотрели бледные лица. Лавки торговцев походили на пчелиные ульи, в которые крались тайком покупатели. Только гостиница сохранила следы своей прежней деятельности, но и здесь я обнаружил атмосферу застывших размышлений и трусливого ожидания.

Я зашел в общий зал выпить кружку пива и спросил хозяина гостиницы, не видел ли он Мэтьюза. Он не видел. Затем я спросил, не жаловался ли кто-нибудь в городе на цыганскую музыку. По какой-то странной причине мой вопрос, казалось, поверг его в смертельный ужас. Он сунул мне пиво трясущимися руками, повернулся, не дожидаясь моих двух пенсов, и выбежал из комнаты.

Кроме меня, в комнате был только один человек, – старик, который обратился ко мне со странным вопросом в первый день, когда я переехал в свой новый дом.

Я обратился к нему с расспросами, но получил лишь невнятные ответы. Да, он слышал музыку. Да, он знал ее природу. И ему не было нужды объяснять мне, кто или что вызвало это. И я сердито сказал:

– Послушайте, старина, это уже чересчур! Клянусь, я ничего не смыслю в этой музыке, во всяком случае, не так много, как вам может показаться.

– Я предупреждал вас об осторожности, – захихикал он.

– Но, Боже милостивый! – взбесился я, думая, что теперь имею право быть любопытным. Музыка нарушает мой сон. И никто не говорит мне, кто за это в ответе. В моем поместье поголовье овец, и мой газон изрыт копытами…

– Копытами? – Перебил он.

– Да.

Он поднялся на ноги и заковылял к двери. Потом он вдруг оглянулся и сказал через плечо:

– Посмотри еще раз, незнакомец, – сказал он. – Может быть, это отпечатки не овец, а коз?

– В Котсуолде нет козьего стада! – Вырвалось у меня, но в тот момент я разговаривал с пустотой. Старик исчез.

Я снова устроился за своим столом и попытался сосредоточиться на романе. Я дочитал половину первой главы, и это было худшее, что я когда-либо писал. И неудивительно, я ведь даже не слышал собственных мыслей. Еще светло, до заката оставалось несколько часов, но свирель уже зазвучала. Она звучала отдаленно и навязчиво, и было нечто жуткое в этих цыганских мотивах. Казалось, что они что-то обещали, что-то неопределимое, далекое, но, в то же время, до боли близкое. Музыка то усиливалась, то затихала в мягком дуновении ветра. Она манила, и в то же время отталкивала, она заставляла думать о прошлом, о том, что лучше было бы забыть: об экзотических удовольствиях, которые, однажды попробовав, никогда не забудутся, о фрагментах снов, которые оставались навечно в мягкой меланхолии полусна.

Мне она не нравилась и сильно раздражала.

Энстон Холлоу, 10 апреля

Овцы, или козы, или кто там они, вчера вечером снова вытоптали мой газон. Я знаю, что они это сделали, потому что бедный старина Долфин вчера весь день трудился как вол, устраняя ущерб, нанесенный во время их первого визита.

Это позор. Хуже того, это преступление!

Это не должно повториться. Я обнесу газон проволочным забором.

Долфин был обеспокоен. Он волновался, что Белль не очень хорошо себя чувствовала. Сначала она жаловалась на то, что находилась как в заключении, за городом, вдали от прессы и суеты лондонских толп. Потом она стала капризной, замкнутой и слишком эмоциональной и он опасался, что она совершит какой-нибудь необдуманный поступок или сбежит.

Марта тоже нервничала. У нее были круги под глазами. Я боюсь, что эта ночная музыка превратит нас всех в невротиков.

Почему я так жалуюсь, когда весь мир за окном пробуждается вместе с весной? Распускаются ранние цветы, деревья уже нарядились в свои первые полные изящества желто-зеленые наряды. Мягкие ветры шепчут о том, что наконец-то пришла весна, что зимнему сну пришел конец. В поцелуе солнца появляется больше тепла, в утренней росе – новые искорки, в аромате растительности – изысканный аромат. Даже отдаленный звук свирели казался частью этой красоты.

Я испытал почти языческое желание стать туземцем, сбросить свою одежду, поваляться на зеленой траве, бросаясь, кувыркаясь, целуя зеленеющую землю.

Энстон Холлоу, 12 апреля

Это просто день, полный разочарований.

С утренней почтой пришло сообщение от лондонского аналитика. Он с сожалением сообщил о том, что проба воды из моего колодца достаточно чистая, но непригодна для питья, в ней было высокое содержание серы.

Но я не терял надежды. Здесь, должно быть, какая-то ошибка, я никогда не слышал о залежах серы в этой части Англии. Моя энциклопедия поддерживает меня в этом мнении. Я решил взять новый образец и отправить его другому химику.

Долфин и Марта пережили разочарование еще более сильное, чем мое собственное. Последние несколько дней Белль была в плохом настроении. Утром мы проснулись и обнаружили, что она покинула нас и, предположительно, вернулась в Лондон.

Когда и как она ушла, мы не знали, и, должно быть, это произошло ночью. Соблазн лондонской жизни был для нее слишком велик. Она даже не взяла с собой свой гардероб, только ту одежду, которая была на ней. Долфин подумал, что она хотела остаться со своей тетей Корой в Кенсингтоне и этим же утром я написала тете, и попросил связаться с нами, как только Белль приедет.

Долфин очень расстроился, но я заверил его, что мы прекрасно справимся и без нее, и если она будет счастливее в городе, то это самое подходящее место для нее.

Третьим разочарованием стала неспособность нового забора отгонять бродячие стада по ночам. Моя некогда прекрасная лужайка превратилась в настоящий позор. Овцы или козы, я намерен был положить этому конец и со следующего вечера мы с Долфином решили по очереди охранять поместье. Я подумал о том, что пара метких выстрелов смогли бы отпугнуть это наглое стадо.

Энстон Холлоу, 13 апреля

Ночная музыка стала доноситься все ближе к дому. Мы с Долфином собрались посмотреть, не забрались ли, случайно, незваные гости на нашу территорию.

Новостей о Белль из Лондона не последовало.

Энстон Холлоу, 14 апреля

Мы нашли Белль!

Она не поехала в Лондон по очень веской причине. Бедная девочка мертва!

Прошлой ночью мы с Долфином следили за поместьем, чтобы не спугнуть стадо, которые использовали нашу лужайку в качестве пастбища. Было решено, что я буду нести первую вахту с 10 до часу ночи, а Долфин должен был заступить на дежурство в час.

Во время моего «дежурства» ничего не произошло. Я сидел, положив ружье на колени и держа фонарик наготове, почти надеясь разглядеть этих бродячих животных. Ночь была приятно теплой. В музыке было странно то, что невозможно было понять, с какой стороны она доносится, и была громче и головокружительнее, чем когда-либо.

Это привело меня в ярость, но, в то же время, странное искушение околдовало мое сознание. Но ничего не произошло, а в час ночи Долфин сменил меня, и я отправился спать.

Прошло три часа, прежде чем я был грубо разбужен. В сознание меня привел грохот выстрела из дробовика и сердитый крик Долфина с крыльца. Я накинул халат и кирасы и выбежал на улицу. Джос мчался по лужайке в тщетной погоне за смутным, черноватым силуэтом, который я едва мог различить.

Я побежал за ним, в своем возбуждении лишь наполовину осознавая, что мелодия прекратилась, и что над Энстон-Холлоу нависла гнетущая тишина. Я бегаю быстрее Долфина и ему есть за что быть благодарным. Я поймал его на самом краю мелового карьера – еще шаг, и он с головой бы погрузился в глубину усыпанного щебнем котлована!

Я схватил его за плечо и развернул к себе.

– Берегись, идиот! – Закричал я. – Ты не видишь, куда бежишь?

Он увидел и вздрогнул. Выражение нетерпеливого напряжения исчезло с его лица, сменившись выражением внезапного страха.

– Боже мой, – бормотал он. – Боже мой! Я этого не видел, мистер Питер. Большое спасибо. – Затем раздраженно добавил, – Я даже не прикоснулся к этой штуке, не так ли?

– Очевидно, нет, – сказал я. – В чем дело? Что это было? Овца? Коза? Она была одна?

– Нет, сэр. Их было больше, но тот, за кем я гнался, был вожаком всех остальных. Это… – Он посмотрел на меня с некоторым испугом. – Это было немного похоже на человека, мистер Питер!

– Чушь! – Огрызнулся я. – В темноте не очень хорошо видно. Но куда же оно делось, должно быть, упало где-то здесь.

Я посветил в яму своим четырехкамерным фонариком, поводил им из стороны в сторону. Ничего не шелохнулось. Затем…

– Назад, сэр! – крикнул Долфин. – Там что-то есть! Что это?

Я слишком хорошо все разглядел, быстро выключил свет и сказал Долфину вернуться обратно.

Но он тоже успел разглядеть ту скрюченную фигуру, распростертую у подножия скалы. Он судорожно сжал мою руку.

– Белль! – он задохнулся. – Боже мой, черт возьми! Белль! – Его голос сорвался.

Я не мог утешить его словами. Тонкая полоска света с розоватыми краями окаймляла горизонт на востоке. Рассвет. Я медленно произнес: «Я спускаюсь, хочешь пойти со мной?»

Мы осторожно спустились по склону, чтобы не разделить участи несчастной девушки. У меня были мучительные видения, как она лежит там несколько минут… может быть, часов.. безнадежно крича в ту сторону, с которой ее не услышали. Но когда мы подошли к ней, этот упрек исчез.

– Она не страдала, Долфин, – сказал я. – Смерть наступила мгновенно.

Это было слабым утешением, но это было все, что я мог сказать. Ее тело было покрыто синяками, ссадинами, переломами в сотне мест. Рука была плотно прижата к ее глазам, как будто в тот последний, ужасный момент, когда она почувствовала, что летит вниз, она попыталась укрыться от этих зазубренных осколков.

Ее тело, головой вниз, лежало наполовину в одной из этих грязных луж со стоячей водой. Если бы она не погибла мгновенно, то все равно утонула бы. На лице застыла маска ужаса, – это было предчувствие приближающейся смерти. Долфин, всхлипывая, рухнул на ее тело, убитый горем, он причитал снова и снова: «Дочь моя! Белль! И я был зол на нее. Боже, прости меня!»

Я нежно оттащил его: «Пойдем. Мы должны оставить ее здесь, пока не вызовем полицию».

Он с трудом поднялся на ноги, и когда мы начали подниматься по склону, он оглянулся еще раз.

«Да, оставим ее здесь. Она любила цветы. Это подходящая могила для нее».

Я едва заметил то, что там, где она упала, дно мелового карьера превратилось в буйно цветущие джунгли. Огромные, кремово-белые цветы с малиновыми сердцевинами, переливающиеся, танцующие, покачивающиеся на утреннем ветру, чем-то напоминающие саму Белль. Ее нежная белая кожа была цвета их лепестков, а улыбающиеся губы – цвета их сердцевин. Их дерзкий танец был ее собственной дерзкой походкой…

Никогда еще в своей жизни я не видел женщину, которая была бы так убита горем, как мать Белль. Долфин не мог набраться смелости сообщить своей жене о смерти девочки, поэтому попросил меня сделать это. Я сообщил печальную новость как можно мягче. Ее глаза расширились, но она не произнесла ни слова. Какое-то мгновение она смотрела на меня, точнее сквозь меня, словно прислушиваясь к чьим-то словам издалека. В ее глазах появилось остекленевшее выражение. Она повернулась и, не сказав ни слова, ушла.

Я надеюсь, что время смягчит ее горе. Она сама молодая и привлекательная женщина. К тому же, симпатичная, с чувством юмора и полной грудью. Ее жизнь еще впереди, если только это горе не лишит ее всякого смысла…

Позже

Мало того, что трагедия помешала моей работе, я еще должен был выслушивать глупую болтовню человека, которому, в силу его образования и одежды, следовало бы знать все лучше меня!

Приехал констебль, осмотрел тело Белль и констатировал, что смерть наступила в результате несчастного случая. Ее привезли в дом. Приехал священник, чтобы совершить последние церковные обряды.

Закончив со своей работой, он зашел ко мне в библиотеку. Я не мог работать после того, что увидел.

– Сын мой, – сказал он, как только мы остались одни, – я пришел, чтобы сделать вам серьезное предупреждение.

– Да, отец?

– Мой вам совет, – веско сказал он, – немедленно собирайте вещи и уезжайте из Энстон-Холлоу.

Единственно возможная логика, которую я смог найти в его словах, была мне непонятна.

– Вы же не думаете, святой отец, что горожане возложат на меня ответственность за смерть Белль Долфин?

– Иногда я сам себя не совсем понимаю, сын мой. Нет, вы не несете ответственности за смерть девочки. Не в обычном смысле этого слова. Но в более глубоком смысле, возможно, вы виноваты.

– Что вы имеете в виду?

Он сделал паузу, с особой тщательностью подбирая слова. Солнечный свет, падавший сквозь оконное стекло, странно освещал его лицо:

– В этом доме не очень-то хорошо жить, сын мой. В Энстон-Холлоу действуют зловещие силы.

Зловещие силы. Его слова напомнили о предупреждении Брэннока, о кудахтанье старого барыги в гостинице. Я вспомнил все, что слышал ранее.

– В том, что вы говорите, есть доля правды, святой отец. Если старые грехи могут привести к тому, что дом станет злым, значит, зло есть и здесь. Я нашел доказательства убийства в гостиной. Расскажите мне об этом. Кто это сделал и когда это произошло?

– Это случилось много лет назад, еще до вашего рождения и до рождения вашего отца. Но город не забыл. – Он странно посмотрел на меня. – Меня самого не было в живых, когда это случилось, сын мой. Но я читал отчеты, и они говорят о том, что это сделал не человек, а некто извне!

– Что-то от… – Я замолчал, нахмурившись. – Простите, святой отец, но я поражен, что вы, человек Церкви, осмеливаетесь признавать существование сверхъестественных сил. Вы, верящий во всевышнего, доброго Бога!

– Да, добрый Бог. Но этот человек – глупец, который не понимает, что были и другие боги, менее добрые, которые правили землей раньше… – Я знаю, что выглядел потрясенным, – Я старый человек, сын мой, и не претендую на великие знания. Возможно, скоро я постигну истину этих тайн, но я точно знаю, что даже у Бога есть свои враги. Вера, истина и свет изгнали многих из них с земли. Но все еще существуют Врата… – Он посмотрел на меня мрачным взглядом. – Врата, через которые они могут пройти. И если эти Врата будут открыты…

Когда-то, много лет назад, здесь, в Энстонской лощине, открылись Врата. Бог, злой бог, одно имя которого осквернило бы мои уста, прошел через них, и я боюсь, что теперь Врата снова открылись для него.

Я вскочил на ноги.

– Это разговор сумасшедшего! – взорвался я. – Когда я переехал в Энстон Холлоу, в нем не было ни зарешеченных дверей, ни запертых окон. Я не открывал никаких дверей, это все часть заговора, направленного на то, чтобы изгнать меня из Котсуолда, только потому, что я американец. Иностранец. Мне стыдно за вас, отец. Потому что вы предали свою веру. А теперь я желаю вам доброго дня!

Он покорно поднялся.

– Хорошо, сын мой. Мир тебе!

Он ушел, и я пишу это в порыве негодования. За пару пенсов я бы написал резкое письмо епископу, и рассказал бы ему о тонкостях, до которых опустился этот ничтожный приходской священник. Такие люди, как он, позорят Церковь.

Энстон Холлоу, Полночь

Я принял два снотворных порошка и ждал, когда они подействуют. Пока они не подействовали, я писал еще какое-то время.

Наступила полночь, и луна за окном была затянута облаками, которые скользили по ее угрюмой поверхности, как призрачные пальцы. Неподвижный ночной воздух был насквозь пропитан тайной, ощущением необъяснимого ужаса. Это потому, что я, хоть и цивилизованное существо, но все же не мог не помнить о том, что в этом доме лежал труп.

Почему мы, живые, так боимся безобидных мертвецов? В какой-то момент мы целуемся, смеемся и разговариваем, любим и становимся любимыми. Затем вспышка острой боли, рывок, разрыв серебряной нити, лицо любимого бледнеет, тело напрягается, что-то ускользает из липкой плоти, и что-то новое, странное и ужасное прокрадывается в это мрачное жилище…

Я зевнул: «Я скоро засну, – подумал я, – я засну и забуду об этой проклятой трубе, которая с таким нескончаемым упорством вьется по лесам и лужайкам».

Этим вечером в ночных свирелях звучало нечто новое и странное. Звук, похожий на человеческий голос, в котором смешались страдание и экстаз. Смерть бедняжки Белль подействовала на меня сильнее, чем я предполагал. Как будто трубы украли ее голос, как будто это она напевала ту печальную ночную мелодию.

Энстон Холлоу, 16 апреля

Я боялся этого!

Трагическая смерть дочери свела Марту с ума. Долфин пришел разбудить меня утром, окаменев от отчаяния. Ночью он ничего не слышал, но утром Марта исчезла.

Мы искали ее. Ее нигде не нашли, но мы нашли свидетельства того, что она была в одном месте. Карьер, в котором лежало изуродованное тело Белль. Там были платок Марты и ее туфли. Следы ее ног и рук. И… Эти цветы, эти прекрасные, необычные бутоны, которые природа щедро усыпала на безвременной могиле бедной Белль, были сломаны! Их увядшие головки лежали, свернувшись, на земле. Их высохшие стебли поникли. Эти крепкие, стройные, танцующие стебли, на которых так гордо распускались цветы, были срезаны и унесены прочь.

Это было ужасно. Безумная женщина, без обуви и полуголая (мы нашли ее юбку у подножия мелового карьера), должно быть, очень устала, бродила где-то по сельской местности, сжимая в руках жалкую горсть увядших стеблей. Я попросил полицию разыскать ее и обращаться с ней как можно мягче, когда они ее найдут.

Энстон Холлоу, 16 апреля

Они нашли Марту. Вернее, ее тело. Потому что душа бедной Марты отправилась в загробный мир, чтобы присоединиться к душе ее дочери.

Поисковая группа нашла ее лежащей в лесу за нашим домом. Возможно, в конце концов, это и к лучшему, что она была мертва, потому что она явно была сумасшедшей. Она сняла с себя последние остатки одежды и, когда ее нашли, лежала лицом вниз в зарослях душистых весенних цветов, словно пытаясь прижать их к груди в своем последнем, печальном прощании.

Причина смерти неизвестна. На шее и груди у нее были синяки, а на губах застыло выражение мучительной боли. Возле одной ноги валялся обломок гнилой древесины; на лбу синела ссадина. Коронер предполагает, что в бреду она, возможно, поскользнулась на этом куске дерева, упала и получила повреждения внутренних органов.

Они хотят сделать вскрытие, чтобы выяснить причину. Тем временем я предложил Долфину вернуться в Лондон и попытаться забыть эти ужасные события. На его горе страшно смотреть. Он сердито отстранился, когда я предложил ему уехать и поклялся, что не поедет, погрозил кулаком деревьям, лесу, небу.

– Это то, что убило их! – бушевал он. – Теперь я все понимаю. Музыка… гравюры… цветы....

Я успокаивал его, как мог. Я знаю, что он чувствует. Музыка становилась невыносимой. И эти овцы или козы. Но он не должен винить в своих бедах такие неизбежные вещи, как…

Цветы? Странно, что обеих женщин нашли лежащими среди цветов, не так ли? Но нет! Это просто совпадение. Цветы были разного сорта. Те, в которых мы нашли бедную Марту, были более сочными, золотистыми и в полном цвету. Зрелые, крепкие на вид растения. Как и сама Марта…

Энстон Холлоу, 19.00

Джош взял мое ружье и ушел в лес. Не знаю, что он собирается делать, но боюсь за него.

Позже

Если бы я только мог что-нибудь сделать! Я сидел, размышляя, и ждал. Музыка стала звучать сильнее. Звуки всегда становились более пьянящими, когда сумерки сменялись тьмой, а ложные тени сумерек заменяли серебристыми завитками луны.

«Интересно, – думал я, – сможет ли Джош… Что это было? Это был выстрел? Я должен посмотреть! Не случилось ли чего…»

Энстон Холлоу, 17апреля

Я понемногу начал понимать все это. Джош был прав. Я не понял, что он имел ввиду, когда сказал, что все связано воедино – музыка, гравюры, цветы…

Эти цыгане! Где бы они ни были… Я так и не смог найти их лагерь, они ответственны за смерть Белль и Марты. А теперь еще и Джош!

Прошлой ночью я слышал выстрел. Я побежал в том направлении, откуда он прозвучал, с револьвером в руке. В лесу, менее чем в пятидесяти футах от того места, где мы нашли тело Марты, я нашел Джошуа. Вернее, то, что от него осталось.

Это было ужасно! Он был избит до смерти, буквально избит дубинками до полусмерти. Как будто какое-то огромное демоническое чудовище намеренно растоптало его своими чудовищными копытами. Даже его лицо превратилось в кровавую неузнаваемую маску. Но в искалеченной руке он все еще сжимал мой дробовик, из которого был выпущен единственный патрон! Но это был не монстр. Это были те…

Цыгане. Я знаю, что я прав. Кто еще мог бы играть, играть, играть эту грустную, пронзающую сердце музыку весь вечер и всю ночь напролет? У кого еще есть незарегистрированные стада на соседних животноводческих фермах? Кто еще решился бы на последнюю садистскую насмешку – бросить тела женщин, которых они изнасиловали, и мужчин, которых они жестоко убили, в прекрасные заросли? Тело Долфина тоже лежало среди цветов. Жесткий, ощетинившийся папоротник, стойкий и непреклонный, как ополченец…

Ополченец? Хватит об этом! Теперь я знаю. Я отправляюсь в город и буду настаивать на том, чтобы эти убийцы были найдены, а их подлые деяния были отомщены.

Позже

Что это? Неужели я единственный человек в заброшенной деревне? Вскоре после того, как я сделал свою последнюю запись, я зашел в Готсвольд-кум-Ли, и там никого не было! Эта деревушка – город-призрак. Двери заперты, ставни подняты и заперты на засовы, даже булыжная мостовая гулко отзывалась на мои шаги. Вокруг не было ни души. Только несколько бродячих собак и кошек, которые беспокойно шарахались от меня.

В лиственницах не поют птицы, на пастбищах не пасется скот. Видны признаки поспешного бегства из города. На боковых дорожках видны следы шин, в пыли валяются обрывки штор и белья, как будто их забыли люди, убегавшие в спешке.

Я попытался найти телефон. Но, кроме как вломиться в чужой дом силой… я не смог этого сделать. Итак, я вернулся в Энстон-Холлоу, размышляя и удивляясь.

Происходит что-то странное. Я знаю, почему я не видел животных в Котсуолде. Они все здесь, на моей территории. Коровы, овцы, петухи… даже обычно дикие обитатели лесов, похоже, выбрали это место для проведения своего собственного безумного ритуала!

По дороге домой я прошел на расстоянии вытянутой руки мимо олененка, легконогого создания с добрыми глазами, в красивых серо-коричневых крапинках. Он не отшатнулся от меня. Казалось, он даже не заметил меня. Он медленно, словно загипнотизированный, словно завороженный, шел к лесу, который примыкал к моему поместью. Еще там была ласка, кролики, белки, медведи, бурундуки. Все они, словно притягиваемые магнитом, были прикованы к одному месту. Все это походило на какой-то странный тайный шабаш зверей.

Внезапно я услышал шаги снаружи и чуть не расплакался от радости. Это был священник. Склонив голову, он брел по усыпанной гравием дорожке. Значит, я не один… не один… Я должен взять под контроль свои эмоции до встречи с ним лицом к лицу. Эта музыка… эта вечная, пронзительно-сладкая, манящая, черт возьми, музыка… пульсировала в моем мозгу мягкими, ласкающими пальцами сирены. И, признаюсь, теперь я боялся. Ужасно боялся. Он постучался в дверь.

Позже

Я не должен этого упоминать!

Если это когда-нибудь найдут, меня повесят. Позже, когда все это безумие забудется, мои собственные слова уничтожат меня…

Уничтожат меня? Я уже уничтожен. Теперь уже не имеет значения, буду я писать или нет, я могу завершить свое повествование....

Священник пришел с предупреждением. Но на этот раз он также пришел с доказательствами. С письмами и отчетами, с выцветшими остатками дневника, похожего на тот, что я веду сейчас. После приветствия он молча протянул их мне. Он сказал только: «Прочти, сын мой».

И я прочитал. Мне стала ясной причина всего, что произошло. Наконец я повернулся к нему с испуганными глазами.

– Может… может ли это быть правдой? – Я задыхался…

Он медленно кивнул.

– Совершенно верно, сын мой. Это зло, с которым мы боремся, страшное зло из далеких веков. Ты открыл Врата, чтобы освободить того, кто… – Он набожно перекрестился. – Теперь они должны быть закрыты снова, прежде чем графство падет под громоподобными копытами Дьявола.

– Но там не было никаких врат, отец! Клянусь тебе, я не открывал ни одной двери.

Затем мои глаза широко раскрылись. Мои нервные пальцы нащупали письмо на столе. Я увидела его и ахнул. Письмо было от моего лондонского аптекаря. Я сказал:

– Нет! Я понял! Там есть врата! Мы с Долфином действительно открыли их! Колодец!

– Колодец?

– Да, в лесу. Пойдем…

Мы вместе вышли из дома, пересекли ровный газон и вошли в прохладную безмятежность леса. Было еще светло, но солнце начинало разгораться ярче в последнем рубиновом луче, который пронзает полотно неба перед тем, как ночь окутает его тьмой. Деревья над нами шумели и причитали. Вокруг нас послышались тихие шаги. В переплетении ветвей что-то странно затрепетало. Мимо нас слепо прошмыгнула дворняжка, не замечая нас, ее манила бесконечная трель, доносившаяся теперь из леса вдалеке.

Мы добрались до колодца, и я указал на него.

– Вот он! – воскликнула я. – Вот Врата. Мы с Долфином открыли их совершенно случайно. И теперь это позволило Ему пройти. Он…

– Не произноси Его имени! – Святой отец словно пролаял эти слова. Затем, более мягко сказал, – Люди в обычных обстоятельствах могут называть Его по имени, сын мой, и не бояться возмездия. Но здесь, в Его святилище… – Он покачал головой… – Пойдем, давай поработаем.

Он усердно взялся за дело. Это был пожилой человек, седой от старости, но сильный в любви к добру. Он помог мне вернуть на место железную обшивку ворот. Мы преодолели половину пути и остановились перевести дух…

Я не знаю, что за безумие овладело мной тогда. Я знаю только, что солнце начинало скрываться за холмами, и что тьма на призрачных ногах прокралась в крошечную рощицу. И что звуки свирели, которые были далеко, становились все ближе и ближе, пока их безумие не запело в моем мозгу, не заструилось по моим венам, как крошечные пузырьки радости.

Я почувствовал непреодолимое желание прекратить работу не только на время, а навсегда. Злорадный, отвратительный голосок внутри меня, казалось, приказывал: «Отдохни. Отдыхай и играй. Цивилизация – это ложь. Только леса, деревья и цветы – это истина. Играй. Играйте бесстыдно, бесконечно, как животные и птицы. Сними свою душную одежду и…»

Моя работа приостановилась, а затем и вовсе прекратилась. Святой отец заметил меня. Он тоже прекратил работу. Посмотрел на меня, в его глазах читались недоумение и страх за меня! Он мягко сказал: «Сын мой…»

С усилием я заставил себя улыбнуться и сказал:

– Все в порядке, отец. Просто у меня закружилась голова, – я наклонился, исподтишка наблюдая за ним.

Он тоже вернулся к своей работе, потянул за щит, который должен был снова закрыть ворота. Я наклонился и поднял огромный камень. Он не заметил, как я начал опускать его ему на голову....

Но я не смог! Как будто какая-то сила удержала мою руку. В ушах зазвенели крошечные колокольчики, демонический голос прошептал: «Крест!»

Ах, но я был умен! Я положил камень и попросил священника отвернуться. Когда он повернулся, я стоял перед ним на коленях.

– Я не могу сделать это нечистыми руками сказал я ему. Отец, я согрешил. Отпусти мне грехи, чтобы я мог помочь навсегда покончить с этой страшной опасностью.

– Давай поторопимся, сын мой, – взмолился он. – Наступает темнота. Мы должны закончить нашу задачу до того, как…

– Сначала прости меня! – Я плакал. – Прости меня, стоящего здесь на коленях перед тобой. Дай мне подержать крест в руках.

Он терпеливо улыбнулся и снял распятие с шеи.

– Хорошо, сын мой. Во имя…

В этом не было ничего особенного. Все еще сжимая распятие в кулаке, я поднял камень и опустил его. Снова. И снова. Перед смертью его глаза встретились с моими. В них не было упрека. Никакой вины. Только печаль и невыразимая жалость…

Что-то сильно обожгло мою ладонь, опалило ее адским пламенем. Я с воем уронил крест на землю. На моей руке не осталось шрама. Звук становился все ближе и ближе, казалось, он разрастался надо мной, проходил сквозь меня, стал частью меня. Я дико расхохотался… как в бреду…

Восемь часов назад! Это было восемь часов назад. Но кажется, что прошло восемь столетий или восемь эпох.

Сколько жизней я прожил с тех пор? Я был одарен больше всех смертных. Я был спутником трав, другом и доверенным лицом деревьев.

Я бродил по садовым дорожкам, по лесным полянам, без одежды, как в тот день, когда я родился. Я слушал пение ручьев и понимал его смысл.

Я беседовал с птицами, слышал легкомысленный смех на языке оленят, лис и кротов.

Я знал и любил всю Природу, был ее частью и понимал ее. Я лежал, прижавшись задыхающимся телом к лону земли, и чувствовал, как ее прохладные зеленые губы отвечают на мою страсть. Я слышал мистический смысл его игры на свирели; танцевал под горько-сладкую музыку, созданную им самим....

Но за это нужно было платить… Неизбежная цена. Я знаю эту цену и жду этой расплаты. Теперь я знаю, кто он такой, я знаю, кто прошел через него, когда мы с Долфином – сколько веков назад? открыли запечатанные врата. И я знаю его пути. Для тех, кто служит ему, есть только одна плата – единственная ночь познания и высшей радости. И затем…

Столетия назад была Серена. И все же она тоже служила живым тростником, на который он мог подуть, чтобы привлечь свою следующую любовь. Была Белль. Эти цветы без стеблей… свежий, новый звук свирелей на следующий вечер.

Для женщин бессмертие в его ослепительно-сладком пении. Для мужчин, которые смотрят ему в лицо, смерть. Долфин взглянул на него и умер. Столетия назад другой хозяин Эстонской лощины увидел его лицо. И на полу остались пятна от…

Стой, это что, шаги? Это. Это. Он идет! Я чувствую, как само его присутствие звучит в моих костях, в моих венах, в моей крови! Завораживающая музыка его бесконечного пения приближается. Я дрожу, не могу сказать, от радости или от страха. Я жду здесь, умоляющий, склоненный и готовый. Стук его копыт приближается…

Воздух опьяняет благоухание миллионов распускающихся цветов. Аромат зелени – это аромат весны, чувственное очарование пышущего жаром лета, иссушающая сладость осени. И все же сквозь все это чувствуется затхлый запах зверя. Грубый, мохнатый запах козла.

Ближе. Ближе. Звуки волынки кружат в моем мозгу сводящую с ума мелодию. Мой пульс учащается, сердце бьется, как струя фонтана, трепещет, как горный ручей. Огромная дубовая дверь распахивается. Сильный ветерок с улицы пробегает по моей коже, вызывая странные мурашки по моему обнаженному, скорчившемуся телу. Я поднимаю голову. Я медленно, со страхом поднимаю взгляд…

Это он! Я вижу раздвоенные копыта, гротескные, черные, невероятно тонкие голени, спутанные бедра. Мои руки дрожат. Я больше не могу писать. Он здесь! Мои глаза поднимаются к его животу, к груди! Я вижу раздвоенные копыта; это невозможное, эльфийское лицо, бесконечно морщинистое над зарослями безумия…

Эта тощая борода! Эти руки! Рогатое лицо горгульи и танцующие глаза. Мой господин Пан! Пан!

Он приближается! Козлоногие конечности поднимаются. Их копыта похожи на стальные буквы М с закругленными краями. Нет, хозяин, нет! О, прощай, Пан!

АМЕРИКАНСКОЕ КОНСУЛЬСТВО,

ЛОНДОН,

30 апреля

Дэвид Брэннок,

эсквайр, член Авторского клуба,

Нью-Йорк.

Уважаемый мистер Брэннок:

Настоящим мы прилагаем записную книжку Питера Чандлера, чью странную смерть вы просили нас расследовать.

После прочтения этой необычной рукописи вы с готовностью согласитесь, что мистер Чандлер, как установило следствие, был безнадежно безумен. Полицейские власти убеждены, что именно он во время приступов мании убийства убил не только отца Джереми из Котсуолда, как он здесь признается, но и трех слуг из его семьи.

Запутанным аспектом этого дела является тот факт, что мистер Чандлер не мог нанести своему собственному телу те надругательства, которые привели к его кончине. Его тело было не только ужасно раздавлено и изуродовано, но и на теле и полу под ним были обнаружены десятки крошечных отпечатков в виде изогнутой буквы "М".

Полиция, по настоянию перепуганных жителей Котсуолда, закрыла “колодец", который был навязчивой идеей Чендлера. Расследование также носит ограниченный характер, но, если позже появится дополнительная информация, мы свяжемся с вами.

Искренне ваш,

Т.Р. Эллиот, заместитель госсекретаря, консульство США.

Настоящий охотник

Ланнихан весьма возмутился тем фактом, что было зачитано заявление Грея Дж. Маргрейва на членство в Клубе. И он обратился к исполнительному комитету: «Джентльмены, я отдаю свой голос против этого! Он хуже калеки! Как мы будем выглядеть, если членом Охотничьего клуба станет человек, который никогда в жизни не сидел верхом на лошади?!»

Были и другие в Клубе, которые чувствовали то же, что и Ланнихан, и говорили об этом. И было весьма рассудительным придержать свое мнение до тех пор, пока О'Хара мудро не выскажет свое мнение. Вот уже тридцать лет О'Хара проявляет благородство своей диктатуры и тирании в делах Лонгдича из-за своей бархатной оболочки. И наконец О'Хара заговорил:

– Тише, джентльмены! Вы галдите, как дворняги, а не как спортсмены, за которых себя выдаете. Так ли уж важно, что мужчина не может ходить?

– Или ездить верхом! – добавил Ланнихан. – О'Хара, это Охотничий клуб. Что за

удовольствие Маргрейв сможет найти здесь? Он не может участвовать в наших охотах или испытаниях. Ему не понравятся наши танцы. Он ничего не может делать, кроме как сидеть у огня и…

– и что еще…, – прервал его О'Хара, мягко подметив, – Что может быть лучше, чем сидеть перед потрескивающим поленом с высоким стаканом в руке и согреваться

приятной беседой друзей?

Ланнихану хватило ума заткнуться, потому как в тени Старого Мира прозвучала почти невнятная речь О'Хары, и когда это происходит, приходит время наступить на яйца. А поскольку ни у кого из присутствующих, включая Ланнихана, не было ни малейшего желания выслушивать упреки О'Хары, членство Маргрейва было одобрено

при первом голосовании.

И так Грей Маргрейв поселился в Лонгдич. Поселился в буквальном смысле этого слова, переехал и жил в Клубе. Там, где большинство из нас, связанных бизнесом, пользовались услугами клуба лишь для общения на выходных, Маргрейв, будучи в отставке, был достаточно свободен и богат, чтобы поселиться в этом доме. Он не позволял вмешиваться в дела клуба всему, что касалось его работы и бизнеса в любом виде. В его комнатах была установлена личная радио-связь, и он привез с собой своего человека, Малдуна, который заботился о его немногочисленных личных нуждах.

Его приход изменил атмосферу Клуба, но не так, как вы могли бы подумать. Даже Ланнихан был вынужден признать, что после нескольких коротких недель пребывания Маргрейва в его составе, клуб стал еще более популярным, а помещение стало более уютным, более пригодным для жизни местом.

Раньше члены клуба не любили собираться в нем слишком рано по пятницам. Каждый боялся оказаться там первым и прозябать в ожидании в обществе стареющего сторожа и кухонной прислуги, что было весьма скучным занятием для одинокого всадника, нетерпеливо потиравшего запястья у холодного камина.

Много раз я, как и другие, мрачно бродил по территории, заходил в конюшни, ходил через сады, считая минуты до появления О’Хары или кого-то еще. Но теперь все изменилось.

Независимо от дня и ночи любой член клуба, решивший заглянуть на огонек, мог увидеть мягкий свет, льющийся из витражных окон домика, полыхающий камин и Маргрейва сидящего перед ним, а его худое лицо всегда улыбалось в сторону двери, когда новоприбывший входил внутрь.

Благодаря этому, дружеские отношения процветали. Все больше и больше из нас приобретали привычку заходить в клуб один, два, три раза в неделю… уверенные, что там нас ждет дружеское общение, приятная беседа и согревающие напитки.

Маргрейв был худощавым человеком, как я уже говорил. Но его худоба не была хрупкостью молодого деревца. В нем был внутренний стержень жилистая сила волевого человека. И теперь я ясно вижу, что все в нем было похоже на сталь. Его сине-серые волосы на висках, тонкие, словно выцарапанные металлом морщинки в уголках рта и глаз, сами глаза, глубоко посаженные и блестящие.

Иногда, когда мысли или усталость ослабляли бдительность, в его глазах отражалась частица страданий, которые он познал, ибо Маргрейв всегда был калекой. Но он не терял ни минуты на жалость к себе и не пытался заручиться сочувствием своих товарищей. Он был веселым, дружелюбным человеком, но не с тем безропотным, фальшивым мужеством, которое так свойственно многим инвалидам, а с искренней, здоровой жизнерадостностью, которая заставляла вас совершенно забыть о том, что без посторонней помощи он был прикован к креслу перед камином.

Иллюзия, которую он старался создать, и с которой все мы волей-неволей должны были согласиться, заключалась в том, что он не был калекой, что шерстяное одеяло, туго натянутое на его исхудалые колени, было всего лишь защитой от прохладных сквозняков, гулявших по зданию клуба. Посторонний человек, посетивший Клуб, легко мог бы поверить, что Маргрейв, задумчиво развалившийся в кресле, один из всадников, слишком уставший, чтобы возвращаться в город, решил переночевать в сторожке.

Маргрейв был скрупулезен в своем требовании, чтобы ни один член клуба не беспокоился из-за его физического недостатка. Он не допускал никаких намеков на свою беспомощность с самого первого дня. Когда в конце вечерней беседы наша маленькая компания распалась и Корсон грубовато-дружелюбным тоном сказал: «Пора ложиться спать, ребята! Маргрейв, могу я помочь вам добраться до вашей комнаты?»

Маргрейв просто посмотрел на него, не враждебно, но слегка приподняв брови, словно в недоумении: «Что вы, нет, спасибо, Корсон, – ответил он. – Я думаю, что я выкурю еще одну трубку, а затем побегу наверх».

Это было похоже на него – говорить так. Он «взбегал» по лестнице. Именно Малдун, его суровый, но верный слуга, ухаживал за Маргрейвом, но когда и каким образом, оставалось загадкой. Конечно, никто из членов совета никогда не видел, чтобы Маргрейв поднимался или спускался по лестнице, ведущей в его покои. Его постоянным местом публичного пребывания в клубе было широкое сафьяновое кресло справа от камина. Там его можно было застать в любое время. Если он был один, то обычно курил и смотрел на мерцающий огонь, или, чаще всего, он читал книгу о лошадях, гончих собаках или охоте, потому что эти вещи были его страстью.

Когда наши общие беседы касались лошадей и всадников, именно Маргрейвобычно брал бразды правления в свои худые, с прожилками руки. В его серо-стальных глазах отражался мягкий огонь камина, а его стройное тело подавалось чуть вперед в кресле, как будто он готовился, скажем, к падению в грязную воду или в глухую канаву вслед за собакой или добычей. И хотя он никогда в жизни не сидел на лошади, он знал все, что только можно было знать о всадниках и их скакунах. Вы можете задать ему самый неожиданный вопрос о том, как звали чемпиона по стипльчезу двадцатилетней давности, о шелках малоизвестной конюшни, об особенностях запаха малоизвестной породы собак – и получить ответ. Он узурпировал авторитет нашей охотничьей библиотеки, и это было справедливо… Потому что он прочитал все, что касалось этой темы, и знал, какие теории верны, а какие вызывают нарекания…

«Поверьте, – любил повторять О'Хара, – я суммирую знания этого человека с кучей дурацких учебников. И это при том, что вдобавок он полупьян. Для него езда верхом – это кредо, а не просто хобби, как для таких, как мы!» – что в устах Джеффри О'Хары было поистине высокой оценкой,

Этот человек был мягким, невероятно мягким. Его речь не была запятнана горькой злобой, которая так часто отличает некомпетентных людей. Было время, когда наш клуб устраивал Осенний фестиваль, ежегодное мероприятие, на котором мы позволяем нашим женам и возлюбленным войти в пахнущую седлом святость нашего уединения.

Маргрейв всегда одевался по-праздничному в таких случаях. Его одежда была такой же белой, как у любого члена клуба, а его клубный платок – таким же гордым. И если его розовые цветы никогда не испытывали на себе ни жгучего ветра, ни ударов ежевичного дерева, то их глянцевая новизна была тщательно отшлифована до незаметного возраста – и если присмотреться повнимательнее, то можно было заметить выцветшее пятно, которое вполне могло быть пятном от пыльной конюшенной грязи.

Так он и сидел в тот вечер, потягивая напиток и радостно кивая головой в такт музыке, когда Салли Лу Эмберс (та, что позже вышла замуж за нынешнего Гринуэя) в беззаботной веселости приблизилась к его креслу. Она познакомилась с Маргрейвом только в тот вечер, и, надо отдать ей должное, она была не первой, кого ввело в заблуждение то, что он скрывал свое физическое состояние. Так оно и случилось.

– Мистер Маргрейв, вы не можете просто сидеть здесь, когда все остальные мужчины танцуют. Потанцуйте со мной! – И, смеясь, она потянула его за руку.

Для всех нас, стоящих рядом, это был ужасный, неловкий момент. И я даже не могу предположить, кто смог бы нарушить мертвую тишину, воцарившуюся в ответ на ее слова, и сказать какую-нибудь глупость, если бы не сам Маргрейв.

– А теперь извините, мисс Амберс, – с сожалением улыбнулся он. – Мне действительно жаль, но я не могу танцевать сегодня вечером, как бы мне этого ни хотелось. Видите ли, правда в том, что… – мы все затаили дыхание, пока он колебался. – …правда в том, что сегодня утром я был в ударе и немного повредил старую лодыжку, знаете ли. Так что, если вы наберетесь терпения к неуклюжему старику, и переждете эту неприятность… – и, конечно, она так и сделала, и все просто рассмеялись из-за глупого падения Маргрейва в … – эту проклятую канаву, моя дорогая. Я мог бы догадаться, что газон будет мягким…» – и беседа продолжалась, пока Гринуэй, бледный как полотно и извиняющийся, наконец не пришел, чтобы забрать ее…

Так снова наступила весна, и осень, и еще другие весны и падения, пока не прошло пять лет. И даже сейчас, оглядываясь назад, я не могу понять, куда делись эти годы. Ибо единственное, что я помню о тех исчезнувших временах года, – это то, что в те времена Лонгдич переживал золотую эру, а затем нечто неприветливое проникло в нашу жизнь.

Клубная жизнь, которая сделала нас самым веселым и счастливейшим обществом всадников на Востоке, если не во всем мире. Так или иначе, в те годы наши наездники всегда получали своего лиса. И, возможно, я тоже старею, но мне кажется, что в те дни воздух был более ветреным, а дерн – более упругим, а леса и холмы Лонгдича зеленее и благоуханнее, чем сегодня.

Конечно, у нас были более красивые лошади, чем когда-либо прежде и все это было делом рук Маргрейва, потому что именно он, сидя в своем кресле-каталке перед камином, состязался умом и хитростью с торговцами лошадьми, выбирая и отвергая их со сверхъестественной рассудительностью, чтобы медленно, но верно создать для нас идеальную конюшню охотников. И именно его кошелек ослаб, когда «Рокуэй Стейблз» обанкротились, и их прекрасная компания оказалась в плахе, а оттуда попала к нам.

Он также разбирался в собаках, и только настоящий охотник поймет, что я имею в виду, когда скажу, что именно он «настроил» нашу стаю, настроил ее так, что музыка преследования превратилась в звонкую симфонию. Тогда неудивительно, что, хотя О'Хара сохранил за собой лидерство в охоте, члены клуба создали специальный кабинет для Маргрейва. Почему-то это казалось необходимым. Я до сих пор помню, как, когда ему сообщили о его избрании директором клуба, его лицо исказилось от счастья, а его худая рука выскользнула из-под одеяла, чтобы промокнуть щеки. Но его ответ был типичным.

– Черт возьми, ребята, – кашлянул он, – вы сошли с ума! Я не имею права… Ну, черт возьми! Давайте все выпьем!

В том же году молодая Кобылка Джиппера Таппена, Принцесса, выиграла золото в беге с препятствиями в Даунсе, и Таппен поехал домой с триумфальной улыбкой на широком лице, неся свой трофей. В тот день мы все собрались в клубе, чтобы поприветствовать его, но он даже не ответил на наши приветствия. Он прошел прямо через зал, неся огромный кубок, который выиграла его кобылка, Грею Маргрейву.

– Грей, – сказал он, – это ты выбрал принцессу для меня, и именно благодаря твоим советам по тренировкам она выиграла Кубок Чейза. Так что это твое!

И он вручил этот большой трофей Маргрейву, чьи руки задрожали от волнения так, что чашка упала на пол. На ее боку все еще видна вмятина, но я знаю, что это был самый счастливый момент в моей жизни.

Пять лет! Теперь, оглядываясь назад, я удивляюсь, как же так получилось, что в те дни я никогда не замечал, что лицо Маргрейва все больше худеет, что его седеющие волосы становятся совсем белыми, что его некогда крепкие плечи начинают все более и более неуверенно опускаться.

Но я не замечал всего этого, и поэтому для меня было шоком, когда, насвистывая, я вошел в клуб однажды вечером и обнаружил, что его нет на своем обычном месте в кресле у камина. О'Хара был там, стоя спиной к огню, и Джеффрис и Уилкоксон. Руперт сидел на табурете, глядя на огонь.

О'Хара поймал мой вопросительный взгляд и выразительно поднял голову.

– Наверх, парень. Он нездоров.

Даже тогда я не мог в это поверить.

– Наверх? – Тупо повторил я. – Маргрейв?

– Он уже несколько месяцев чувствует себя неважно, парень, – серьезным тоном сказал О'Хара. – Только благодаря его великому сердцу он сидит здесь, а мы суетимся и забалтываем его своими мелкими неприятностями.

– Но это же не может быть что-то серьезное! – воскликнул я с протестом. – Ведь только вчера я разговаривал с ним…

– Возможно, так оно и есть, парень, – согласился О'Хара.– И разве не так было всегда со всеми нами? Но я боюсь… доктор боится… что это может произойти совсем скоро.

– Нет! – Сказал я, пожалуй, чересчур громко. – Нет! Это невозможно! Я в это не верю!

Но лису невозможно удержать в кустах, а гончую – в лощине. И даже сердце сильного человека не может устоять, когда приближается последний охотник. И хотя мы ждали, пока другие участники Клуба один за другим узнавали новости и спешили в него, в наших силах было сделать больше, чем ждать. Ждать и надеяться пока наверху доктор и старый Малдун тщетно боролись за жизнь Маргрейва.

И когда старый Малдун, наконец, прокрался вниз по лестнице, и отблески камина заблестели на его высохших старых щеках, никто из нас не смог заставить себя нарушить молчание. Только теперь хорошо, что именно Леннихан, в конце концов, снял блестящие, бывшие в употреблении шпоры Маргрейва с вешалки для членов клуба, чтобы бережно повесить их рядом с другими ржавеющими шпорами на доску почета Старых членов....

Есть еще кое-что, и это самое странное, если вдуматься. О'Хара говорил, и в его голосе звучали отстраненные нотки, которых я больше никогда не слышал.

– Вера, – сказал он, – и я хотел бы, чтобы мы сейчас были на Родине. Там тоже осень, и поля все в багрянце и золоте, и Маргрейв наконец-то осуществит свое желание, увидев розовые мундиры и услышав лай гончих на рассвете.

– Я помню, – сказал он, тяжело отворачиваясь от нас, – историю, которую я слышал, когда был мальчишкой на Островах. Там вам скажут, что о старом спортсмене можно сказать то же самое, что и о старом солдате… что он не умирает, а медленно угасает. …

Говорят также, что когда настоящий охотник умирает, он не навсегда расстается со своей шкурой и удилами… но однажды, когда он будет лежать в холоде, его пробудит от последнего сна песня серебряных труб в воздухе и лай смерти гончих. И что он присоединяется к этой охоте, чтобы сражаться изо всех сил. Каждое утро я гоняюсь за лисой, которая является самой хитрой и мудрейшей из всех лис…

Возможно, я глуп. Конечно, это было плодом воображения, и волшебные слова О'Хары вдохновили меня или это было раннее дыхание зимы, которое пронеслось сквозь меня, как слабый холодный ветер с того света. Но сквозь промерзлый воздух, могу поклясться, что слышал где-то далеко, в отдаленных холмах гулкое эхо стука копыт и слабые, далекие звуки серебряного рога…

Четвертое измерение по Энштейну

Или, может быть, это был медленный мяч. В любом случае у Маккоя была отличная подача. Он вылетел у него из рук и добрался до позиции отбивающего примерно в середине следующей недели, а в промежутке между таймами он просто исчез!

– Ну да, значит, я идиот?! Ушел из бейсбола как раз в том момент, когда высшая лига готова была забрать меня из «Кугарз». Что ж, может, ты и прав, но я не с собираюсь рисковать. И Твистер МакКой тоже. Но если вы хотите узнать подробности об «исчезновении» Твистера, из-за которого в прошлом сезоне остальная часть лиги была заморожена, подойдите поближе, и я расскажу…

Все началось во Флориде. В тренировочном лагере «Кугарз». Мы с Твистером

должны были играть в стартовом составе в матче грейпфрутовой лиги. И однажды мы разогревались перед тренировкой.

Он бросал мячи ровно и свободно, как и всегда, демонстрируя приятную смену темпа и довольно хорошую форму для столь раннего сезона. Он забросил несколько мячей, а я тем временем подбадривал его, а затем дал сигнал к броску. Твистер кивнул, рванул в ответ и отпустил! И все! Ничего не произошло больше. Я был готов к

ловле, только никакого мяча не последовало! Я поднял голову и помахал ему:

– Ты не должен так делать, Твистер, – крикнул я ему. – Не кривляйся с мячом, даже на тренировках. Это дурная привычка.

– Кривляйся? – Крикнул Твистер в ответ. – Что, черт возьми, ты имеешь ввиду,

Под «кривляйся»? Я бросил тебе мяч!

– Перестань шутить, – сказал я ему. – Нам нужно играть. А теперь давай. То же самое.

Я присел на корточки. Но Твистер вышел из штрафной.

– Подожди минутку, Джамбо. Я все-таки бросил мяч. Где он?

Ты же знаешь Твистера. Он отличный парень и настоящий друг, но у него не слишком много серого вещества. Он не из тех, кто устраивает розыгрыши. Я выпрямился и уставился на него.

– Ты сделал подачу? – Повторил я. – Ты уверен?

– Надеюсь, что выиграю игру одним ударом! – Твистер выругался.

Я слегка вздрогнул и бросил ему новый мяч.

– Послушай, парень, – сказал я ему. – Здесь что-то странное. Возьми и выброси еще, точно так же, как ты делал в прошлый раз. Слышишь меня?

Он кивнул и стал готовиться к броску. Я присел на корточки и внимательно наблюдал за ним. И я видел мяч в его пальцах. Он не сжимал его в ладони. Я видел, как он снял его с руки, как тот соскользнул примерно наполовину на тарелку, а потом… он исчез! Я посмотрел на него, а он посмотрел на меня.

– Ну что, Джамбо? – сказал он как-то нервно.

Даже не могу предположить, – медленно произнес я. – Давай спросим у старины Мерфи.

Мерфи подбрасывал грибы кучке новичков. Он меньше похож на лидера, чем любой другой игрок в бейсболе. Возможно, это потому, что он в игре с тех пор, как

Конни Мак был еще щенком. Когда мы подошли, он обернулся и свирепо посмотрел на нас.

– Пять баксов! – рявкнул он. – За то, что бездельничал, когда я велел тебе разогреться. Чего тебе надо?!

Мы сказали ему. То есть Джей рассказал ему, а Твистер стоял и смотрел на свою руку, как будто кто-то ночью поменялся с ним местами в метании мяча. Он старался держать ее подальше от своего тела, как-то неуверенно. И когда я закончил, Мерф сказал:

– Давай-ка разберемся, Джамбо. Ты хочешь сказать, что Твистер подбросил мяч, и тот растворился в воздухе?

– Это правда.

Он оглядел меня с головы до ног, став каким-то серо-зеленым от злости, а затем сказал:

– О'кей, парни! С вас по пятьдесят на каждого. Я не собираюсь пить в этом тренировочном лагере. Вас обоих предупредили…

– У тебя есть мяч, Мерф? – спросил Твистер. Мерф с минуту смотрел на него, потом протянул ему один.

– Следи за забором, – сказал ему Твистер. Он потянул и выпустил его из рук. Ну, дальше вы знаете. Мяч начал свое движение из пальцев, как обычно, но потом…

– Это не пятьдесят, – прорычал Мерф, с каждой секундой становясь все более

седым и зеленым. – Это по сотне баксов с каждого! Если вы двое думаете, что сможете быстро обвести вокруг пальца старожила, как…

Он пришел в себя. Черт возьми, в конце концов, ему пришлось смириться. Потому что, сколько бы вы ни утверждали, что это невозможно, Твистер мог это сделать, понимаете? Он не знал, как. Он отбивал их, а я их ловил. Я имею в виду, что я их не поймал. Тем временем Твистер вовсю разбирался с вопящими наблюдателями.

– Куда деваются эти чертовы штуки, Джамбо? – спрашивал он меня дюжину раз.

– Я бросал их туда как обычно. Но, если подумать, не совсем так, как раньше. Примерно на полпути мое запястье слегка дернулось. И тут – бинго!

– Не спрашивай меня, – сказал я ему. – Все, что я знаю, это то, что в тебе что-то есть. Что-то, что может нам чертовски пригодиться, когда мы окажемся в трудной ситуации…

В любом случае, это было правдой. Может быть, вы помните, как Твистер впервые продемонстрировал свою новую игру на фланге в матче регулярного чемпионата? Это было в игре с Серым Соксом. У них было двое на базе, и «Бастер» бросился к базе. Это был замечательный момент, и мне пришла в голову мысль, что «забавная подача» Твистера вполне подойдет сюда, поэтому я дал ему сигнал. Твистер моргнул и попытался отказаться, но я настоял. Наконец он вздохнул, потер мяч, потянулся и отпустил его. «Страйк!» – крикнул судья. Лэш повернулся и уставился на него:

– Что значит «страйк»? – прорычал он.

– Этого мяча нигде не было! Даже близко с тарелкой!

– Дальний угол, – твердо сказал судья. – Ладно, играй мяч!

Я посмотрел на него как на больного.

– У тебя… у тебя есть еще мяч, судья? – Спросил я его.

– А что случилось с твоим?

– Ничего, – сказал я, – кроме того, что у меня его нет!

– Видишь! – взревел Лэш. – Это подделка!

– А ты, доходяга, – заорал судья, – если не заткнешь свою пасть… Что значит, у тебя нет мяча, Джамбо?

– Только то, что мяч так и не долетел до моей перчатки. Он исчез на тарелке.

– Исчез? Куда?

– Ты скажи мне, – умолял я его. – Это мы и сами пытались выяснить.

К этому времени обе команды уже вышли на поле. «Ворвань» Муласки, аутфилдер от «Соксов», заработавший свои два цента.

– Исключи их, судья! – потребовал он. – Это какой-то трюк.

– Джамбо, – строго сказал человек в синем, – даю тебе всего пять секунд, чтобы достать этот мяч.

– Но я не могу! – Закричал я. Я выхватил мячик из его кармана и бросил его в

Твистера у насыпи. – Покажи ему, Твистер!

Я думал, что голова судьи будет слишком маленькой для его выпученных глаз. Все остальные тоже замолкли. Все, кроме Блаббера Муласки.

– Это нечестная подача! – продолжал орать он. – Незаконная подача. Удаляйте их!

Судья почесал затылок и потянулся за книгой правил. Нечестная? Как, черт возьми, мяч может быть нечестным, если он достиг тарелки? Даже если он исчез?

Судья остановил игру. Но он был не единственным. Они даже обратились к Лэндису. Я имею в виду, к другим командам. Вы можете понять, почему они хотели, чтобы решение было принято быстро. Согласно правилам, мяч был подан достаточно честно. Он был подан правильно и попал прямо в цель. Единственное, что он ни разу не пересек цель! К тому времени, как он добрался туда, он уже начал исчезать.

Может быть, вы видели движущиеся снимки, которые они сделали? Когда мяч покидал лапу Твистера, он был большим и твердым, а затем по мере движения стал бледнеть, истончаться и слабеть, пока не превратился в ничто, как только попал на тарелку? Вот что остановило Лэндиса. Он только взглянул на эти фотографии, а потом уехал в отпуск.

Какой-то профессор из Колумбийского университета заинтересовался этим и приехал, чтобы провести множество тестов. Твистер уже устал от бросков. Но, в конце концов, он придумал объяснение, что в игру была введена так называемая геометрия, отличная от обычной. Утверждалось, что Твистер придал мячу забавный поворот, который отправил его в четвертое измерение!

Тогда около сотни других профессоров заявили, что такое невозможно. Они сказали, что парень по имени Эйнштейн, конечно, изобрел четвертое измерение, но ни один тупой игрок в бейсбол, вроде Твистера Маккоя, не смог бы забросить в него мяч. Что задело чувства Твистера, потому что, хотя он и туповат, но не самый глупый игрок в бейсболе. Если кто-то и мог вложить что-то во что-то другое, то это был он.

В любом случае, газетчики проделали хорошую работу, сделав меня и Твистера на какое-то время большими шишками, даже если мы и не пользовались популярностью в раздевалках. Скорее всего, сейчас мы были бы на высоте, поставив Ди Маджио и остальных на уши с этим броском Твистера, если бы не его стремление к славе… Ведь это было «четвертое измерение», о котором они говорили, – это Время,

понимаете?

Ладно, пожалуй, я мог бы закончить на этом. Я рассказывал вам, как у Твистера закружилась голова от успеха и он начал выступать перед публикой. Это было в последний день Чемпионата. Мы уже выиграли три партии подряд, и с подачи Твистера в этой игре все выглядело как чистая победа. Но перед игрой Твистер начал выпендриваться. О нем так много писали в газетах, что он и сам начал в это верить. Он пошел и купил себе коробку новеньких бейсбольных мячей и расписался на них, а меня заставил написать на них «моему Джону Хэнкоку».

Конечно, я купился на это. Я не всегда был сообразительным.

Так что перед игрой, когда зрители начали требовать Твистера, он подал мне знак, и мы выскочили из-за стола и немного раскланялись. Тогда Твистер начал раздавать эти мячики толпе в качестве сувениров, как это делал раньше Рут. Он был уже почти на дне коробки, прежде чем я увидел, что делает этот придурок. От них было гораздо больше шума, чем от движения на трибунах. Это и послужило сигналом. Я быстро огляделся. Твистер, будучи в восторге, забросил все мячи своим трюком в цель! Ни один из них, черт возьми, не долетел до цели. И обошлись они нам по семьдесят пять центов за штуку оптом…

Нет, я не уклоняюсь от темы.. Все сходится. Мы выиграли ту игру, ты помнишь.

Счет был восемь: ноль. Твистер остановил их всего двумя попаданиями, одним во втором тайме и одним – в девятом. Но именно попадание в девятом стало решающим.

Да, это было чистое попадание! Слишком чистое – вот в чем была проблема. Удар в девятом раунде пришелся по мячу, который Твистер никогда не пробивал!

Сумасшедший? Нет, я не сумасшедший. Это правда. Как раз в тот момент, когда Твистер разворачивался, чтобы подать мяч, этот мяч ожил прямо перед тарелкой. Сначала тоненький, потом набирающий форму – маленькое тельце, и, наконец, плавно и уверенно плывущий прямо по центру старого переулка. Неудивительно, что Томпсон купил его за две копейки.

Тем временем Твистер стоял с коробкой и с глупым выражением лица, все еще держа в руке настоящий мяч!

Это была подсказка. После той игры мы с Твистером серьезно поговорили об этом. Вот почему мы больше не играем в бейсбол. Пусть высшая лига кричит за нас. Мы наигрались, спасибо. А знаете почему?

Черт возьми, в этом нет ничего таинственного. Профессор из Колумбийского университета был прав на все сто процентов. Твистер действительно отправлял мячи в четвертое измерение – во Время. Бросая их, они попадали в цель. Только он был недостаточно далеко. Думаю, что где-то в середине этого сезона мячи начнут возвращаться целыми вагонами. Все, что Твистеру нужно было сделать, – это поднять руку, и мячик полетел бы на блюдо. Если бы в следующем году он попал в высшую лигу, у него был бы ретинг выше, чем у Эмпайр Стейт Билдинг!

Монстр из ниоткуда

ГЛАВА I

Берч Паттерсон возвращается

Одним из приятных моментов Пресс Клуба является то, что ты можешь обсуждать все, что захочешь. И этим вечером мы обсуждали кое-что необычное. Джеймисон из газеты «Диспач» упомянул о каком-то сумасшедшем, о котором он слышал, что тот может проходить сквозь стекло. Эндрюс из «Снайпа» из утреннего звонка рассказал невероятную историю о черной душе Родерика Духу, который, как утверждают жители Новой Шотландии, до сих пор бродит по вересковым пустошам близ Антигониша. Потом парень по имени Джо поднял тему Амброуза Бирса «Невидимого зверя».

Помните эту историю? О писателе, которого преследовало гигантское невидимое существо? И кого оно в конце концов поглотило?

Ну, мы немного поразмыслили над этим, и Джеймисон сказал, что все это было фантастично, и что полная невидимость была невозможна. Парень по имени Джо сказал, что Бирс был прав, что невидимость может быть вызвана несколькими причинами. Например, полным отсутствием света, как он полагал. Или искривлением световых волн. Или окраска на длине волны, которая находится за пределами видимости человеческого глаза.

«Чокнутый!» – Воскликнул Снайп Эндрюс. Винки Питерс, который был немного навеселе, промычал что-то вроде того, что «Между Небом и Землей есть гораздо больше вещей, чем может присниться вашей философии», а потом подрался с барменом, который сказал, что его зовут не Горацио.

Я ничего не сказал, потому что не знал. Возможно, именно по этой причине этот незнакомец через несколько минут подошел ко мне и завел разговор.

– Вы Харви, не так ли? – спросил он.

– Да, это я.

– Лен Харви – старший мальчик на побегушках и первый редактор «Стар Телеграм». Ты раскусил меня, приятель. Кто ты такой? – При этом он улыбнулся и сказал, – Давай отойдем в дальний угол, Харви? Там будет потише.

Это прозвучало как издевка, но что-то мне в этом парне понравилось. Может быть, дело в его лице. Мне нравятся суровые лица, настоящие Маккои, загорелые от Старого Солнца, а не от соляриса. А может быть, дело было в его прямой спине и движения плеч. Или дело было просто в том, как он говорил. Я не знаю. В общем, я сказал: «Конечно!» – и мы пересели за угловой столик. Он сделал заказ, и я тоже и мы просто сидели там какое-то время, глядя друг на друга. Наконец он сказал:

– Харви, у тебя не очень хорошая память. Мы ведь уже встречались раньше.

– Я со всеми знаком, – сказал я ему. – Иногда они ездят на черных «Мэриях», а иногда сами рулят. В основном, они лежат в морге с красивой белой карточкой, привязанной к большому пальцу ноги. Или, может быть… Эй! А ты случайно не Ки Паттерсон, который писал раньше для «Ценциннати Ньюс»?

Тогда он ухмыльнулся.

– Нет, но ты близок к ответу. Я брат Ки Паттерсона, Берч.

– Берч Паттерсон! – воскликнул я и ахнул. – Но, черт возьми, тебе это с рук не сойдет! Я поднялся на ноги и начал кричать парням. – Эй, банда…

– Не надо, Лен! – Голос Паттерсона прозвучал неожиданно резко. В нем слышалась нотка беспокойства. Он схватил меня за руку и усадил обратно на мое место. – У меня есть очень веские причины не желать того, чтобы кто-нибудь знал пока о моем возвращении.

– Но, черт возьми, Берч, ты не можешь так обращаться с газетчиками. Эти ребята – твои друзья.

Теперь, когда он сказал мне, кто он такой, я смог его узнать. Но когда я видел его в последний раз, и на самом деле, это была единственная наша встреча, он был одет в рубашку цвета хаки и вельветовые бриджи, а на голове у него был летный шлем. Неудивительно, что я не знал его в штатском.

Я вспомнил ту ночь, два года назад, когда он и его экспедиция вылетели из аэродрома Рузвельта для их исследовательской поездки на плато Маратан в верхнем Перу. Основной целью поездки были научные исследования. Плато Маратан, как вы, несомненно, знаете, является одним из многих Южно-Американских неисследованных пятен. Берч Паттерсон планировал изучить этот регион, попутно оплатив расходы в стиле Фрэнка Бака, «вернув его живым», неважно за каких только редких зверей не раскошелились бы городские зоопарки.

Существом из другого измерения был этот монстр с Марафонского плато. Из ниоткуда оно выхватывало людей, чтобы..?

В течение нескольких недель экспедиция поддерживала контакты с цивилизованным миром. Затем, внезапно…Прошел месяц… два… От исследователей не было ни слова, ни знака. Правительство Соединенных Штатов направило перуанским солонам письма. Перу ответило в мягких дипломатических выражениях, намекнув дяде Сэму, что Ему, лучше было бы держать своих чокнутых авантюристов у себя на заднем дворе. Жаждущая славы летчица собрала средства на «благотворительный рейс», но попытка была пресечена, когда выяснилось, что она уже пообещала трем разным компаниям оплатить их бензин.

Судьба пропавшей экспедиции была предметом удивления в течение девяти дней. Затем на первой странице появились «Необъявленные войны» и Национальный авиационный регистр провел тонкую синюю линию через номер пилота Берчарда Паттерсона и написал под его именем «Пропал без вести».

Но сейчас передо мной во плоти, совсем не пропавший, а очень даже живой, был сам Берч Паттерсон. У меня было так много вопросов к нему, что я начал тараторить, как новичок на своей первой работе.

– Когда ты вернулся? – Я выстрелил в него. – Где твоя команда? Что случилось? Ты добрался до Плато? И кто-нибудь знает, что ты…

– Полегче, Лен, – сказал он. – Всему свое время. Я еще никому не говорил, что вернулся, и на то есть веская причина. Очень веская! Что касается моих людей… – Он мрачно взглянул на меня. – Они… мертвы, Лен. Все. Толанд… Флетчер… Гейнель…

Я на мгновение умолк. То, как он повторял имена, было похоже на звон церковного колокола. Затем я начал думать о том, какая же это была потрясающая история. Я почти уже мог представить себе свое имя под этой сенсацией. Мне так хотелось узнать остальное, что я почувствовал вкус нависшей славы и сказал:

– Мне жаль, Берч. Ужасно жаль. Но скажи мне, что заставило тебя прийти сюда сегодня вечером? И к чему вся эта секретность?

– Я пришел сюда в поисках кого-нибудь, кому я смог бы доверять и надеялся, что никто не запомнит мое лицо, потому что оно изменилось, ну ты знаешь. У меня есть кое-что, Лен. Нечто настолько великое, настолько грандиозное, что я с трудом представляю, как преподнести это миру. И даже не знаю, стоит ли. Мне понравилось, что ты несколько минут назад не вмешивался в тот безумный спор, – он указал на барную стойку, – видимо, потому что ты, очевидно, непредвзято относишься к этому вопросу. Я думаю, что ты тот человек, в чьей помощи и совете я нуждаюсь.

– Что ж, это очень мило с твоей стороны, Паттерсон, сказал я, – но, по-моему, ты меня переоцениваешь. Я держал язык за зубами только лишь потому, что не разбираюсь в научных вопросах. Спроси меня, сколько слов в дюймовой колонке или сколько гангстеров было убито во время последней войны рэкетиров…

– Ты тот, кого я ищу. Мне не нужен человек с научным складом ума. Мне нужен человек с хорошим, здравым смыслом. Он посмотрел на свои часы.

– Лен, ты пойдешь со мной ко мне домой?

– Когда?

– Сейчас.

– Господи, Берч, мне завтра вставать в семь. Мне правда не стоит…

Он наклонился над столом и пристально посмотрел на меня.

– Не тяни время, Лен. Это важно. Пойдешь?

Я же говорил, что я любопытный и я встал.

– Моя шляпа в гардеробной, – сказал я. – Пошли!

ГЛАВА II

То, что случилось в сарае

Поместье Петтерсона находилось в Северном Джерси. Захолустное местечко, в нескольких милях от шоссе.

Было легко понять, как он мог вернуться вернуться таким образом, чтобы никто не узнал об этом. Пока мы ехали, он прояснил мне несколько моментов.

– Я вернулся в Штаты не на обычном лайнере. У меня были причины не делать этого, которые ты вскоре поймешь. Я зафрахтовал грузовое судно, маленькую развалюху, в малоизвестном перуанском порту. Капитан обязался хранить тайну. Он высадил меня и мой… мой груз… – Он на мгновение запнулся, – в месте, которое я не имею права раскрыть. Затем я приехал сюда и открыл дом. Это было всего два дня назад. Я телеграфировал своему брату Ки, чтобы тот немедленно приехал. Но он…

– Он работает в Лос-Анджелесе, – сказал я.

– Да. Самое позднее, когда он сможет приехать, это будет сегодня вечером. Возможно, он будет дома, когда мы приедем. Я надеюсь, что это так и хотел бы, чтобы у меня было два свидетеля того, что я собираюсь показать.

Он нахмурился.

– Может быть, я совершаю ошибку, Лен. Это самая ужасная вещь, о которой ты когда-либо слышал. Может быть, мне тоже стоит пригласить какого-нибудь профессора. Я не знаю. Это настолько невероятно, что я хотел бы, чтобы вы с Ки сначала дали мне совет.

– Так в чем, черт возьми, дело, Берч? – спросил я нетерпеливо, а потом вдруг вспомнил фильм, который видел несколько лет назад. Он был основан на рассказе Герберта Уэллса.

– Это ведь не монстр, не так ли? – я спросил. – Какой-нибудь зверь, оставшийся с доисторических времен?

– Нет, не совсем. По крайней мере, в этом я могу вас заверить. Это не ископаемое, ни живое, ни мертвое. Это нечто, что находится за пределами самых смелых человеческих фантазий.

Я откинулся назад и застонал:

– Я чувствую себя мальчишкой в канун Рождества. Поторопись, парень!

Когда мы подъехали, в доме горел свет. Как и надеялся Берч Паттерсон, Ки приехал из Калифорнии. Он услышал, как мы подъезжаем по гравийной дорожке, и подошел к двери. После была сцена воссоединения, что-то вроде «как дела, старина». Затем мы вошли.

– Я нашел твою записку, – сказал Ки, – и понял, что ты скоро вернешься. Мне не нужно говорить тебе, что я до смерти рад, что ты в безопасности, Берч. Но к чему вся эта секретность?

– Я уже спрашивал его об этом, – сказал я. – Но он не сдается.

– Это что-то, – обвинил Ки, – связанное со старой работой магазин за домом. Я знаю это. Я шарил там сзади и…

Лицо Берча Паттерсона побелело. Он быстро схватил брата за руку.

– Ты не заходил внутрь?

– Нет. Я не смог. Дом был заперт. Скажи мне… – Ки с любопытством уставился на брата. – Ты хорошо себя чувствуешь, парень? Ты уверен, что ты не…

– Ты должен быть осторожен, – сказал Берч Паттерсон. – Вы должны быть очень, очень осторожны, когда будете приближаться к этому сараю. Сейчас я отведу вас туда, но вы должны стоять точно там, где я вам скажу, и не делать резких движений.

Он подошел к библиотечному столу и достал три пистолета. Один из них он спрятал в свой карман, остальные – вручил нам.

– Я не уверен, – сказал он, – что от них будет какая-то польза, если… если что-нибудь случится, но это единственная защита, которая у нас есть. Возможно, вам повезет и вы попадете в уязвимое место.

– В уязвимое место?! – Сказал я. – Значит, это зверь?

– Пойдем, сказал он. – Я покажу вам.

Он повел меня в мастерскую. Она находилась в нескольких ярдах за домом, и это было большое, уединенное строение, не такое большое, как амбар, но достаточно просторное. Моей первой мыслью было, что когда-то им, должно быть, пользовались как амбаром, потому что, когда мы приблизились к нему, я почувствовал запах животных, который ассоциируется у вас с фермами, конюшнями и зоопарками, только сильнее. Это был неприятный, зловонный запах. Вы знаете, что животные пахнут еще хуже, когда они возбуждены? Или когда они много тренировались? Ну, в этом месте так пахло.

Я нервничал, а когда я нервничаю, то всегда веду себя странно и я сказал:

– Если это лошади, то тебе следует почаще их чистить.

Потом я увидел слабое размытое пятно в темноте. Это было Лицо Ки, поворачивающегося, чтобы посмотреть назад. Он сказал:

– Только не лошадей, Лен. Мы никогда не держали лошадей в этом поместье.

Затем мы оказались у двери сарая, и Берч начал возиться с замком. Я услышал металлический щелчок и дверь со скрипом открылась. Паттерсон нащупал выключатель. Внезапная вспышка света заставила меня моргнуть.

– Сюда, – сказал Берч. И предостерегающе добавил, – держитесь поближе ко мне!

Мы протиснулись внутрь. Сначала Берч, потом Ки, потом я. Когда Ки вошел внутрь, я почувствовал, как напряглось его тело и услышал, как он хрипло выдохнул. Я заглянула ему через плечо… И тут я тоже ахнул!

То, что я увидел, было невероятно. Там было две стальные стойки, каждая диаметром около четырех дюймов, глубоко вделанная в прочную стальную пластину, которая была прикреплена к массивному бетонному блоку. В каждой из этих стоек были «глаза» и через них проходил третий стальной стержень, который был забит так, чтобы горизонтальная перекладина надежно удерживалась на месте двумя стойками. И на этом горизонтальном стержне была эта штука!

Это все, что я могу сказать. У него была сущность, но не было формы. Или, если быть более точным, у него были все формы, которые можно себе представить. Ибо, подобно огромной черной амебе или извивающемуся куску аморфной материи, оно изменялось!

Там, где стальной стержень пронзил этот сгусток, образовался свернувшийся коричневатый нарост. Это, я думаю, отчасти объясняло запах животных, но не совсем. Весь амбар был пропитан затхлым запахом.

Затем это Нечто изменилось! Пока я наблюдал, мне показалось, что на стержне какое-то время крутился шарообразный кусок материи. Минуту спустя шар превратился в треугольник, а затем превратился во нечто отдаленно напоминающее куб. Он постоянно находился в движении и постоянно менялся. Но вот что любопытно. Он не менял форму медленно, как амеба, так что вы могли наблюдать, как сфера превращается в продолговатую форму, а продолговатая часть превращается в бесформенный комок плоти. Он произвел эти изменения мгновенно!

Ки Паттерсон воскликнул:

– Боже милостивый, Берч! Что это за дьявольщина? – и шагнул вперед, за плечо брата.

– Назад! – крикнул Берч. – И дернул Ки за руку. Он успел вовремя. Ибо, когда Ки покинул то место, к которому подошел, в воздухе появилось прямо над этим местом еще одна масса того же черного вещества, что была запечатлена на стойке. Сгусток бесформенной вонючей материи, который зиял, как огромная пасть. Затем судорожно сжался как раз в том месте, где мгновение назад стоял Ки!

И вот теперь фрагмент на стержне действительно двигался! Он менял форму так быстро, скручивался и извивался с такой решимостью, что не оставалось никаких сомнений в том, что им управляет разум. И внезапно в поле зрения появились другие похожие сгустки! Черная пирамида ударилась о дальнюю стену сарая, и дрожащее дерево подсказало, что здесь была твердая материя. Черная сфера возникла из ниоткуда, покатилась по полу и остановилась совсем рядом с нами. Самое странное было то, что черный столб попытался пробить пол, но не смог!

Вот, пожалуй, и все, что я помню об этом визите. Потому что Ки вдруг испуганно взвизгнул, повернулся и бросился мимо меня к двери. Я не принимаю медалей за храбрость. У входа он был на четыре шага впереди меня, но я опередил его на целых десять ярдов после.

Спокойным был только Берч. Он не слишком уж расторопно запер дверь мастерской, а затем последовал за нами. Но никто из нас при этом не был спокоен. Хотя его лицо не было белым, как у Ки, а рука, сжимавшая стакан с виски, не дрожала, как у меня, в его глазах был страх. Я имею в виду, настоящий страх!

Виски очень помогло и вернуло мне дар речи.

– Ну, Берч, – сказал я. – Мы это видели. Итак, что, черт возьми, мы видели?

– Вы видели, – серьезно сказал Берч Паттерсон, – то, что убило Толанда, Флетчера и Гейнелла.

ГЛАВА III

Рассказ Паттерсона

– Вай нашел это, – сказал Берч, – на Маратане и Плато. Потому что, знаете ли, мы все-таки добрались туда. Да. Несмотря на то, что у нас испортилось радио сразу после того, как мы покинули Киш, и мы потеряли связь с миром. Какое-то время мы думали о том, чтобы отправиться в Лиму для ремонта, но Флетчер решил, что сможет починить его, как только мы окажемся на твердой земле, поэтому мы не стали возражать. Мы нашли хорошую посадочную площадку на плато и начали наши исследования. – С минуту он молча размышлял, а затем неохотно добавил, – Палеонтологические данные о Маратанах гораздо богаче, чем о люди смели надеяться. Но человек никогда не должен пытаться попасть туда снова. По крайней мере, до тех пор, пока его знания не станут больше, чем сегодня.

– Почему? – спросил Ки. – Из-за этой штука снаружи?

– Да. Это врата для этого и для других подобных ему. Когда-нибудь я расскажу вам обо всех чудесах, которые мы видели на Плато, но сейчас мой рассказ касается только одного из них, того, что вы видели.

Флетчер увидел это первым. Мы покинули лагерь Гейнелла и проводили полевую разведку, когда увидели голый участок в джунглях, окружавших нашу посадочную площадку. Флетчер тут же навел бинокль, и, прежде чем он успел его как следует отрегулировать, он закричал: «Там что-то забавное! Взгляните!». Мы все тогда посмотрели и увидели то, что вы видели несколько минут назад. Огромные, аморфные сгустки угольно-черного цвета, которые, казалось, были сделаны из земли, но не совсем из нее. Иногда эти постоянно меняющиеся фрагменты были подвешены в воздухе без какой-либо видимой опоры. Иногда казалось, что они естественным образом покоятся на твердой почве. Но раз за разом они менялись!

Сгорая от любопытства, мы отправились на это открытое место. И это была ошибкой.

– Ошибкой? – спросил я.

– Да. Флетчер погиб первым. Его убило собственное любопытство. Мне нет нужды рассказывать вам, как он умер. Это было, поверьте мне, ужасно. Из ниоткуда перед ним… а затем и вокруг него появилась одна из реактивных струй… а потом… он исчез!

– Исчез?! – воскликнул Ки. – Ты имеешь в виду – умер?

– Я имею в виду, исчез! Только что он был там, а в следующую секунду и он, и то, что его схватило, растворились в воздухе.

Мы с Толандом в панике по бежали обратно в лагерь. Мы рассказали Гейнеллу о том, что видели. Гейнелл, меткий стрелок и доблестный спортсмен, был недоверчив и по его настоянию мы вооружились и вернулись на крошечную поляну.

На этот раз это существо как будто ожидало нас, потому что оно не ожидало нашего нападения, оно само напало на нас. Едва мы вошли в его владения, как внезапно все вокруг нас покрылось сгустками этой постоянно меняющейся черноты. Я вспомнил, как услышал крик Толанда, высокий и тонкий, как у женщины.

Я смутно припоминаю, что услышал гулкий выстрел из винтовки Гейнеля и свой выстрел.

Я помню, что думал в тот момент о том, что Гейнель был отличным стрелком, что он никогда не промахивался во что бы он ни целился. Но, похоже, это не имело значения. Если попасть в один из этих мясистых комков, то немного потечет кровь… может быть. Скорее всего, он изменил форму. Или полностью исчез.

Это был провал. Мы оставили мертвого Толанда на равнине позади себя. Черное треугольное существо разрезало его тело от груди до паха. Мне удалось оттащить его на полпути от поляны, прежде чем он умер у меня на руках. Потом я остался один.

Я не очень хороший пилот, даже в самых лучших условиях, а тогда я просто обезумел от страха. Каким-то образом мне удалось добраться до самолета. Но при попытке взлететь я сломался. Сам я не пострадал, но самолет разбился. Моя экспедиция, едва начавшись, уже подходила к концу.

Теперь я начинал понимать, почему Берч Паттерсон не хотел, чтобы мир узнал о его возвращении. Такая дикая и фантастическая история, как эта, привела бы его только в одно место – в отделение для психопатов. Если бы я не увидел то, что было там, в сарае, я бы сам никогда не поверил бы в это. Но как бы то ни было…

– А что потом? – спросил я.

– Я думаю, что есть форма безумия, – сказал Берч, – которая храбрее, чем отвага. И что это безумие тогда со мной произошло. Все, что я мог понять, это то, что какая-то тварь, которая меняла свою форму, убила моих товарищей я решил поймать эту тварь, или умереть при попытке сделать это. Но сначала я должен был сесть и выяснить, что это было!

Ки облизнул губы:

– И… и ты понял это, Берч?

– Думаю, да. Но результат моих рассуждений оказался столь же фантастичным, как и сама идея. Вот почему я хочу получить от вас двоих помощь и совет. Я скажу вам, что я думаю, и тогда вы должны сказать, как лучше поступить.

Я налил всем еще порци8ю виски. Это был не мой дом и не мое спиртное, но, похоже, никто не возражал. Ки и я ждали, когда Берч начнет. Берч взял чистый белый лист почтовой бумаги и держал его в руках с каким-то странно отвлеченным видом. Начав, он помахал им перед нами.

– Можете ли вы представить себе, – спросил он, – мир, состоящий всего из двух измерений? Мир, который ученые могли бы назвать ‘Флатландией’? Мир, построенный наподобие этого листа бумаги, в котором могли бы жить существа, не способные даже представить себе третье измерение?

– Конечно, – сказал Ки. Я сам не был в этом уверен, но промолчал.

– Очень хорошо. Смотри. – Берч на мгновение взял карандаш. – Я рисую на этом листе бумаги, крошечного человечка. Он житель равнины. Он может двигаться вперед или назад. Вверх или вниз. Но он никогда не сможет выйти за пределы своего мира, в третье измерение, потому что он не знает, какое измерение находится рядом с тем, в котором он живет. Он даже не подозревает о его существовании.

– Я теперь я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал я, – но какое это имеет отношение к…

– Подожди, Лен. – Паттерсон внезапно ударил по бумаге пальцем, протыкнув ее. Он поднял лист, чтобы мы могли ее рассмотреть. – Посмотри на это. Что ты видишь?

Лист бумаги, – ответил я, – с дыркой в нем.

– Да, но что видит плоскоземец?

Ки выглядел взволнованным.

– Я понял, Берч! Он видит, как перед ним неожиданно появляется твердый предмет, из ниоткуда! Если он обойдет этот предмет, то обнаружит, что он круглый!

– Именно так. Теперь, если я просуну палец дальше в отверстие, объект расширяется! А если я его согну его? Он меняет свою форму! И если я проткну Флатландию еще одним пальцем… Перед флатландцем материализуется еще один кусок твердого вещества странной формы!

Глаза Ки с каждым мгновением все больше расширялись. Я не понимал почему, и поэтому вмешался:

– Я же говорил тебе, Берч, что у меня не научный склад ума. Что все это значит?

Берч терпеливо объяснил:

– Я просто устанавливал схему мышления, Лен, чтобы ты мог понять следующий шаг моих рассуждений. Забуте теперь о равнине и попытайся представить себя на его месте! Если бы мы не были существом, чье естественное поведение то есть более высокий уровень, чем наш, и он представляется нам такой же проекцией, как и флатландия для нас? Предположим, что существо с этого более высокого уровня спроецировало часть себя в наше измерение, как я проецировал свой палец на Флатландию. Мы не смогли бы увидеть его всего, точно так же, как житель Равнины не смог бы увидеть всех нас. Мы бы увидели его только в трехмерном разрезе, как житель Равнины увидел бы нас в двухмерном!

На этот раз я понял и ахнул:

– Значит, ты думаешь, что эта штука в мастерской – поперечный разрез существа из…

– Да, Лен. Из Четвертого измерения! – Паттерсон слабо улыбнулся. – К такому решению я пришел на Маратанском Плато. Передо мной встала проблема, как запечатлеть эту штуку. Ответ ускользал от меня в течение нескольких недель и наконец, я нашел его.

– Это был… – Ки, затаив дыхание, наклонился вперед.

– Плоскоземец, – сказал Берч, – никогда не смог бы поймать мой палец. Как бы туго он ни затягивал свою петлю, я всегда мог вытащить палец. Но он мог затащить часть меня, привязав к своему измерению. Таким образом… – и он показал нам, как булавка, лежащая плашмя на Равнине, может проткнуть маленький кусочек кожа. – Теперь, если бы этот штифт был надежно закреплен, палец, удерживаемый таким образом, нельзя было бы вытащить.

Это был принцип, по которому я работал, но моя задача только начиналась. На то, чтобы осуществить захват, ушли месяцы. Мне пришлось издалека наблюдать за аморфным черным существом, которое было моей добычей. Попытайтесь составить представление о том, что за несъедобное существо из четвертого измерения могло создавать подобные проекции в Третьем.

Наконец я решил, что одна определенная часть черной материи, находящаяся в определенном отношении к изменяющемуся целому, была ногой! Каким образом? Это не важно. В конце концов, это была теория, основанная на догадках.

Я сконструировал скобу, которую вы видели. Две стойки и третья, которая должна была проткнуть эту штуку, а затем закрепиться на ней. Я ждал много недель и наконец-то представился шанс захлопнуть мою ловушку. И это сработало!

– А дальше? – спросил Ки.

– Остальное – долгая и утомительная история. Как-то Я нашел дорогу в туземную деревню и там нанял местных жителей, чтобы они вытащили моего пленника с плато. Нам мешал тот факт, что мы никак не могли подобраться слишком близко к ловушке. Видите ли, эта конечность, которую мы заперли, голова, или пищевой аппарат, или что бы это ни было, был он все еще на свободе.

В любом случае, мы совершили трудный переход к побережью. Как я уже говорил, я зафрахтовал судно. Моряки ненавидели мой груз и боялись его. Поездка была нелегкой. Но я был полон решимости, и моя решимость принесла свои плоды. И вот мы здесь.

– Да, мы здесь. – констатировал я. – Прямо как тот человек, что схватил тигра за хвост, а потом не мог отпустить. Теперь, когда у тебя есть эта штука, что ты собираешься с ней делать?

– Это то, что я хочу, чтобы вы сказали мне.

Глаза Ки засияли энергией.

– Боже милостивый, чувак, и у тебя еще есть какие-то вопросы? Звони ученым, позови всю их чертову бригаду! Покажи им эту штуку! У тебя в руках чудо века!

– А ты, Лен, что думаешь?

– Ты хочешь по-честному, или ты хочешь, чтобы я сдержался?

– По-честному. Вот почему я пригласил тебя сюда.

– Тогда избавься от этого. – сказал я. – Убей это. Подожги и уничтожь его. Я не знаю, как ты это сделаешь, но я точно знаю, что так и нужно поступить.

О, и я знаю, о чем ты думаешь, Ки, так что заткнись. Да, я тупица. Ну конечно. Я невежда. Безусловно. Я не обладаю умом или сердцем настоящего ученого. Ладно, ты прав! Но Берч сказал, что у меня есть здравый смысл, и именно его я сейчас применяю, и я говорю – избавься от этой проклятой штуки, пока что-нибудь не случилось. Что-то ужасное, о чем ты будешь сожалеть всю оставшуюся жизнь!

Ки выглядел немного раздраженным:

– Ты спятил, Лен! Эта штука привязана, не так ли? Черт возьми, чувак, ты из тех парней, которые сдерживают мировой прогресс. Держу пари, вы бы проголосовали бы за убийство Галилео, если бы жили в его время.

– Если бы он поймал в ловушку такое чудовище, – парировал я, – Чудовище, которое уже убило по меньшей мере трех человек, я бы проголосовал именно так.

Я не суеверен, Берч. Но я боюсь. Я боюсь, что когда человек начинает шутить с Неизвестным, он выйдет за рамки своих возможностей. Давайте покончим с этим сейчас же!

Берч с тревогой посмотрел на меня.

– Это твое последнее слово, Лен?

– Безусловно, – сказал я, поднимаясь со своего места. – И чтобы доказать это, я сейчас же иду домой, и даже не собираюсь писать ни единого чертова слова о том, что я увидел сегодня вечером. Меня не волнует, что это лучшая история со времен Потопа, но я не собираюсь это писать!

– Ты режешь без ножа, Лен.

– И ты тоже, – сказал я ему, – Что ж, пока, ребята.

И я пошел домой.

ГЛАВА IV

Террор

И я сдержал свое слово. Хотя всю ночь перед глазами у меня летали мумии и я ворочался с боку на бок и думал об этой безумной, меняющейся черной штуке, я ни словом не обмолвился о ней с Бумагой. Я ожидал услышать что-нибудь от Берча Паттерсона в течение следующего дня, но этого не случилось.. Затем, на следующее утро, я понял почему. Сообщение об этом появилось на первой полосе, оглашая изумленный мир новостью о том, что «пропавший исследователь Берч Паттерсон вернулся домой» и что «сегодня вечером в его доме состоится собрание выдающихся ученых», чтобы увидеть какое-то чудо, привезенное из диких мест верхнего Перу.

Все это означало, что доводы брата Ки оказались более убедительными, чем мои, и что сегодня вечером должен был состояться предварительный просмотр этой проклятой истории.

Я был очень расстроен и подумал, что, по крайней мере, они могли бы сделать так, чтобы я узнал о об этих новостях. Но не было смысла плакать из-за пролитого

молока. В любом случае, я вспомнил, что статья Ки была связана с поднятием рейтинга его газеты, и было естественно, что он выбрал такой путь.

Потом я спустился в офис, и Джо Слейд, человек-пила, называющий себя нашим городским редактором, жестом пригласил меня к своему столу.

– Харви, – сказал он, – я собираюсь дать вам шанс заработать часть из тех сорока долларов, которые мы вам переплачиваем. Я хочу, чтобы вы представляли нас сегодня

вечером в доме Паттерсона в Джерси. Он собирается раскрыть нечто таинственное.

– Я? Послушайте, шеф, передайте это Биллу Рейнольдс, мне нужно кое-что переписать…

– Вы, я сказал. В чем дело? У вас в Нью-Джерси случается приступ астмы?

– Но шеф, – взмолился я, – я не могу это освещать. Я ничего не смыслю в науке или…

– Что вы имеете в виду под наукой? – Он сдвинул с глаз козырек и впился в меня взглядом. – Вы знаете, в чем там дело?

Это меня остановило. Я не хотел идти, но если бы я когда-нибудь признался, что знал об открытии Паттерсона и не стал бы выходить на улицы с этой историей, я бы просматривал объявления о вакансиях ровно через пятнадцать секунд. Так что я сглотнул и сказал:

– Хорошо, босс. Я пойду туда.

В тот вечер там были каждый со своим братом. Я узнал профессора физики из Колумбийский университет и декана палеонтологического факультета Нью-Йоркского университета. Два седобородых старика из Академии естественной истории сидели в углу и обсуждали что-то, что закончилось печально, а куратор Музея был на месте, и от него пахло плесенью, как от одной из его древних мумий.

Пресса работала вовсю. Все бюро и большинство нью-йоркских газет были в сборе. Ки принимал гостей. Берч еще не появился. Я нашел минутку, чтобы отвести Ки в сторону, и рассказал ему, какой, по моему мнению, подлый трюк он со мной проделал, но он только пожал плечами.

– Прости, Лен. Но у тебя был шанс. В конце концов, я должен был сначала подумать о своей собственной газете. – сказал он с улыбкой. – И, кроме того, ты был за то, чтобы уничтожить эту статью.

– Я все еще за это, – сурово сказал я ему. – Тогда зачем ты здесь?

И настала моя очередь пожимать плечами.

– Я должен был либо прийти, либо потерять работу, – сказал я. – А ты что думаешь?

Затем появился Берч, и вся компания буквально сошла с ума. Вспыхнули вспышки, и все мои ученые мужи начали забрасывать его вопросами о его поездке, о потере товарищей, о пережитом. Я все это знал, поэтому просто ждал, когда последует большой скандал. И наконец это произошло. Момент, когда Берч сказал:

– Прежде чем я расскажу всю свою историю, я бы предпочел, чтобы вы увидели то, что я привез с собой, – и он повел всех в мастерскую.

Ки и Берч немного привели помещение в порядок: нарисовали мелом линии на полу, чтобы показать посетителям, где они могут стоять.

– И я предупреждаю вас, – сказал Берч перед тем, как открыть дверь сарая, – чтобы вы не выходили за эти линии. Позже вы поймете, почему.

Затем толпа начала собираться. Со своего наблюдательного пункта в глубине зала я мог сказать, когда первая пара глаз заметила это, и когда это увидели все последующие посетители. Вздохи, восклицания и возгласы удивления пронеслись по толпе, когда один за другим они вошли в комнату.

Существо все еще висело на своем стержне-заточении. Как и прежде, оно извивалось и двигалось, меняя форму с такой быстротой, что человеческий глаз едва успевал разглядеть одну форму, как она превращалась в другую. Принимая во внимание то, что рассказал мне Берч, я мог лучше это понять. Я мог бы понять, как, если бы этот черный комок плоти, захваченный баром, был, как предполагал Берч – ногой какого-то сверхпространственного монстра. Движения этой конечности, стремящейся вырваться на свободу, отбрасывали в наш мир постоянно меняющиеся проекции. Я также мог понять, почему время от времени мы видели, как в разных частях комнаты появлялись другие кусочки твердого вещества. Хотя казалось, что они никак не связаны с тем куском, висящим на капкане, я знал, что на самом деле это были отдельные части одного и того же животного. Потому что, если бы человек одновременно сунул четыре пальца во Флатландию, ему показалось бы, что это четыре отдельных объекта, в то время как на самом деле они были частью единого целого в измерении, находящемся за пределами его понимания.

На удивление профессоров было приятно посмотреть. Мне стало немного стыдно за себя, стоявшего на заднем плане. Возможно, я был неправ, дав Берчу тот совет. Возможно, как и сказал Ки, это было одно из величайших открытий всех времен. И это относилось к миру науки?

Один из фотографов опустился на колено, направляя свой «Графлекс» на движущийся предмет на стержне и я поймал себя на мысли о том, что он не должен был этого делать! Очевидно, Берчу пришла в голову та же мысль. Он быстро шагнул вперед и крикнул:

– Пожалуйста! Если вы не возражаете…

Но он заговорил слишком поздно. Палец мужчины нажал на кнопку. На мгновение комната наполнилась светом и тут все произошло. Я услышал звук, похожий на тонкое, пронзительное блеяние, которое, казалось, доносилось откуда-то издалека. Или, возможно, это был вовсе не звук в истинном смысле этого слова. Возможно, это была какая-то тонизирующая волна небесных высот, потому что барабанные перепонки разрывались от этого звука.

Предмет на стержне пришел в движение, в яростное движение. Оно росло и уменьшалось, перемещалось из куба в полусферу и снова в куб. Затем усеченная пирамидальная форма запульсировала, дернулась, вспенилась на сталь. Там, где я когда-то заметил старую, уродливую, зажившую рану, покрытую запекшимся гноем, теперь я увидел рваные черные края, которые открылись. И я заметил несколько свежих сгустков коричневатой жидкости, вытекающей из того, что в этой меняющейся черноте казалось рваными краями. Испуганный голос Берча перекрыл шум.

– Уходите! Убирайтесь все! Пока оно не…

Это было все, что он успел сказать. Ибо раздался ужасный, сосущий звук, похожий на звук разрываемой гангренозной плоти, и там, где только что была изменчивая черная фигура, вращающаяся на сковывающем стальном стержне, теперь не было ничего!

Но с такой же внезапностью несколько бесформенных сгустков материи из разных частей комнаты, казалось, устремились друг к другу с ужасающей скоростью. Затем кто-то, закричав от ужаса, налетел на меня. Я упал на четвереньки в дверном проеме, чувствуя, как меня захлестывает волна человеческого страха. Но не раньше, чем увидел, как похожий на ятаган сгусток черной плоти потянулся, чтобы ударить Ки Паттерсона. Ки даже не успел вскрикнуть. Он упал замертво, словно пораженный серпом Хроноса.

– Берч! – крикнул я. Берч повернулся лицом к сгущающемуся чудовищу. Револьвер в его руке наполнял маленькую комнату грохотом. Из дула вырывались оранжевые языки пламени, и я понял, что он не промахнулся. Тварь приближалась к нему. Я увидел, как над головой Берча Паттерсона появилось нечто похожее на четыре черных круга, образующих кольцо. Я увидел, как круги расширились, и прямо над его головой появилось более широкое черное пространство – плоское и зловещее. Они соединились в цепком, обволакивающем движении. А потом… он исчез!

Каким-то чудом мне удалось выбраться из мастерской. Не то чтобы это имело какое-то значение, потому что с исчезновением Берча Паттерсона дело само по себе тоже исчезло. Я не буду пытаться описать испуганную группу журналистов и ученых, собравшихся в доме Паттерсона. Они дрожали от страха и приводили фанатичные доводы в пользу того, что произошло, и, наконец, набрались храбрости и осторожно вернулись в сарай в поисках бренных останков Берча Паттерсона.

Они, конечно, ничего не нашли. Ки был там, но он был мертв. Берч исчез. Воздух все еще был пропитан жуткой животной вонью. Под стальной «ловушкой», которую Паттерсон соорудил для своей твари была лужица засыхающей коричневатой жидкости. Один один из ученых хотел взять образец этого вещества для анализа. Он вернулся в дом за пробиркой, чтобы поместить его в нее найденную жидкость.

Возможно, с моей стороны это было неправильно, но тогда я подумал, что так будет лучше всего, и я до сих пор так думаю. Если бы он взял тот образец, сделал тот анализ, то рано или поздно другая экспедиция отправилась бы на плато Маратан на поиски существа, чья кровь не соответствовала бы крови ни одного известного животного. Я не верил, что это могло произойти, поэтому, пока его не было, я поджег мастерскую. Это было старое и сухое место и к тому времени, когда он вернулся, это уже был бурлящий котел с пламенем. И из него получился подходящий погребальный костер для тела Ки Паттерсона.

С тех пор я задавался вопросом о том, что Берч Паттерсон, возможно, все-таки жив. То есть, если конечно человек может жить в измерении, которое он не может себе представить.

И чем больше я думаю об этом, тем больше пытаюсь сопоставить то, что я видел, с тем, что рассказал мне Берч, и тем больше я верю, что то, что опустилось на

Берча, там, в сарае, было не «пастью», а гигантской лапой! Вы знаете, я видел, как появились четыре круга…с плоским черным пятном вверху. Это могли быть четыре огромных пальца… Ладонь опускалась, чтобы схватить дерзкого трехмерного «плоскоземельца», который имел наглость состязаться в остроумии с существом из высшего мира. Если бы это было так… и если бы это существо было разумным… Паттерсон, возможно, все еще был бы жив…

Я не знаю. Но иногда у меня возникает искушение самому организовать еще одну экспедицию на плато Маратан в попытке узнать правду об этом существе. А что бы вы сделали?

Человек, который весил минус двадцать

Это огромное неудобство – обнаружить, что ты весишь меньше, чем ничего, но даже такое явление можно обратить в прибыль. Возьмем, к примеру, скачки…

Джеку это сослужило чертовски хорошую и правильную услугу. Я доел последнюю горсть соленого арахиса, пока он рассказывал историю о школьной учительнице, старой деве и заикающемся продавце. После чего мы заглянули в холодильник и обнаружили, что прикончили все пиво, и Джек сказал, что пора ложиться спать. Что мы и сделали.

Сильно клонило в сон, и потому засыпать было особенно приятно. Но у меня все еще были свои заботы, ну вы понимаете… Несмотря на Джека и его дружескую болтовню, у меня все еще оставались Золотые Ставки, о которых мне стоит беспокоиться. И моя старая печатная машинка с остатком чернил. И тот идиотский 126-фунтовый штраф, который наложили на него чиновники ипподрома.

Я лежал некоторое время, думая о том, каким отличным парнем был Джек, и гадая о том, какого черта он был таким таинственным. Он сказал, что нашел для меня выход, и рассмеялся при слове «выход». Итак, я провел весь день в ожидании, а теперь ждал, когда придет и заберет меня сон.

И вдруг я что-то услышал. Тихий, жалобный звук, доносившийся из комнаты под моей. И даже не из комнаты. Скорее, это было похоже на то, как будто кто-то скребся на потолке. Я подумал, что это мыши, но при этом знал, что это не они. Крысы тоже было неправильной идеей. Затем я подумал, что это грабители и уселся в постели.

– Джек! – крикнул я.

Джек перестал плескаться водой и вышел из ванной.

– Что случилось? – спросил он.

– Послушай, – сказал я ему, – внизу кто-то есть. – У тебя есть пистолет? Мне кажется…

Джек склонил голову набок и прислушался на секунду. Затем он ухмыльнулся.

– Ах, это? Это дядя Герман.

– Дядя Герман? Я не знал, что у тебя есть дядя.

– Что я могу поделать, если у меня есть родственники? Он переехал сюда жить с нами пару месяцев назад.

– Ты что, издеваешься? Дяди Германа сегодня не было на ужине. И, кроме того, если его комната под моей, то он либо девяти футов ростом, либо у него есть крылья. Эти звуки доносятся с потолка комнаты подо мной!

Джек выглядел смущенным.

– Ну да, – сказал он.

– Что значит «да»?

– Послушай, Билл, я расскажу тебе все об этом утром. Сегодня я ничего не могу с этим поделать. Видишь ли, Дядя Герман немного… ну, странный.

– О, – сказал я. – Извини, Джек. Я не знал.

Лицо Джека потемнело и он натянуто произнес:

– Не будь идиотом. Он в своем уме. Он совершенно нормален психически. Его проблему можно назвать физической.

Я согласился с ним.

– В тебе что-то есть, приятель. Он двенадцати футов ростом и складывается, как складной нож. Чем он сейчас занимается? Стоит на голове и отбивает чечетку на потолке?

– Он… – начал Джек. Затем он пожал плечами. – Да ну его к черту! Пошли!

– Куда? – спросил я. – Уже довольно поздно.

– Ты не поверишь, если я тебе расскажу. И я так же нетерпелив, как и ты. Давай же!

Мы спустились вниз. Джек постучал в дверь из комнаты как раз под моей, и ему ответил довольно приятный голос:

– Входите! – мы вошли.

То есть Джек вошел, а я споткнулся. Мне и в голову не пришло, что в дверном проеме может быть что-то необычное, поэтому я даже не заметила, что он начинался примерно на фут выше уровня пола. В результате я пролетел над входом и приземлился на спину в трех точках.

На минуту у меня закружилась голова и когда я, пошатываясь, поднялся на ноги, меня охватила паника от увиденного. Я в ужасе огляделся вокруг, а затем попытался ухватиться за единственную вещь в этой искаженной вселенной, – за люстру в нескольких футах передо мной.

Я обхватил ее руками, держалась изо всех сил и закричал. Другой бы на моем месте, скорее всего поступил бы также.

– Джек! Ради бога, вытащи меня отсюда!

Тут же двенадцатый размер ботинок Джека оказался у меня перед носом, и приподнял меня, приговаривая:

– Полегче, парень. Все в порядке.

Хорошо?! Все, что я мог понять, это то, что либо я внезапно напился, либо мир сошел с ума, либо Конгресс на секретном заседании отменил Закон всемирного тяготения, потому что комната была перевернута вверх дном! Полностью, идеально, нелогично перевернута вниз головой!

«Пол», на котором мы стояли, на самом деле был потолком. Он был аккуратно оклеен обоями в тон стен. В комнате было два окна, и на каждом из них шторы были аккуратно задернуты к небу. Некоторые картины на стенах были развешаны шиворот-навыворот, светильники поменяны местами.

А наверху, что ж, если вы хотите знать, как это выглядело, прекратите читать это и посмотрите на свой потолок. Попробуйте представить, что вы находитесь там и смотрите вниз. Вот как мне показалась мебель. Я снова закричал и схватился за Джека, выскакивая из-под дивана, который, казалось, вот-вот рухнет мне на голову.

Затем послышался от же голос, который пригласил нас войти, и на этот раз он заговорил несколько раздраженно.

– Джон, что случилось с твоим другом? Он пьян?

Я поднял глаза. Там, спокойно сидя на одном из перевернутых стульев, с выражением легкого раздражения на лице взирал на меня пухлый розовощекий пожилой джентльмен в домашнем халате и домашних тапочках.

– Дядя Герман, это Билл Харкнесс. – сказал мой друг. -. Он занимается разведением лошадей. Он проведет с нами выходные.

– Ну, совсем не обязательно так шуметь из-за всего этого, не так ли? – сказал дядя Герман сказал. Затем он встал, сделал три шага по комнате. – Я имею в виду потолок и пол, и… о, да к черту все это!

Затем он серьезно наклонился и пожал мне руку. На мгновение я ощутил странную легкость. Я не знал, то ли он собирался поднять меня с собой, то ли я собирался опустить его на свой уровень. Но ничего не произошло. А потом Джек сказал:

– Билл услышал, как ты ходишь вокруг, дядя и не мог этого понять. А я, зная, что ты еще не спишь, подумал и привел его познакомиться с тобой.

Дядя Герман кивнул, сияя.

– Вполне верное решение, Джон. Очень любезно с твоей стороны. – И он улыбнулся мне. Думаю, это была улыбка, потому что с моей точки зрения, уголки его рта опустились вниз, а не вверх. Он сказал он почти с гордостью:

– Я полагаю, вы весьма удивлены всему этому?

И действительно, пока я был там, я размышлял о человеке, который мог бы жить в такой комнате.

– Если вы не возражаете, я бы хотел знать, как…

– Честно говоря, – признался дядя Герман, – я и сам не знаю. То есть пока не знаю. Однако я усердно работаю над этой проблемой, и у меня есть несколько теорий… – Он кивнул в сторону книжного шкафа. – Видите ли, все началось около трех или четырех месяцев назад. До тех пор я был таким же, как все остальные люди, не так ли, Джон?

Дядя Герман небрежно свернул газету и положил ее себе на колени. Она тут же упала на пол, то есть потолок. Я схватил ее и вернул ему. На этот раз он засунул ее в свой книжный шкаф.

– Спасибо, Харкнесс. Как я уже говорил, это началось около четырех месяцев назад. Я проводил кое-какие исследования в своей лаборатории и, как вам известно, я – химик-экспериментатор, или был им, когда внезапно испытал странное ощущение подъема. Я отчетливо почувствовал, как мои ноги оторвались от пола на несколько дюймов. Через несколько секунд это ощущение прошло. Естественно, я ничего не сказал об этом своим коллегам. Я предположил, что это был просто приступ головокружения. Но несколько дней спустя… Когда я ужинал в ресторане в центре города, это случилось снова. На этот раз я поплыл на высоте целых двенадцати дюймов от пола. Только приложив неимоверные усилия, мне удалось спуститься вниз.

В ходе этого… неприятного инцидента, я опрокинул стакан с водой. Таким образом, я привлек к себе некоторое внимание. Уверяю вас, это было очень неловко. Очень!

Он посмотрел на меня так, словно ожидал каких-то комментариев. Но я промолчал. Как, черт возьми, можно сказать парню, что тебе жаль, что он человек-дирижабль? Дядя Герман пожал плечами и продолжил.

– Инцидент в ресторане вызвал у меня некоторую тревогу и я обратился к врачу, который заверил меня, что у меня отличное здоровье. Но в его кабинете, во время осмотра, я обнаружил еще один странный факт. Мой вес… Я весил всего сто двадцать четыре килограмма!

– Сто двадцать четыре килограмма? Но, конечно, сэр…

Дядя Герман просиял.

– Я знаю, я выгляжу намного лучше, я ведь тяжелее, не так ли? По комплекции мне можно дать сто семьдесят или около того. Таков, собственно, был мой вес дотого, как все это началось.

Но, очевидно, какая-то странная химическая реакция, возможно, результат моих экспериментов, взяла верх над моим телом. Шли недели, и я все чаще испытывал приступы «падения вверх». И после каждого спазма я обнаруживал, что немного похудел! Я сбросил вес до девяноста трех, затем до семидесяти, до тридцати одного. Пока, наконец…

– Но, сэр! – перебил я его. – Это невозможно! Одни только ваши кости весили бы больше!

– Пока, наконец, – невозмутимо продолжал дядя Герман, – я не достиг своего нынешнего веса. Который вот уже несколько недель остается неизменным. И этот вес

Составляет… минус двенадцать.

Должно быть, я выглядел довольно мрачно. Я был сыт по горло этой ерундой и более чем зол на Джека и его драгоценного дядю Германа. Как они придумали и провернули этот трюк, я понятия не имел, но я знал, что это был розыгрыш. Хитроумный, да, но это был трюк. И я сказал:

– Что ж, спасибо за сказку на ночь, джентльмены, а теперь, вы меня извините…

Джек посмотрел на дядю Германа и с сожалением произнес:

– Прости, дядя. Я думал, он поймет.

Дядя Герман выглядел не слишком довольным.

– Я бы хотел, чтобы ты выбирал себе более умных друзей, – вздохнул он. – Ну что ж. Я покажу ему, если хочешь.

– Покажете мне что? – спросил я. – Что будет дальше? – и я потянулся за сигаретой. Джек остановил меня и сказал:

– Если ты не возражаешь, дядя Билл терпеть не может запах табачного дыма”.

Я сунул сигарету обратно в карман, и Джек исчез. Когда он вернулся, то тащил

весы для ванной. Он положил их на пол, на наш пол, и протянул дяде Герману руку.

– Ну хорошо, дядя, – сказал он.

– Сначала вес, Джон.

– О, да.

Джек снова исчез. На этот раз он притащил большую гирю, какие используют на складах и сказал:

– Смотри, Билл! – и положил ее на весы. Циферблат закрутился, показывая «20».

– Та-да-дааа! Значит, он весит двадцать фунтов. И что с того? – воскликнул я.

– Ну, – ответил Джек, – Дядя, ты готов?

Он протянул гирю дяде Герману. Пухлый Человечек тут же начал подниматься к полу, поворачиваясь при спуске. Он приземлился, слегка пыхтя, на свои ноги прямо передо мной. Тогда я увидел, что он не был высоким мужчиной, а просто обычным дружелюбным старичком. Голландец, он изо всех сил держал двадцатифунтовый груз со словами:

– Я верю, что это убедит вас, мистер Харкнесс, в том, что моя история – не выдумка…

Он встал на весы. Я взглянул на циферблат и сглотнул. Затем я посмотрел еще раз и сделал еще один глоток, потому что стрелка этого прибора, несмотря на двадцатикилограммовый вес и дополнительный вес дяди Германа, застыла на цифре 8!

– Эй! Но это невозможно! – воскликнул я. – Никто не может весить меньше, чем…

– О да, – любезно перебил дядя Герман. – А я могу. На самом деле могу. Вот, Джон.

Он вернул вес, и сразу опять поплыл к потолку, очень умело кувыркаясь, так, что он, наконец, оказался вниз головой к нам снова. Его голос продолжал так рационально, как если бы все было в порядке вещей.

– Видите ли, существует несколько возможных теорий, объясняющих мою… э-э-э… особенность. Как я уже говорил, эта необычная черта впервые проявилась в результате некоторых химических экспериментов, которые я проводил. К сожалению, я понятия не имею, какой именно эксперимент привел к моим… изменениям. – Он сделал паузу. – В тот день, о котором идет речь, я провел несколько небольших экспериментов. Один из них был связан с изучением газов, которые легче воздуха, другой – с магнитной индукцией, третий – с выделением частиц нейтрониума.

Возможно, я каким-то образом противодействовал притяжению Матушки-Земли. Как вы, несомненно, знаете, Земля – это сильно заряженная электронная частица в макрокосмосе. Эйнштейн показал нам, что электричество, магнетизм и гравитация – это три проявления одного основополагающего принципа. Следовательно, возможно, я получил заряд, противоположный полярности Земли – вы понимаете, о чем я?

– Нет, – сказал я. – Он вздохнул. – Ну, есть и другое возможное объяснение. Возможно, что в некотором роде одно из химических веществ, с которыми я баловался, действовали как катализатор, изменяя химическую структуру моего тела, или, возможно, мне следует сказать, ионную структуру, так что атомы, которые являются частью меня, стали атомами нейтрония.

– Нового? Что нового? – Спросил я его.

– Нейтрониум. Это… э-э-э… чрезвычайно плотное скопление вещества. Видите ли, если бы с помощью какой-нибудь некромантии атомы моего тела были преобразованы в нейтрониум, мой потенциальный вес был бы равен весу Земли, несмотря на мою меньшую массу. Другими словами, мое притяжение уравновешивало бы притяжение самой Земли. Я бы весил…

– Минутку…, – выдохнул я. – Вы хотите сказать, что на самом деле вы весили бы столько же, сколько Земля?

– Чуть больше. В круглых цифрах я весил бы шесть тысяч миллионов, миллионов, миллионов тонн и… двенадцать фунтов.

Я впился в него взглядом, но он даже не улыбнулся. Этот маленький чудак был настроен вполне серьезно! И тогда я сказал, как мне показалось с долей хрипа в голосе.

– А третья возможность?

Он блаженно улыбнулся.

– вот теперь мы подошли к наиболее вероятному из всех предположений. Я искренне верю, что каким-то необычным образом азотные элементы моего организма были вытеснены элементами гелия таким образом, что делает меня значительно легче воздуха! Я пока не смог доказать это на собственном опыте. Азот составляет всего два с половиной процента от массы человеческого тела. Кажется…

– Кажется, – ошеломленно перебила я его, – я утратил линию вашего повествования уже полчаса назад! Если вам все равно, понимаю ли я все, о чем вы говорите, то, пожалуй, я вернусь в постель.

Так я и сделал, но на этот раз, выходя из комнаты, я был осторожен и перешагнул через подоконник.

Я не очень хорошо спал той ночью и наконец попал в сонное царство к половине четвертого ночи, но даже тогда я не смог освободиться от навязчивых мыслей о воодушевленном рассказе дяди Германа. Всю ночь мне снилось, что я падал в небо, хватаясь за верхушки деревьев и горные вершины, устремляясь к звездам. И даже подсознательно мне было интересно, что имел в виду Джек, когда сказал, что у него есть для меня выход. Он еще не сказал какой, а у меня слишком кружилась голова, чтобы спросить. Только эта проклятая загадочная улыбка не сходила с его добродушного лица… И вот уже типографская краска стекает в четвертый раз, с его добродушного лица, и теперь оно сливалось с лунным кратером, который приближался, чтобы полностью поглотить меня.

– Джек! – внезапно закричал я и уселся в постели.

Он прибежал по коридору в полурасстегнутом халате.

– Я же просил тебя не есть так быстро, – сонно произнес он. – Расстройство желудка?

– Только психическое расстройство, – сказал я. С меня градом катился пот. -Послушай, если ты не дашь мне пару ответов, я собираюсь уехать отсюда утром в санаторий на лечение.

– Я знаю однин очень хороший санаторий, – ответил он. – Он как раз специализируется на конных игроманах.

Он зевнул и присел на мою кровать.

– Вот возьми, вытри пот со лба. – Он протянул мне платок. – Твоя проблема в том, что ты самозванец, не так ли?

О-о-о, – простонал я, – этот самозванец. Сто двадцать шесть фунтов. Черт бы побрал этих стюардов.

– Давай еще раз проясним. Они надели этот пост , а это значит, что твоя лошадь должна нести 126 фунтов, плюс вес жокея, либо с каким-то другим дополнительным весом?

Я тупо кивнул.

– А ты не подумал, что дядя Герман мог бы сделать с требованиями к весу? – лениво спросил Джек. Это было так, словно кто-то ткнул меня оголенным проводом.

– Что?! – Закричал я. – Ты хочешь сказать…

– Успокойся, – сказал Джек, усаживаясь на меня верхом. – Нет, дядя Герман не умеет ездить верхом. Я сказал, успокойся. Дай мне закончить. Я сказал, что у меня есть выход, помнишь? Способ: В-Е-С, – произнес он по буквам, смеясь. – Я придумал самую сенсационную шутку, которую ты когда-либо слышал. Посмотрим, как тебе это понравится.

Все еще наседая на меня, и, признаюсь, он изложил мне свою идею. Когда он закончил, у меня поднялась температура.

– Это не может сработать, – сказала я, чуть не плача. – Это фантастика. Это не может быть…

– Ты все еще не знаешь дядю Германа, – серьезно сказал Джек, и в его глазах снова появился этот мерзкий огонек. – Утром мы спросим дядю Германа, не хочет ли он поиграть с нами. Он славный парень.

Славный? Он был великолепен. В ту ночь я больше не спал, А утром мы все немного поговорили и составили план.

– Ты знаешь о Золотых ставках. Это вторая по богатству трасса в Соединенных Штатах. 75 000 долларов добавлено. Только для чистокровных лошадей, отобранных Комитетом по Ставкам, названных «лучшими гонщиками года».

Моя лошадь, Чернильница, была одной из приглашенных благодаря победам в «Роуз Челлендж», а также в Наррагансетте и Черчилл-Даунс. Другими опасными участниками были Фреда, галантная кобылка, выигравшая специальный заезд в Пимлико, Джолли Тар, победитель в Саратоге и Фламинго.

Проблема заключалась в том, что стюарды мешали. Кобылка Фреда весила всего 112 фунтов, Джолли Тара – 120, а моя Чернильница попала на самое прекрасном поле верховой езды в мире с максимальным весом – 126 фунтов!

Этого само по себе было достаточно, чтобы увеличить шансы против нее. Когда мы вышли на трассу во второй половине дня перед большой гонкой, паритетные табло рассказали всем об этом. Публика считала Джолли Тара фаворитом со счетом 3:2. Фреда была со счетом 5:2. А Чернильница едва ли опережала с коэффициентом 4 к 1.

Дядя Герман, сидевший на заднем сиденье нашей машины, кутался в пальто, карманы которого мы зарядили дробью для устойчивости, посмотрели на доски и закудахтали.

– Боже мой, Харкнесс! Не похоже, чтобы ваша лошадь пользовалась большим успехом.

– Ну еще бы! – сказал я. – У нее большой вес. Но мы это исправим! Пойдем в комнату взвешивания.

Там мы обнаружили, что Комитет, который заседал по поводу решений о жокеях, которые собирались принимать участие в больших скачках. Мой мальчик, маленький Тедди Саймс, увидев меня, безутешно подошел.

– Я взвесился, мистер Харкнесс. Я склонил чашу весов на сто, так что мне придется прибавить двадцать шесть фунтов. – Он был далеко не в восторге от этого. – Им не стоило так поступать с нами. Боже мой…

– Все в порядке, Тедди, – сказал я ему. – Мы выигрываем.

Я подошел к столу как раз в тот момент, когда снаружи раздались радостные крики, возвещавшие о том, что четвертый заезд закончился, и Ставки должны были начаться через несколько минут.

– Ну что, джентльмены, вы вполне удовлетворены моим жокеем?

Председатель кивнул.

– Вполне, мистер Харкнесс. Мне жаль, что мы одобрили жокея с таким весом для Чернильницы…

– Ах, это! – Я ухмыльнулся и махнул рукой беззаботно. – Не берите в голову. Этого веса мало, чтобы удержать Чернильницу от победы. Вы недооцениваете мою лошадь, джентльмены. Она – настоящий чемпион!

Это их ошеломило. Стюарды привыкли к тому, что владельцы ругают их, а не хвалят и они воспряли духом. Я продолжил:

– Кстати, в правилах нет ничего, что запрещало бы лошади перевозить больше положенного веса, не так ли?

Они уставились на меня. Наконец председатель сказал:

– Я… э-э… боюсь, я не понимаю, мистер Харкнесс.

– Я имею в виду, что это моя привилегия – позволить моей лошади нести двойной груз, если я захочу, не так ли?

Они все выглядели взволнованными, и один из них вздрогнул, торопливо перелистывая кодовую книжку. Он говорил от имени всего Комитета.

– Я ничего не имею против этого, нет. Но почему вы должны…

– Назовите это просто прихотью, – сказал я. – В сочетании с желанием доказать публике, какая у меня на самом деле замечательная лошадь. Очень хорошо. Возможно, тогда вы объявите о том, что у Чернильницы, помимо ее постоянного жокея, будет еще один наездник. Дядя Герман, вот он.

Они посмотрели на дядю. Герман, круглолицый, розовощекий, улыбающийся, мужчина явно средних лет и явно грузный. Затем они посмотрели на меня. Лицо председателя потемнело.

– Мой дорогой Харкнесс, – сухо произнес он, – если вы считаете это забавным, и пытаетесь превратить ставки в комедию…

– Отнюдь нет! – сказал я. – Я полагаю, что действую в рамках своих прав, джентльмены. Давай, Джек, веди дядю Германа.

Дядя Герман не имел права находиться в этом помещении и мы встретили лошадей, когда они шли по желобу к беговой дорожке. Там мы остановили Тедди Саймса, и, к его великому изумлению, я велел ему подвинуться и освободить место для дяди Германа. У парня чуть глаза не вылезли из орбит.

– Но, мистер Харкнесс! – завопил он.

– Делайте, как я говорю, – сказал я ему, – и все будет хорошо. Ладно, дядя Герман, снимайте пальто и садитесь!

Он сбросил отяжелевшее пальто и молниеносно взобрался на Чернильницу. Пара работников, стоявших поблизости, ахнули. Дядя Герман пошатнулся, и в тот момент я подумал, что он вот-вот ослабит хватку и взлетит прямо на флагшток. Джек быстро схватил его за ногу.

– Держись крепче, дядя Герман. Не отпускай жокея ни на секунду.

– Ладно, ребята, – ухмыльнулся дядя Герман. Честно сказать, ему было весело, как никогда в жизни. Медвежонок Саймс все еще выглядел растерянным, как косоглазый пьяница в зеркальном лабиринте, но он был хорошим жокеем. Он почувствовал, хотя и не мог этого объяснить, внезапное снятие тяжести со спины Чернильницы, когда дядя Герман приподнялся. Затем горн протрубил «Сапоги и седла», и по громкой связи прозвучало объявление о самой богатой скачке на Востоке, и лошади двинулись к барьеру. Я схватил Джека и побежал.

– Давай же! – Крикнул я. – Шансы будут стремительно расти, и я хочу, чтобы их было больше!

Я был прав на 200 процентов. Публике хватило одного взгляда на Чернильницу, чтобы оценить ситуацию и все, как один, ринулись к окошкам для приема ставок. Те, кто ставил на Чернильницу, лихорадочно покрывали свои ставки равными суммами на Фреду или Джолли Тара. Те, кто ставил на двух других фаворитов, увеличивали размер своих ставок.

За шестьдесят секунд соотношение цены и качества Чернильницы возросло до 7:1. Еще через минуту автоматы показывали 11:1, а желающих не было! Кроме нас! Джек получил свои пятнадцать центов и еще пять – от дяди Германа. Я потратил все, что у меня было, до последнего цента, две с половиной тысячи симолеонов. Детка! И в среднем 10 к 1!

Стыдно рассказывать о следующей части. После всего, что было написано, это должен быть один из тех триллеров, о которых вы читали «На четверти поля были Фреда и Джолли, нос к носу. В конце концов, Фреда и Чернильница…»

Но это было совсем не так. Чернильница была хорошей лошадью. Более того, она была великолепна. Даже при весе в 126 фунтов у нее было бы больше шансов на победу, но с Дядей Германом, сидящим верхом и цепляющимся за Тедди Саймса изо всех сил, убирая при этом 12 килограмм веса…

Что ж, на четверти поля Чернильница, управляемая двумя седакми, разрывалась на части. На половине было четыре, на трех четвертях – шесть. Выйдя на финишную прямую, Джолли Тар сделал ставку. Это была хорошая ставка. Это было так здорово, что, когда они пересекли финишную черту, Чернильница отстали всего на пять отрезков. Джолли Тар был вторым, и на сцену вышла аутсайдер, Фреда была далеко позади, вероятно, с разбитым сердцем.

Затем все погрузилось в хаос. Толпа с безумными взглядами оцепенела. Пока радиодиктор бормотал в микрофон бессвязные хвалебные фразы, люди прорвалась через ограждения на ипподром, чтобы окружить великолепную лошадь, которая с двумя всадниками показала безупречную форму лучшим чистокровным скакунам страны.

Во главе этой толпы стояли Джек и я. У Джека на руке было перекинуто самое главное пальто. Мы первыми добрались до Чернильницы и бросили пальто дяде Герману. Как только он надел его, лошадь слегка покосило, но в суматохе никто этого не заметил. Репортеры окружили нас, требуя назвать имя дяди Германа, спрашивая, почему мы решили провернуть этот захватывающий трюк, задавая миллион других вопросов. Операторы щелкали затворами, взрывая вспышки, как хлопушки. Проводник тщетно пытался подвести Чернильницу к кругу победителей.

Я быстро прошептала Джеку на ухо:

– Забери дядю Германа отсюда, пока кто-нибудь не догадался. Вот, возьми это. -Я протянула ему пачку билетов, которые выиграл от Чернильницы. – И поменяй их на мазму. Как только все уляжется, я присоединюсь к вам.

Затем Типпи Мэлоун, фотокорреспондент Международной прессы, которую я знал много лет, протолкнулся через толпу и умоляюще схватил меня за руку.

– Билл, ради бога, дай мне перерыв! Какой-то дурак разбил все мои лампочки, и я не сделал ни одного снимка. Мне пришлось достать из аптечки эту старую вспышку. Пожалуйста…

– Мне жаль, Типпи, – начал я, – но…

– Ты должен, Билл! Это самая большая сенсация со времен разгрома «Мэна». Если меня не сфотографируют, меня уволят!

– Ну, тогда ладно. Но давай побыстрее. Дядя Герман..

Он принял прежнюю позу, не верхом на лошади, а стоя рядом с Чернильницей, пухлый и улыбающийся в своем тяжелом пальто. Он погладил лошадь по носу. Типпи насыпал порошок в свою старомодную вспышку и поставил коробку на место.

– Все в порядке. Улыбка. Сейчас!

Вспыхнула полоска белого пламени. Все моргнули и внезапно раздалось жалобное блеяние.

– Подождите минутку…

Затем этот крик замер вдали, и послышался глухой, пыхтящий звук – громовой раскат величиной с пинту, раздавшийся прямо у нас под носом! Чернильница заржала и вырвалась наружу. Толпа взвыла. Типпи, нахмурившись, оторвался от своего ящика и закричал:

– Эй, куда, черт возьми, она подевалась? Это отличный способ угостить старого приятеля, Билл! Скажи ей, чтобы возвращалась!

Но дядя Герман не вернулся. Его комната, эта тщательно продуманная коморка в доме Джека, перевернутая вверх дном, все еще ждет его. Там его трубка, домашние тапочки и халат. И пачка банкнот, которые он выиграл, используя типографскую краску для победы.

Но дядя Герман так и не вернулся. Мы знаем точно, почему, или как он исчез. Типпи Мэлоун показал нам снимок, который он сделал как раз в тот момент, когда дядя Герман исчез с жалобным блеянием. Это все не имеет смысла. На нем изображен дядя Герман, в пальто и во всем остальном, окруженный прозрачным ореолом, стремящийся ввысь, одержимый желанием участвовать в выборах, и изо рта, ушей и ноздрей у него вырывается что-то похожее на серпантин.

Джек говорит, что, возможно, волнение вызвало еще одно химическое изменение в дяде Германе, и что его вес уменьшился до такой степени, что даже свинцовые гири не смогли бы удержать его на месте.

У меня есть другая мысль, и, возможно, я ошибаюсь. У меня есть смутное предчувствие, что причина, по которой дядя Герман был легче воздуха, заключалась не в том, что он был наполнен гелием, а в том, что он был под завязку набит водородом! И – ну, вы знаете, что случилось с «Гинденбургом». Типпи, его старомодная вспышка высекла искру… и так или иначе, дядя Герман еще не вернулся. Мы все еще ждем и надеемся… Так что оставайтесь со мной на связи, и я дам вам знать, если мы получим от него весточку.

Плодовитость Далримпла Тодда

Далримпл Тодд был самым удивительным человеком, который когда-либо жил на свете! Все, что ему нужно было сделать, это подумать об овощах и фруктах, и они начинали расти у него в волосах!

В тот день я отлично провел время за своим мультфильмом. У меня была центральная фигура, что-то вроде юриста из Филадельфии, который мог засунуть в рот два бейсбольных мяча, но у меня не было ни единой странной вещи в отношении пограничных районов.

Было жарко, я устал и с каждой минутой приходил в себя, и, возможно, был довольно резок, когда кто-то постучал в дверь.

– Входите! – Крикнул я, и незнакомец проскользнул в комнату.

Черт возьми, что за мужчина! По-настоящему толстый, настолько толстый, что ребята из компании БифТраст были бы худышками в пижамах по сравнению с ним.

Какую-то минуту он задумчиво смотрел на меня, переминаясь с ноги на ногу, как нервный слон, и, наконец, пропищал:

– Вы… вы тот человек, который нарисовал карикатуру с названием «Разве это неправда?»

– Да, это я, – сказал я ему. – А что? И кто вас сюда прислал?

– Никто. Я просто пришел… Кажется, у меня для вас кое-что есть…

«Еще один из этих фальшивых чудаков. – Подумал я. – Они постоянно приходят. Наверное, его звали «Я лаю, как собака», или что-то в этом роде, и он обрисует это так, что оно станет похоже на собаку».

Я бросил ему блокнот с карандашом и вернулся к своей доске со словами:

– Нарисуй это здесь, приятель, и не забудь закрыть за собой дверь, когда будешь уходить.

Какое-то время он стоял с блокнотом для рисования в руках, уставившись на меня с отсутствующим выражением лица, как будто я бросил ему в лицо Гордиев узел. Затем его губы приоткрылись, а лицо покраснело.

– О, нет! – Он выглядел возмущенным. – Дело совсем не в этом. Вы не поняли. Я… я могу выращивать разные растения.

– Выращивать? – Спросил я. – Брат, ты что, пытаешься меня разыграть?

Он опустился на стул, прогибаясь в суставах, как плотницкая линейка. А потом он снял шляпу, обнажив копну спутанных волос, похожих на растерянная черную хризантему, наклонился вперед и уставился на меня большими влажными глазами.

– Да, в моих волосах. Не хотите взглянуть?

Я встал, выдавив из себя улыбку и искренне сказал:

– Ну конечно! – и направился к двери. – Снаружи есть еще пара парней, которые хотели бы…

– О, только не надо! – закричал он, а на его мертвенно-бледном лице было написано отчаяние. – Ты такой же, как все остальные. Ты даже не даешь мне возможности показать! Горошек! – сказал он.

Я сглотнул и вздрогнул, потому что прямо посреди этого непослушного клубка, который он называл своими волосами, вдруг выросло с полдюжины зеленых, похожих на мрамор предметов. Он покачал головой, и они отвалились. Один из них покатился по полу к моим ногам. Я остановился и поднял их, потом понюхал. Несомненно, это был горох! Он торжествующе улыбнулся.

– Видишь? – спросил он.

– Эй, ну-ка сделай это еще раз!

– Что бы ты хотел? Фрукт? Овощ?

– Помидор. – потребовал я осторожно.

– Хорошо, – сказал он. – Помидор!

И в его копне появился вдруг спелый, розовый помидор! Он протянул его мне.

– Попробуй! – сказал он. – Вкусно. Видишь? Я могу выращивать все, что угодно. Яблоки, репу, фасоль…

И на пол с хлюпаньем начали шлепаться ягоды. Это было похоже на вечерний банкет во фруктовом киоске. Но теперь я понял. Я пересек комнату, схватил его за шиворот и рывком поставил на ноги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.