Элизабет Гаскелл
Жены и дочери
роман

Elizabeth Gaskell

WIVES AND DAUGHTERS

Перевод с английского Ирины Проценко (гл. 1–35), Александры Глебовской (гл. 36–70; «Заключительные заметки»)

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Виктории Манацковой

© А. В. Глебовская, перевод, 2014

© И. Б. Проценко, перевод, 2014

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

* * *

Глава 1
Утро праздничного дня

Если начать словами старой детской присказки, то… в некотором государстве было графство, а в том графстве – город, а в том городе – дом, а в том доме – комната, а в той комнате – кровать, а в кровати лежала девочка, и, хотя она уже давно проснулась и ей не терпелось встать, сделать это она не решалась из страха перед невидимой грозной властью в соседней комнате, по имени Бетти, чей сон не полагалось тревожить, пока часы не пробьют шесть и она не проснется сама «точно как часы», и тогда уж – конец покою в доме. Было июньское утро, и даже в этот ранний час солнце уже наполняло комнату светом и теплом.

Напротив маленькой, в белой кисее кровати Молли Гибсон стояла на комоде грубоватая подставка для шляп, а на нее был надет капор, заботливо прикрытый, чтобы случайно не запылился, большим носовым платком из ткани столь надежной и плотной, что, находись под ним какое-нибудь хрупкое изделие из вуали, кружева и цветов, оно бы (если вновь воспользоваться лексиконом Бетти) «мигом перекосоротилось». Но капор был из прочной соломки, и украшала его лишь простая белая лента, которая, огибая основание тульи, спускалась вниз двумя концами так, чтобы их можно было завязывать. И все же внутри капора была аккуратная оборочка, каждую складку которой Молли знала наизусть, – не сама ли она с величайшим усердием закладывала их накануне вечером? А разве не было на этой оборочке голубого бантика, самого ее первого, самого изящного украшения, о каком она когда-либо могла мечтать?

Но вот и шесть часов! Об этом бодрым, приятным перезвоном возвестили церковные колокола, призывая каждого к дневным трудам, как делали это уже сотни лет. Молли вскочила с постели, маленькими босыми ступнями пробежала через комнату, сдернула с подставки на комоде платок и вновь увидела капор – обещание праздничного, радостного дня. Она перебежала к окну и, подергав раму, распахнула его. В саду под окном уже высохла роса на цветах, но влага еще поднималась от высокой травы в сенокосных лугах, что начинались прямо за садовой изгородью. По одну сторону от дома раскинулся городок Холлингфорд, на улицу которого выходила парадная дверь дома мистера Гибсона, и над крышами городка уже курились тонкие струйки и облачка дыма из труб тех домов, где хозяйки успели пробудиться и готовили завтрак для кормильцев семьи.

Все это Молли Гибсон видела, но, видя все это, думала только об одном: «Ах! День будет погожий! А я так боялась, что он никогда-никогда не наступит, а если и наступит, так пойдет дождь».

Сорок пять лет тому назад детские радости в маленьком провинциальном городке были очень просты, и за прожитые Молли долгие двенадцать лет еще ни разу не случалось события столь огромной важности, как то, что приближалось сейчас. Правда, бедняжка уже лишилась матери, что оставило тяжелый след на всей ее жизни, но это едва ли можно назвать событием – в том смысле, в котором слово здесь употреблено, – и к тому же она тогда была еще слишком мала, чтобы вполне осознать случившееся. Радостным же событием, которого она сегодня с нетерпением ожидала, было то, что ей впервые предстояло принять участие в некоем ежегодном празднестве Холлингфорда.

Один край маленького, беспорядочно раскинувшегося городка незаметно переходил в поля и перелески вблизи от сторожки привратника на въезде в обширный парк, где располагалось жилище милорда и леди Камнор – графа и графини, как их именовали в городке, – и где в значительной степени сохранялся феодальный уклад, сказывавшийся во множестве повседневных проявлений, весьма забавных с нынешней точки зрения, но исполненных серьезности и значительности в те дни. Дело было еще до принятия Билля о реформе, но два-три наиболее просвещенных землевладельца в Холлингфорде порой вели между собой долгие беседы либерального толка, а еще в графстве жила большая и влиятельная семья, члены которой принадлежали к партии тори и время от времени соперничали на выборах с вигами Камнорами. Казалось бы, упомянутые выше либерально настроенные жители Холлингфорда могли, по крайней мере в мыслях, допускать возможность отдать голоса Хели-Харрисону и таким образом проявить свою независимость. Ничуть не бывало. Граф был хозяином поместья, владел значительной частью земли, на которой стоял город; его самого и его домочадцев кормили, лечили и по большей части одевали добрые горожане Холлингфорда; их отцы, деды и прадеды всегда голосовали за старшего сына из поместья Камнор-Тауэрс, и, следуя по стопам предков, каждый горожанин отдавал голос своему сеньору, совершенно не принимая в расчет такую безделицу, как политические убеждения.

В те времена, еще до появления железных дорог, это был отнюдь не редкий пример влияния, каким крупный землевладелец мог пользоваться среди более скромных соседей, и это влияние было благом там, где главенствующее семейство обладало такими достойными нравственными качествами, какими отличались Камноры. Граф и графиня ожидали по отношению к себе безоговорочного послушания, простосердечную любовь горожан принимали как должное и были бы поражены до немоты, застыли бы в изумлении, вспоминая с ужасом о французских санкюлотах, кошмаре их юности, осмелься кто-нибудь из обитателей Холлингфорда противопоставить свое мнение или намерение мнению или намерению графа. Но поскольку желаемое послушание и почтение им оказывали, они многое делали для города, были обычно снисходительны, а часто – внимательны и добры к своим вассалам. Лорд Камнор не был высокомерным хозяином поместья. Порой ему случалось, слегка потеснив управляющего имением, брать бразды правления в свои руки, к немалой досаде агента, который был, к слову сказать, слишком богат и независим, чтобы особенно дорожить местом, где его распоряжения нарушались из-за склонности милорда «совать свой нос куда не надо» (как непочтительно высказывался управляющий в домашнем кругу), каковое выражение означало, что граф сам задавал вопросы своим арендаторам и использовал свидетельство собственных глаз и ушей касательно некоторых мелочей в деле управления своей собственностью. Но арендаторы только больше любили милорда за эту его привычку. Лорд Камнор всегда был не прочь посплетничать, удачно сочетая это с умением уклоняться от личного вмешательства в отношения между старым управляющим и арендаторами. Но надо сказать, графиня своей неподражаемо величественной манерой искупала эту слабость графа. Впрочем, раз в год она склонна была к снисходительности. Вместе с высокородными дамами, своими дочерьми, она открыла школу – не такую, как школы наших дней, где мальчики и девочки из семей фабричных рабочих и мастеровых нередко получают лучшие знания, нежели их более высокородные сверстники. Скорее, эту школу нам бы следовало назвать «трудовой»: в ней девочек обучали искусно шить, быть отменными горничными, неплохими кухарками, но прежде всего опрятно носить своеобразную форменную одежду благотворительного заведения, совместно изобретенную дамами из Камнор-Тауэрс, – белый чепец, белую шейную косынку, клетчатый передник, синее платье, – вежливо приседать и говорить: «Как прикажете, сударыня», что было de rigueur[1].

Поскольку графиня отсутствовала в Камнор-Тауэрс бóльшую часть года, она бывала рада привлечь к своей школе сочувственный интерес жительниц Холлингфорда, намереваясь прибегать к их помощи в качестве опекунш в те долгие месяцы, на которые вместе с дочерьми покидала поместье. И многие не отягощенные обязанностями дамы из почтенных семейств городка откликались на зов повелительницы, с готовностью предоставляя свои услуги и сопровождая их бурным шепотом суетливых восхвалений. «Как великодушно со стороны графини! Как это похоже на дорогую графиню – всегда думать о других!» и т. д. При этом считалось, что ни один приезжий по-настоящему не видел Холлингфорда, если его не приводили в школу графини и он не проявлял должного восторга при виде аккуратных маленьких учениц и еще более аккуратных образцов их рукоделия, представленных для обозрения. В знак признательности каждое лето назначался торжественный день, когда – с любезным и величавым гостеприимством – леди Камнор и ее дочери принимали всех школьных опекунш в Тауэрс, огромном фамильном доме, стоявшем в аристократическом уединении посреди обширного парка, одна из сторожек которого была обращена в сторону городка. Порядок ежегодного празднества был таков. Около десяти часов утра одна из карет имения выезжала из поместья, направляясь к домам тех жительниц городка, которым хозяева намеревались оказать честь; их собирали по одной или по две, пока не заполнится карета, затем карета возвращалась в имение через распахнутые ворота, стремительно проезжала по гладкой, окаймленной деревьями дороге, и стайку нарядно одетых дам высаживали на ступени величественной лестницы, ведущей к массивным дверям Камнор-Тауэрс. Затем карета вновь отправлялась в город, чтобы забрать новую группу дам в их лучших нарядах, и возвращалась с ними – и так, пока все общество не собиралось в доме или в прекрасных садах поместья. После демонстрации всевозможных чудес, с одной стороны, и изъявлений восторга – с другой, подавалось угощение, вслед за тем еще некоторое время демонстрировались и вызывали должное восхищение сокровища, находящиеся в доме. Ближе к четырем часам подавали кофе, и это было сигналом к появлению кареты, которая развозила всех гостей по домам, куда они возвращались со счастливым ощущением прекрасно и полезно проведенного дня, но и в некотором утомлении от длительного старания сохранять подобающую обстановке манеру поведения и разговора. Леди Камнор и ее дочери испытывали чувство самодовольства и притом некоторое утомление, каковые всегда следуют за сознательными усилиями вести себя так, чтобы доставить наибольшее удовольствие обществу, в котором находишься. Впервые в жизни Молли Гибсон предстояло оказаться в числе гостей в Камнор-Тауэрс. Она была еще слишком мала для того, чтобы опекать школу, так что оказаться в поместье ей предстояло по другому поводу. Случилось, что однажды лорд Камнор, в очередной раз отправившись «совать свой нос куда не надо», повстречал мистера Гибсона, известного всей округе врача, когда тот выходил из дома одного фермера, как раз навстречу входящему туда милорду. Желая задать доктору один небольшой вопрос (лорд Камнор редко упускал возможность, встретив знакомого, задать ему какой-нибудь вопрос, не всегда выслушивая ответ, – такова была его манера беседовать), он дошел вместе с доктором до сарая, где к металлическому кольцу в стене была привязана докторская лошадь. Там же, сидя прямо и уверенно на своем маленьком лохматом пони, дожидалась отца Молли. Серьезные глаза девочки удивленно и широко раскрылись при появлении и явном приближении графа: в ее детском представлении этот седовласый, краснолицый, несколько неуклюжий человек был чем-то средним между архангелом и королем.

– Ваша дочка, Гибсон? Славная девчушка. Сколько лет? Пони, однако, неухоженный, – добавил он, похлопывая пони по спине. – Как тебя зовут, моя милая? Как я сказал, у него, к сожалению, большая задолженность по арендной плате, но если он действительно болен, то надо мне приглядеть за Шипшенксом – а то он уж больно суров в деловых вопросах. Так что у него за болезнь? А ты приезжай к нам на школьный прием в четверг, крошка, – как тебя зовут? Непременно пришлите ее или привезите, Гибсон. И поговорите со своим конюхом – я уверен, этого пони в прошлом году не подпаливали, ведь так? Не забудь про четверг, малышка, – как тебя зовут? – мы с тобой договорились, верно?

И граф поспешил прочь, заметив в дальнем конце двора старшего сына фермера.

Мистер Гибсон сел в седло, и они с Молли отправились в путь. Некоторое время ехали молча. Потом она негромко и несколько робко спросила:

– Можно мне поехать, папа?

– Куда, дорогая? – спросил он, отвлекаясь от своих профессиональных забот.

– В Камнор-Тауэрс, в четверг, ты же слышал. Этот джентльмен, – она стеснялась произносить его титул, – пригласил меня.

– А тебе хотелось бы, дорогая? Мне всегда казалось, что это довольно утомительное развлечение – утомительный день, я хочу сказать… начинается так рано… и жара, и все прочее…

– О папа! – укоризненно сказала Молли.

– Так, значит, ты хотела бы поехать?

– Да, если можно! Ты же слышал – он меня пригласил. Как ты думаешь – можно? Он меня целых два раза пригласил.

– Ну что ж, давай посмотрим, что тут у нас получается… Да, я думаю, мы как-нибудь это устроим, если тебе так хочется, Молли.

Потом они снова замолчали. Спустя некоторое время Молли сказала:

– Как ты решишь, папа… я и правда хочу поехать… но это для меня не так уж важно.

– Звучит несколько запутанно. Но я полагаю, ты хочешь сказать, что готова не ехать, если окажется затруднительно тебя туда доставить. Это я, однако, легко смогу устроить. Так что считай дело решенным. Не забудь – тебе понадобится белое платье. Лучше всего скажи Бетти, что тебя пригласили, а она позаботится о том, чтобы ты выглядела опрятно.

Мистеру Гибсону нужно было предпринять кое-какие шаги, чтобы чувствовать себя совершенно спокойно относительно поездки Молли на празднество в Тауэрс, и каждый из них требовал с его стороны некоторых хлопот. Но ему очень хотелось порадовать дочку, и потому на следующее утро он отправился верхом в Тауэрс под предлогом визита к заболевшей горничной, на самом же деле – чтобы попасться на глаза миледи и получить от нее подтверждение приглашения, сделанного Молли лордом Камнором. Время для этого он выбрал с врожденной дипломатичностью, к которой, сказать по правде, часто прибегал в своих сношениях с этим знатным семейством. Он въехал на конюшенный двор около двенадцати часов, незадолго до второго завтрака, но уже после того, как улеглось волнение, связанное с прибытием почты и обсуждением содержимого почтовой сумки. Поставив лошадь в конюшню, он вошел в дом через заднюю дверь: с этой стороны он назывался «Домом», а с парадного фасада – «Тауэрс». Он навестил свою пациентку, дал необходимые указания экономке, а затем отправился, неся в руке редкий полевой цветок, на поиски одной из молодых дам Трэнмир в сад, где – как он ожидал и рассчитывал – оказалась и леди Камнор. Она попеременно пересказывала дочери содержание только что вскрытого письма, которое держала в руке, и давала садовнику указания относительно высаживаемых в грунт растений.

– Я приехал проведать Нэнни и воспользовался случаем, чтобы привезти леди Агнес растение, которое, как я ей говорил, растет на Камнорском болоте.

– Я вам очень благодарна, мистер Гибсон. Мама, взгляните! Это та самая Drosera rotundifolia, которую я так долго хотела найти.

– Да, в самом деле, очень мила – только ведь я ничего не понимаю в ботанике. Няне, я надеюсь, уже лучше? Мы никак не можем допустить, чтобы хоть кто-то из прислуги болел на будущей неделе, – дом будет полон людей, а тут еще Дэнби готовятся нагрянуть. Приезжаем сюда на Троицу побыть две недели в тишине и покое, оставив половину прислуги в городе, но едва пройдет слух, что мы здесь, как начинаются бесконечные письма о том, как все жаждут глотка свежего воздуха или как, должно быть, прекрасно в Тауэрс весной. И должна сказать, во всем этом виноват в первую очередь лорд Камнор: как только мы здесь оказываемся, он тут же начинает объезжать всех соседей и приглашать их приехать и погостить несколько дней.

– Мы вернемся в город в пятницу, восемнадцатого числа, – сказала леди Агнес тоном утешения.

– Ах да! Как только справимся с этим приемом для школьных опекунш. Но до этого счастливого дня еще целая неделя.

– Да, кстати, – сказал мистер Гибсон, воспользовавшись удачным поворотом в беседе. – Я встретил вчера милорда на ферме Кросс-Триз, и он был так добр, что пригласил мою дочурку, которая была со мной, приехать сюда на прием в четверг. Для девочки, я уверен, это было бы большой радостью.

– Ну что же, если милорд позвал ее, я полагаю, она может приехать, но я бы предпочла, чтобы он иногда поумерил свое гостеприимство! Не то что мы не рады вашей девочке, но вы знаете, на днях он встретил младшую мисс Браунинг, о существовании которой я прежде никогда не слыхала.

– Она опекает школу, мама, – сказала леди Агнес.

– Ну, возможно, и так. Я ведь не говорю, что она этого не делает. Я знала, что есть одна опекунша по фамилии Браунинг, но я понятия не имела, что их две. Но уж конечно, как только лорд Камнор услышал, что есть еще вторая, ему непременно понадобилось пригласить и ее; теперь придется посылать карету туда и обратно четыре раза, чтобы всех их привезти. Так что ваша дочка, мистер Гибсон, вполне может приехать, и я буду очень рада повидать ее ради вас. Я надеюсь, она сможет поместиться между этими двумя дамами Браунинг? Договоритесь с ними. И непременно поставьте няню на ноги к будущей неделе.

Когда мистер Гибсон уже уходил, леди Камнор окликнула его вдогонку:

– О! Между прочим, Клэр здесь – вы ведь помните Клэр? Когда-то давно она была вашей пациенткой.

– Клэр? – повторил он недоумевающим тоном.

– Разве вы ее не помните? Мисс Клэр, наша бывшая гувернантка, – сказала леди Агнес. – Служила у нас лет двенадцать или четырнадцать тому назад, еще до замужества леди Каксхейвен.

– Ах да, – вспомнил он. – Мисс Клэр, которая перенесла скарлатину. Очень хрупкая девушка. Но мне помнится, она вышла замуж.

– Да, – сказала леди Камнор. – Эта глупышка не ценила того, что имеет, а ведь мы все так любили ее. Взяла и вышла замуж за бедного викария и стала зваться миссис Киркпатрик, но мы всегда продолжали называть ее Клэр. А потом он умер, оставил ее вдовой, и теперь она гостит здесь у нас, а мы все ломаем голову, как бы помочь ей найти возможность зарабатывать на жизнь, не разлучаясь с ребенком. Она где-то здесь, в саду, если пожелаете возобновить знакомство.

– Благодарю вас, миледи. К сожалению, сейчас не смогу. У меня сегодня много визитов. Боюсь, я и так уже непростительно долго здесь задержался.

Как ни длительна была его поездка в этот день, вечером он все же посетил обеих мисс Браунинг, чтобы договориться о совместном с ними визите Молли в Тауэрс. Сестры, высокие, привлекательные дамы не первой молодости, никогда не упускали случая оказать любезность доктору-вдовцу.

– Ах господи! Мистер Гибсон, да мы будем просто в восторге, если она поедет с нами. О чем тут спрашивать? – сказала старшая мисс Браунинг.

– Я, право, ночами не сплю – так жду этой поездки, – сказала мисс Фиби. – Знаете, я ведь никогда там прежде не бывала. Сестра ездила туда много раз, но вот каким-то образом, хотя мое имя значится в списке опекунш целых три года, графиня никогда не упоминала меня в своей записке, а вы ведь понимаете: я не могла взять да и поехать в такое место сама, без всякого приглашения, – правда же?

– Я говорила Фиби в прошлом году, – вмешалась ее сестра, – что это всего лишь недосмотр, если можно так выразиться, со стороны графини и что ее светлость будет очень огорчена, когда не увидит Фиби среди школьных опекунш, но, видите ли, Фиби очень деликатна, мистер Гибсон, и, как я ее ни убеждала, она так и не захотела поехать и осталась дома, и уверяю вас, все удовольствие в тот день было для меня омрачено воспоминанием о лице Фиби: когда я уезжала, она стояла у окна, чуть не плача, – вы просто не поверите.

– Я действительно поплакала, когда ты уехала, Салли, – сказала мисс Фиби. – Но все равно, по-моему, я была права, что не поехала, если меня не звали. Правда, мистер Гибсон?

– Безусловно, – ответил он. – И видите, вы едете туда в этом году, а в прошлом году в тот день шел дождь.

– Да-да! Я помню! Я тогда стала наводить порядок у себя в ящиках комода, чтобы взять себя в руки, так сказать, и была настолько занята этим, что даже вздрогнула, когда услышала, как дождь барабанит в окна. «Боже мой! – подумала я. – Что будет с сестрицыными атласными белыми туфельками, если ей придется ходить по мокрой траве после такого дождя?» Знаете, я так восхищалась ее элегантными туфельками, а она взяла да и подарила мне в этом году белые атласные туфельки, точь-в-точь как у нее.

– Молли должна надеть лучшее из того, что у нее есть, – сказала старшая мисс Браунинг. – Мы бы могли, если она захочет, одолжить ей какие-нибудь бусы или искусственные цветы.

– Молли поедет в опрятном белом платье, – сказал мистер Гибсон с некоторой поспешностью, поскольку не разделял представления сестер Браунинг о хорошем вкусе и не желал, чтобы его девочка была одета в соответствии с их предпочтениями. Сам он предпочитал вкус своей старой служанки Бетти как более подобающий – оттого что более простой.

В голосе мисс Браунинг прозвучал легчайший оттенок недовольства, когда она, выпрямив спину, сказала:

– Ну что ж, хорошо. Стало быть, так.

А мисс Фиби добавила:

– Молли всяко будет выглядеть очень мило, в чем бы она ни была, – уж это точно.

Глава 2
Впервые в великосветском обществе

В десять часов утра долгожданного четверга карета из Камнор-Тауэрс отправилась в путь. Молли была готова задолго до первой поездки, хотя было условлено, что за ней и сестрами Браунинг приедут не раньше последнего, четвертого захода. Ее лицо, отмытое до блеска, сияло чистотой; кружевные панталончики, платье, ленты были белы как снег. На плечах лежала черная накидка, прежде принадлежавшая матери, вся обшитая пышным кружевом и казавшаяся причудливой и старомодной на ребенке. Впервые в жизни на руках ее были лайковые перчатки – до сих пор она носила только нитяные. Перчатки были слишком велики для ее маленьких, в ямочках рук, но, поскольку, как сказала Бетти, новые ей еще когда купят, все было хорошо. От долгого утреннего ожидания ее то и дело охватывала дрожь, а раз она даже чуть не потеряла сознание. Сколько бы Бетти ни твердила ей, что котелок не закипит, покуда на него смотришь, Молли не отводила глаз от извилистой улицы, и через два часа карета наконец приехала за ней. Ей пришлось сидеть на самом краешке, чтобы не помять новые платья сестер Браунинг, но не слишком выдвигаясь вперед, чтобы не причинить неудобства толстой миссис Гудинаф и ее племяннице, занимавшим переднее сиденье кареты, так что возможность сидеть для нее вообще была весьма сомнительна, и вдобавок к этому Молли чувствовала, что занимает очень заметное место, в самой середине экипажа, привлекая к себе взгляды всего Холлингфорда. День был слишком праздничным, чтобы обычная работа в городке шла своим чередом. Служанки глазели из верхних окон, жены лавочников стояли в дверях, жены работников выбегали из своих домишек с младенцами на руках, а ребятня, которая была еще слишком мала, чтобы вести себя уважительно при виде графской кареты, провожала ее радостными воплями. Привратница придержала открытые ворота и низко присела перед ливрейными лакеями. Теперь, когда они въехали в парк и впереди показался Камнор-Тауэрс, среди дам в карете воцарилось молчание, прерванное только один раз негромким замечанием племянницы миссис Гудинаф, когда карета остановилась перед двойным полукругом высоких ступеней, ведущих к входным дверям.

– По-моему, это называется «внешняя лестница», не так ли? – спросила эта дама, приехавшая в Холлингфорд из другого города.

Единственным ответом ей было одновременное «ш-ш-ш!» ее спутниц. Молли стало не по себе, и она почти пожалела, что не осталась дома. Но ее стеснительность постепенно прошла, когда все общество отправилось прогуляться по прекрасному поместью, подобного которому она и вообразить не могла. Лужайки зеленого бархата, купающиеся в солнечном свете, тянулись во все стороны, уходя к деревьям искусно разбитого парка; если и были изгороди и разделительные канавы между напоенными солнцем мягкими коврами зеленой травы и густым сумраком лесных деревьев за ними, Молли они были не видны, а незаметный переход тщательно возделанной красоты в лесное буйство имел для нее неизъяснимое очарование. Около дома были различные стены и изгороди, но их сплошь покрывали вьющиеся розы, жимолость и другие ползучие растения, как раз начинавшие буйно цвести. Были цветочные клумбы – алые, малиновые, голубые, оранжевые россыпи цветов на зелени газонов. Молли крепко держалась за руку мисс Браунинг, пока они бродили по саду в обществе еще нескольких дам, под предводительством одной из дочерей семейства, которую, казалось, слегка забавляли бурные изъявления восторга по поводу каждого увиденного места и предмета. Молли, как и подобало ее возрасту и положению, не говорила ни слова, но время от времени глубоко вздыхала от всего переполненного сердца. Они подошли к длинному, сверкающему стеклами ряду оранжерей и теплиц, где их ожидал помощник садовника. Оранжереи занимали Молли куда меньше, чем цветы на открытом воздухе, но у леди Агнес был более научный склад ума, и она так долго и подробно повествовала о том, как редко встречается это растение или каких методов культивации требует то растение, что Молли почувствовала сначала сильную усталость, а потом и дурноту. Некоторое время она стеснялась заговорить, но наконец, опасаясь еще большего конфуза, если расплачется или упадет, повалив подставку с драгоценными цветами, она потянула за руку мисс Браунинг и прошептала:

– Можно я выйду на воздух, в сад? Мне здесь трудно дышать!

– Да-да, конечно, милочка. Тебе это все, наверно, еще трудно понимать, дорогая, но это очень интересно и поучительно, и во всем этом очень много латинских слов.

Она поспешно обратилась опять в сторону леди Агнес, чтобы более уже не пропустить ни слова из ее лекции об орхидеях, а Молли повернула назад и вышла из удушливой жары оранжереи. На свежем воздухе она почувствовала себя лучше и – без всякого надзора, на свободе – принялась переходить от одного прелестного уголка к другому, то в открытом парке, то в каком-нибудь уединенном цветнике, где слышно было лишь пение птиц да плеск центрального фонтана и кроны деревьев заключали в кольцо голубое июньское небо. Она шла, не более задумываясь, где находится, чем бабочка, перелетающая с цветка на цветок, пока наконец не устала и ей не захотелось вернуться в дом, но она не знала, как это сделать, а кроме того, боялась встречи со всеми этими незнакомыми людьми, когда рядом не будет ни той ни другой мисс Браунинг. Жаркое солнце до боли напекло ей голову. Она увидела поблизости, на лужайке, могучий, широко раскинувший ветви кедр. Густая тень под его ветвями манила к себе. В тени стояла грубая скамья. Усталая и обессилевшая, Молли опустилась на нее и вскоре уснула.

Проснулась она внезапно и тут же вскочила со скамьи. Рядом стояли две дамы и говорили о ней. Они были ей совершенно незнакомы, и в смутной уверенности, что сделала что-то недозволенное, а также изнуренная голодом, усталостью и утренними волнениями, она расплакалась.

– Бедная девочка! Заблудилась. Она, я уверена, приехала с кем-то из Холлингфорда, – сказала та дама, что выглядела постарше.

Ей, казалось, было около сорока, хотя на самом деле – не более тридцати лет. У нее были грубоватые черты и весьма суровое выражение лица, одета она была в чрезвычайно роскошное утреннее платье. Ее низкий, невыразительный голос в иных кругах общества назвали бы грубым, но такое определение было неприменимо к леди Каксхейвен, старшей дочери графа и графини. Другая дама выглядела моложе, но была в действительности несколькими годами старше. По первому взгляду на нее Молли подумала, что никого красивее еще никогда не видала, и дама в самом деле была очаровательна. И голос ее был мягким и сострадательным, когда она ответила леди Каксхейвен:

– Бедняжка, она явно перегрелась, да еще в таком тяжелом и плотном капоре. Дай-ка я развяжу его, моя милая.

Молли решилась объяснить:

– Я Молли Гибсон. Я приехала сюда с двумя мисс Браунинг.

Более всего она страшилась, что ее сочтут незваным гостем.

– Мисс Браунинг? – вопросила леди Каксхейвен, обращаясь к своей спутнице.

– Я думаю, это те две высокие, полные молодые женщины, о которых говорила леди Агнес.

– А, очень может быть. Я видела, как она взяла несколько человек на свое попечение. – Потом, снова взглянув на Молли, леди Каксхейвен спросила: – Ты что-нибудь ела, дитя, с тех пор как приехала? Ты очень бледна. Или это от жары?

– Я совсем ничего не ела, – жалобно сказала Молли; до того как заснула, она и в самом деле была очень голодна.

Дамы тихо посовещались, и старшая властным голосом, каким она, кстати сказать, все время и говорила со своей спутницей, сказала:

– Посиди здесь, дорогая, а мы вернемся в дом, и Клэр принесет тебе что-нибудь поесть прежде, чем ты попытаешься дойти обратно, – тут не меньше четверти мили.

Они ушли, а Молли осталась сидеть смирно, ожидая обещанного посланца. Она не знала, кто такая Клэр, и ей уже не очень хотелось есть, но она чувствовала, что не сможет дойти сама, без чьей-нибудь помощи. Наконец она увидела, что красивая дама возвращается в сопровождении лакея с небольшим подносом.

– Посмотри, как добра леди Каксхейвен, – сказала та, которую звали Клэр. – Она сама собрала для тебя этот дивный второй завтрак. А теперь постарайся съесть его, и тебе сразу станет лучше, дорогая… Можете не ждать, Эдвардс, я захвачу с собой поднос.

На подносе лежали хлеб, холодная курятина и кисть винограда, стояли варенье, стакан вина и бутылка газированной воды. Молли протянула маленькую, дрожащую руку к воде, но оказалась слишком слаба, чтобы удержать бутылку. Клэр поднесла воду к ее губам, и Молли сделала большой глоток, который освежил ее. Но есть она не смогла – попыталась, но не смогла. У нее слишком болела голова. У Клэр был растерянный вид.

– Поешь хотя бы винограда – он тебе сейчас полезнее всего. Ты должна непременно постараться что-нибудь съесть, иначе я не знаю, как мне с тобой добраться до дома.

– У меня так болит голова, – сказала Молли, с трудом поднимая на нее печальный взгляд.

– О боже, как это некстати! – сказала Клэр все тем же мягким и нежным голосом, совсем не так, как если бы она сердилась, а лишь высказывая очевидную истину. Молли почувствовала себя очень виноватой и очень несчастной. Клэр продолжала с легким оттенком раздражения в голосе: – Видишь ли, я просто не знаю, как мне с тобой быть, если ты не поешь так, чтобы у тебя хватило сил дойти до дома. Я эти три часа бегаю из конца в конец по всему парку и устала – сказать не могу как и завтрак пропустила и все на свете. – Потом, словно ее осенила новая мысль, она предложила: – Ты приляг на эту скамью на несколько минут и постарайся съесть виноград, а я тебя подожду и тем временем смогу слегка перекусить. Ты в самом деле не хочешь курятины?

Молли послушалась и, лежа на скамье, пощипывала виноград и наблюдала, с каким аппетитом дама справилась с курятиной и вареньем, а также выпила стакан вина. Она была так хороша и изящна в своем глубоком трауре, что даже ее поспешность в еде – как будто она опасалась, что кто-то придет и застанет ее врасплох за этим занятием, – не помешала маленькой наблюдательнице восхищаться ею и всем, что она делает.

– А теперь, дорогая, ты готова идти? – спросила дама, доев все, что было на подносе. – Я смотрю, ты почти прикончила виноград – вот и славно. Теперь, если ты дойдешь со мной до бокового входа, я отведу тебя ко мне в комнату, и там ты приляжешь на часок-другой, а если поспишь, твоя головная боль совсем пройдет.

Они отправились в путь. Клэр несла поднос, отчего Молли чувствовала себя неловко, но не решалась предложить свою помощь, потому что дорога отнимала у нее все силы. «Боковым входом» был лестничный марш, ведущий из закрытого для посторонних цветника в выстланный циновками холл, или прихожую, куда выходило множество дверей и где хранились легкие садовые инструменты, а также луки и стрелы, принадлежавшие молодым дамам семейства. Леди Каксхейвен, должно быть, видела, как они подходили к дому, поскольку встретила их в холле, как только они вошли.

– Как она себя чувствует? – спросила леди Каксхейвен, а затем, взглянув на пустые тарелки и стаканы, добавила: – Смотрите-ка, я вижу, это оказалось совсем не лишним! Вы, Клэр, добры, как всегда, но все же надо было предоставить кому-нибудь из слуг нести этот поднос – в такую жару жизнь и без того тяжела.

Молли хотелось бы, чтобы ее очаровательная провожатая сказала леди Каксхейвен, что сама помогла ей справиться с обильным завтраком, но той подобная мысль, казалось, и в голову не пришла. Она лишь проговорила:

– Бедняжка! Она еще не вполне оправилась – говорит, что у нее болит голова. Я хочу уложить ее у себя в комнате – пускай поспит немного.

Молли, проходя мимо леди Каксхейвен, заметила, как та что-то с усмешкой сказала Клэр, и девочка невольно мучилась мыслью, что сказанное звучало удивительно похоже на «Переела, я полагаю», однако ей было слишком нехорошо, чтобы долго терзаться этим, и, при ее головной боли, небольшая белая кровать в прохладной и приятной комнате выглядела так отрадно… Муслиновые занавеси время от времени мягко вздымались, и напоенный ароматами цветов воздух проникал в комнату через открытые окна. Клэр укрыла ее легкой шалью и задернула шторы. Когда она выходила из комнаты, Молли приподнялась на кровати и сказала:

– Пожалуйста, сударыня, сделайте так, чтобы они не уехали без меня. Попросите, пожалуйста, кого-нибудь разбудить меня, если я усну. Я должна вернуться вместе с обеими мисс Браунинг.

– Не беспокойся, милая. Я обо всем позабочусь, – сказала Клэр, обернувшись в дверях и посылая маленькой встревоженной Молли воздушный поцелуй. Затем она ушла и больше уже о девочке не думала.

Карета подъехала к половине пятого, немного раньше обычного, по приказанию леди Камнор, которая внезапно почувствовала усталость от обязанности развлекать гостей и раздражение от их бесконечных восторгов по поводу всего без разбора.

– Почему бы не отправить обе кареты, мама, и не избавиться от них от всех разом? – сказала леди Каксхейвен. – Эта рассылка группами невообразимо утомительна.

И в конце концов, без всякой методы и с великой поспешностью, гостей отправили по домам всех разом. Старшая мисс Браунинг поехала в карете, а мисс Фиби вместе с несколькими другими дамами разместили в просторном семейном экипаже из тех, что сейчас мы назвали бы «омнибусом». Каждая из сестер была уверена, что Молли Гибсон поехала с другой, тогда как в действительности она в это время крепко спала на кровати миссис Киркпатрик, урожденной Клэр.

Наконец горничные пришли прибрать в комнате. Их разговор разбудил Молли, и она села на кровати, пытаясь убрать волосы со вспотевшего лба и понять, где находится. Она соскочила на пол и спросила у изумленных женщин:

– Скажите, пожалуйста, когда мы уедем домой?

– Господи спаси и помилуй! Кто бы мог подумать, что здесь кто-то есть! Вы приехали с дамами из Холлингфорда, дорогая? Они уже больше часа как уехали!

– Ой! Что же делать? Дама, которую зовут Клэр, обещала разбудить меня вовремя. Папа будет беспокоиться, где я, а что скажет Бетти – я просто не знаю!

Девочка расплакалась, и горничные обеспокоенно и с явным сочувствием переглянулись. И в эту минуту из коридора послышались приближающиеся шаги миссис Киркпатрик. Она негромким и мелодичным голосом напевала какую-то итальянскую песенку, направляясь в свою спальню, чтобы переодеться к обеду. Одна горничная сказала, многозначительно взглянув на другую: «Лучше предоставить это ей», и они пошли заниматься своим делом в другие комнаты.

Миссис Киркпатрик открыла дверь и остолбенела при виде Молли.

– Боже мой! Я совсем забыла про тебя! – произнесла она наконец. – Нет-нет, только не плачь, а то станешь совсем некрасивой. Конечно, я должна уладить то, что ты проспала, и, если мне не удастся отправить тебя в Холлингфорд сегодня, ты останешься ночевать у меня, а завтра утром мы уж как-нибудь постараемся отправить тебя домой.

– А как же папа? – со слезами воскликнула Молли. – Он любит, чтобы я готовила для него чай. И ночной рубашки у меня нет.

– Давай не будем устраивать трагедию из того, что сейчас не исправить. Я одолжу тебе ночную рубашку и все, что нужно на ночь, а твой папа как-нибудь сегодня обойдется без приготовленного тобой чая. А ты постарайся в другой раз не проспать в чужом доме – не всегда повезет оказаться среди таких гостеприимных людей, как здесь. И вот что: если ты перестанешь плакать и будешь себя хорошо вести, я попрошу для тебя разрешения прийти к десерту вместе с молодым мистером Смитом и младшими барышнями. Ты пойдешь в детскую и выпьешь с ними чая, а потом ты должна вернуться сюда, причесаться и привести себя в порядок. По-моему, для тебя большая удача побывать в таком великолепном доме. Многие маленькие девочки могут только мечтать об этом.

Все это она говорила, переодеваясь к обеду – снимая утреннее черное платье, накидывая халат, распуская по плечам длинные мягкие каштановые волосы, оглядывая комнату в поисках различных деталей туалета, – и речь ее лилась потоком, легко и непринужденно.

– У меня своя маленькая дочка, дорогая! Она бы что угодно отдала за то, чтобы жить здесь, в доме лорда Камнора, вместе со мной, а вместо этого она вынуждена проводить каникулы в школе, а у тебя такой грустный вид из-за того только, что тебе придется задержаться здесь на одну ночь. Я действительно была ужасно занята с этими утомительными… я хочу сказать – с этими добрыми дамами из Холлингфорда, и нельзя же помнить обо всем сразу.

Молли – в конце концов, она была всего лишь ребенок – при упоминании о маленькой дочке миссис Киркпатрик перестала плакать и отважилась спросить:

– Вы замужем, сударыня? Мне показалось, она называла вас Клэр.

Миссис Киркпатрик отозвалась с веселым оживлением:

– Правда, я не похожа на замужнюю женщину? Все удивляются. И однако, я вдова вот уже семь месяцев. У меня нет ни одного седого волоса, а у леди Каксхейвен, хотя она моложе меня, их сколько угодно.

– А почему они называют вас «Клэр»? – спросила Молли, ободренная ее добродушием и разговорчивостью.

– Потому что я жила у них, когда еще была мисс Клэр. Не правда ли, приятное имя? Я вышла замуж за мистера Киркпатрика. Он был всего лишь викарий, бедняга, но из очень хорошей семьи, и, если бы трое из его родственников умерли бездетными, я была бы женой баронета. Но Провидение не сочло это возможным, а мы всегда должны покоряться тому, что им предначертано. Два его двоюродных брата женились, обзавелись большими семьями, а бедный дорогой Киркпатрик умер, оставив меня вдовой.

– И у вас маленькая дочка? – спросила Молли.

– Да – моя милая Синтия. Жаль, что вы не можете познакомиться. Она теперь мое единственное утешение. Я покажу тебе ее портрет, когда будем ложиться спать, но сейчас мне пора идти. Нельзя заставлять леди Камнор ждать, а она просила меня спуститься вниз пораньше и помочь занять некоторых гостей. Я сейчас позвоню в этот колокольчик, и, когда придет горничная, попроси ее, чтобы она отвела тебя в детскую и сказала няне, которая служит у леди Каксхейвен, кто ты. И тогда ты будешь пить чай с маленькими барышнями, а потом придешь вместе с ними к десерту. Ну вот. Мне жаль, что ты проспала и о тебе забыли, но поцелуй меня и больше не плачь – ты ведь довольно привлекательная девочка, хотя и не такая яркая, как Синтия… Ах, вот и вы, няня! Будьте так добры, отведите эту юную леди – как твоя фамилия, моя дорогая? Гибсон? – мисс Гибсон к миссис Дайсон, в детскую, и попросите, чтобы она позволила ей выпить там чая вместе с молодыми барышнями и послала вместе с ними к десерту. Я сама все объясню миледи.

Сумрачное лицо няньки просветлело, когда она услышала фамилию Гибсон, и, получив от Молли подтверждение, что та действительно «докторская дочка», она проявила гораздо большую готовность исполнить распоряжение миссис Киркпатрик, чем проявляла обычно.

Молли была услужливой девочкой и любила детей. Так что, пока она находилась в детской, все шло хорошо: она была послушна указаниям верховной власти и даже оказалась полезной для миссис Дайсон, развлекая простенькими фокусами самого младшего из детей, пока его братьев и сестер наряжали в кружева и муслин, бархат и широкие блестящие ленты.

– Ну, мисс, – сказала миссис Дайсон, когда все ее подопечные были готовы, – могу я что-нибудь сделать для вас? У вас ведь нет с собой другого платья, не так ли?

Разумеется, другого платья у нее здесь не было, а если бы и оказалось, то нисколько не наряднее, чем это – из плотной белой кисеи. Поэтому она лишь вымыла лицо и руки и позволила няне расчесать и надушить ей волосы. Ей казалось, что лучше бы уж она осталась на всю ночь в парке и спала под красивым и спокойным кедром, чем подвергаться непонятному испытанию, которое называлось «прийти к десерту» и явно считалось как у детей, так и у нянек главным событием дня. Наконец появился лакей с приглашением, и миссис Дайсон, шелестя шелковым платьем, призвала под свои знамена сопровождающих и возглавила шествие к дверям столовой.

В ярко освещенной комнате за накрытым столом расположилось большое общество. Нарядные маленькие детишки мгновенно разбежались к матерям, к тетушкам, к друзьям, и только Молли не к кому было бежать.

– Что это за высокая девочка в грубом белом платье? Она ведь не член семьи, я полагаю?

Дама, к которой обращен был вопрос, поднесла к глазам лорнет, посмотрела на Молли и опустила его:

– Должно быть, француженка. Я знаю, что леди Каксхейвен искала девочку-француженку, чтобы она воспитывалась вместе с ее дочерьми и они бы с детства усвоили хорошее произношение. Бедняжка, у нее такой странный, неухоженный вид!

Говорившая, которая сидела рядом с лордом Камнором, сделала Молли знак подойти. Молли пробралась к ней, как в спасительную гавань. Но когда дама заговорила с ней по-французски, она густо покраснела и очень тихо сказала:

– Я не понимаю по-французски. Я просто Молли Гибсон, сударыня.

– Молли Гибсон! – громко произнесла дама таким тоном, словно это многое объясняло.

Лорд Камнор услышал слова и тон, каким они были сказаны.

– Вот оно что! – воскликнул он. – Так это ты – та маленькая девочка, что спала на моей постели?

Этот вопрос он задал, подражая зычному голосу медведя из сказки, но Молли, не читавшая «Трех медведей», вообразила, что он разгневан всерьез и, дрожа, придвинулась ближе, словно ища убежища, к той доброй даме, что подозвала ее к себе. Лорд Камнор имел обыкновение, набредя на то, что считал шуткой, не упускать ее, пока она не износится до дыр, и все то время, что дамы оставались в комнате, он не давал Молли пощады, поминая Спящую красавицу, Семерых спящих и всех прочих знаменитых спящих, что приходили ему на память. Он и понятия не имел, как мучительны были его шутки для впечатлительной девочки, которая и так уже считала себя жалкой грешницей оттого, что не сумела вовремя проснуться. Если бы Молли умела сопоставлять факты, она легко нашла бы для себя оправдание, припомнив, что миссис Киркпатрик твердо обещала вовремя ее разбудить, но девочка думала лишь о том, что никому не нужна в этом роскошном доме и всем кажется незваной гостьей, которой здесь нечего делать. Раз или два она принималась гадать, где сейчас отец и скучает ли по ней, но, представив себе знакомую счастливую обстановку родного дома, она почувствовала комок в горле и, опасаясь расплакаться, поняла, что не должна давать воли своим чувствам. При этом инстинкт подсказывал ей, что раз уж она оказалась в Тауэрс, то чем меньше беспокойства она причинит, чем меньше будет на виду, тем лучше.

Она последовала за дамами, выходящими из столовой, робко надеясь, что никто ее присутствия не заметит. Но это оказалось невозможно: она сейчас же сделалась предметом разговора между устрашающей леди Камнор и ее доброй соседкой за столом.

– Вы знаете, я приняла эту юную леди за француженку, как только ее увидела. У нее темные волосы и ресницы и бледное лицо – это можно встретить в некоторых частях Франции. А я знаю, что леди Каксхейвен пыталась найти образованную девушку в качестве компаньонки ее детям.

– Нет! – отозвалась леди Камнор с очень суровым видом, как показалось Молли. – Она дочь нашего доктора из Холлингфорда, приехала сегодня утром со школьными опекуншами, перегрелась на солнце, уснула в комнате у Клэр и умудрилась проспать – проснулась, когда все кареты уже были отправлены. Мы отошлем ее домой завтра утром, но сегодня пришлось оставить ее здесь. Клэр была так добра, что предложила на ночь взять ее к себе.

Все это было сказано обвинительным тоном, от которого у Молли по всему телу пошли мурашки. В эту минуту к ней подошла леди Каксхейвен. У нее был такой же низкий голос и такая же резкая и властная манера речи, как у матери, но за ними Молли почувствовала несравненно большую доброту.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? Вид у тебя сейчас получше, чем был тогда, под кедром. Так, значит, сегодня ты останешься здесь? Клэр, как вы думаете – сможем мы найти среди книг с гравюрами что-нибудь интересное для мисс Гибсон?

Миссис Киркпатрик скользящей походкой поспешила туда, где стояла Молли, всячески выказывая ей словами и жестами ласковое внимание, пока леди Каксхейвен перебирала тяжелые фолианты, отыскивая то, что могло бы заинтересовать девочку.

– Бедняжка! Я видела, как ты входила в столовую с застенчивым видом. Мне хотелось подозвать тебя, но я не могла сделать тебе знак – лорд Каксхейвен как раз рассказывал мне о своих путешествиях. Ах, вот отличная книга – «Портреты» Лоджа[2]. Давай-ка я сяду рядом с тобой и буду тебе рассказывать, кто это и что о них известно. Не затрудняйте себя, дорогая леди Каксхейвен, – я займусь ею. Пожалуйста, предоставьте ее мне!

От последних ее слов Молли бросило в жар. Лучше бы они оставили ее в покое, не старались изо всех сил проявлять к ней доброту, «не затрудняли бы себя» ради нее! От этих слов миссис Киркпатрик она, казалось, утратила благодарность, которую чувствовала к леди Каксхейвен, старавшейся чем-нибудь развлечь ее. Конечно же, она для них обуза, и ей вообще не следовало здесь быть.

Вскоре миссис Киркпатрик позвали аккомпанировать пению леди Агнес, и Молли удалось по-настоящему хорошо провести несколько минут. Она могла, никем не замечаемая, оглядывать комнату, и уж конечно, нигде, кроме как в доме у короля, не могло быть ничего роскошнее и великолепнее. Большие зеркала, бархатные занавеси, картины в золоченых рамах и множество хрустальных люстр украшали просторный салон, где группами располагались леди и джентльмены в блистательных туалетах. Молли вдруг вспомнила о детях, вместе с которыми входила в столовую и к числу которых, как считалось, принадлежала, – где они? Ушли спать час назад по молчаливому сигналу матери. Молли подумала: а не могла бы и она уйти, если только сумеет найти дорогу назад, в безопасное убежище – спальню миссис Киркпатрик? Но она сидела на некотором расстоянии от двери, вдали от миссис Киркпатрик, с которой чувствовала себя более связанной, чем с кем-либо другим, и далеко от леди Каксхейвен, от грозной леди Камнор и добродушного шутника-лорда. Поэтому Молли оставалась на месте, переворачивая страницы с картинками, которых не видела, и от покинутости среди всего этого великолепия на сердце у нее становилось все тяжелее и тяжелее. Вошел лакей и, оглядевшись, направился к миссис Киркпатрик, которая сидела за роялем, в центре музыкального кружка, с готовностью аккомпанируя каждому певцу, приятно улыбаясь и охотно исполняя все пожелания. Теперь же эта дама направилась в уголок, где сидела Молли, и сказала:

– Ты знаешь, дорогая, за тобой приехал твой папа и привел с собой пони, чтобы отвезти тебя домой. Получается, что я теряю свою маленькую соседку – ведь тебе, я полагаю, надо ехать?

Ехать! Какой мог быть вопрос? Молли вскочила, дрожа от нетерпения, сияющая, готовая закричать от радости. Но следующие слова миссис Киркпатрик привели ее в чувство:

– Нужно подойти к леди Камнор, дорогая, пожелать ей доброй ночи и поблагодарить ее светлость за доброту. Она стоит возле той статуи и разговаривает с мистером Куртенэ.

Да! Там она и стояла – в сорока шагах – в сотне миль отсюда! Нужно было пересечь все это пустое пространство и обратиться к ней!

– Это непременно нужно? – жалобно и умоляюще спросила Молли.

– Да. И поторопись, ведь в этом нет ничего ужасного, – сказала миссис Киркпатрик несколько резче, чем прежде, – не забывая, что ее ждут у рояля, и торопясь поскорее сложить с себя свою обязанность.

Молли молча постояла с минуту, а потом, подняв на нее глаза, тихо спросила:

– Пожалуйста, не могли бы вы пойти вместе со мной?

– Хорошо, пойдем, – сказала миссис Киркпатрик, видя, что ее согласие будет, пожалуй, наилучшим способом поскорее закончить дело. Она взяла Молли за руку и по пути, проходя мимо группы людей у рояля, с улыбкой произнесла в своей очаровательно-светской манере: – Наша маленькая приятельница застенчива и скромна, и она хочет, чтобы я проводила ее к леди Камнор пожелать ей доброй ночи. За ней приехал ее отец, и она уезжает.

Что было после, Молли уже не узнала, потому что при этих словах она вырвала руку у миссис Киркпатрик и, шагнув в сторону леди Камнор, великолепной в своем лиловом бархате, сделала реверанс – почти как школьница – и сказала:

– Миледи, приехал мой папа, и я уезжаю, и я желаю вам доброй ночи, миледи, и благодарю вас за вашу доброту. То есть, я хочу сказать – за доброту вашей светлости, – поправилась она, припомнив наставления сестер Браунинг относительно требований этикета при обращении к графам, графиням и их достопочтенным потомкам, полученные утром по дороге в Тауэрс.

Она выбралась каким-то образом из салона, и, когда впоследствии думала об этом, ей казалось, что она так и не простилась ни с леди Каксхейвен, ни с миссис Киркпатрик, ни «со всеми прочими», как непочтительно определила их про себя.

Мистер Гибсон сидел у экономки; и вот Молли вбежала в комнату, приведя в некоторое замешательство величавую миссис Браун. Она обвила руками шею отца:

– О папа, папа, папа! Я так рада, что ты приехал. – И она расплакалась, почти истерически гладя руками его лицо, словно желая увериться, что он здесь.

– Ну какая ты глупышка, Молли! Не думала же ты, что я оставлю свою девочку на всю жизнь в Тауэрс? Ты поднимаешь такой шум из-за того, что я приехал за тобой, как будто так и подумала. Собирайся поскорее. И надень свой капор. Миссис Браун, не найдется ли у вас шали, или пледа, или какой-нибудь накидки, которую можно было бы надеть вместо нижней юбки и заколоть булавкой?

Он ни словом не упомянул о том, что вернулся домой с долгого объезда пациентов всего лишь полчаса назад, вернулся голодный, в надежде пообедать, но – обнаружив, что Молли не возвратилась из Тауэрс, – погнал усталую лошадь к сестрам Браунинг, которых застал в виноватом и беспомощном смятении. Не дожидаясь конца их слез и извинений, он галопом помчался домой, приказал сменить лошадь и оседлать пони для Молли и, хотя Бетти окликала его, чтобы он взял юбку для верховой езды, когда он еще был всего в десяти шагах от двери конюшни, ускакал, «что-то бормоча, – по словам конюха Дика, – страх как сердито».

Миссис Браун достала собственную бутылку вина и тарелку с собственным кексом прежде, чем Молли вернулась из долгого путешествия в комнату миссис Киркпатрик «чуть не в четверти мили отсюда», как сообщила экономка нетерпеливому отцу, пока тот ждал, когда его девочка спустится вниз при всем утреннем параде, уже несколько утратившем блеск новизны. Мистер Гибсон был любимцем обитателей Тауэрс, как это обыкновенно бывает с семейными врачами, несущими надежду на облегчение во времена тревоги и страданий, а миссис Браун, которая была подвержена приступам подагры, особенно радовалась случаю угодить ему, когда он давал ей такую возможность. Она даже вышла к конюшне, чтобы заколоть шаль на Молли, сидевшей на своем лохматом пони, и отважилась, когда они отъезжали, высказать осторожное предположение:

– Пожалуй, дома ей будет приятнее, мистер Гибсон.

Как только они выехали в парк, Молли хлестнула пони, заставив его пуститься во всю прыть. Мистер Гибсон наконец окликнул ее:

– Молли! Мы около кроличьих нор – здесь опасно так быстро ехать. Остановись.

Когда она натянула поводья, он поехал рядом:

– Мы въезжаем в тень под деревьями, и ехать здесь быстро не следует.

– Папа! Я еще никогда в жизни так не радовалась. Я чувствовала себя там будто горящая свечка, когда ее накрывают гасильником.

– В самом деле? А откуда тебе известно, как чувствует себя свечка?

– Мне не известно, но я так чувствовала. – И, помолчав, она добавила: – Я так рада, что я здесь! Так хорошо ехать на свободе, под открытым небом, на свежем воздухе, и так хорошо приминать траву в росе и чувствовать, как она пахнет. Папа! Ты здесь? Я тебя не вижу.

Он поравнялся с ней и поехал рядом. Думая, что ей, быть может, страшно ехать в такой темноте, он накрыл ее руку своей.

– Мне так хорошо тебя чувствовать! – сказала она, крепко сжимая его руку. – Папа, я хотела бы, чтобы у меня была цепь, как у Понто, такой длины, как твоя самая длинная поездка, – я смогла бы прикрепить нас двоих к ее двум концам, и, когда ты был бы мне нужен, я могла бы ее потянуть. А если бы ты не захотел приехать, ты мог бы потянуть в ответ, но я бы знала, что ты знаешь, что ты мне нужен, и мы бы никогда друг друга не потеряли.

– Я несколько запутался в твоем плане. Подробности, в том виде, как ты их изложила, не вполне ясны, но, если я правильно понял, я должен передвигаться по округе, как ослы на общинном выгоне, с привязанной к задней ноге веревкой.

– А мне не обидно, что ты называешь меня веревкой, лишь бы мы были связаны вместе.

– Но мне-то обидно, что ты называешь меня ослом, – ответил он.

– Я тебя так не называла. Во всяком случае, я этого не имела в виду. Но все равно – как хорошо знать, что можно грубить когда хочется!

– Так вот чему ты научилась в изысканном обществе, где провела весь этот день? А я-то ожидал увидеть тебя такой вежливой и церемонной, что даже прочел несколько глав из «Сэра Чарльза Грандисона»[3], чтобы поднять себя до достойного уровня!

– Ни за что в жизни я не хотела бы стать лордом или леди!

– Ну, на этот счет могу тебя успокоить: ты определенно никогда не станешь лордом, и тысяча шансов против одного, что не станешь леди – в том смысле, в каком ты это понимаешь.

– Я бы теряла дорогу всякий раз, как надо было сходить за капором, или уставала бы от длинных коридоров и огромных лестниц еще до того, как выйду на прогулку.

– Но у тебя была бы горничная.

– Знаешь, папа, по-моему, горничным еще хуже, чем леди. Я бы, пожалуй, согласилась быть экономкой.

– Да, запасы варенья и всякие сладости всегда под рукой, – задумчиво ответил отец. – Но знаешь, миссис Браун говорила мне, что часто мысли об обедах не дают ей уснуть. Так что следует принять в расчет такое неудобство. Впрочем, на всяком жизненном поприще есть свои тяжкие заботы и обязанности.

– Да, пожалуй, – серьезно ответила Молли. – Я знаю. Бетти всегда говорит, что я ее в могилу сведу тем, что пачкаю платья зеленью, когда лезу на вишню.

– Вот и мисс Браунинг говорила, что довела себя до головной боли, думая о том, как они оставили тебя одну. Боюсь, ты для них сегодня – страшнее докторского счета. А как это все случилось, гусенок?

– Я пошла посмотреть сад – он такой красивый! – и заблудилась, и села отдохнуть под большим деревом, а тут подошла леди Каксхейвен, а с нею эта миссис Киркпатрик, и миссис Киркпатрик принесла для меня угощение, а потом уложила меня спать на своей кровати – я думала, что она придет и разбудит меня, когда надо, а она не пришла, так что все уехали без меня. А когда меня решили оставить до утра, я не хотела говорить, как я ужасно хочу домой, но все время думала о том, что ты не будешь знать, где я.

– Выходит, гусенок, праздник у тебя получился невеселый?

– Нет, утром было все хорошо. Я никогда не забуду, как было утром в саду. Но я ни разу в жизни не была такой несчастной, как потом, в этот долгий день.

Мистер Гибсон счел своим долгом нанести визит в Тауэрс, чтобы принести свои извинения и благодарность семейству, прежде чем все они уедут в Лондон. Он застал обитателей дома в предотъездных заботах, все были слишком заняты, чтобы выслушать изъявления его благодарности, все, кроме миссис Киркпатрик, которая, хотя ей и предстояло сопровождать леди Каксхейвен и нанести визит своей бывшей ученице, располагала достаточным временем, чтобы принять мистера Гибсона от имени всей семьи и заверить его самым очаровательным образом в своей благодарности за его профессиональное внимание к ней в минувшие дни.

Глава 3
Детство Молли Гибсон

Шестнадцать лет тому назад весь Холлингфорд был взбудоражен известием о том, что мистер Холл, опытный доктор, который пользовал жителей городка уже долгие годы, собирается искать себе в помощь компаньона. Приводить какие-либо резоны по этому поводу было бесполезно, и потому викарий мистер Браунинг, управляющий лорда Камнора мистер Шипшенкс и сам мистер Холл, составлявшие мужскую мыслящую часть маленькой общины, отказались от таких попыток, полагая, что «Che sarà sarà»[4] скорее положит конец ропоту, чем многочисленные аргументы. Мистер Холл говорил своим преданным пациентам, что даже при самых сильных очках на его зрение уже нельзя полагаться, да они и сами могли заметить, что он и слышит не очень хорошо, хотя на этот счет он придерживался собственного мнения и нередко выражал сожаление о том, как неразборчиво нынче говорят люди, «словно пишут на промокашке, так что все слова вместе сливаются». И не раз у мистера Холла случались подозрительного свойства приступы – ревматизма, как он говорил, но лечение прописывал себе, как если бы это была подагра, – и тогда он не в состоянии был немедленно являться на срочные вызовы. Но при всем том – слепой, глухой и с ревматизмом – он был мистер Холл, доктор, который может вылечить все недуги (если только пациенты не умрут в ожидании его приезда), и он просто не имеет права говорить о том, что стареет и берет себе компаньона.

Он тем не менее всерьез взялся за дело: давал объявления в медицинские журналы, читал рекомендательные письма, тщательно изучал характеристики и квалификации. И как раз когда пожилые незамужние дамы Холлингфорда стали думать, что сумели убедить своего ровесника, что он молод, как прежде, он вдруг ошарашил их, приведя к ним с визитом своего нового компаньона – мистера Гибсона, и начал «всякими хитростями», как определили это дамы, вводить его в свою практику. Когда же они спрашивали: «Кто такой этот мистер Гибсон?» – ответить им могло только эхо, если бы захотело, потому что никто другой не хотел. Никто и никогда за всю его жизнь не узнал о его прошлом и о нем самом более того, что жители Холлингфорда смогли узнать в тот день, когда впервые увидели его, – что он высок ростом, серьезен, весьма привлекателен, достаточно худощав, чтобы его фигуру можно было называть изящной в те дни, когда «мускулистое христианство»[5] еще не вошло в моду; говорил он с легким шотландским акцентом и, как заметила одна почтенная дама, «в разговоре был уж очень банален», под каковым словом она подразумевала – саркастичен. Что касается обстоятельств его рождения, семьи и образования, то общество Холлингфорда склонялось к предположению, что он внебрачный сын какого-нибудь шотландского герцога и француженки. Основания для такого предположения были следующие. Он говорил с шотландским акцентом, стало быть он шотландец. У него элегантная наружность, стройная фигура, и он склонен, как говорили о нем недоброжелатели, напускать на себя важность, значит отец его был, по-видимому, какой-то знатной персоной. И, опираясь на это, ничего не было легче, чем разыгрывать гаммы предположений на всей клавиатуре сословия пэров – баронет, барон, виконт, граф, маркиз, герцог. Идти выше они не осмеливались, хотя одна старая дама, знакомая с английской историей, отважилась заметить, что, как ей кажется, «один или двое из Стюартов… гм… не всегда… гм… должным образом… себя вели, и ей представляется, что такие… гм… вещи… склонны повторяться в семьях». Но в представлении общества отец мистера Гибсона всегда оставался герцогом, не выше.

А вот мать его, по-видимому, была француженка: ведь у него такие черные волосы и такое бледное лицо, а еще – он бывал в Париже. Все это могло быть так, а могло быть и не так – никто не знал и более не узнал о нем ничего, кроме того, что сообщил им мистер Холл, а именно: что его профессиональные качества ничем не ниже моральных, что те и другие – много выше среднего, в чем мистер Холл дал себе труд удостовериться, прежде чем представил его своим пациентам. Популярность в этом мире столь же преходяща, сколь и слава, как убедился мистер Холл еще прежде, чем окончился первый год их партнерства. У него теперь было много свободного времени, чтобы нянчиться со своей подагрой и беречь свое зрение. Молодой доктор победил – почти все посылали за мистером Гибсоном. Даже в знатных домах – даже в Тауэрс, знатнейшем из всех, где мистер Холл представил своего нового партнера со страхом и трепетом, несказанно тревожась относительно его поведения и того впечатления, которое он произведет на милорда графа и миледи графиню, мистер Гибсон был принят по прошествии двенадцати месяцев с таким же уважением к его профессиональным достоинствам, какое всегда выказывали самому мистеру Холлу. Более того – и это было уже немного слишком даже для старого добряка-доктора, – мистер Гибсон однажды был приглашен в Тауэрс на обед с великим сэром Эстли[6], первым лицом в медицинской профессии! Конечно, мистер Холл также был приглашен, но у него случился приступ подагры (с тех пор как у доктора появился партнер, его ревматизм был произведен в подагру), и он не смог присутствовать на обеде. Бедный мистер Холл так до конца и не оправился от этого разочарования; после чего он смирился с тем, что стал подслеповат и глуховат, и по большей части не покидал дома в течение двух своих последних зим. Он выписал к себе свою внучатую племянницу, сироту, чтобы скрасить одинокую старость; и старый холостяк, презиравший женщин, он был благодарен за присутствие в его доме хорошенькой, приветливой Мэри Пирсон, которая была доброй, благоразумной… и более никакой. У нее возникла тесная дружба с дочерьми викария, мистера Браунинга, и мистер Гибсон нашел время близко подружиться со всеми тремя. В Холлингфорде много судачили о том, которая из барышень станет миссис Гибсон, и были весьма разочарованы, когда все разговоры о вероятностях и сплетни о возможностях брака красивого молодого хирурга завершились самым естественным на свете манером: его женитьбой на племяннице своего предшественника. Ни у той, ни у другой мисс Браунинг, при самом пристальном внимании к их наружности и манере поведения, не обнаруживалось по этому поводу ни малейших признаков чахотки. Напротив, они от души веселились на свадьбе, а вот бедная миссис Гибсон как раз умерла от чахотки – четырьмя или пятью годами позже, через три года после кончины своего дяди, когда ее единственному ребенку, Молли, было всего три года.

Мистер Гибсон редко говорил о своей потере, которую, как полагали, он ощущал. Он даже избегал всех выражений сочувствия и поспешно поднялся и вышел из комнаты, когда мисс Фиби Браунинг, впервые увидевшись с ним после его утраты, разразилась неудержимым потоком слез, который грозил закончиться истерикой. Мисс Браунинг тогда заявила, что никогда не простит его за проявленное бессердечие, но две недели спустя у нее произошло бурное объяснение со старой миссис Гудинаф, которая громким шепотом выразила сомнение в том, что мистер Гибсон глубоко чувствующий человек, судя по тому, какая у него узкая креповая лента на шляпе: она должна закрывать всю шляпу, а его шляпа видна на три четверти. Во всяком случае, старшая мисс Браунинг и мисс Фиби считали себя ближайшими друзьями мистера Гибсона, по праву своей привязанности к его покойной жене, и с радостью проявляли бы заботливый материнский интерес к девочке, не находись она под охраной недремлющего дракона в лице няньки Бетти, которая ревниво относилась к любому вмешательству в отношения между ней и ее подопечной и была особенно нетерпима и неприятна в обращении с теми дамами, которых – по их возрасту, положению и соседской близости – считала склонными «засматриваться на хозяина».

За несколько лет до начала этой истории положение мистера Гибсона – как в обществе, так и в профессии – казалось установившимся раз и навсегда. Он был вдовец, и таковым, очевидно, ему и суждено было остаться; его домашние привязанности сосредоточились на маленькой Молли, но даже по отношению к ней, даже в минуты наибольшей их душевной близости, он не был щедр на выражение своих чувств. Его самое ласковое обращение к девочке было «гусенок», и ему доставляло удовольствие озадачивать ее детский ум своим подшучиванием. К людям экспансивным он питал некоторое пренебрежение, порождаемое его профессиональным знанием о том, к каким последствиям для здоровья ведет несдержанность чувств. Обманывая самого себя, он верил, что разум его всесилен, поскольку он никогда не имел обыкновения высказываться по иным вопросам, кроме чисто интеллектуальных. Молли, однако, руководствовалась собственной интуицией. Хотя отец смеялся над ней, поддразнивал и вышучивал ее в манере, которую обе мисс Браунинг, обсуждая друг с другом наедине, называли «просто жестокой», Молли со своими маленькими горестями и радостями скорее шла к своему папе, чем даже к Бетти, этой добросердечной фурии. Подрастая, девочка научилась хорошо понимать отца, и между ними установилось восхитительное для обоих общение: наполовину шутливое, наполовину серьезное, а в целом – доверительно дружеское. Мистер Гибсон держал троих слуг: Бетти, кухарку и девушку, которая считалась горничной, но была под началом обеих старших служанок, вследствие чего жизнь ее была не проста. Трое слуг не потребовались бы, не будь у мистера Гибсона обыкновения, как до него – у мистера Холла, держать двух «учеников», как их деликатно называли в Холлингфорде, или «подмастерьев», каковыми они, по сути дела, и являлись, будучи связаны контрактом и внося немалую плату за обучение своему будущему ремеслу. Они жили в доме и занимали неловкое, двусмысленное, или, как не без некоторого основания выразилась мисс Браунинг, «недомысленное», положение. За стол они садились вместе с мистером Гибсоном и Молли, и присутствие их ужасно мешало. Мистер Гибсон не умел поддерживать общую беседу и терпеть не мог говорить по необходимости. Однако порой он ощущал некое внутреннее неудобство, словно он не исполняет должным образом своих обязанностей, когда, после того как со стола убирали скатерть, два неуклюжих юнца вскакивали с радостной поспешностью, кивали ему, что долженствовало означать поклон, сшибались в дверях, пытаясь как можно скорее выскочить из столовой, и потом было слышно, как они, топоча, несутся по коридору к приемной, давясь сдерживаемым смехом. Впрочем, внутреннее недовольство, которое он испытывал, сознавая, что не до конца выполняет свои обязанности, лишь делало его саркастические высказывания о неумелости, тупости и дурных манерах учеников более едкими, чем прежде.

Помимо прямых профессиональных указаний, он не представлял себе, что делать с этой чередой пар молодых людей, казалось судьбой предназначенных к тому, чтобы сносить осознанное мучительство от хозяина или неосознанно мучить его. Раз или два мистер Гибсон отказывался брать нового ученика, в надежде сбросить с себя это бремя, но его репутация талантливого врача распространилась настолько широко, что установленную им плату за обучение, которую сам он считал непомерной, с готовностью вносили, чтобы молодой человек в самом начале жизненного пути мог поучиться у Гибсона из Холлингфорда. Но когда Молли из малыша превратилась в девочку, когда ей было уже около восьми лет, отец осознал неловкость того, что она постоянно завтракает и обедает наедине с учениками, без его постоянного присутствия. Скорее для устранения этого неудобства, чем ради какой-либо образовательной пользы, он нанял приличную женщину, дочь городского лавочника, чья семья жила в бедности, приходить каждое утро перед завтраком и оставаться с Молли до его возвращения вечером, а если он задержится – то пока девочка не ляжет спать.

– И вот что, мисс Эйр, – заключил он свои наставления накануне того дня, когда она должна была заступить на место, – запомните следующее: вы должны подавать хороший чай молодым людям, заботиться о том, чтобы они вставали из-за стола сытыми, и – вам ведь тридцать пять лет, если я правильно запомнил? – постарайтесь сделать так, чтобы они разговаривали… не то чтобы разумно – этого от них ни вам и никому другому не добиться, но чтобы они говорили, не спотыкаясь в словах и не хихикая. Не учите Молли слишком многому; она должна уметь шить, читать, писать и считать, но я хочу, чтобы она оставалась ребенком, а если я сочту, что для нее желателен больший объем знаний, то сам позабочусь о том, чтобы дать их ей. В сущности, я не уверен, что чтение и письмо так уж необходимы. Много хороших женщин выходят замуж, ставя при этом крестик вместо имени. На мой взгляд, обучение, скорее, ослабляет здравый смысл, но приходится, однако, уступить предрассудкам общества, мисс Эйр, так что можете учить девочку читать.

Мисс Эйр слушала молча, в недоумении, но исполненная решимости подчиняться указаниям доктора, о чьей доброте она и ее семья знали не понаслышке. Она заваривала крепкий чай, щедро наполняла тарелки молодых людей в отсутствие мистера Гибсона, как и в его присутствии, она находила способ разговорить их всякий раз, как хозяина не было дома, беседуя с ними на обыденные темы в своей приятной, непритязательной манере. Она учила Молли читать и писать, но честно старалась сдерживать ее интерес во всех других областях знаний. Лишь ценой долгой и трудной борьбы Молли мало-помалу сумела убедить отца позволить ей брать уроки французского и рисования. Он всегда опасался, что она станет чрезмерно образованной, но тревога его была напрасна: наставники, приезжавшие в маленькие провинциальные городки вроде Холлингфорда сорок лет тому назад, не были такими уж великими знатоками в своем искусстве. Раз в неделю девочка посещала танцевальный класс в общей зале главной гостиницы города «Герб Камноров». Поскольку отец пресекал любое ее интеллектуальное устремление, она читала каждую попадавшую ей в руки книгу с таким восторгом, словно она была запретной. Для своего общественного положения мистер Гибсон обладал необычно хорошей библиотекой. Медицинская часть ее была Молли недоступна, так как хранилась в приемной, но все другие книги она или прочла, или попыталась прочесть. Ее летним местом для занятий было то сиденье, устроенное в развилке ветвей вишни, что оставляло на ее платьях уже упоминавшиеся пятна зелени, угрожавшие свести Бетти в могилу. Невзирая на «червя, сокрытого в бутоне», Бетти была крепка, бодра и полна сил. Она являлась той ложкой дегтя, что портила бочку меда для мисс Эйр, которая во всем остальном была совершенно счастлива, найдя такое достойное и хорошо оплачиваемое занятие. Бетти, хотя в принципе и согласилась с хозяином, когда он сказал ей о необходимости нанять гувернантку для своей маленькой дочери, яростно противилась любому разделу власти и влияния, если речь шла о той, что была для нее предметом забот, божьим наказанием и единственной радостью с тех самых пор, как умерла миссис Гибсон. С самого начала Бетти заняла позицию цензора всего, что говорит и делает мисс Эйр, и не давала себе труда таить неодобрение в сердце своем. Она невольно уважала терпение и усердие доброй леди, ибо именно «леди» мисс Эйр и была, в лучшем смысле этого слова, хотя в Холлингфорде в ней видели лишь дочь лавочника. И все же Бетти вилась вокруг нее с назойливостью комара, всегда готовая к чему-нибудь придраться, если не ужалить. Защита пришла к мисс Эйр с той стороны, откуда ее, казалось, менее всего можно было бы ожидать, – от ее ученицы, которую Бетти в своих нападках выставляла малолетней страдалицей и чью сторону всегда принимала. Но очень рано Молли разглядела несправедливость ее нападок и вскоре начала уважать мисс Эйр за молчаливое терпение, с которым она переносит то, что явно причиняет ей гораздо большие огорчения, чем Бетти могла вообразить. Мистер Гибсон оказался для ее семьи истинным другом в беде, и мисс Эйр не желала беспокоить его своими жалобами. И она была вознаграждена. Бетти с помощью разнообразного мелкого подкупа пыталась побудить Молли пренебрегать пожеланиями мисс Эйр – Молли неизменно этому сопротивлялась, усердно трудясь над своим заданием, будь то шитье или трудная арифметическая задача. Бетти неуклюже вышучивала мисс Эйр – Молли поднимала на нее глаза с чрезвычайной серьезностью, словно прося разъяснить непонятную речь. А что может быть убийственнее для шутника, чем просьба перевести свою шутку на простой и понятный язык и объяснить, в чем ее соль? Порой Бетти совершенно забывала о приличиях и дерзко разговаривала с мисс Эйр, но, когда это делалось в защиту Молли, девочка разражалась таким страстным потоком слов в защиту своей молчаливой и дрожащей гувернантки, что даже сама Бетти бывала обескуражена, хотя предпочитала придать происходящему вид доброй шутки и пыталась склонить саму мисс Эйр присоединиться к общей забаве.

– Господи сохрани и помилуй! Только взгляните на этого ребенка! Можно подумать, я голодная кошка, а она воробьиха: крылья встопорщены, глаза горят, и уже готова заклевать меня только за то, что я взглянула издали на ее гнездо. Нет, детка! Если тебе больше нравится сидеть в тесной и душной комнате и учиться тому, от чего никакого проку не будет, чем прокатиться с Джобом Донкином на возу сена, – это твое дело. – И, закончив свою речь, она с улыбкой обращалась к мисс Эйр: – Вот ведь маленькая злючка!

Но бедная гувернантка не видела в этом ничего смешного: в сравнении Молли с воробьихой она не усматривала никакого намека. Она была чуткой и совестливой и по своему домашнему опыту знала, каким злом становится неуправляемый нрав. Поэтому она корила Молли за несдержанность, а девочке были тяжелы порицания за то, что сама она считала своим справедливым гневом против Бетти. Но все же то были малые огорчения в очень счастливом детстве.

Глава 4
Соседи мистера Гибсона

Молли росла среди этих спокойных людей в тихом однообразии, без каких-либо событий более значительных, чем уже описанное – когда ее забыли в Камнор-Тауэрс, – почти до семнадцати лет. Она сделалась школьной опекуншей, но никогда больше не ездила на ежегодный праздник в большой дом: найти предлог, чтобы уклониться от приглашения, было нетрудно, а воспоминания о том дне были неприятны, хотя она часто думала о том, как ей хотелось бы вновь увидеть сады.

Леди Агнес вышла замуж, в доме оставалась только леди Харриет. Лорд Холлингфорд, старший сын, потерял жену и, овдовев, стал гораздо больше времени проводить в Тауэрс. Это был высокий, нескладный человек, считавшийся гордым, как его мать, графиня, – на самом же деле он был просто застенчив и не умел поддерживать пустые разговоры. Он не знал, что говорить людям, чьи повседневные привычки и интересы были не те же, что у него. Он был бы очень благодарен за учебник непритязательной беседы и с добродушной старательностью заучил бы наизусть все фразы. Часто он завидовал легкости речи своего разговорчивого отца, который обожал беседовать с кем угодно, совершенно не замечая бессвязности собственных слов. Но из-за врожденной сдержанности и застенчивости лорд Холлингфорд не пользовался популярностью, хотя его сердечная доброта была велика, простота характера – чрезвычайна, а научные достижения настолько внушительны, что обеспечили ему значительную репутацию в европейской республике ученых мужей. В этом своем качестве он был гордостью всего Холлингфорда. Горожане знали, что этот высокий, серьезный, неуклюжий наследник их вассальной верности высоко чтим за свою мудрость, что он сделал несколько открытий, хотя в какой области, они не были вполне осведомлены. Но они могли смело объяснять, указывая на него приезжим, что это «лорд Холлингфорд, знаете ли, знаменитый лорд Холлингфорд; вы, должно быть, слышали о нем, он ужасно ученый». Если приезжим было знакомо его имя, они знали и о том, что его прославило, а если не знали, то десять шансов против одного, что сделали бы вид, что знают, и тем самым скрыли бы не только свое невежество, но и незнание о том, какова, собственно, природа его известности.

Он остался вдовцом то ли с двумя, то ли тремя сыновьями. Они учились в привилегированной закрытой школе, так что дом, где он когда-то жил с женой, редко оживлялся их присутствием, вследствие чего он проводил много времени в Тауэрс, где мать гордилась им, а отец очень его любил, но слегка побаивался. Лорд и леди Камнор всегда приветливо принимали его друзей: лорд Камнор и вообще был неизменно гостеприимен со всеми и повсюду, но вот то, что леди Камнор позволяла приглашать «самых разных людей» в Тауэрс, было доказательством ее истинной любви к своему выдающемуся сыну. Под «самыми разными людьми» подразумевались те, кто прославился в науке и познаниях, вне зависимости от их положения и звания, а также, надо признаться, вне зависимости от степени утонченности манер.

Мистера Холла, предшественника мистера Гибсона, миледи всегда принимала с дружеской снисходительностью: она познакомилась с ним, давним семейным доктором, когда впервые после свадьбы приехала в Тауэрс, но ей бы и в голову не пришло нарушать его привычку садиться за стол, когда ему было необходимо подкрепиться, в комнате экономки, но не вместе с экономкой, bien entendu[7]. Благодушный, умный, полный, краснолицый доктор решительно предпочитал такой порядок вещей, даже если бы ему предложили выбор (которого никогда не предлагали) – «перекусить», как он это называл, с милордом и миледи в их величественной столовой. Разумеется, когда из Лондона приглашали по поводу состояния здоровья кого-нибудь из членов семьи великое медицинское светило (вроде сэра Эстли), ему, как и домашнему фельдшеру, надлежало послать мистеру Холлу официальное и торжественное приглашение на обед. В таких случаях мистер Холл утапливал подбородок в пышных складках белого муслина, надевал бриджи с пучками лент по бокам, шелковые чулки и башмаки с пряжками, всякими иными способами причинял себе чрезвычайные неудобства в одежде и торжественно отбывал в почтовой карете от гостиницы «Герб Камноров», утешая себя в глубине души за переносимые неудобства мыслью о том, как приятно будет помянуть завтра в домах сквайров, которых он посещал: «Вчера за обедом граф сказал…», или «Графиня заметила…», или «Я был удивлен, когда услышал вчера за обедом в Тауэрс…» Но каким-то образом все переменилось с тех пор, как доктором par excellence[8] в Холлингфорде стал мистер Гибсон. Обе мисс Браунинг считали, что это потому, что у него такая элегантная фигура и «такие изысканные манеры». Миссис Гудинаф утверждала, что «дело в его аристократических связях»: «Сын шотландского герцога, моя дорогая, не наше дело – законный или незаконный». Но один факт был неоспорим: хотя часто случалось, что он просил миссис Браун чем-нибудь покормить его у себя, в комнате экономки, – у него не было времени на всяческую суету и церемонии, сопутствующие завтраку с миледи, – его всегда охотно принимали в высочайшем кругу посетителей дома. Пожелай он отобедать с герцогом, его тут же посадили бы за стол с герцогом, случись таковой на тот момент среди гостей Тауэрс. Он говорил с шотландским, но не провинциальным акцентом. У него, как говорится, не было ни фунта лишнего мяса на костях, а худощавость всегда придает достоинство внешности. Кожа его была смугло-бледна, волосы темны, а в те дни – десять лет спустя после завершения великой войны на континенте[9] – считалось, что сочетание бледности с темными волосами придает изысканность облику. Он не слыл весельчаком (как со вздохом отмечал милорд, но ведь приглашения подписывала миледи), был немногословен, умен и слегка саркастичен. Словом, был вполне уместен даже в самом изысканном обществе.

Шотландская кровь (ибо в его шотландском происхождении невозможно было усомниться) придавала ему ершистое чувство собственного достоинства; всякому было очевидно, что к нему следует относиться уважительно, так что на этот счет он мог всегда быть спокоен. В течение многих лет блистательная возможность время от времени бывать званым гостем на обеде в Тауэрс доставляла ему мало удовольствия, так как это была лишь формальность, неотъемлемая от особенностей его профессии, никак не возвышавшая его в собственных глазах.

Однако, когда лорд Холлингфорд вернулся в Тауэрс, сделав его своим постоянным домом, положение изменилось. Мистер Гибсон там теперь действительно слышал и узнавал о многом, что представляло для него подлинный интерес, что давало новое направление его чтению. Время от времени он встречался с ведущими представителями научного мира – странного вида простодушными людьми, с чрезвычайной серьезностью относящимися к своему особому предмету изучения и почти ни слова не способными сказать о каком-либо ином. Он ощутил в себе склонность ценить и понимать таких людей и при этом чувствовал, что они, в свою очередь, ценят его одобрение, искренне и умно проявляемое. Вскоре он даже начал посылать собственные статьи в наиболее научно ориентированные из медицинских журналов и таким образом – отчасти получая, отчасти предлагая научные сведения и точные наблюдения – ощутил прилив новых сил и энергии. Общение между лордом Холлингфордом и доктором не было частым: один был слишком молчалив и застенчив, другой – слишком занят, чтобы искать общества друг друга с постоянством, необходимым для устранения того различия в их социальном положении, которое препятствовало частым встречам. Но оба получали истинное удовольствие от общения друг с другом. Каждый мог полагаться на уважение и симпатию другого с уверенностью, неведомой многим из тех, что называют себя друзьями, и это было источником удовольствия для обоих – для мистера Гибсона, конечно, в большей степени, поскольку его культурное и образованное окружение было гораздо малочисленнее. Собственно говоря, среди людей, его окружавших, равных ему не было, и это некоторым образом его подавляло, хотя причину своей подавленности он распознать не мог. Был среди них мистер Эштон, викарий, сменивший мистера Браунинга, человек чрезвычайно порядочный, добросердечный, но без единой оригинальной мысли в голове. Привычная вежливость и умственная лень побуждали его соглашаться с любым мнением, если только оно не было явно еретическим, и изрекать совершеннейшие банальности в безупречно джентльменской манере. Мистер Гибсон раз или два позабавился, заманивая викария, любезно соглашавшегося с аргументами как «совершенно убедительными» и утверждениями как «любопытными, но несомненными», все дальше и дальше, пока бедняга не оказывался в трясине еретического замешательства. Но тогда мука и страдания мистера Эштона, внезапно осознавшего, в какую теологическую ловушку он попал, его искренние упреки себе за предшествующие уступки и допущения делались так горьки, что мистер Гибсон утрачивал всякий вкус к шутке и спешил со всей мыслимой доброжелательностью вернуться к «Тридцати девяти статьям»[10] как к единственному средству успокоить совесть викария. По всем иным вопросам, кроме догматов веры, мистер Гибсон мог заводить его сколь угодно далеко, но, надо заметить, невежественность викария в большинстве вопросов не позволяла благодушному согласию привести его к пугающим результатам. Он обладал некоторым состоянием, не был женат и вел жизнь праздного, утонченного холостяка, но, хотя сам не особенно прилежно посещал своих более бедных прихожан, он всегда с готовностью откликался на их нужды – весьма щедро и, принимая во внимание его собственные привычки, даже самоотверженно – всякий раз, как мистер Гибсон или кто-либо другой доводил эти нужды до его сведения.

– Пользуйтесь моим кошельком, как своим, мистер Гибсон, – часто говорил он. – У меня так плохо получается ходить по домам и вести беседы с бедняками. Я, пожалуй, недостаточно этим занимаюсь, но я всегда готов дать вам все, что угодно, для всякого, кто, по вашему мнению, в этом нуждается.

– Благодарю вас. По-моему, я обращаюсь к вам довольно часто и делаю это без больших угрызений совести, но, если позволите, я бы дал один совет: не надо пытаться вести с ними беседы, когда приходите в дом. Просто разговаривайте с ними.

– Я не вижу разницы, – отозвался викарий с некоторым раздражением, – но, должно быть, разница есть, и то, что вы сказали, несомненно, правда. Мне надо не вести беседу, а разговаривать. И так как то и другое для меня одинаково трудно, вы должны позволить мне оплатить привилегию молчания вот этой десятифунтовой банкнотой.

– Благодарю вас. Меня это не вполне удовлетворяет, и, думаю, вас тоже. Но, возможно, Джонсы и Грины предпочтут ее.

Обычно после таких речей мистер Эштон жалобно-вопрошающе вглядывался в лицо мистера Гибсона, словно пытаясь понять, был ли в его словах сарказм. В целом отношения их были весьма дружелюбны, но, если не считать простой общительности, свойственной большинству мужчин, они испытывали очень мало истинного удовольствия в компании друг друга. Пожалуй, из мужчин мистеру Гибсону более всего по душе – по крайней мере, пока по соседству не поселился лорд Холлингфорд – был некий сквайр Хэмли. Он и его предки звались сквайрами с незапамятных времен, ведомых лишь местным преданиям. В графстве было немало и более крупных землевладельцев, так как поместье сквайра Хэмли составляло лишь около восьмисот акров. Но его семейство владело этими землями задолго до того, как в здешних местах услышали о графах Камнор или Хели-Харрисоны купили Колдстоун-парк. Сколько Холлингфорд себя помнил, Хэмли всегда жили в Хэмли. «Еще со времен Гептархии»[11], – говорил викарий. «Нет, – отвечала мисс Браунинг. – Я слышала, что Хэмли из Хэмли были здесь еще до римлян». Викарий приготовился вежливо согласиться, когда в беседу вступила миссис Гудинаф с еще более ошеломляющим утверждением. «Я с малолетства слышала, – заявила она с неспешной авторитетностью старейшей жительницы города, – что Хэмли из Хэмли были здесь еще до язычников». Мистеру Эштону ничего не оставалось, как только поклониться и сказать: «Возможно, вполне возможно, сударыня». Но сказано это было в такой учтивой манере, что миссис Гудинаф огляделась вокруг с ублаготворенным видом, словно говоря: «Церковь подтверждает мои слова – кто теперь посмеет их оспорить?» Во всяком случае, Хэмли были очень древним семейством, если вообще не коренным. За столетия они не увеличили поместья, но удерживали свои земли, даже если это стоило усилий, и за последнюю сотню лет не продали ни единого руда[12] земли. Они не были предприимчивыми людьми, никогда не занимались ни торговлей, ни спекуляциями, не пытались вводить какие-либо сельскохозяйственные новшества. У них не было ни капитала в банке, ни – что, быть может, больше отвечало бы их характеру – золотого запаса, припрятанного в каком-нибудь чулке. Их образ жизни был прост и скорее напоминал образ жизни йоменов[13], чем сквайров. Кстати сказать, сквайр Хэмли, следуя простоте манер и обычаев своих предков, сквайров восемнадцатого столетия, действительно жил более как йомен, когда такой класс существовал, чем как сквайр[14] своего поколения. В этом спокойном консерватизме было некое достоинство, вызывавшее к нему чрезвычайное уважение как высших, так и низших, и он стал бы желанным гостем во всяком доме графства, если бы ему было угодно. Но он был равнодушен к радостям светской жизни, и причиной тому было, возможно, то, что сквайр Роджер Хэмли, который нынче жил и правил в поместье Хэмли, не получил должного образования. Его отец, сквайр Стивен, провалился на экзамене в Оксфорде и в упрямстве гордыни отказался ехать туда снова. Более того, он поклялся страшной клятвой, как заведено было у мужчин в те дни, что ни один из его будущих детей никогда не станет учиться ни в одном из университетов. У него родился только один ребенок, нынешний сквайр, и он был воспитан в точном соответствии со словом отца: его послали в маленькую провинциальную школу, где он увидел много такого, что навсегда стало ему ненавистно, а затем его выпустили на волю в поместье в качестве наследника. Такое воспитание принесло ему меньше вреда, чем можно было ожидать. Он был малообразован и во многих вопросах невежествен, но он осознавал свой недостаток и жалел о нем – теоретически. Он был неуклюж и неловок в обществе и потому держался от него по возможности дальше; он был упрям, несдержан и деспотичен в домашнем кругу. С другой стороны, он был великодушен и щедр, надежен и верен – словом, воплощенная честь. Он обладал большой природной остротой ума, и беседовать с ним было интересно, хотя он порой склонен был начинать с совершенно ложных предпосылок, считая их настолько неоспоримыми, словно они были математически доказаны; но, если предпосылки были и действительно верны, мало кто мог проявить больше юмора и здравого смысла для поддержания аргументов, на которые они опирались. Он женился на изящной и утонченной лондонской леди. Это был один из тех непонятных браков, что вызывают всеобщее недоумение. Тем не менее они были очень счастливы вместе, хотя здоровье миссис Хэмли, быть может, не оказалось бы непоправимо подорвано, если бы муж уделял немного больше внимания ее разнообразным склонностям или позволял ей общаться с теми, кто их разделяет. После женитьбы он имел обыкновение повторять, что получил все, что было стоящего, в этом скопище домов, которое зовется Лондоном. Это был его комплимент жене, который он не уставал повторять до самого года ее смерти, – эти слова очаровали ее с первого раза и доставляли ей удовольствие до самого последнего дня; но при всем том ей порой хотелось, чтобы он признал, что в этом большом городе все-таки может быть что-то такое, что стоило бы послушать и посмотреть. Однако он никогда больше туда не ездил, и хотя не препятствовал ее поездкам, но выказывал так мало сочувственного интереса, когда она возвращалась, полная впечатлений после своего визита, что она утратила желание ездить. При этом он всегда был готов и рад дать согласие на поездку и щедро снабдить ее деньгами. «Ну-ну, моя милая, возьмите это! Принарядитесь лучше их всех. Купите все, что вам захочется, в кредит на имя Хэмли из Хэмли. Съездите в парк, поезжайте на спектакль, побывайте в самом приятном обществе. Я, конечно, рад буду, когда вы вернетесь, но, пока будете там, уж повеселитесь как следует». Затем, когда она возвращалась, он говорил: «Ну, вот и славно. Вам, я вижу, было приятно, значит все хорошо. Только сам я от разговоров об этом устаю. Просто не могу себе представить, как вы все это выдержали. Пойдемте посмотрим, как хорошо зацвели цветы в южном саду. Я велел посадить семена всех цветов, что вы любите. И я съездил в холлингфордский питомник и купил саженцы растений, которые вам так понравились в прошлом году. Глоток свежего воздуха прочистит мои мозги после ваших рассказов про этот лондонский вихрь, а то у меня даже голова закружилась».

Миссис Хэмли много читала и обладала значительным литературным вкусом. Она была мягка и сентиментальна, нежна и добра. Она в конце концов отказалась от визитов в Лондон, отказалась от светских удовольствий в обществе людей, близких ей по образованию и положению. Ее муж, который в ранние годы лишен был подобающего ему образования, не любил общаться с теми, кому бы он мог в противном случае стать равным, и был слишком горд, чтобы общаться с людьми низшего положения. Он еще больше любил жену за то, что ради него она пожертвовала своими интересами, но отказ от них губительно сказался на ее здоровье: при отсутствии какого-либо очевидного недуга она была теперь постоянно нездорова. Возможно, будь у нее дочь, ей было бы легче, но оба ее ребенка были мальчики, и отец, желая дать им те преимущества, которых сам оказался лишен, очень рано отправил их в приготовительную школу. Им предстояло учиться в Регби и в Кембридже – мысль об Оксфорде была наследственно неприемлема в семействе Хэмли. Осборн, старший из сыновей, названный по материнской девичьей фамилии, обладал большим вкусом и некоторым талантом. В наружности его присутствовала материнская грация и утонченность, характер был мягкий и любящий, почти по-девичьи восторженный. Он хорошо учился и получал множество наград – словом, был для обоих родителей предметом гордости и восторга, а для матери – другом и поверенным, за неимением иного. Роджер был на два года моложе Осборна, неловкий и тяжеловесный, в отца, с широким, малоподвижным, серьезным лицом. Его школьные учителя говорили, что мальчик он хороший, но недалекий. Наград за успехи он не получал, но привозил домой благоприятные отзывы о своем поведении. Когда он ласкался к матери, она со смехом поминала Эзопову басню о комнатной собачке и осле, поэтому он постепенно отказался от всяких проявлений привязанности. Оставался нерешенным вопрос, последует ли он за братом в колледж, когда покинет Регби. Миссис Хэмли считала это пустой тратой денег, так как казалось маловероятным, что он сможет отличиться в интеллектуальных занятиях: какая-нибудь практическая деятельность – например, профессия гражданского инженера – была бы для него более подходящей. Ей казалось, что для него будет слишком унизительно поступить в тот же колледж и в тот же университет, что и его брат (которому, несомненно, предстояло окончить его с блеском), и, раз за разом проваливаясь на экзаменах, наконец бесславно оставить учебу. Но его отец упорствовал, по своему обыкновению, в намерении дать сыновьям одинаковое образование – они должны были оба получить те преимущества, которых сам он был лишен. Если Роджер не преуспеет в Кембридже, это будет его вина. Если же отец не пошлет его туда, когда-нибудь Роджер может пожалеть об этом упущении, так же как много лет жалел сам сквайр. Таким образом, Роджер, вслед за своим братом Осборном, отправился в Тринити-колледж, а миссис Хэмли вновь осталась одна после целого года неясности относительно судьбы Роджера, вызванной ее настойчивостью. Она уже много лет не могла выходить за пределы своего сада. Бóльшую часть времени она проводила на диване, который летом передвигали к окну, а зимой – к камину. Комната ее была просторная и приятная, четыре больших окна смотрели на лужайку с разбросанными по ней цветниками, переходящую в небольшой лесок, в центре которого находился пруд, покрытый водяными лилиями. Про этот спрятавшийся в глубокой тени пруд миссис Хэмли написала много прелестных четырехстрофных стихотворений с тех пор, как лежала на своем диване, попеременно читая и сочиняя стихи. Сбоку стоял столик, на котором лежали новейшие книги стихов и прозы, карандаш и книжка промокательной бумаги с вложенными в нее листами чистой бумаги, и стояла ваза с цветами, которые всегда, зимой и летом, собирал для нее муж, так что каждый день у нее появлялся свежий душистый букет. Каждые три часа горничная приносила ей лекарство со стаканом воды и сухариком, муж приходил так часто, как позволяла его любовь к свежему воздуху и его труды вне дома, но главным событием дня, в отсутствие мальчиков, были частые профессиональные посещения доктора Гибсона.

Он знал, что, пока кругом говорят о ней как просто о капризной пациентке, а кое-кто винит его за потакание ее капризам, ее снедает подлинный скрытый недуг. Обвинения лишь вызывали у него улыбку. Он чувствовал, что его посещения доставляют ей истинное удовольствие и облегчают ее растущее и непонятное недомогание, знал, что сквайр Хэмли был бы только рад, если бы он мог приезжать каждый день, и сознавал, что, тщательно наблюдая симптомы, сможет умерить ее телесное страдание. Помимо всех этих причин, ему просто доставляло большое удовольствие общество сквайра. Его приводили в восторг несговорчивость сквайра, его чудаковатость, его непримиримый консерватизм в вопросах религии, политики и морали. Миссис Хэмли порой пыталась извиниться за мнения мужа, которые ей казались оскорбительными для доктора, за возражения, которые считала слишком резкими, стараясь смягчить их, но в таких случаях ее муж почти ласковым жестом опускал огромную ладонь на плечо мистера Гибсона и успокаивал тревогу жены, говоря: «Оставьте, моя милая. Мы друг друга понимаем – верно, доктор? Да мне же, ей-богу, от него достается больше, чем ему от меня, только он, видите ли, умеет все это сверху подсластить. Забирает круто, а вид делает такой, будто это все разные любезности да скромности. Но я-то понимаю, когда он мне пилюлю подносит».

Миссис Хэмли часто выражала желание, чтобы Молли приехала и погостила у нее. Мистер Гибсон всякий раз отвечал ей отказом, хотя едва ли мог объяснить себе причину. На деле, ему не хотелось лишаться общества дочери, но для самого себя он объяснял это несколько иначе – тем, что прервутся ее уроки и постоянный порядок занятий, а также тем, что жизнь в перегретой и благоуханной комнате миссис Хэмли будет не на пользу девочке. Если Осборн и Роджер Хэмли будут дома, он не хотел, чтобы общество молодежи ограничивалось для нее только ими. Если же, напротив, их не будет дома, тогда ей будет скучно и печально проводить целые дни в обществе нервной больной женщины.

Но в конце концов наступил день, когда доктор Гибсон сам предложил прислать Молли. Миссис Хэмли приняла это предложение «с распростертыми объятиями своего сердца», как она выразилась, и продолжительность этого визита не оговаривалась.

Глава 5
Ребячья влюбленность

Причина только что упомянутой перемены намерений мистера Гибсона была следующая. Как уже сказано, он держал у себя учеников, в значительной степени, правда, вопреки своему желанию, но тем не менее они у него были – некие мистер Уинн и мистер Кокс, «юные джентльмены», как их называли в доме, или «юные джентльмены доктора Гибсона», как они были известны в городе. Мистер Уинн был старшим и более умелым, мог время от времени подменить патрона и набирался опыта, посещая бедняков и «хронических». Мистер Гибсон имел обыкновение обсуждать свою практику с мистером Уинном и пытался поощрять его к высказыванию собственных суждений в тщетной надежде на то, что в один прекрасный день мистер Уинн начнет мыслить самостоятельно. Молодой человек был осторожным и медлительным, он никогда не причинил бы пациенту вреда поспешностью, но при этом всегда не поспевал бы за временем. И все же мистер Гибсон помнил, что ему случалось иметь дело с гораздо худшими «юными джентльменами», и, хотя не испытывал большой благодарности судьбе, все же был доволен таким старшим учеником, как мистер Уинн. Мистер Кокс был юнец с ярко-рыжими волосами и румяным лицом, которых очень стыдился. Он был сыном офицера, служившего в Индии, давнего знакомца мистера Гибсона. Майор Кокс в настоящее время находился в гарнизоне с непроизносимым названием в Пенджабе, но год назад он приезжал в Англию и неоднократно выражал удовлетворение по поводу того, что поместил своего единственного отпрыска в ученики к старому приятелю, и, по сути дела, попытался возложить на мистера Гибсона вместе с учительскими еще и попечительские обязанности по отношению к юноше, выдав множество предписаний, которые считал особыми для такого случая, но которые, как не без некоторого раздражения заверил майора мистер Гибсон, соблюдаются во всех случаях и по отношению ко всем ученикам. Но когда бедняга-майор попросил, чтобы его мальчика считали членом семьи и позволили ему проводить вечера в гостиной, а не в приемной при врачебном кабинете, мистер Гибсон ответил решительным отказом:

– Он должен жить так, как все остальные. Я не могу допустить, чтобы в гостиную приносили ступку и пестик и чтобы в комнатах пахло слабительным.

– Значит ли это, что мой мальчик должен сам изготавливать пилюли? – спросил удрученный майор.

– Разумеется. Младшие ученики всегда это делают. Это нетрудная работа. Он сможет утешаться мыслью, что не ему придется их принимать. Будет приготовлять лакричные пастилки и консервировать ягоды шиповника. А по субботам запах тамариндов будет вознаграждать его за всю неделю трудов над пилюлями.

У майора Кокса возникло подозрение, что мистер Гибсон потешается над ним, но, поскольку все главные вопросы были решены, а явственные преимущества – столь значительны, он решил не обращать на это внимания и даже смириться с унизительной необходимостью изготовления пилюль. Все обиды искупило поведение мистера Гибсона, когда пришло время окончательно прощаться. Доктор был немногословен, но его манера выражала искреннее сочувствие, которое нашло дорогу прямо к отцовскому сердцу. Он словно говорил: «Вы доверили мне своего сына, я принимаю на себя всю полноту ответственности».

Мистер Гибсон слишком хорошо знал человеческую натуру, чтобы выделять молодого Кокса какими-либо явными проявлениями фаворитизма, но он не мог время от времени не показывать юноше, что относится к нему с особым интересом как к сыну своего друга. Кроме того, что-то в этом молодом человеке нравилось мистеру Гибсону. Он был порывист и опрометчив, склонен говорить не задумываясь и попадая порой в самую точку, а порой совершая непростительно грубые промахи. Мистер Гибсон не раз говорил ему, что его девизом всегда будет «убей или исцели», на что мистер Кокс как-то ответил, что, по его мнению, это лучший девиз для врача, потому что если он не может вылечить пациента, то самое лучшее – избавить его от страданий, тихо и сразу. Мистер Уинн с удивлением поднял глаза и заметил, что, по его мнению, такое избавление от страданий некоторые люди сочли бы человекоубийством. Мистер Гибсон иронически ответил, что он, со своей стороны, не побоялся бы обвинения в человекоубийстве, но что не годится с такой поспешностью избавляться от выгодных пациентов, и, пока они готовы платить по два шиллинга шесть пенсов за визит врача, он считает своим долгом поддерживать в них жизнь, а вот когда они разорятся – это, конечно, уже совсем другое дело. Мистер Уинн глубоко задумался над его словами. Мистер Кокс только рассмеялся. Наконец мистер Уинн сказал:

– Но ведь вы, сэр, каждое утро, еще до завтрака, посещаете старую Нэнси Грант, и вы заказали для нее это лекарство, сэр, чуть ли не самое дорогое в каталоге Корбина – как же так?

– А вы разве до сих пор не поняли, как человеку трудно жить согласно собственным предписаниям? Вам еще предстоит многому научиться, мистер Уинн, – сказал мистер Гибсон, выходя из приемной.

– Никогда не мог понять хозяина, – тоном глубокого огорчения заметил мистер Уинн. – Что тебе так смешно, Кокси?

– Я подумал, как тебе повезло иметь родителей, которые вложили в твою юную душу высокие моральные принципы. Ты бы перетравил всех нищих, если бы твоя матушка не сказала тебе, что убийство – преступление; ты бы думал, что делаешь так, как тебе сказано, и, представ перед судом, цитировал бы слова старины Гибсона. «С вашего позволения, ваша честь, они не в состоянии были платить за мои визиты, поэтому я последовал правилам медицинской профессии, которым меня обучил мистер Гибсон, великий врач города Холлингфорд, и отравил этих нищих».

– Я терпеть не могу твой издевательский тон.

– А мне он нравится. Если бы не шутки хозяина, не тамаринды, да еще кое-что, о чем я тебе не скажу, давно сбежал бы в Индию. Ненавижу я эти душные городишки, этих больных, этот запах лекарств, эту вонь от таблеток у меня на руках – тьфу!

Раз в середине дня, по какой-то причине, мистер Гибсон заехал домой, когда его не ждали. Он проходил прихожую, войдя через садовую калитку (сад сообщался с конюшенным двором, где он оставил лошадь), когда дверь кухни отворилась и в холл поспешно вышла кухонная девушка, самая младшая из домашней прислуги; держа в руке какую-то записку, она направилась было к лестнице, но при виде господина вздрогнула и повернула назад, словно пытаясь спрятаться в кухне. Если бы не это виноватое движение, мистер Гибсон, никогда не отличавшийся подозрительностью, не обратил бы на нее никакого внимания. Теперь же он стремительно шагнул вперед, открыл кухонную дверь и позвал: «Бетайя!» – так резко, что она не замедлила подойти.

– Дай мне эту записку, – сказал он.

– Это для мисс Молли, – пролепетала девушка.

– Дай ее мне, – повторил он еще повелительнее, чем прежде.

– Он сказал мне, чтобы я отдала ей в собственные руки, и я пообещала.

– Кухарка, пойдите и отыщите мисс Молли. Скажите, чтобы она пришла сюда сейчас же.

Он не спускал глаз с Бетайи. Пытаться убежать нечего было и думать. Она могла бы бросить записку в огонь, но на это ей не хватало присутствия духа. Девушка стояла не двигаясь и только отводила глаза в сторону, чтобы не встречаться взглядом с хозяином.

– Молли, дорогая.

– Папа, я не знала, что ты дома, – сказала невинная, недоумевающая Молли.

– Бетайя, исполни свое обещание. Вот мисс Молли, отдай ей записку.

– Ей-богу, мисс, я ничего не могла поделать.

Молли взяла записку, но прежде, чем успела развернуть ее, отец сказал:

– Довольно, дорогая, – тебе не надо ее читать. Дай ее мне. Скажи тем, кто тебя послал, Бетайя, что все письма для мисс Молли должны проходить через мои руки. А ты ступай, гусенок, возвращайся к своим делам.

– Папа, я обязательно заставлю тебя сказать, кто мне написал.

– Потом поглядим.

С некоторой неохотой и неудовлетворенным любопытством она отправилась наверх, к мисс Эйр, которая все еще оставалась ее дневной компаньонкой, хотя теперь уже не гувернанткой.

Мистер Гибсон свернул в пустую столовую, закрыл за собой дверь, сломал печать на записке и начал читать. Это было пылкое любовное послание от мистера Кокса, который объявлял, что не в силах более видеть ее день за днем и не сказать ей о страсти, которую она ему внушает, – «страсти навек», как он выразился, что заставило мистера Гибсона, читая, тихо рассмеяться. Не посмотрит ли она на него с добротой? Не подумает ли она о нем, который думает только о ней? И так далее, с очень уместной примесью страстных комплиментов ее красоте. Она не бледная – она светящаяся, ее глаза – путеводные звезды, ее ямочки – следы купидонова пальца и т. д.

Мистер Гибсон кончил читать и задумался. «Кто бы мог предположить, что этот юнец так поэтичен? Ну да, конечно же, в приемной на полке стоит Шекспир. Заберу его оттуда, а вместо него поставлю Джонсонов словарь. Должен сказать, одно утешение – ее несомненная полнейшая невинность, даже, можно сказать, невежество; совершенно очевидно, что это его первое „любовное признание“, как он его называет. Но как же неприятно, что у нее так рано появились воздыхатели! Ведь ей всего семнадцать. Да и семнадцати еще нет – до июля. Шестнадцать и три четверти. Да она же совсем дитя! Правда… бедной Джинни и столько не было, а как я любил ее!» Жену мистера Гибсона звали Мэри – так что он вспомнил, очевидно, кого-то другого. Его мысли вернулись к былым дням, хотя он продолжал держать в руке развернутое письмо. Вскоре взгляд его снова упал на послание, и мысли обратились к настоящему. «Я не буду с ним слишком строг. Только намекну – он достаточно сообразителен, чтобы понять. Бедняга! Если я его выгоню – что, конечно, было бы самым мудрым решением, – ему ведь, пожалуй, некуда будет деваться».

После еще некоторого размышления на ту же тему мистер Гибсон сел за письменный стол и вывел на листе бумаги следующую формулу: «Мастеру Коксу».

(«„Мастер“[15], конечно, заденет его за живое», – сказал про себя мистер Гибсон, написав это слово.)

R. Verecundiae oz. 1

Fidelitatis Domesticae oz. 1

Reticentiae gr. 3

М. Capiat hane docim ter die in aqua pura[16].

Р. Гибсон, врач.

Мистер Гибсон улыбнулся немного печально, перечитывая эти слова. «Бедняжка Джинни», – произнес он вслух. Потом он выбрал конверт, вложил в него пылкое послание и вышеприведенный рецепт, запечатал своим перстнем с печаткой, на которой были буквы «R» и «G» в старинном начертании, и помедлил над обозначением адресата.

«Ему не понравится обращение „мастер Кокс“ на конверте. Не надо причинять излишнее унижение». Поэтому конверт был адресован «Эдуарду Коксу, эсквайру».

Затем мистер Гибсон обратился к тому делу, ради которого вернулся домой так своевременно и неожиданно, а покончив с ним, прошел через сад к конюшне и, садясь на лошадь, сказал конюху:

– А кстати. Вот письмо для мистера Кокса. Не передавайте его через женщин, отнесите сами к двери приемной. Сделайте это прямо сейчас.

Слегка улыбаясь, он выехал за ворота, но улыбка исчезла, как только он оказался в безлюдном лабиринте тихих улочек. Он поехал медленнее и задумался. Очень неудобно, что девочка растет и взрослеет без матери, в одном доме с двумя молодыми людьми, даже если они встречаются лишь за столом и общение их ограничивается фразами вроде: «Можно предложить вам картофеля?» – или, как упорно предпочитал говорить мистер Уинн: «Позволите ли порекомендовать вам картофель?» – с каждым днем вызывая у мистера Гибсона все большее раздражение. Однако мистер Кокс, виновник нынешнего происшествия, должен был оставаться в семье мистера Гибсона в качестве ученика еще три года. Он станет последним. Но надо еще как-то дождаться, когда они кончатся, эти три года. А если его глупая, страстная, ребячья влюбленность продлится – что тогда делать? Рано или поздно Молли ее заметит. Обдумывать все непредсказуемые подробности дела было так неприятно, что мистер Гибсон решил усилием воли выбросить эту тему из головы. Он пустил лошадь галопом и обнаружил, что тряская езда по улочкам, мощенным булыжниками, расшатанными за столетие, – лучшее средство для здоровья духа, если не костей. В этот день он сделал множество визитов и вернулся домой, уверенный, что худшее позади и что мистер Кокс принял к сведению намек, заключенный в рецепте. Теперь все, что оставалось сделать, – это найти подходящее место для несчастной Бетайи, которая проявила такую отважную готовность к интригам. Но мистер Гибсон, похоже, недооценил трудностей предприятия.

Обыкновенно молодые люди приходили к семейному чаю в столовую, выпивали по две чашки, жевали хлеб и гренки, а затем исчезали. В этот вечер мистер Гибсон украдкой поглядывал из-под длинных ресниц на их лица, стараясь, против своего обыкновения, сохранять непринужденный тон и поддерживать оживленную беседу на общие темы. Он видел, что мистер Уинн с трудом удерживается от смеха, а лицо и рыжие волосы мистера Кокса пылают яростнее обыкновенного, и весь его вид и поведение выдают возмущение и негодование.

«Ах вот, значит, как», – подумал мистер Гибсон и изготовился к бою. Он не последовал за Молли и мисс Эйр в гостиную, как обычно, а оставался сидеть, делая вид, что читает газету, пока Бетайя, лицо которой распухло от слез, убирала со стола с видом горестным и оскорбленным. Не прошло и пяти минут, как раздался ожидаемый стук в дверь.

– Могу я поговорить с вами, сэр? – спросил невидимый за дверью мистер Кокс.

– Разумеется. Входите, мистер Кокс. Я как раз хотел побеседовать с вами об этом каталоге Корбина. Садитесь, прошу вас.

– Я совсем не об этом, сэр, хотел… желал… Нет, спасибо, я предпочитаю стоять. – И он остался стоять, всем своим видом выражая оскорбленное достоинство. – Я по поводу письма, сэр, – этого письма с оскорбительным предписанием, сэр.

– Оскорбительным предписанием? Меня удивляет подобное слово в применении к любому моему предписанию, хотя, разумеется, пациенты порой бывают оскорблены, когда им сообщают об истинной природе их недуга, а могут счесть оскорбительным и прописанное им лекарство.

– Я не просил вас прописывать мне лекарство.

– Вот как? Тогда, значит, вы – тот самый мастер Кокс, который послал через Бетайю записку? К вашему сведению, это стоило ей места. Вдобавок это очень глупое письмо.

– Такое поведение недостойно джентльмена, сэр, – вы перехватили письмо, вскрыли его и прочли слова, не для вас предназначенные.

– Безусловно, не для меня! – согласился мистер Гибсон, и по его лицу промелькнула легкая улыбка, не замеченная негодующим мистером Коксом. – Когда-то, помню, считалось, что я весьма недурен собой, и смею сказать, я был не меньшим фатом, чем всякий другой в двадцать лет, но даже тогда я едва ли поверил бы, что все эти очаровательные комплименты адресованы мне.

– Это поведение недостойно джентльмена, сэр, – запинаясь, повторил мистер Кокс. Он собирался сказать что-то еще, но мистер Гибсон опередил его:

– И позвольте вам сказать, молодой человек, – в голосе мистера Гибсона появилась внезапная суровость, – что ваш поступок можно извинить, только принимая во внимание ваш юный возраст и крайнее невежество в том, что считается законами семейной чести. Я принял вас в свой дом как члена семьи… вы склонили одну из моих служанок… подкупив ее, несомненно…

– Ей-богу, сэр! Я не давал ей ни пенни.

– Так вам надо было это сделать. Всегда следует платить тем, кто делает за вас грязную работу.

– Только что, сэр, вы назвали это подкупом, – пробормотал мистер Кокс.

Не обращая внимания на его слова, мистер Гибсон продолжал:

– …склонили одну из моих служанок, заставив рисковать своим местом – даже не предложив ей за это ни малейшей компенсации, – тайно передать письмо моей дочери, совсем еще ребенку.

– Мисс Гибсон почти семнадцать лет, сэр! Я сам слышал, как вы это на днях говорили, – возразил двадцатилетний мистер Кокс. И снова мистер Гибсон пропустил мимо ушей его замечание:

– Вам было нежелательно, чтобы это письмо увидел ее отец, который доверился, безусловно, вашей чести, приняв вас в свой дом. Сын вашего отца – я хорошо знаю майора Кокса – должен был прийти ко мне и сказать честно и открыто: «Мистер Гибсон, я люблю – или воображаю, что люблю, – вашу дочь. Я не считаю правильным скрывать это от вас, хотя я не способен заработать ни пенни, и, так как не могу в ближайшие годы рассчитывать на возможность самостоятельно прокормить даже самого себя, я ни слова не скажу о моих чувствах – или моих воображаемых чувствах – самой молодой леди». Вот что должен был сказать сын вашего отца, хотя, разумеется, еще лучше была бы пара гранов сдержанного молчания.

– А если бы я сказал так, сэр… наверно, мне следовало сказать так, – спросил мистер Кокс с торопливым беспокойством, – что бы вы ответили? Вы отнеслись бы с сочувствием к моей любви, сэр?

– Скорее всего, я сказал бы (не поручусь за точность слов в таком гипотетическом случае), что вы – молодой дурак, но не бесчестный молодой дурак и что вам не следует позволять своим мыслям вертеться вокруг вашей ребячьей влюбленности до того, что вы раздуете ее в настоящую страсть. И пожалуй, в порядке компенсации за причиненное, возможно, унижение я порекомендовал бы вам вступить в Холлингфордский крикетный клуб и как можно чаще предоставлял бы вам свободное время по субботам. Но при существующем положении дел я должен написать агенту вашего отца в Лондоне и просить его забрать вас из моего дома. Я верну, разумеется, плату за ваше обучение, что даст вам возможность начать его заново под руководством другого врача.

– Это так огорчит отца! – Слова доктора повергли мистера Кокса если не в раскаяние, то в смятение.

– Я не вижу другого выхода. Это причинит майору Коксу некоторые неудобства (я позабочусь о том, чтобы он не понес лишних расходов), но что, по-моему, огорчит его более всего – это обман доверия, ведь я доверял вам, Эдвард, как родному сыну!

Было в голосе мистера Гибсона, когда он говорил серьезно, особенно если касался какого-нибудь собственного чувства – он, который так редко обнаруживал перед другими, что происходит в его сердце, – нечто неотразимо действующее на людей: переход от шутливости и сарказма к ласковой серьезности.

Мистер Кокс поник головой и задумался.

– Я правда люблю мисс Гибсон, – наконец сказал он. – Кто может справиться с этим чувством?

– Мистер Уинн, я надеюсь.

– Его сердце давно занято, – ответил мистер Кокс. – Мое было свободно как ветер, пока я не увидел ее.

– Поможет ли излечить вашу… ну, скажем, страсть, если мисс Гибсон будет выходить к столу в синих очках? Я заметил, что вы очень подробно останавливаетесь на красоте ее глаз.

– Вы насмехаетесь над моими чувствами, мистер Гибсон. Неужели вы забыли, что сами когда-то были молоды?

«Бедная Джинни» на миг предстала перед глазами мистера Гибсона, и он ощутил легкий укор совести.

– Ладно, мистер Кокс, давайте подумаем, сможем ли мы заключить соглашение, – сказал он после минутного молчания. – Вы совершили действительно дурной поступок и, я надеюсь, в глубине души сознаете это или осознаете впоследствии, когда остынете от спора и немного подумаете. Но я не окончательно потерял уважение к сыну вашего отца. Если вы дадите мне слово, что, пока остаетесь членом моей семьи – учеником, помощником, называйте как угодно, – не станете пытаться открыть свою страсть (заметьте, я стараюсь принять вашу точку зрения на то, что сам назвал бы простой фантазией) моей дочери или говорить о своих чувствах с кем-либо другим, вы можете остаться здесь.

Мистер Кокс стоял в нерешительности:

– Мистер Уинн все знает о моих чувствах к мисс Гибсон, сэр. У нас с ним нет друг от друга секретов.

– Тогда, я полагаю, ему достанется роль тростника. Вы знаете историю про брадобрея царя Мидаса, который обнаружил, что у его царственного господина под гиацинтовыми кудрями – ослиные уши? Тогда брадобрей, у которого не было своего мистера Уинна, пошел к тростнику, что рос на берегу ближнего озера, и прошептал ему: «У царя Мидаса ослиные уши». Но он повторял это так часто, что тростник выучил эти слова наизусть и повторял целыми днями, – так что в конце концов секрет перестал быть секретом. Если вы и дальше будете все рассказывать мистеру Уинну, то уверены ли вы, что он тоже не повторит ваши слова?

– Если я даю слово джентльмена, сэр, то я даю его и за мистера Уинна.

– Полагаю, мне придется рискнуть. Но не забывайте, как легко загрязнить и опорочить имя молоденькой девушки. Молли росла без матери, и именно по этой причине она должна существовать среди вас безупречно чистой и непорочной, как сама Уна[17].

– Мистер Гибсон, если хотите, я поклянусь в этом на Библии! – вскричал восторженный молодой человек.

– Вздор! Как будто вашего слова, если оно хоть чего-то стоит, мне недостаточно! Можем, если вам угодно, пожать друг другу руки.

Мистер Кокс с готовностью шагнул вперед и чуть не вдавил перстень мистера Гибсона ему в палец.

Выходя из комнаты, он с некоторой неловкостью спросил:

– Могу я дать крону Бетайе?

– Разумеется, нет! Предоставьте Бетайю мне. Я надеюсь, вы не скажете ей ни слова, пока она здесь. Я позабочусь, чтобы она получила приличное место.

Затем мистер Гибсон позвонил, чтобы подали лошадь, и поехал с последними на этот день визитами. Ему не раз приходило в голову, что за год он совершает путешествие, равное кругосветному. В графстве было не много врачей с такой обширной практикой, как у него: он посещал маленькие домишки по окраинам общинных земель и фермерские дома в конце узких деревенских улиц, никуда более не ведущих, затененных сомкнувшимися над головой ветвями буков и вязов, пользовал всех помещиков в радиусе пятнадцати миль от Холлингфорда и был постоянным лечащим врачом в тех более знатных семьях, что ежегодно отправлялись в феврале в Лондон, согласно тогдашней моде, и возвращались на свои акры в начале июля. По необходимости он много времени проводил вне дома и в этот мягкий и приятный летний вечер вдруг ощутил свое частое отсутствие как великое зло. Он был поражен, сделав неожиданное открытие, что его малышка быстро растет, становясь женщиной и неведомо для себя привлекая тот неодолимый интерес, что вторгается в женскую жизнь, а он, будучи ей одновременно и за отца и за мать, постоянно в разъездах и не в силах оберегать ее так, как того желает. Результатом этих размышлений была поездка на следующее утро в Хэмли, где он сообщил, что позволяет своей дочери принять приглашение, сделанное накануне миссис Хэмли и тогда им отклоненное.

– Вы можете использовать против меня пословицу: «Была бы честь предложена. А позже – не положено». И мне не на что будет жаловаться, – сказал он.

Но миссис Хэмли была счастлива возможностью пригласить в гости молоденькую девушку, которую нетрудно будет развлекать, которую можно отправить побродить по саду или попросить почитать, если больной утомительно будет беседовать, но чья юность и свежесть внесут очарование, подобное ароматному дуновению летнего ветерка, в ее одинокое, закрытое от мира существование. Ничто не могло быть приятнее, и вопрос о приезде Молли в Хэмли легко решился.

– Я жалею только, что Осборна с Роджером нет дома, – сказала миссис Хэмли своим тихим, мягким голосом. – Ей может показаться скучным проводить целые дни с такими старыми людьми, как мы со сквайром. Когда она сможет приехать? Милая девочка – я уже заранее люблю ее.

Мистер Гибсон был очень рад отсутствию молодых людей: ему совсем не улыбалось, чтобы его маленькая Молли переходила от Сциллы к Харибде, и – как впоследствии он иронизировал над собой – все молодые люди ему представлялись волками, преследующими его единственного ягненка.

– Она еще не знает об ожидающем ее удовольствии, – сказал он, отвечая на вопрос миссис Хэмли, – а я совершенно не знаю, какие дамские приготовления она может счесть необходимыми и сколько времени они займут. Должен предупредить, она у меня – маленький неуч и не… обучена этикету: образ жизни у нас в доме, боюсь, несколько грубоват для девочки. Но я знаю, что не мог бы поместить ее в атмосферу большей доброты, чем здесь.

Когда сквайр услышал от жены о предложении мистера Гибсона, он не меньше ее обрадовался предстоящему приезду их молодой гостьи: он был очень радушным хозяином, когда гордость не мешала ему удовлетворять свое чувство гостеприимства, и был в восторге оттого, что у его больной жены будет такая приятная компания, чтобы скрасить одиночество. Немного погодя он сказал:

– Это хорошо, что наши ребята в Кембридже. А то, будь они дома, тут могла бы приключиться любовная история.

– Ну а если бы и так? – спросила его более романтичная жена.

– Нет, это было бы ни к чему, – решительно возразил сквайр. – У Осборна будет первоклассное образование – лучше, чем у любого в этом графстве; у него есть это имение, и он – Хэмли из Хэмли. Во всем графстве нет рода древнее нашего и прочнее обосновавшегося на своей земле. Осборн может жениться когда захочет. Если бы у лорда Холлингфорда была дочь, Осборн стал бы для нее лучшей партией. Ему совсем ни к чему влюбляться в дочку Гибсона – я бы этого не допустил. Так что хорошо, что его нет дома.

– Что ж, пожалуй, Осборну и правда следует метить выше.

– Следует? Я говорю – он должен! – Сквайр мощно хлопнул рукой по ближайшему столику, отчего сердце у его жены на несколько минут забилось с болезненной быстротой. – А что до Роджера, – продолжал он, не замечая вызванного им сердечного трепета, – ему придется самому прокладывать себе дорогу, самому добывать свой хлеб, и я боюсь, он не особенно блещет в Кембридже, и в ближайшие десять лет ему и думать нечего о том, чтобы влюбляться.

– Если только он не женится на больших деньгах, – сказала миссис Хэмли, более для того, чтобы скрыть свое недомогание, чем по какой-либо иной причине, поскольку была до крайности непрактична и восторженна.

– Ни один из моих сыновей никогда не получит моего одобрения, если возьмет в жены женщину богаче себя, – сказал сквайр по-прежнему категорично, но уже без стука по столу. – Я вовсе не говорю, что, если к тридцати годам Роджер будет зарабатывать пятьсот фунтов в год, он не должен брать жену с десятью тысячами, но я решительно заявляю: если мой сын, имея лишь двести фунтов в год – а это все, что Роджер будет получать от нас, да и то недолго, – возьмет да и женится на женщине с пятьюдесятью тысячами приданого, я откажусь от него – это было бы просто отвратительно.

– Но не в том случае, если бы они любили друг друга и все их счастье зависело от того, могут ли они пожениться, – кротко заметила миссис Хэмли.

– Вздор! Любовь тут ни при чем! Нет, моя дорогая, мы с вами любили друг друга так нежно, что ни один из нас никогда не был бы счастлив с кем-то другим. Люди сейчас не те, что во времена нашей молодости. Сейчас любовь – просто глупые фантазии и сентиментальные бредни, как я погляжу.

Мистер Гибсон считал, что окончательно уладил вопрос о поездке Молли в Хэмли еще до того, как поговорил с ней, что сделал только утром того дня, когда миссис Хэмли ожидала ее. Он сказал:

– Между прочим, Молли, сегодня, чуть попозже, ты едешь в Хэмли. Миссис Хэмли хочет, чтобы ты провела у нее неделю или две, и я буду чрезвычайно обязан, если ты примешь ее приглашение прямо сейчас.

– В Хэмли? Сегодня, чуть попозже? Папа, ты скрываешь какую-то непонятную причину – какую-то тайну или что-то еще. Пожалуйста, скажи мне, в чем дело. В Хэмли на неделю или две! Да я еще никогда в жизни не уезжала из дому без тебя.

– Да, пожалуй. Но ведь ты никогда в жизни не ходила, прежде чем встала ногами на землю. У всего должно быть начало.

– Это как-то связано с тем письмом, которое было адресовано мне, но которое ты взял у меня из рук так, что я даже не разглядела, от кого оно.

Она не отрывала серых глаз от отцовского лица, словно намереваясь вытянуть из него секрет. Он лишь улыбнулся и сказал:

– Ты настоящая колдунья, гусенок!

– Значит, так оно и есть! Но если это была записка от миссис Хэмли, почему мне нельзя было на нее смотреть? А я все думаю, что за планы ты строишь с того самого дня… с четверга – верно? Все ходишь с таким задумчивым, озабоченным видом – прямо какой-то заговорщик. Скажи, папа, – на этот раз она подошла вплотную и приняла умоляющий вид, – ну почему мне нельзя видеть эту записку и почему я должна вдруг ехать в Хэмли?

– Разве тебе не хочется? Ты бы предпочла не ехать?

Если бы она сказала, что не хочет уезжать, он был бы, скорее, доволен: хотя это и поставило бы его в весьма затруднительное положение, но он уже начинал страшиться расставания с ней даже на такое короткое время. Она ответила, однако, с полной прямотой:

– Я не знаю… быть может, мне захочется, когда я чуть побольше подумаю об этом. А сейчас меня совсем сбила с толку вся эта неожиданность – я не успела подумать, нравится мне это или нет. Одно я знаю точно: что мне не понравится уезжать от тебя. А почему мне надо ехать, папа?

– Где-то сидят три старые дамы и думают в эту минуту о тебе. У одной в руках прялка, и она сучит нить. Ей попался узелок, и она размышляет, что с ним делать. У ее сестры в руках большие ножницы, и она, как с ней бывает всякий раз, когда гладкость нити нарушается, хочет перерезать эту нить, но третья, у которой ума больше, чем у двух других, думает, как развязать этот узел. Она-то и решила, что ты должна поехать в Хэмли. Двух других вполне убедили ее доводы. Так что, поскольку Парки решили, что надо нанести этот визит, нам с тобой ничего иного не остается, как только повиноваться.

– Это все чепуха, папа, и мне только еще больше хочется отыскать эту тайную причину.

Мистер Гибсон переменил тон и заговорил серьезно:

– Причина есть, Молли, и такая, о которой я не хочу говорить. Теперь, когда я тебе это сказал, я надеюсь, что ты проявишь благородство и постараешься даже не строить догадок о том, какова эта причина, и тем более не складывать вместе маленькие открытия, которые могли бы дать тебе возможность узнать то, что я желаю скрыть.

– Папа, я больше не стану даже думать об этой причине. Но мне придется докучать тебе еще по одному поводу. У меня не было нового платья в этом году, а из всех прошлогодних летних я выросла. У меня всего три платья, которые я вообще могу носить. Бетти только вчера говорила, что мне нужно несколько новых платьев.

– То, что на тебе, еще вполне годится – верно? У него очень приятный цвет.

– Да, но, папа, – она приподняла подол, словно собираясь танцевать, – оно шерстяное, в нем так жарко и тяжело, а сейчас с каждым днем будет становиться все теплее.

– И почему девочки не могут одеваться как мальчики? – сказал мистер Гибсон с некоторой досадой. – Откуда мужчине знать, когда его дочери нужны наряды? А если он это знает, то как и где их выбирать, когда они ей больше всего нужны, а у нее их нет?

– Вот в чем вопрос! – сказала Молли с ноткой отчаяния в голосе.

– А может быть, сходишь к мисс Розе? Разве у нее не бывает готовых платьев для девушек твоего возраста?

– К мисс Розе?! У меня никогда в жизни не было нарядов от нее, – ответила Молли с удивлением. Мисс Роза была знаменитой портнихой и модисткой этого маленького городка, а все платья для девочки до сих пор шила Бетти.

– Да, но теперь, по-видимому, некоторые люди уже смотрят на тебя как на взрослую девицу, так что тебе, я полагаю, пора открыть кредит у модистки. Это не значит, что ты не можешь купить что угодно и у кого угодно за наличные. Вот тебе десять фунтов. Ступай к мисс Розе или к мисс Кому-Угодно и сейчас же купи, что пожелаешь. Карета из Хэмли приедет за тобой в два часа, а все, что будет еще не совсем готово, можно отослать с их повозкой в субботу, когда кто-нибудь из их людей приедет на рынок. Нет, не надо меня благодарить! Я вовсе не хочу тратить деньги и не хочу, чтобы ты уезжала и оставляла меня одного: я буду скучать без тебя – я это знаю, и только суровая необходимость заставляет меня отсылать тебя с визитом и выбрасывать десять фунтов на твои наряды. Вот так! Ступай прочь, ты – сущее наказание, и я собираюсь перестать тебя любить как можно скорее.

– Папа! – Молли предупреждающе подняла палец. – Ты опять напускаешь на себя таинственность. Хоть мое благородство и несокрушимо, я не стану обещать, что не поддамся своему любопытству, если ты не перестанешь намекать на какие-то секреты.

– Иди и трать свои десять фунтов. Зачем я тебе их дал, если не для того, чтобы купить твое молчание?

Сочетание ассортимента готового платья у мисс Розы и вкуса Молли не принесло большого успеха. Молли купила лиловый ситец, потому что его будет легко стирать и в нем будет прохладно и приятно по утрам, и платье из него Бетти успеет сшить дома до субботы. А для дневного времени и праздников (что подразумевало послеполуденные часы и воскресные дни) мисс Роза убедила ее заказать платье из тонкого клетчатого шелка яркой расцветки, что было, как она убеждала Молли, последним криком моды в Лондоне и что, как считала сама Молли, должно было найти отклик в душе ее шотландца-отца. Но когда он увидел лоскуток, принесенный ею домой как образец, то объявил, что эти цвета не принадлежат ни одному из существующих кланов и что Молли следовало бы чутьем понимать это.

Однако было уже слишком поздно что-либо менять, поскольку мисс Роза обещала начать кроить платье, как только за Молли закроется дверь мастерской.

Мистер Гибсон все утро бродил по городским адресам вместо того, чтобы объезжать, по обыкновению, своих дальних пациентов. Пару раз он встретился с дочерью, но не переходил к ней с противоположной стороны улицы, а ограничивался взглядом или кивком, шел своей дорогой, проклиная свою слабость: мысль о двухнедельном отсутствии Молли причиняла ему невыносимую боль.

«И ведь в конце концов, – думал он, – я окажусь в том же положении, когда она вернется, – по крайней мере, если этот глупый малый станет упорствовать в своей надуманной влюбленности. Должна же она будет рано или поздно вернуться домой, и, если он сочтет нужным вообразить себя образцом постоянства, положение будет затруднительное». Он стал негромко напевать куплет из «Оперы нищих»:

Какой, скажите мне, мужчина
Сумеет дочку воспитать?

Глава 6
Визит в Хэмли-Холл

Разумеется, новость о приближающемся отъезде Молли Гибсон распространилась по всему дому еще до того, как пришел час обеда, и скорбная физиономия мистера Кокса чрезвычайно раздражала мистера Гибсона, то и дело бросавшего на юнца взгляды сурового неодобрения по поводу его меланхоличного вида и отсутствия аппетита, которые тот демонстрировал с изрядной долей печальной нарочитости, совершенно не замечаемой Молли, которая была слишком занята собственными заботами, чтобы отвлекаться на какие-то иные мысли и наблюдения, если не считать, что раз-другой она подумала, как много дней должно пройти, прежде чем она снова сядет за стол вместе с отцом.

Когда она сказала ему об этом, сидя с ним после обеда в гостиной и ожидая, когда под окном застучат колеса кареты из Хэмли, он рассмеялся и ответил:

– Я приеду завтра утром проведать миссис Хэмли и, скорее всего, буду у них обедать, так что тебе не придется долго ждать этого зрелища – кормления дикого животного.

Тут послышался звук подъезжающей кареты.

– Ох, папа, – сказала Молли, хватая его за руку, – теперь, когда пришло время, как же мне не хочется ехать!

– Вздор. Не будем разводить сантименты. Скажи, ты взяла свои ключи? Это гораздо важнее.

Да, она взяла свои ключи и свой кошелек, и ее маленький сундучок был помещен на козлы рядом с кучером, и отец подсадил ее в карету; дверца захлопнулась, и она отправилась в путь в одиноком великолепии, оглядываясь назад и посылая воздушные поцелуи отцу, который, вопреки своей нелюбви к сантиментам, стоял у ворот, пока карета не скрылась из виду. Тогда он завернул в приемную и обнаружил, что мистер Кокс тоже наблюдал за отъездом и даже сейчас остался стоять у окна, уставившись безутешным взором на пустую дорогу, по которой удалилась юная леди. Мистер Гибсон вывел его из мечтательного состояния резким, почти злобным выговором за какое-то мелкое упущение двух- или трехдневной давности. Эту ночь он, по его собственному настоянию, провел у постели одной бедной молодой пациентки, чьи родители были изнурены многими бессонными, тревожными ночами, за которыми для них следовали дни тяжелого труда.

Молли немного всплакнула, но слезы тотчас прекратились, едва она представила, как был бы недоволен отец при виде их. Было очень приятно быстро катить по красивым зеленым дорогам меж живых изгородей, где так свежо и пышно цвели жимолость и шиповник, что ей не раз хотелось попросить кучера остановиться, чтобы собрать букет. Вот если бы оно никогда не заканчивалось, это короткое семимильное путешествие, когда единственным ее огорчением было то, что ее клетчатый шелк – не настоящей клановой расцветки, да еще у нее было некоторое сомнение в пунктуальности мисс Розы. Наконец они подъехали к деревне. Вдоль дороги были разбросаны крестьянские домики, на некотором подобии общинного луга стояла старая церковь, а почти вплотную к ней – трактир; на полпути между церковными воротами и маленькой гостиницей высилось огромное дерево, и ствол его окружала деревянная скамья. Вблизи ворот находились деревянные колодки. Так далеко Молли еще никогда не бывала, но она знала, что это должна быть деревня Хэмли и что они, видимо, находятся поблизости от помещичьего дома.

Через несколько минут карета круто свернула в ворота парка и по высокой луговой траве, ждущей сенокоса, так как это не был аристократический олений парк, направилась к старому помещичьему дому из темно-красного кирпича, находившемуся не более чем в трехстах ярдах от дороги. С каретой не высылали лакея, но у входа стоял почтенного вида слуга, еще прежде, чем они подъехали, готовый встретить гостью и проводить в гостиную, где ее ожидала, лежа на диване, хозяйка.

Миссис Хэмли поднялась с дивана и с нежностью приветствовала Молли. Она продолжала удерживать руку девушки в своей и после того, как кончила говорить, вглядываясь в ее лицо, словно изучая его, не заметив легкого румянца, который вызвала этим на ее обычно бледных щеках.

– Я думаю, мы станем большими друзьями, – сказала она наконец. – Мне нравится ваше лицо, а я всегда сужу по первому впечатлению. Поцелуйте меня, моя дорогая.

Было гораздо легче стать действующим, чем оставаться пассивным участником этой «клятвы в верной дружбе», и Молли охотно поцеловала приподнятое к ней ласковое бледное лицо.

– Я хотела сама поехать и привезти вас сюда, но жара меня утомляет, и мне это оказалось не под силу. Надеюсь, поездка была приятной?

– Очень, – ответила Молли с застенчивой краткостью.

– А сейчас я провожу вас в вашу комнату. Я распорядилась, чтобы вас поместили поближе ко мне. Я подумала, что вам так больше понравится, хоть эта комната и поменьше другой.

Она медлительно поднялась с дивана, накинула легкую шаль на свою все еще стройную фигуру и повела Молли вверх по лестнице. Спальня Молли оказалась смежной с гостиной миссис Хэмли, откуда выходила еще одна дверь – в ее собственную спальню. Она показала Молли этот удобный способ сообщения и, сказав своей гостье, что будет ждать ее в гостиной, закрыла дверь, оставляя Молли знакомиться со своим новым окружением. Прежде всего девушка подошла к окну – посмотреть, что из него видно. Внизу, прямо под окном, был цветник, за ним – луг с вызревшей травой, меняющий цвет длинными полосами под легким дуновением ветерка, немного в стороне – огромные старые деревья, а за ними, примерно в четверти мили, – только если встать очень близко к краю подоконника или высунуться в открытое окно – виднелось серебристое мерцание озера. По другую сторону от леса и озера обзор был ограничен старыми стенами и высокими островерхими крышами служебных строений. Сладостную тишину раннего лета нарушали лишь пение птиц и близкое гудение пчел. Вслушиваясь в эти звуки, которые делали еще более чарующим чувство тишины и покоя, Молли забыла обо всем, но внезапно ее вернули к реальности голоса в соседней комнате, где кто-то из слуг разговаривал с миссис Хэмли. Молли поспешила открыть свой сундучок и разложить немногочисленные наряды в ящиках красивого старомодного комода, который должен был служить ей также и туалетным столиком. Вся мебель в комнате была старомодной, однако превосходно сохранилась. Занавеси были из индийского набивного ситца прошлого века – краски почти выцвели, но сама материя была безукоризненно чиста. У кровати лежал совсем узкий ковер, но деревянный пол, так щедро явленный взору, был из тщательно отполированного дуба, с планками, пригнанными одна к другой так плотно, что между ними не могла застрять ни одна пылинка. В комнате отсутствовали какие бы то ни было предметы современной роскоши – ни письменного стола, ни кушетки, ни трюмо. В одном углу на полочке стоял индийский кувшин с сухими лепестками – вместе с ползучей жимолостью за открытым окном они наполняли комнату ароматом, с которым не могли бы сравниться никакие духи. Готовясь к новому для нее обряду переодевания к обеду, Молли разложила на кровати свое белое платье (прошлогоднего фасона и размера), привела в порядок прическу и одежду и, прихватив рукоделие (вышивку шерстью), тихо открыла дверь и увидела миссис Хэмли, лежащую на диване.

– Может быть, мы останемся здесь, дорогая? Я думаю, здесь нам будет приятнее, чем внизу, и к тому же мне потом не надо будет лишний раз подниматься по лестнице, чтобы переодеться.

– Я буду очень рада, – ответила Молли.

– Ах, вы взяли свое вышивание, вот умница, – сказала миссис Хэмли. – А я вот мало вышиваю. Я очень много бываю одна. Видите ли, оба мои мальчика в Кембридже, а сквайр целыми днями занят, и его нет дома – вот я и совсем почти разучилась вышивать. Я много читаю. А вы любите читать?

– Это зависит от книги, – ответила Молли. – Боюсь, я не люблю «серьезного чтения», как папа это называет.

– Но вы любите поэзию! – подхватила миссис Хэмли, почти перебивая Молли. – Я это сразу поняла по вашему лицу. Вы читали последнее стихотворение миссис Хеманс?[18] Хотите, я его вам прочту?

Она начала. Молли не была настолько поглощена ее чтением, чтобы не осмотреться в комнате. Характер мебели здесь был тот же, что и у нее, – все было старомодно, из хорошего материала и безупречно чисто, а сама старинность мебели и ее иноземный вид создавали общее ощущение удобства и живописности. На стенах висело несколько карандашных набросков – все это были портреты. Молли показалось, что в одном из них она узнала изображение миссис Хэмли – юной красавицы. Потом, заинтересовавшись стихотворением, девушка отложила свою работу и дальше уже слушала так, как это было по душе миссис Хэмли. Окончив читать, миссис Хэмли, в ответ на восторженные слова Молли, сказала:

– Ах, я думаю, мне надо будет как-нибудь прочесть вам некоторые из стихов Осборна – в глубокой тайне, разумеется. Но, по-моему, они почти так же хороши, как стихи миссис Хеманс.

Сказать юным леди в те дни, что чьи-то стихи почти так же хороши, как стихи миссис Хеманс, было все равно что сказать в наши дни, что стихи почти так же хороши, как стихи Теннисона. Молли поглядела на нее с живым интересом:

– Стихи мистера Осборна Хэмли? Он пишет стихи?

– Да. Я думаю, можно сказать, что он поэт. Он очень одаренный и умный молодой человек, и у него большие надежды на стипендию в Тринити. Он уверен, что будет одним из первых среди выпускников-отличников, и надеется получить одну из Канцлеровских медалей[19]. Это он изображен на портрете, что висит у вас за спиной.

Молли обернулась и увидела один из карандашных рисунков, где были изображены два мальчика в совсем еще детских курточках и брюках и в отложных воротниках. Старший сидел, углубившись в книгу. Младший стоял подле него, явно пытаясь отвлечь внимание читающего на какой-то предмет за окном той самой комнаты, в которой они сейчас находились, как обнаружила Молли, когда начала узнавать предметы обстановки, слегка обозначенные в рисунке.

– Мне нравятся их лица, – сказала Молли. – Я думаю, раз это было так давно, мне можно говорить с вами об их изображениях так, точно это кто-то другой, – правда?

– Конечно, – ответила миссис Хэмли, поняв, что желала сказать Молли. – Скажите мне, что вы думаете о них, дорогая. Мне будет интересно сравнить ваше впечатление с тем, каковы они на самом деле.

– Но я не пыталась определить их характеры. Как бы я могла это сделать? А если бы могла, это было бы неучтиво. Я могу только говорить об их лицах, как я вижу их на рисунке.

– Ну, так скажите мне, что вы думаете о них.

– Старший – мальчик, который читает, – очень красивый, но мне не разглядеть как следует его лицо, потому что он наклонил голову и глаза не видны. Это тот мистер Осборн Хэмли, который пишет стихи.

– Да. Он не так хорош собой сейчас, но он был очень красивым мальчиком. Роджер никогда не мог с ним сравниться.

– Да, он некрасив. Но все же мне нравится его лицо. Я вижу его глаза. Они серьезны, но в остальном лицо скорее веселое. Оно кажется таким разумным и покладистым, таким добрым, что не верится, будто он подговаривает брата сбежать с урока.

– Ах, но ведь это не урок. Я помню, художник мистер Грин однажды увидел, как Осборн читает какую-то книгу стихов, а Роджер пытается его уговорить прокатиться на телеге с сеном, – это и был, как называют художники, «сюжет» рисунка. Роджер не большой любитель чтения, – по крайней мере, его не интересуют ни стихи, ни романы о любви или приключениях. Его так занимает естествознание, что он, как и сквайр, почти все время проводит вне дома, а когда он дома, то читает научные труды, которые связаны с его занятиями. При этом он добрый, рассудительный, мы им очень довольны, но он вряд ли когда-нибудь сделает такую блестящую карьеру, как Осборн.

Молли попыталась разглядеть в изображении те характерные особенности обоих мальчиков, о которых говорила их мать, и в обсуждении развешенных по стенам комнаты рисунков прошло время до самого звонка, призывающего их заняться переодеванием к шестичасовому обеду.

Молли была несколько смущена появлением горничной, посланной миссис Хэмли, чтобы предложить ей свои услуги. «Боюсь, что от меня ожидают какой-то особой элегантности, – думала она. – Что ж, если так, они будут разочарованы – вот и все. Жаль только, что мое клетчатое шелковое платье не готово».

Она посмотрела на себя в зеркало с некоторой тревогой – в первый раз в своей жизни. Она увидела легкую, тоненькую фигуру, обещающую стать высокой, цвет лица скорее смуглый, чем матовый – матовость придет через год-другой, – пышные кудрявые черные волосы, связанные на затылке в пучок розовой лентой, удлиненные, миндалевидные, мягкие серые глаза, затененные сверху и снизу загнутыми черными ресницами.

«Не думаю, чтобы я была хороша собой, – отворачиваясь от зеркала, решила Молли, – во всяком случае, я в этом не уверена». Она была бы уверена, если бы вместо того, чтобы рассматривать себя с такой серьезностью, улыбнулась своей милой, веселой улыбкой, блеснув белыми зубками и заиграв очаровательными ямочками на щеках.

Она сошла в гостиную достаточно рано, чтобы осмотреться и немного привыкнуть к новому окружению. Комната была футов сорок в длину, когда-то давно обитая желтым атласом, со множеством стульев на тонких ножках и изящных раскладных столов. Ковер, протертый во многих местах, относился примерно к тому же времени, что и обивка стен, и кое-где был прикрыт половичками. Подставки с растениями, огромные кувшины с цветами, старинный индийский фарфор и настенные шкафчики придавали комнате приятный вид. Тому же способствовали и пять высоких, удлиненных окон, выходящих на красивейший в имении цветник – по крайней мере, считавшийся таковым: яркие, геометрических форм клумбы, сходящиеся к солнечным часам в центре. Сквайр появился внезапно, одетый по-утреннему. Он остановился в дверях, словно недоумевая при виде незнакомки в белом платье, расположившейся в его жилище. Затем, когда Молли уже почувствовала, что краснеет, он вдруг спохватился и сказал:

– Господи помилуй, я о вас совсем забыл! Вы ведь мисс Гибсон, дочка Гибсона, – верно? Приехали у нас погостить? Очень рад вас видеть, моя дорогая.

К этому времени они уже сошлись на середине комнаты, и он с неистовым дружелюбием тряс руку Молли, стараясь загладить то, что поначалу не узнал ее.

– Однако надо мне пойти переодеться, – сказал он, глянув на свои испачканные гетры. – Так нравится мадам. Это одна из ее элегантных лондонских привычек. Она и меня к этому в конце концов приучила. Впрочем, хороший обычай, да и правильно – надо приводить себя в порядок для дамского общества. А ваш отец переодевается к обеду, мисс Гибсон? – И, не дожидаясь ее ответа, он поспешил прочь, заниматься своим туалетом.

Они обедали за маленьким столиком в огромной столовой. Мебели было так мало, а сама комната была так велика, что Молли затосковала по уюту домашней столовой и даже, надо признаться, еще до того, как завершился церемонный обед в Хэмли-Холле, ей взгрустнулось о тесно сдвинутых стульях и столах, о торопливом застолье, о непринужденности манер, когда каждый, казалось, стремился поскорее покончить с едой и вернуться к оставленной работе. Она старалась думать, что в шесть часов все дневные дела закончены и люди могут помедлить, если им того хочется, прикинула на глазок расстояние от буфета до стола и сделала поправку еще на то, что слугам приходится носить все туда и обратно, но все равно обед казался ей утомительным делом, тянущимся так долго лишь оттого, что это нравится сквайру, поскольку у миссис Хэмли вид был очень усталый. Она ела даже меньше, чем Молли, и послала за своим веером и флакончиком с нюхательной солью, чтобы чем-нибудь занять себя, пока наконец не убрали скатерть и не поставили десерт на зеркально отполированную столешницу красного дерева.

Сквайр до этой минуты был слишком занят, чтобы говорить о чем-либо, кроме обычных застольных мелочей да одного-двух из тех происшествий, что нарушали обычное однообразие его дней, которое сам он очень любил, но которое порой угнетало его жену. Сейчас, однако, чистя апельсин, он повернулся к Молли:

– Завтра придется вам делать это для меня, мисс Гибсон.

– Завтра? Хотите, я сделаю это сегодня, сэр?

– Нет, сегодня я буду обращаться с вами как с гостьей, со всеми положенными церемониями. А уж завтра стану давать вам поручения и называть вас по имени.

– Мне это понравится, – сказала Молли.

– Мне тоже хотелось называть вас менее официально, чем «мисс Гибсон», – сказала миссис Хэмли.

– Меня зовут Молли. Это старинное имя, а крещена я была Мэри. Но папе нравится «Молли».

– Вот и правильно. Держитесь добрых старых обычаев, моя дорогая.

– Должна сказать, мне имя Мэри кажется более красивым, чем Молли, и это тоже вполне старинное имя, – заметила миссис Хэмли.

– Я думаю, это потому, – тихо сказала Молли, опуская глаза, – что мама была Мэри, а меня называли Молли, пока она была жива.

– Бедняжка, – сказал сквайр, не замечая, что жена делает ему знаки переменить тему. – Помню, как все горевали, когда она умерла. Никто и не думал, что у нее слабое здоровье, – всегда такой свежий цвет лица, а потом вдруг, как говорится, раз – и нет ее.

– Должно быть, это был ужасный удар для вашего отца, – сказала миссис Хэмли, видя, что Молли не знает, что отвечать.

– Да-да. Так неожиданно это случилось, так скоро после того, как они поженились.

– Но ведь прошло целых четыре года, – возразила Молли.

– А четыре года и есть – скоро, это совсем недолго для пары, которая надеется прожить всю жизнь вместе. Все думали, что Гибсон снова женится.

– Тише, – сказала миссис Хэмли, увидев по глазам и изменившемуся цвету лица Молли, насколько нова и необычна для нее эта мысль. Но остановить сквайра было не так-то просто.

– Ну… мне, пожалуй, не следовало этого говорить, но ведь это правда – все так думали. Теперь-то он уже вряд ли женится, так что можно об этом говорить открыто. Ведь вашему отцу за сорок – верно?

– Сорок три. Я не верю, что он когда-либо думал жениться снова, – сказала Молли, возвращаясь к этой мысли, как возвращается человек к миновавшей опасности, которой он не осознавал.

– Конечно нет. Я в это не верю, дорогая. Мне он представляется как раз таким человеком, который навсегда останется верен памяти своей жены. И не надо слушать сквайра.

– Ах вот как! Тогда лучше уходите, если вы собираетесь втягивать мисс Гибсон в заговор против главы дома.

Молли вышла с миссис Хэмли в гостиную, но мысли ее не изменились с переменой места. Она не могла не думать о той опасности, которой, как ей показалось, она избежала, и поражалась теперь собственной глупости – как ей в голову ни разу не пришла мысль о возможности новой женитьбы отца. Она чувствовала, что на все замечания миссис Хэмли отвечает совершенно невпопад.

– Вон идет папа вместе со сквайром! – вдруг воскликнула Молли.

Мужчины шли через сад от конюшенного двора, и отец сбивал хлыстом пыль со своих дорожных сапог, чтобы появиться в презентабельном виде в гостиной миссис Хэмли. Он выглядел так привычно, так по-домашнему, что увидеть его во плоти стало самым действенным средством против призрачных страхов его второй женитьбы, которые начинали мучительно тревожить мысли его дочери. И приятная уверенность в том, что он не смог успокоиться, пока не приедет посмотреть, как она чувствует себя на новом месте, проникла в ее сердце, хотя он совсем мало поговорил с нею, и только в шутливом тоне. После его отъезда сквайр взялся научить ее играть в криббидж, и теперь, когда на душе у нее было легко, она могла уделить ему все свое внимание. За игрой он продолжал болтать – то по поводу карт, то рассказывая о всяких мелких происшествиях, которые, по его мнению, могли быть ей интересны.

– Так вы, значит, не знаете моих мальчиков, даже в лицо. А я-то думал, что вы встречались, – они любят ездить в Холлингфорд, а Роджер довольно часто берет книги у вашего отца. Роджер – он больше наукой интересуется. А Осборн пошел в мать, у него – талант. Я не удивлюсь, если он в один прекрасный день книгу издаст. Вы ошиблись в счете, мисс Гибсон. Смотрите, а то я вас могу с легкостью обставить.

Так продолжалось, пока не вошел с торжественным видом дворецкий и не поместил большой молитвенник перед своим хозяином, который поспешил спрятать карты, словно застигнутый за неподобающим занятием. Следом за дворецким вошли на молитву служанки и слуги. Окна еще были открыты, голос одинокого коростеля и уханье совы в листве деревьев смешивались с произносимыми словами. Затем все отправились спать, и так закончился день.

Молли смотрела из окна своей комнаты, облокотясь о подоконник, вдыхая ночное благоухание жимолости. Мягкая бархатная тьма скрывала все предметы, что были в самом малом удалении от нее, но она ощущала их присутствие так, словно видела.

«По-моему, мне здесь будет очень хорошо, – решила про себя Молли, отвернувшись наконец от окна и начиная готовиться ко сну. Но вскоре слова сквайра относительно второго брака отца снова вспомнились ей и нарушили радостный покой ее мыслей. – На ком бы он мог жениться? – спрашивала она себя. – На мисс Эйр? Мисс Браунинг? Мисс Фиби? Мисс Гудинаф?» Одно за другим, она отвергла каждое из этих предположений по очевидным причинам. Однако вопрос, оставшийся без ответа, не давал ей покоя и даже во сне продолжал тревожить, то и дело выскакивая перед ней из засады.

Миссис Хэмли не спустилась к завтраку, и Молли не без некоторого смятения обнаружила, что ей и сквайру предстоит завтракать вдвоем. В то первое утро он отложил в сторону свои газеты – почтенную ежедневную газету партии тори, со всеми новостями, местными и по стране, которая более всего была ему интересна, и другую, «Морнинг кроникл», которую называл своей дозой полынной настойки и по поводу которой отпускал множество крепких словечек и в меру ядовитых порицаний. Сегодня, однако, он решил «вспомнить о манерах», как он впоследствии объяснил Молли, и всеми силами пытался отыскать подходящую тему для беседы. Он мог говорить о жене и сыновьях, о своем имении, о своем способе ведения хозяйства, о своих арендаторах и о том, как скверно проводились прошлогодние выборы в графстве. В сферу интересов Молли входили ее отец, мисс Эйр, сад и пони; в меньшей степени – сестры Браунинг, Камнорская благотворительная школа и новое платье, которое должны были прислать от мисс Розы. И среди всего этого, словно чертик из табакерки, выскакивал и просился на язык один вопрос: «На ком это, как люди считали, папа мог жениться?» Пока, однако, крышка захлопывалась, как только незваный гость пытался высунуть голову наружу. Молли и сквайр были чрезвычайно любезны друг с другом за завтраком, и оба от этого изрядно устали. Когда завтрак окончился, сквайр удалился к себе в кабинет – прочесть газеты, к которым еще не притронулся. В доме было принято называть комнату, где сквайр хранил свои сюртуки, башмаки и гетры, разнообразные палки и любимую трость с острием на конце, а также ружье и удочки, «кабинетом». Там стояло бюро и глубокое кресло, но не видно было никаких книг. Бóльшая часть их хранилась в большой, с затхлым запахом комнате в редко посещаемой части дома, настолько редко, что горничная обычно не трудилась открывать ставни на окнах, выходящих на буйные заросли кустарника. Слуги даже поговаривали, что во времена покойного сквайра – того, что был отчислен из колледжа, – библиотечные окна забили досками, чтобы уклониться от уплаты оконного налога. Когда же домой приезжали «молодые джентльмены», горничная, без каких-либо напоминаний, постоянно поддерживала в комнате порядок, открывала окна, ежедневно топила камин и стирала пыль с красиво переплетенных томов, составлявших отличное собрание образцовых произведений литературы середины прошлого века. Те книги, что были приобретены позже, хранились в небольших книжных шкафчиках в простенках между окнами гостиной и в собственной гостиной миссис Хэмли наверху. Тех, что находились в гостиной, было вполне достаточно, чтобы занять Молли. Она так глубоко погрузилась в один из романов сэра Вальтера Скотта, что вздрогнула как подстреленная, когда примерно час спустя после завтрака сквайр подошел по гравийной дорожке к окну и, окликнув ее, спросил, не желает ли она выбраться на свежий воздух и пройтись с ним по саду и ближним полям.

– Вам, должно быть, утром скучновато здесь, девочка моя, с одними только книгами, но, видите ли, мадам нужен по утрам покой – она говорила об этом вашему отцу, да и я тоже, но мне все же стало жаль вас, когда я увидел, как вы тут сидите одна-одинешенька в гостиной.

Молли как раз дошла до середины «Ламмермурской невесты» и с радостью осталась бы в доме, чтобы дочитать роман, но доброта сквайра тронула ее. Они прошлись по старомодным теплицам, по аккуратным газонам, сквайр отпер замок обширного, обнесенного изгородью огорода, отдал распоряжения садовникам, и все это время Молли следовала за ним по пятам, как маленькая собачка, а мысли ее были полны Рэвенсвудом и Люси Эштон. Наконец все вокруг дома было осмотрено и проверено, порядок наведен, и сквайр мог теперь уделить должное внимание своей спутнице; они пошли через небольшую рощу, отделявшую сады от прилегающих полей. Молли тоже отвлеклась мыслями от семнадцатого века, и каким-то образом вопрос, так настойчиво преследовавший ее прежде, сорвался с губ почти неосознанно, в буквальном смысле слова – impromptu[20]:

– На ком, люди думали, папа женится? Тогда… давно… вскоре после маминой смерти?

– Фью, – присвистнул сквайр, пытаясь выиграть время. Не то чтобы он мог сказать что-то определенное, поскольку ни у кого никогда не было ни малейшего повода связать имя доктора Гибсона с именем какой-либо известной окружающим дамы – существовали лишь беспочвенные догадки, опиравшиеся на предположения, которые вытекали из обстоятельств: молодой вдовец с маленькой дочкой. – Я никогда ни о ком не слыхал – его имя никогда не соединяли с именем какой-либо дамы. Было бы только естественно, если бы он женился снова, да может быть, он так еще и сделает. И на мой взгляд, это было бы совсем неплохо. Я так и сказал ему, когда он был здесь в позапрошлый раз.

– А он что ответил? – задохнувшись, спросила Молли.

– Да он только улыбнулся и ничего не сказал. Не надо принимать чужие слова так близко к сердцу, дорогая. Очень возможно, что он никогда и не надумает жениться снова, а если бы надумал, это было бы очень хорошо и для него, и для вас.

Молли пробормотала что-то – словно бы про себя, но так, что сквайр мог при желании расслышать. Он же мудро сменил направление беседы.

– Взгляните-ка на это! – сказал он, когда они внезапно вышли к озеру или большому пруду. Посреди блестящей, точно стекло, воды был маленький островок, на котором росли высокие деревья – темные шотландские сосны посредине и переливающиеся серебром ивы у самого края воды. – Надо будет как-нибудь на днях повезти вас туда на плоскодонке. Я не очень люблю пользоваться лодкой в это время года, потому что птичья молодь еще сидит в своих гнездах в тростнике и среди водяных растений, но мы все же съездим. Там водятся лысухи и чомги.

– Посмотрите – лебедь!

– Да, их тут две пары. А вон в тех деревьях гнездятся и грачи, и цапли. Цаплям пора бы уже быть здесь: они улетают к морю в августе, а я до сих пор еще ни одной не видел. Стоп! А это не она ли – вон там, на камне, нагнула свою длинную шею и смотрит в воду?

– Да! По-моему, она. Я еще никогда не видела цапли – только на картинках.

– Они с грачами очень не ладят, что вовсе не годится для таких близких соседей. Если обе цапли одновременно отлетят от гнезда, которое строят, грачи налетают и рвут гнездо в клочья, а как-то раз Роджер показал мне отставшую цаплю, за которой гналась целая стая грачей, и могу поклясться – намерения у них были совсем не дружеские. Роджер много чего знает из естественной истории и порой отыскивает очень занятные вещи. Окажись он с нами на этой прогулке, он бы уже побывал в десятке разных мест. У него взгляд так и бродит вокруг: где я увижу одну вещь, он увидит двадцать. Помню, как-то раз он кинулся в рощу, потому что ярдах в пятнадцати что-то там заметил – какое-то вроде растение, очень редкое, как он говорит, хотя, должен сказать, я точно такие же видел на каждом шагу в лесу. А если бы мы набрели на такую вот штуку, – продолжал сквайр, дотронувшись кончиком трости до тонкой паутинки на листе, – он бы смог рассказать, какой паук или жук ее сплел и жил ли он в гнилом хвойном лесу или в трещине хорошей, крепкой древесины, глубоко в земле, или высоко в небе, или еще где. Жаль, что в Кембридже не присуждают почетных стипендий в естественной истории. Роджер бы ее наверняка получил.

– А мистер Осборн Хэмли очень талантлив, правда? – робко спросила Молли.

– О да. Осборн, можно сказать, гений. Мать верит, что у него большое будущее. Я и сам немного горжусь им. Он получит стипендию Тринити, если все будет по справедливости. Как я сказал вчера на заседании в магистрате: «У меня сын, о котором еще услышат в Кембридже, или я очень сильно ошибаюсь». Вот не странная ли это шутка природы, – продолжал сквайр, обратив к Молли свое прямодушное лицо, словно собираясь посвятить ее в некую новую и значительную мысль, – что я, Хэмли из Хэмли, потомок по прямой бог знает с каких времен – говорят, с Гептархии… Когда были времена Гептархии?

– Не знаю, – сказала Молли, вздрогнув от этого неожиданного вопроса.

– Не важно! Это было еще до короля Альфреда, потому что он, вы знаете, был уже королем всей Англии. Но я говорю – вот я, с происхождением самым лучшим и древним, какое только может быть в Англии, и между тем я сомневаюсь, что незнакомец, посмотрев на меня, принял бы меня за джентльмена – с моим-то красным лицом, огромными руками и ногами, с моей тучной фигурой (четырнадцать стоунов, и никогда не было меньше двенадцати, даже в юные годы); а вот – Осборн, уродившийся в мать, которая представления не имеет, кем был ее прапрадед, храни ее Господь; и у Осборна лицо тонкое, как у девушки, фигура хрупкая, руки и ноги маленькие, как у какой-нибудь леди. Он пошел в родню мадам, а она, как я уже сказал, не знает, кем был ее дед. Вот Роджер – тот в меня, Хэмли из Хэмли, и никто, увидев его на улице, никогда не подумает, что этот загорелый, широкоплечий, неуклюжий малый – благородных кровей. И однако же, все эти Камноры, вокруг которых поднимают такой шум у вас в Холлингфорде, просто из вчерашней грязи. Я тут на днях говорил с мадам о браке Осборна с дочерью Холлингфорда (то есть если бы у него была дочь – на самом деле у него одни мальчики), но я совсем не уверен, что дал бы согласие на такой брак. Нет, я бы решительно не согласился, потому что – судите сами – у Осборна будет первоклассное образование, его семья ведет свой род со времен Гептархии, а хотел бы я знать – где были Камноры во времена королевы Анны?

Он зашагал дальше, размышляя про себя над вопросом, смог ли бы он дать свое согласие на такой невозможный брак, и некоторое время спустя, когда Молли уже совершенно забыла о затронутом им предмете, вдруг решительно объявил:

– Нет! Я уверен, что надо было бы метить выше. Так что, пожалуй, хорошо, что у милорда Холлингфорда только сыновья.

Через некоторое время он со старомодной галантностью поблагодарил Молли за компанию и высказал предположение, что к этому времени мадам уже, несомненно, поднялась и оделась и будет рада видеть свою молодую гостью. Он указал ей направление к темно-пурпурному, облицованному камнем дому, видневшемуся невдалеке между деревьями, и заботливо смотрел ей вслед, пока она шла полевыми тропинками.

«Славная девочка у Гибсона, – молвил он про себя. – Но как, однако, крепко у нее засела эта мысль о его возможной женитьбе! Надо было бы поосторожнее выбирать, что можно говорить при ней, а что нет. Подумать только – ей никогда и в голову не приходило, что у нее может появиться мачеха. Да и то сказать, мачеха для девочки – совсем не то, что вторая жена для мужчины».

Глава 7
Предвестья любовных бед

Если сквайр Хэмли не в состоянии был сказать Молли, кого молва прочила в жены ее отцу, то судьба все это время готовила вполне определенный ответ ее недоуменному любопытству. Но судьба – хитрая особа и планы свои выстраивает так же незаметно, как птица вьет гнездо, и почти из таких же незначительных пустяков. Первым таким «пустячным» событием стал бунт, который Дженни (кухарка мистера Гибсона) учинила по случаю удаления из дома Бетайи. Девушка была ее дальней родственницей и протеже, и Дженни сочла возможным заявить, что «отказать от места» следует мистеру Коксу, подговорившему бедняжку на этот поступок, а не подговоренную им и пострадавшую Бетайю. Такая точка зрения представлялась достаточно убедительной, чтобы заставить мистера Гибсона почувствовать, что он поступил не совсем справедливо. Надо сказать, он позаботился о том, чтобы новое место Бетайи было ничуть не хуже того, какое она занимала в его доме. Дженни тем не менее объявила, что тоже уходит, и, хотя мистеру Гибсону было прекрасно известно по прошлому опыту, что все подобные ее угрозы были словами, а не делами, он не выносил неудобства, неопределенности и той обстановки недоброжелательства, когда в собственном доме во всякое время встречаешься с женщиной, чье лицо так явно выражает обиду и недовольство.

В самый разгар этой мелкой домашней неприятности возникла другая, гораздо более серьезного свойства. На время отсутствия Молли, которое должно было по первоначальному плану продлиться две недели, мисс Эйр отправилась со своей старушкой-матерью и сиротами – племянниками и племянницами к морю. На десятый день мистер Гибсон получил красиво написанное, изящно составленное, восхитительно сложенное и аккуратнейшим образом запечатанное письмо от мисс Эйр. Ее старший племянник заболел скарлатиной, и есть основания опасаться, что болезнь перекинется и на младших. Все, что было связано с этой болезнью – дополнительные расходы, тревога, долгая задержка возвращения домой, – обрушилось на бедную мисс Эйр. Но в письме ни слова не было сказано о неудобствах, которые испытывала сама мисс Эйр: она лишь искренне и смиренно извинялась за то, что не сможет вернуться в условленное время к своим обязанностям в семье мистера Гибсона, кротко добавив, что так, возможно, и лучше, ведь Молли не переболела скарлатиной, и если бы даже мисс Эйр смогла оставить сирот, чтобы вернуться к своей работе, это могло бы оказаться небезопасным и неосторожным шагом.

– Уж это верно, – сказал мистер Гибсон, разрывая письмо надвое и бросая его в огонь, где оно тотчас сгорело. – Хотел бы я жить в пятифунтовом домишке[21], да чтобы на десять миль вокруг ни одной женщины! Вот тогда был бы у меня хоть какой-то покой.

По-видимому, он забыл о возможных осложнениях, грозящих со стороны мистера Кокса, но и тогда источником зла логичнее было бы счесть ни о чем не подозревающую Молли. Появление мученицы-кухарки, которая пришла убрать со стола после завтрака и известила о своем появлении тяжким вздохом, пробудило мистера Гибсона от размышлений к действию.

«Молли придется еще некоторое время побыть у Хэмли, – решил он. – Они столько раз просили ее привезти, впрочем, полагаю, теперь они уже сполна насладились ее обществом. Однако забрать ее домой будет опрометчиво, и лучшее, что я могу для нее сделать, – это оставить там, где она сейчас. Миссис Хэмли, кажется, очень привязалась к ней, и девочка выглядит счастливой и поздоровевшей. Во всяком случае, я сегодня заеду в Хэмли-Холл и посмотрю, как обстоят дела».

Он нашел миссис Хэмли на лужайке – она лежала на диване в тени огромного кедра. Молли порхала около нее, ухаживая под ее руководством за садом: подвязывая голубоватые стебли полураскрытых ярких гвоздик, срезая увядшие цветы на розовых кустах.

– О, папа приехал! – радостно воскликнула она, когда отец подъехал к белой ограде, отделявшей аккуратную лужайку и еще более аккуратный цветник от неухоженного паркового пространства перед домом.

– Входите. Пройдите сюда через гостиную, – приподнявшись на локте, сказала миссис Хэмли. – Мы вам покажем штамбовую розу, на которую Молли сама привила черенок. Мы обе очень этим гордимся.

Мистер Гибсон проехал к конюшням, оставил там лошадь и прошел через дом в летнюю гостиную под открытым небом, в тени кедра. Туда были вынесены стулья, стол, книги и рукоделие. Почему-то ему было не по душе просить о продлении визита Молли, и он решил сначала проглотить эту горькую пилюлю, а уж потом целиком отдаться удовольствию прекрасного дня, сладостного покоя, напоенного летними звуками и ароматами воздуха. Он сел напротив миссис Хэмли. Молли стояла рядом, положив руку ему на плечо.

– Я приехал просить вас об одолжении, – начал он.

– Согласна прежде, чем вы его назовете. Ну, не смелая ли я женщина?

Он улыбнулся и поклонился, но продолжил говорить:

– Мисс Эйр, которая в течение многих лет была гувернанткой Молли – пожалуй, я так должен ее называть, – сегодня прислала письмо о том, что один из ее маленьких племянников, которых она взяла с собой в Ньюпорт, пока Молли находится здесь, заболел скарлатиной.

– Я догадываюсь, в чем состоит ваша просьба. И я опережу вас. Я прошу, чтобы моя дорогая маленькая Молли осталась здесь. Конечно же, мисс Эйр не может вернуться к вам и, конечно же, Молли должна остаться здесь!

– Спасибо вам, большое спасибо. Это и была моя просьба.

Рука Молли скользнула в его ладонь и уютно устроилась в этой твердой, плотно сжатой руке.

– Папа! Миссис Хэмли! Я знаю – вы оба поймете меня… Но нельзя ли мне поехать домой? Мне очень хорошо здесь, но… папа!.. больше всего я хотела бы быть дома вместе с тобой.

Неприятное подозрение мелькнуло у него в голове. Он круто развернул Молли к себе и устремил прямой, пронзительный взгляд в ее невинное лицо. Она покраснела под его непривычным изучающим взором, но ее милые, правдивые глаза были полны скорее удивлением, чем каким-либо иным чувством, которое он опасался в них увидеть. Минуту назад его посетило сомнение: а не могла ли любовь юного рыжеволосого мистера Кокса найти отклик в сердце его дочери, но теперь все встало на свои места.

– Молли, во-первых, ты проявила невоспитанность. Представить себе не могу, как ты сумеешь получить прощение у миссис Хэмли. Во-вторых, не считаешь ты себя умнее меня? Думаешь, я не желал бы твоего возвращения, если бы все прочие обстоятельства сделали его возможным? Но пока оставайся здесь и будь за это благодарна.

Молли достаточно знала отца, чтобы не сомневаться в том, что продление ее визита в Хэмли было для него делом окончательно решенным, а затем ее охватило мучительное сознание своей неблагодарности. Она оставила отца, подошла к миссис Хэмли, наклонилась и поцеловала ее, но не произнесла ни слова. Миссис Хэмли взяла ее за руку и подвинулась на диване, давая место рядом с собой.

– Я как раз собиралась в ваш следующий приезд просить вас о продлении ее визита, мистер Гибсон. Мы так чудесно подружились – правда, Молли? – и теперь, когда этот славный маленький племянник мисс Эйр…

– Хотел бы я, чтобы его высекли, – вставил мистер Гибсон.

– …дал нам такой веский повод, я оставлю Молли у себя в гостях по-настоящему надолго. А вы будете часто приезжать видеться с нами. Вы же знаете, для вас здесь всегда готова комната, и я не вижу, почему бы вам не ездить на ваши визиты по утрам из Хэмли, точно так же как вы ездите из Холлингфорда.

– Благодарю вас. Если бы вы не были так добры к моей девочке, я мог бы поддаться искушению сказать нечто грубое и невоспитанное в ответ на вашу последнюю речь.

– Сделайте одолжение. Я ведь знаю, что вы не успокоитесь, пока не выскажете это.

– Теперь миссис Хэмли знает, от кого у меня моя грубость, – торжествующе заявила Молли. – Это наследственное качество.

– Я собирался сказать, что ваше предложение, чтобы я ночевал в Хэмли-Холле, – типично женская идея: одна доброта и никакого здравого смысла. Как, скажите, бога ради, стали бы пациенты отыскивать меня в семи милях от привычного места? Они наверняка послали бы за каким-нибудь другим врачом, и я разорился бы через месяц.

– А разве нельзя было бы пересылать их сюда? Услуги посыльного стоят очень недорого.

– Вообразите, как старая матушка Хэнбери взбирается по лестнице к моей приемной и стонет на каждой ступени, а тут ей и говорят, что надобно пройти еще семь миль! Или – возьмем общество с другого конца – не думаю, что элегантный грум леди Камнор будет рад ездить в Хэмли всякий раз, как я понадоблюсь его госпоже.

– Хорошо-хорошо, сдаюсь. Я женщина. Ты тоже, Молли. Женщина – тебе имя. Сходи и прикажи подать клубники со сливками своему ужасному отцу. Такие вот смиренные обязанности выпадают на долю женщин. Клубника со сливками – это одна доброта и никакого здравого смысла, потому что от них у него случится ужасный приступ несварения.

– Говорите за себя, миссис Хэмли, – весело ответила Молли. – Я вчера съела… ох!.. целую корзинку клубники, а сквайр пошел к молочнице и принес кувшин сливок, когда увидел меня за этой усердной работой. И я сегодня чувствую себя хорошо как никогда, и ни малейшего признака несварения.

– Она хорошая девочка, – сказал ее отец, когда она удалилась танцующей походкой. Это, по сути, не было вопросом, настолько он был уверен в ответе. Взгляд его выражал нежность и доверие, пока он ждал ответа, который пришел через мгновение.

– Она – прелесть. Я не могу вам сказать, как мы оба, сквайр и я, любим ее. Я в восторге оттого, что она надолго задержится в нашем доме. Первое, о чем я подумала сегодня утром, когда проснулась, было то, что она скоро должна возвращаться к вам, если только я не сумею вас убедить оставить ее со мной подольше. Я надеюсь, она останется по крайней мере на два месяца.

Это была правда – сквайру очень полюбилась Молли. Присутствие в доме молоденькой девушки, которая кружила по дому и саду, напевая немудреные песенки, было неописуемо ново для него. И к тому же Молли умела так разумно и с такой готовностью и говорить и слушать – и при этом всегда вовремя. Миссис Хэмли была совершенно права, говоря о привязанности мужа к Молли. Но то ли она неудачно выбрала время, чтобы сообщить мужу о продлении визита, то ли на него нашел один из тех приступов вспыльчивости, к которым он был склонен, но которые обычно старался сдерживать в присутствии жены, – во всяком случае, он принял эту новость отнюдь не в любезном расположении духа:

– Останется дольше? Гибсон просил об этом?

– Да! Я не представляю, как можно поступить иначе – при отсутствии мисс Эйр и при всем прочем. Это очень неловкое положение – для молоденькой девушки, без матери, оказаться во главе дома, где живут два молодых человека.

– Это забота Гибсона. Ему надо было думать, прежде чем брать учеников, помощников – или как там он их называет.

– Мой дорогой сквайр! Что я слышу?! Я думала, вы будете так же рады, как я была… как я рада оставить у себя Молли. Я попросила ее остаться на любое время: по крайней мере на два месяца.

– Но тем временем вернется Осборн! И Роджер тоже.

По тому, как затуманились глаза сквайра, миссис Хэмли прочла его мысли:

– О, такая девушка вряд ли может привлечь молодых мужчин их возраста. Мы ее любим потому, что видим, какова она на самом деле, но для юнцов в двадцать один – двадцать два года необходимы все аксессуары молодой женщины.

– Необходимо что? – проворчал сквайр.

– Такие вещи, как подобающее платье, изящество манер. Они, в этом возрасте, даже и не разглядят, что она хороша собой. По их представлениям, красота должна быть яркой.

– Все это, надо полагать, очень умно, но я в этом ничего не смыслю. Все, что я знаю, так это то, что очень опасное дело – помещать двух молодых людей двадцати одного и двадцати трех лет в загородном доме, как наш, с семнадцатилетней девушкой, и не важно, какое у нее платье, какие волосы и какие глаза. И я говорил уже, что в особенности я не хочу, чтобы Осборн, да и любой из них, влюбился в нее. Я очень недоволен.

Лицо миссис Хэмли вытянулось, она слегка побледнела:

– Может быть, мы устроим так, чтобы они повременили с приездом, пока она здесь, – задержались бы в Кембридже, позанимались у кого-нибудь, съездили на месяц-другой за границу?

– Нет, вы ведь так давно рассчитываете на их приезд домой. Я видел, как вы отмечаете недели в календаре. Лучше я поговорю с Гибсоном и скажу, чтобы он забрал свою дочь домой, потому что нам неудобно…

– Мой дорогой Роджер! Умоляю вас – не делайте ничего подобного. Это будет так бессердечно, это превратит в ложь все, что я говорила вчера. Не делайте, пожалуйста, не делайте этого. Ради меня, не говорите с мистером Гибсоном!

– Ну-ну, не надо так волноваться. – Он опасался, что с ней случится нервический припадок. – Я поговорю с Осборном, когда он приедет домой, и скажу ему, как неприятно мне было бы что-либо в этом роде.

– А Роджер так погружен в свое естествознание, в сравнительную анатомию и прочие малопривлекательные материи, что ему в голову не придет влюбиться, хоть бы и в саму Венеру. Он не такой, как Осборн, он не подвластен ни чувству, ни воображению.

– Ну, кто знает… Никогда нельзя ничего заранее сказать о молодом человеке. Но для Роджера это не имело бы большого значения. Он ведь знает, что еще долгие годы не сможет жениться.

Весь тот день сквайр старался обходить стороной Молли, перед которой чувствовал себя негостеприимным предателем. Но она совершенно не осознавала его отчужденности, была так мила и весела в своем положении желанной гостьи, ни на миг не утратив доверия к нему, как бы он ни был хмур и неприветлив, и уже к утру следующего дня снова всецело покорила его, и их отношения стали прежними. В это самое утро, за завтраком, некое письмо перешло от сквайра к его жене и обратно без единого слова по поводу его содержания, кроме:

– Удачно!

– Да! Очень!

Этот обмен репликами так и остался для Молли не связан с теми новостями, которые в течение дня сообщила ей миссис Хэмли, а именно: ее сын Осборн получил приглашение погостить у своего друга в окрестностях Кембриджа, а затем, возможно, совершить вместе с ним путешествие на континент, и поэтому он не будет сопровождать брата, когда Роджер поедет домой.

Молли тут же выразила сочувствие:

– Боже мой! Как мне жаль!

Миссис Хэмли порадовалась, что муж ее при этом не присутствовал, – так искренне прозвучали слова Молли.

– Вы так долго ждали, когда он приедет домой. Я боюсь, для вас это большое разочарование.

Миссис Хэмли улыбнулась – с облегчением:

– Да, это разочарование, конечно, но мы должны думать о том, какое удовольствие эта поездка доставит Осборну. И при его поэтическом складе, какие восхитительные путевые письма он будет писать нам! Бедняжка, у него сегодня должен быть экзамен. Но мы оба – и его отец, и я – уверены, что он будет среди первых. Только как бы я хотела повидать его, моего дорогого мальчика! Но так, как есть, оно и к лучшему.

Молли была несколько озадачена этой речью, но вскоре выкинула ее из головы. Для нее тоже было разочарованием, что она не увидит красивого, талантливого молодого человека, кумира своей матери. Время от времени ее девичье воображение занимало то, каким он окажется, насколько прелестный мальчик с картинки в гостиной миссис Хэмли изменился за десять лет, прошедшие с тех пор, когда сделан был этот рисунок, будет ли он читать стихи, прочтет ли когда-нибудь свои собственные стихи. Однако среди нескончаемых повседневных женских занятий и забот она вскоре забыла о своем разочаровании, и оно вернулось к ней лишь на следующее утро, при первом пробуждении, как представление о чем-то туманном, оказавшемся не таким приятным, как она ожидала, но недостойным того, чтобы об этом сожалеть. Ее дни в Хэмли-Холле были заполнены мелкими обязанностями, которые приходились бы на долю дочери семейства, если бы таковая существовала. Она накрывала стол к завтраку для одного только сквайра и охотно относила бы завтрак наверх, для его жены, но то была ревниво оберегаемая привилегия самого сквайра. Она читала ему вслух все, что было набрано в газетах мелким шрифтом, включая городские известия и курсы фондовой и хлебной биржи. Она обходила с ним сады, по пути собирая свежие букеты цветов на случай, если миссис Хэмли сможет спуститься вниз, и составляла ей компанию, когда она ездила в закрытой карете на прогулку. Они вместе читали стихи и легкую литературу в гостиной миссис Хэмли наверху. Она вполне освоила криббидж и даже, постаравшись, могла обыграть сквайра. Помимо этого, были у нее и собственные, независимые занятия. Она пыталась по часу в день упражняться на старом фортепьяно в безлюдной гостиной, потому что обещала это мисс Эйр. Отыскав вскоре дорогу в библиотеку, снимала тяжелые засовы со ставней, если горничная забывала об этой своей обязанности, и, взобравшись на приставную лестницу, часами просиживала на ступеньке, погрузившись в старую английскую классику. Летние дни были очень коротки для этой счастливой семнадцатилетней девушки.

Глава 8
На краю опасности

В четверг все обитатели спокойного загородного дома были до глубины души взбудоражены мыслью о предстоящем приезде Роджера. В течение двух-трех предшествовавших дней миссис Хэмли выглядела удрученной и не вполне здоровой; у сквайра было подавленное состояние духа без видимой на то причины. Они не сочли нужным сказать Молли, что имя Осборна оказалось едва ли не в конце списка сдававших выпускной экзамен по математике. Поэтому их гостья лишь догадывалась, что случилось что-то неладное, и надеялась, что приезд домой Роджера поправит все то, что было не под силу ее маленьким заботам и стараниям.

В четверг горничная извинилась перед ней за некоторую небрежность уборки в ее спальне, сказав, что была занята приведением в порядок комнат мистера Роджера. «Не то чтобы они и раньше не были в полном порядке, но госпожа желает, чтобы комнаты молодых джентльменов прибирали заново всякий раз перед их возвращением в родные пенаты. А будь это мистер Осборн, понадобилось бы наводить порядок во всем доме. Но конечно, ведь он же старший сын – оно, стало быть, так и положено». Молли позабавило это свидетельство почтения к правам наследования, но до некоторой степени она уже подчинилась семейному представлению о том, что для старшего сына все должно быть только самым лучшим. В глазах своего отца Осборн был представителем древнего рода Хэмли из Хэмли, будущим хозяином земли, которой они владели тысячу лет. Мать всей душой льнула к нему, потому что они были людьми одного склада – умственно и физически – и он носил имя ее семьи. Свою веру в него она внушила Молли, и, каким бы забавным ни показалось той рассуждение горничной, молоденькая гостья готова была, наряду со всеми, выказать феодальную верность наследнику – если бы он приехал. После второго завтрака миссис Хэмли пошла отдохнуть до приезда Роджера. Молли тоже удалилась в свою комнату, чувствуя, что ей будет лучше оставаться там до обеда и таким образом дать отцу и матери возможность встретиться с сыном наедине. Она взяла с собой рукописную книгу стихов, сочиненных Осборном Хэмли. Некоторые из них его мать не раз читала для своей молодой гостьи. Молли попросила разрешения переписать особенно полюбившиеся и занялась этим в часы летнего послеполуденного покоя, сидя у распахнутого окна, из которого открывался приятный вид, время от времени дремотно забываясь и глядя на сады и леса в дрожащем мареве зноя.

В доме стояла такая тишина, словно он был «рвом окруженное жилище», и жужжание мух в большом лестничном окне было самым громким звуком, а за стенами дома безмолвие нарушало лишь гудение пчел на цветочных клумбах под окном. Дальние голоса с лугов, где ворошили сено – аромат которого наплывал внезапной волной, не смешиваясь с запахом ближних роз и жимолости, – эти веселые, звонкие голоса заставляли Молли лишь глубже почувствовать стоящую вокруг тишину. Ее рука устала от непривычно долгого писания, она оставила свое занятие и только лениво пыталась заучить наизусть одно из стихотворений.

Я ветер спрашивал – ответа не дал он,
Лишь одинокий и печальный стон, –

повторяла она про себя, теряя в этих, ставших механическими, повторениях ощущение какого-либо смысла. Внезапно послышался стук захлопнутых ворот, захрустел сухой гравий под колесами, застучали на подъездной дороге лошадиные копыта, в доме зазвучал, ворвавшись в открытые окна, громкий, бодрый голос – в холле, в коридорах, на лестнице, – непривычно густой и звучный. Нижний, входной холл был вымощен ромбами белого и черного мрамора, и широкие низкие ступени лестницы, которая короткими маршами обходила вокруг холла так, что можно было смотреть на мраморный пол с высоты верхнего этажа, не были покрыты ковром. Сквайр так гордился своими прекрасно пригнанными и отполированными дубовыми полами, что застилать лестницу считал излишним, не говоря уже о постоянной нехватке наличных денег на украшение дома. Поэтому через не заглушаемое драпировками пространство квадратного холла и лестницы каждый звук восходил наверх чисто и отчетливо, и Молли услышала радостное восклицание сквайра: «Ага! Вот и он!» – и более мягкий и жалобный голос его жены, а потом громкий, звучный, незнакомый баритон, принадлежавший, как она поняла, Роджеру. Затем послышался звук открытой и захлопнутой двери и лишь приглушенное жужжание голосов. Молли начала сначала:

Я ветер спрашивал – ответа не дал он…

На этот раз она почти до конца заучила стихотворение, когда услышала, как миссис Хэмли торопливым шагом вошла в свою гостиную, смежную со спальней Молли, и разразилась неудержимыми, почти истерическими рыданиями. Молли была слишком молода, чтобы сложные побуждения и соображения помешали ей попытаться немедленно принести утешение. Мгновение спустя она уже стояла на коленях рядом с миссис Хэмли, держа ее за руки, целуя их, бормоча ласковые бессмысленные слова, в которых не было ничего, кроме сочувствия к невысказанному горю, и которые действительно помогли миссис Хэмли. Она успокоилась и печально улыбнулась Молли сквозь слезы.

– Это из-за Осборна, – произнесла она наконец. – Роджер рассказывал нам про него.

– А что с ним? – с живостью спросила Молли.

– Я еще в понедельник узнала, мы получили письмо – он писал, что дела у него обстоят не так хорошо, как мы надеялись – как он сам надеялся, бедный мальчик. Он писал, что экзамен сдал, но занял одно из последних мест среди выпускников, а не то, какого ожидал сам и с его слов ожидали мы. Но сквайр не учился в колледже, и принятые там названия для него непонятны, и он стал расспрашивать обо всем этом Роджера, Роджер рассказал, и сквайр так разгневался. Он просто ненавидит университетский жаргон: ты ведь знаешь – он там не учился, вот и подумал, что бедный Осборн слишком легкомысленно относится к учебе, и стал расспрашивать об этом Роджера, а Роджер…

Она снова разразилась рыданиями. Молли не выдержала:

– По-моему, мистеру Роджеру не следовало рассказывать об этом. Зачем было так поспешно сообщать о неудаче брата? Ведь он еще и часа в доме не пробыл!

– Тише, тише, милая! – остановила ее миссис Хэмли. – Роджер так добр. Ты неправильно поняла. Сквайр начал его расспрашивать еще прежде, чем он поел с дороги, едва он успел войти в столовую. Все, что он рассказал, по крайней мере мне, – это что Осборн нервничал и что, если бы он только принял участие в конкурсе на Канцлеровские медали, он бы непременно добился успеха. Но Роджер сказал, что после своей неудачи он уже едва ли получит стипендию, которой с такой надеждой ожидал сквайр. Однако сам Осборн, по-видимому, совершенно уверен в этом, а сквайр не может этого понять и всерьез рассержен и сердится тем больше, чем больше говорит об этом. Так все и продолжается уже два или три дня, а это никогда не ведет к добру. Для него всегда лучше дать выход своему гневу сразу, а не позволять ему тлеть в душе. Бедный, бедный Осборн! Я так хотела, чтобы он приехал прямо домой, вместо того чтобы отправляться к этим своим друзьям: я смогла бы его успокоить. Но теперь я рада: лучше сначала дать отцовскому гневу остыть.

Высказав таким образом то, что тяжело лежало у нее на сердце, миссис Хэмли стала спокойнее и, отправляя Молли переодеться к обеду, поцеловала ее со словами:

– Ты – истинное божие благословение для всякой матери, дитя мое. Ты проявляешь такое милое сочувствие ко мне в радости и в печали, в гордыне – потому что я так горда была всю прошлую неделю, так самонадеянна – и в разочаровании. И то, что ты будешь четвертой за обеденным столом, убережет нас от этой тягостной темы: в иное время присутствие в доме человека со стороны удивительно помогает.

Молли обдумывала услышанное, пока надевала свое ужасное, преувеличенно модное клетчатое платье в честь новоприбывшего гостя. Ее неосознанная вассальная преданность Осборну ничуть не пострадала от его неудачи в Кембридже. Она лишь возмущалась – справедливо или нет – Роджером, который, казалось ей, поспешил привезти дурные вести как подношение на домашний алтарь по случаю своего возвращения.

Она спустилась в гостиную, не испытывая в душе ни малейшего расположения к нему. Он стоял рядом с матерью, сквайр пока еще не появлялся. Молли, когда она открывала дверь, показалось, что они стояли, держась за руки, но сказать наверное она не могла. Миссис Хэмли сделала несколько шагов ей навстречу и представила ее сыну так задушевно и ласково, что Молли, в невинности и простоте, знакомая лишь с манерами Холлингфорда, которые не отличались церемонностью, готова уже была протянуть руку для рукопожатия тому, о ком так много слышала, сыну таких добрых своих друзей. Ей оставалось лишь надеяться, что он не заметил этого ее движения, так как не сделал ни малейшей попытки ответить на него – лишь поклонился.

То был высокий, могучего сложения молодой человек, оставлявший скорее впечатление силы, нежели элегантности. Его смугло-румяное лицо было довольно угловато, волосы каштановые, глаза карие, глубоко посаженные под густыми бровями. Он имел привычку щуриться, когда хотел рассмотреть что-нибудь получше, и глаза его при этом казались еще меньше. У него был большой рот с чрезвычайно подвижными губами, и другая его привычка заключалась в том, что, находя что-то смешным, он противился желанию рассмеяться, отчего губы его забавно подрагивали и морщились, пока наконец чувство юмора не одерживало верх, черты лица не смягчались и не расплывались в широкой, солнечной улыбке, и тогда его красивые зубы – единственная его красивая черта – белой вспышкой озаряли смуглое лицо. Эти две его привычки – щурить глаза, усиливая их зоркость, что придавало ему строгий и задумчивый вид, и подрагивать губами, прежде чем позволить себе улыбнуться, отчего на лице его появлялось выражение искреннего веселья, – сообщали меняющемуся лицу большее разнообразие оттенков в проявлении чувств «от смеха к хмурости, от строгости к веселью», чем это свойственно большинству мужчин. Девушке, которая в этот первый вечер не всматривалась внимательно в незнакомца, он просто показался «тяжеловесным и неуклюжим» и «таким человеком, с которым она, конечно, никогда бы не смогла поладить». Он явно нимало не заботился о том, какое впечатление произвел на гостью своей матери. Он был в том возрасте, когда молодые люди ценят уже состоявшуюся женскую красоту гораздо более, чем юное личико, какое бы большое очарование оно ни обещало в будущем; когда они мрачно ощущают, как трудно найти предмет для беседы, говоря с девушкой, еще не избавившейся от подростковой неловкости. К тому же мысли его были заняты совершенно иными предметами, о которых он намеревался ни в коем случае не проговориться, но при этом не желал допустить тягостного молчания в присутствии разгневанного и недовольного отца и робкой, огорченной матери. Он видел в Молли лишь дурно одетую и довольно неловкую девушку с черными волосами и умным личиком, которая могла помочь в поставленной им перед собой задаче – поддерживать непринужденную общую беседу до конца вечера, – могла, если бы пожелала, но она не пожелала. Она сочла его разговорчивость признаком бесчувствия; этот непрестанный поток слов на незначительные темы удивлял ее и казался ей отвратителен. Как мог он продолжать веселую болтовню, когда рядом сидела его мать, почти не притрагиваясь к еде, стараясь изо всех сил, но безуспешно сдерживать подступающие к глазам слезы, когда нахмуренный лоб его отца был мрачен и ему явно было – по крайней мере, поначалу – не до болтовни сына? Неужели у мистера Роджера нет ни капли сочувствия? Она, по крайней мере, покажет, что у нее это сочувствие есть. Она решительно отклонила предложенную ей роль заинтересованного слушателя и возможного вопрошателя, и старания Роджера все более напоминали усилия человека, бредущего через трясину. В какую-то минуту сквайр заставил себя заговорить, обратившись к дворецкому: он ощутил потребность в некоем внешнем стимуле – в вине лучшего, чем обычно, сорта.

– Принесите бутылку бургундского с желтой печатью.

Он произнес это тихо, так как не был расположен говорить в своей обычной манере. Дворецкий ответил так же негромко. Молли, сидевшая молча поблизости от них, слышала их разговор.

– С вашего позволения, сэр, – бутылок с этой печатью осталось не более шести, а это любимое вино мистера Осборна.

Сквайр резко обернулся, и в голосе его послышался гневный рык:

– Я сказал – принесите бутылку бургундского с желтой печатью!

Дворецкий удалился, недоумевая. Что любит и чего не любит «мистер Осборн», было до этого дня законом для всех в доме. Если ему нравилось какое-то особое блюдо или напиток, какое-то определенное место или сиденье, какая-то определенная степень тепла или прохлады, его пожелания должны были неукоснительно выполняться: ведь он был наследник, у него было слабое здоровье, он был самый умный и талантливый в семье. Все работники в имении могли сказать то же самое: желал ли мистер Осборн, чтобы то или иное дерево спилили или, напротив, оставили, появлялась ли у него та или иная идея относительно дичи в охотничьих угодьях, или он отдавал какие-либо необычные распоряжения на конюшне – все его пожелания имели силу закона. Но сегодня было приказано подать бургундское с желтой печатью – и оно было подано. Молли отозвалась на это тихо, но решительно: она никогда не пила вина и потому могла не опасаться, что мужчины наполнят ее бокал, но в знак открытой преданности отсутствующему Осборну она прикрыла маленькой смуглой рукой свой бокал на то время, пока вино не обошло вокруг стола и не оказалось в полном распоряжении Роджера и его отца.

После обеда джентльмены надолго задержались за десертом, и Молли слышала, как они смеются, а потом увидела, как они в сумерках неспешно бродят поблизости от дома, – Роджер без шляпы, держа руки в карманах, шел рядом с отцом, который вернулся к своей обычной громогласной и добродушной манере и не вспоминал об Осборне. Vae victis![22]

И таким образом, при безмолвной оппозиции со стороны Молли и вежливого безразличия, отдаленно соседствующего с добротой, со стороны Роджера, они старательно избегали друг друга. У него было множество занятий, для которых он не нуждался в помощниках, даже если бы она была способна помогать. Хуже всего было то, что он, как выяснилось, имел обыкновение занимать библиотеку, ее излюбленное убежище, по утрам, до того как миссис Хэмли спускалась вниз. Приоткрыв полузатворенную дверь на второй или третий день после его приезда, Молли застала Роджера погруженным в бумаги и книги, которыми был завален большой, обтянутый кожей стол, и тихонько удалилась, прежде чем он успеет обернуться и рассмотреть ее настолько, чтобы отличить от одной из горничных. Каждый день он выезжал верхом – иногда с отцом в отдаленные поля, иногда еще дальше, чтобы как следует проехаться. Молли охотно составила бы ему компанию в таких поездках, так как очень любила верховую езду, и, когда она только еще приехала в Хэмли, поговаривали о том, чтобы послать за ее амазонкой и серым пони, но сквайр после некоторого размышления сказал, что обычно он лишь переезжает с поля на поле, где трудятся его работники, и потому опасается, что такая медленная езда ей будет скучна: десять минут ехать по рыхлой, тяжелой земле да двадцать минут неподвижно сидеть в седле, слушая, как он дает наставления своим работникам. И вот теперь, когда ее пони был уже здесь и она могла бы ездить с Роджером, не причиняя ему никаких хлопот (уж об этом она позаботилась бы, – никто, по-видимому, и не думал возобновлять это предложение.

В общем, до его приезда в Хэмли было гораздо приятнее.

Ее отец приезжал довольно часто. Правда, порой случались долгие необъяснимые периоды отсутствия, когда дочь начинала беспокоиться о нем и гадать, что с ним могло случиться. Но, возвращаясь, он приводил разумные причины; и несомненное для нее право на знакомую его домашнюю нежность, и присущее ей умение безошибочно и точно понимать ценность и его слов, и его молчания делали эти краткие встречи непередаваемо чарующими. В последнее время ее неизменным вопросом стало: «Когда мне можно будет вернуться домой, папа?» Не то чтобы она чувствовала себя несчастной и неприкаянной: она всей душой полюбила миссис Хэмли, она была любимицей сквайра и никак не могла понять, почему некоторые люди так боятся его. Что до Роджера – надо сказать, он если не приносил ей радости, то и не лишал таковой. Но ей хотелось снова оказаться дома. Почему – она объяснить не могла, но знала это твердо. Уговоры мистера Гибсона утомили ее до того, что она устало примирилась с мыслью о разумности и необходимости оставаться там, где она есть. И тогда усилием воли она прекратила свои просьбы, видя, что их повторения терзают ее отца.

Во время ее отсутствия медленное течение несло мистера Гибсона в сторону брака. Отчасти он сознавал, куда движется, отчасти же это было подобно медленному плаванию во сне. Он был скорее пассивным, нежели деятельным участником происходившего: хотя, если бы его разум не одобрял шага, к которому он склонялся, если бы он не верил, что второй брак будет наилучшим способом разрубить гордиев узел домашних затруднений, он мог бы сравнительно легко сделать усилие и безболезненно высвободиться из сети обстоятельств. Произошло это следующим образом. Леди Камнор, выдав замуж двух старших дочерей, обнаружила, что ее труды по сопровождению в свете младшей, Харриет, существенно облегчаются благодаря их содействию, и у нее наконец появилось время поболеть. Она была, однако, слишком энергична, чтобы позволять себе эту прихоть постоянно, и допускала полный упадок сил лишь от случая к случаю, вследствие долгой череды обедов, позднего времени и лондонской атмосферы, и тогда, оставив леди Харриет на попечение либо леди Каксхейвен, либо леди Агнес Мэннерс, отправлялась в сравнительный покой поместья Тауэрс, где находила себе занятие в благотворительности, которой прискорбно пренебрегала в сумятице Лондона. Этим летом силы оставили ее раньше обычного, и она жаждала сельского покоя. К тому же она считала, что состояние ее здоровья стало гораздо хуже по сравнению с предыдущим годом, но ни слова не сказала об этом ни мужу, ни дочерям, сохраняя свое признание для ушей мистера Гибсона. Ей не хотелось лишать леди Харриет радостей городской жизни своими опасениями, которые еще могли, в конце концов, оказаться напрасными, но при этом она не желала оставаться в одиночестве на три-четыре недели до того, как семья соберется в Тауэрс, – еще и потому, что предстояло ежегодное празднество для школьных опекунш, а между тем и сама школа, и предстоящий визит связанных с нею дам уже в значительной степени утратили привлекательность новизны.

– В четверг, девятнадцатого. Харриет, – задумчиво произнесла леди Камнор, – что ты скажешь насчет того, чтобы приехать восемнадцатого и помочь мне пережить этот долгий день? Ты могла бы остаться в деревне до понедельника и отдохнуть несколько дней на вольном воздухе, а потом, посвежевшая, вернулась бы к своим развлечениям. Твой отец, я уверена, привез бы тебя – ведь он, конечно, приедет.

– О мама! – ответила леди Харриет, младшая в семье, самая красивая из дочерей и самая избалованная. – Я не могу приехать. Двадцатого будет морская прогулка на Мэйденхед. Мне бы так не хотелось пропустить ее. И бал у миссис Дункан. И концерт Гризи. Пожалуйста, не заставляйте меня приезжать. Кроме того, от меня ведь все равно никакой пользы. Я не умею вести эти провинциальные беседы и ничего не понимаю в местных политических делах Холлингфорда. От меня были бы одни только неприятности – я в этом уверена.

– Ну хорошо, дорогая, – вздыхая, сказала леди Камнор. – Я забыла про поездку на Мэйденхед, иначе не стала бы тебя просить.

– Какая жалость, что в Итоне сейчас не каникулы, а то вы могли бы попросить мальчишек Холлингфорда помочь вам принять гостей, мама. Они такие учтивые пай-мальчики. Я помню, ужасно смешно было смотреть, как в прошлом году у сэра Эдварда они оказывали гостеприимство дедовского дома примерно такой же коллекции смиренных посетителей, какую вы собираете в Тауэрс. Никогда не забуду, как Эдгар со всей серьезностью сопровождал по дому старую даму в огромном черном капоре и давал ей всяческие разъяснения в безукоризненно грамотной форме.

– А мне эти мальчики нравятся, – сказала леди Каксхейвен. – Совершенно ясно, что они станут истинными джентльменами. Но, мама, а почему бы вам не пригласить Клэр погостить у вас? Вам она по душе, и она избавит вас от всех хлопот с холлингфордскими дамами, а нам всем будет гораздо спокойнее знать, что она при вас.

– Да, Клэр вполне подошла бы, – сказала леди Камнор, – но разве она сейчас не занята в школе – или чем она там занимается? Вдруг наше вторжение в школьные занятия ей повредит? Я боюсь, у нее и так не очень хорошо идут дела, и ей очень не везло с тех самых пор, как она ушла от нас: сначала муж умер, потом она потеряла место у леди Дэвис, потом у миссис Мод. А теперь – мистер Престон говорил вашему отцу, что она едва сводит концы с концами в Эшкомбе, хотя лорд Камнор не берет с нее арендной платы за дом.

– Не могу понять, отчего так, – сказала леди Харриет. – Она, конечно, не умна, но так всегда любезна, так услужлива, у нее такие приятные манеры. Мне кажется, всякий, кто не особенно озабочен образованием, был бы рад иметь ее гувернанткой.

– Что ты этим хочешь сказать – «не особенно озабочен образованием»? Считается, что большинство людей, которые нанимают гувернанток, как раз озабоченно, – заметила леди Каксхейвен.

– Ну, сами они, несомненно, так считают, но я вот вижу, что ты озабочена образованием, Мэри, а про маму я бы этого не сказала, хотя она, я уверена, со мной не согласится.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, Харриет, – заявила леди Камнор, немало раздосадованная этими словами своей умной и непосредственной младшей дочери.

– Боже мой, мама, вы делали для нас все, что только можно себе представить, но, видите ли, у вас было множество других интересов, а Мэри так заботится о детях, что даже забывает порой о любви к мужу. Вы наняли нам лучших учителей по всем предметам и Клэр – чтобы наблюдать за нашими занятиями и заставлять нас добросовестно делать уроки, но вы же знаете… или, вернее, вы не знали, что кое-кто из наставников был неравнодушен к нашей очень хорошенькой гувернантке и постоянно происходил легкий, приличный, завуалированный флирт, ни к чему серьезному, разумеется, не ведущий, а кроме того, вы так были погружены в свои заботы знатной дамы, светские и благотворительные и всякие другие, что то и дело в самый разгар наших занятий призывали Клэр к себе – вести для вас записи, составлять счета, а в результате я, пожалуй, одна из самых необразованных девушек в Лондоне. Только Мэри была так основательно обучена доброй, неловкой мисс Бенсон, что она до краев наполнена упорядоченными знаниями, и отсвет ее славы падает на меня.

– По-твоему, то, что говорит Харриет, правда, Мэри? – с некоторой тревогой спросила леди Камнор.

– Я так мало занималась с Клэр. С ней я обычно читала по-французски – у нее, помню, было прекрасное произношение. Агнес и Харриет очень ее любили. А я обижалась за мисс Бенсон и, возможно, – леди Каксхейвен немного помолчала, – возможно, от этого мне казалось, что Клэр сестрам льстит и потворствует, не вполне добросовестно, как я считала. Но девушки – суровые судьи, а ее жизнь была действительно нелегка. Я всегда радуюсь, когда мы можем пригласить ее к себе и доставить ей небольшое удовольствие. Единственное, что меня несколько смущает, – это то, что она так надолго отсылает от себя дочь; нам никак не удается убедить ее привезти к нам Синтию.

– А вот это, по-моему, несправедливо, – сказала леди Харриет. – Бедная, славная женщина пытается зарабатывать на жизнь, сначала гувернанткой, – и что при этом ей делать с дочерью, кроме как послать ее в школу? А после, когда Клэр приглашают в гости и она слишком скромна, чтобы привозить с собой дочь – не говоря о расходах на сборы и на поездку, – Мэри ставит ей в вину ее скромность и экономию.

– Ну, в конце концов, мы не обсуждаем Клэр и ее дела, а пытаемся позаботиться о мамином удобстве. По-моему, самое для нее лучшее – это пригласить миссис Киркпатрик приехать в Тауэрс. Я хочу сказать – как только у той начнутся каникулы.

– Вот ее последнее письмо, – сказала леди Камнор, которая искала его в ящике письменного стола, пока дочери разговаривали. Держа перед глазами очки, она начала читать: – «Мои обычные несчастья, по-видимому, следуют за мною в Эшкомб» – та-та-та, нет, это не то – «Мистер Престон с чрезвычайной добротой присылает мне фрукты и цветы из поместья по великодушному распоряжению дорогого лорда Камнора». О! Вот оно: «Каникулы начинаются одиннадцатого согласно обычному порядку школ Эшкомба, и я должна попытаться переменить климат и обстановку, чтобы подготовить себя к возвращению к своим обязанностям десятого августа». Видите, девочки, – она явно должна быть свободна, если не распорядилась своими каникулами как-нибудь иначе. Сегодня пятнадцатое.

– Я сейчас же напишу ей, мама, – вызвалась леди Харриет. – Мы с Клэр всегда были большими друзьями: я была ее поверенной в любовных делах с бедным мистером Киркпатриком, и мы с тех самых пор поддерживаем близкие отношения. Кстати, я знаю о трех других предложениях, которые она получила.

– Я от всей души надеюсь, что мисс Бауэз не рассказывает о своих любовных делах Грейс или Лили. Бог мой, Харриет, ты же была не старше, чем Грейс, когда Клэр вышла замуж! – воскликнула леди Каксхейвен, охваченная материнской тревогой.

– Да, но я была вполне сведуща в нежной страсти благодаря романам. Я полагаю, в твою классную комнату нет доступа романам, Мэри, так что твои дочери не смогли бы выказать скромное сочувствие своей гувернантке, если бы она оказалась героиней любовной истории.

– Моя дорогая Харриет, я не желаю слушать, когда ты говоришь о любви в таком тоне, – это неприятно. Любовь – дело серьезное.

– Моя дорогая матушка, ваши увещевания ровно на восемнадцать лет опоздали. Вся свежесть любви увяла для меня в разговорах о ней, и потому я устала от этой темы.

Последняя фраза относилась к недавнему отказу леди Харриет от предложения руки и сердца, вызвавшему неудовольствие у леди Камнор и раздражение у милорда, поскольку оба родителя не имели никаких возражений против данного джентльмена. Леди Каксхейвен, не желая затрагивать этого предмета, поспешила добавить:

– Пригласите эту ее бедняжку-дочь приехать в Тауэрс вместе с матерью. Ведь ей должно уже быть семнадцать, если не больше. Она вполне могла бы составить вам компанию, мама, если ее мать не сможет приехать.

– Мне не было десяти, когда Клэр вышла замуж, а сейчас мне двадцать девять, – добавила леди Харриет.

– Не надо говорить об этом, Харриет. И вообще, тебе только двадцать восемь, а выглядишь ты гораздо моложе. Нет никакой надобности упоминать о своем возрасте по всякому поводу.

– Сейчас надобность как раз была. Я хотела вычислить, сколько лет Синтии Киркпатрик. Я думаю, ей около восемнадцати.

– Я знаю, что она сейчас в школе в Булони, поэтому я полагаю, что она моложе. Клэр что-то говорит о ней в этом письме. Вот: «При таких обстоятельствах, – это о неблагоприятном положении в ее школе, – я не могу позволить себе удовольствие взять дорогую Синтию домой на каникулы, в особенности потому, что время начала каникул во французских школах отличается от того, которое принято во всех английских, и если бы моя дорогая Синтия приехала в Эшкомб, это могло бы внести некоторую путаницу в мои дела и занять все мое время и мысли перед самым началом моих школьных обязанностей; ведь ее каникулы начинаются с восьмого августа, а до конца моих тогда останется лишь два дня». Так что видите – Клэр будет вполне свободна, чтобы приехать ко мне, и я полагаю, что для нее это будет очень хорошая перемена обстановки.

– И Холлингфорд занимается своей новой лабораторией в Тауэрс и постоянно ездит туда и обратно. И Агнес хочет приехать на свежий воздух, как только немного окрепнет после родов. И даже моему собственному дорогому ненасытному «я» будет уже достаточно веселья через две-три недели, если погода не испортится.

– Я думаю, что тоже смогу приехать на несколько дней, если вы меня примете, мама, и привезу Грейс, а то она несколько бледна и худа – боюсь, что слишком быстро растет. Так что, надеюсь, скучно вам не будет.

– Моя дорогая, – сказала леди Камнор, выпрямляясь во весь рост, – мне было бы стыдно испытывать скуку при всех моих занятиях и при моих обязанностях перед другими и перед собой!

Итак, план, в его нынешнем виде, был сообщен лорду Камнору, чрезвычайно его одобрившему, как неизменно одобрял он всякий проект своей жены. По правде говоря, характер леди Камнор был для него чрезмерно монументален, но его неизменно наполняло восхищением всякое ее слово и деяние, и он имел обыкновение в ее отсутствие похваляться ее мудростью и благожелательностью, силою духа и достоинством, словно таким образом он укреплял и подпирал свою более слабую натуру.

– Очень хорошо, право, очень хорошо! Клэр приедет к вам в Тауэрс! Великолепно! Я бы сам лучше не придумал! Я поеду вместе с вами в среду, как раз к торжествам в четверг. Я всегда радуюсь этому дню: они такие милые и дружелюбные, эти добрые холлингфордские дамы. Потом у меня назначен день с Шипшенксом, и, может быть, я съезжу в Эшкомб повидаться с Престоном. Смуглянка Джесс одолеет дорогу за день – всего-то восемнадцать миль! Да ведь еще же восемнадцать обратно, в Тауэрс! Сколько это будет, дважды по восемнадцать – тридцать?

– Тридцать шесть, – раздраженно ответила леди Камнор.

– Да, конечно же. Вы правы, как всегда, моя дорогая. Престон – умный и дельный малый.

– Я не люблю его, – сказала миледи.

– За ним надо приглядывать, но он дельный малый. И он хорош собой. Странно, что он вам не нравится.

– Я никогда не задумываюсь о том, хорош ли собой управляющий. Они не принадлежат к классу людей, чью наружность я замечаю.

– Разумеется. Но он привлекательный малый, и, что должно расположить вас к нему, он внимателен к Клэр и ее делам. Он постоянно предлагает всяческие усовершенствования для ее дома, и я знаю, что он посылает ей фрукты, и цветы, и дичь так же регулярно, как делали бы мы, если бы жили в Эшкомбе.

– Сколько ему лет? – спросила леди Камнор слегка подозрительно.

– Около двадцати семи, я думаю. А-а, я вижу, что у вашей светлости на уме. Нет-нет, для нее он слишком молод. Вам надо искать какого-нибудь человека средних лет, если вы хотите выдать замуж бедняжку Клэр. Престон ей не подходит.

– Я, как вам известно, не сваха. Я не сватала даже собственных дочерей. Трудно представить, что я стану делать это для Клэр, – сказала она, томно откидываясь на спинку кресла.

– Ну, не такое уж это плохое дело. Мне начинает казаться, что она ничего не добьется как школьная директриса, хотя почему это так – я, ей-богу, не знаю. Она на редкость хорошенькая женщина для своего возраста, и то, что она жила в нашей семье и что вы так часто приглашаете ее к себе, должно пойти ей на пользу. Послушайте, миледи, а что вы думаете о Гибсоне? Он как раз подходящего возраста, вдовец, живет рядом с Тауэрс.

– Я только что вам сказала, что я не сваха, милорд. Я полагаю, что нам лучше ехать старой дорогой, – там люди в гостиницах знают нас.

И они заговорили о других вещах, не имеющих отношения к миссис Киркпатрик и ее перспективам – школьным и матримониальным.

Глава 9
Вдовец и вдова

Миссис Киркпатрик с радостью приняла приглашение леди Камнор. Это было то, на что она надеялась, но чего едва ли осмеливалась ожидать, поскольку полагала, что семья обосновалась в Лондоне на неопределенное время. Провести летние каникулы в Тауэрс можно было с приятностью и в роскоши, и, хотя она не принадлежала к числу людей, умеющих строить искусные планы и глядеть далеко вперед, она вполне осознавала, как повышают ее престиж и престиж ее школы рассказы о том, что она останавливалась у «дорогой леди Камнор» в Тауэрс. Поэтому она с радостью готовилась приехать к ее светлости семнадцатого августа. Ее гардероб не требовал больших забот, а если бы и потребовал, то у бедной дамы не нашлось бы денег для этой цели. Она была очень хорошенькой и грациозной, а это существенно помогает носить старые, потрепанные платья, и скорее пристрастие, чем глубина чувств, заставляло ее решительно предпочитать тонкие, блеклые оттенки лилового и серого, что с некоторой примесью черного создавало впечатление полутраура. Эти платья, которые были ей очень к лицу, она носила, как предполагалось, в память о мистере Киркпатрике, на самом же деле потому, что они были одновременно элегантны и практичны. Ее красивые волосы были того богатого каштанового оттенка, сквозь который почти никогда не пробивается седина, и, отчасти сознавая их красоту, а отчасти потому, что стирка капоров стоит очень дорого, она всегда ходила с непокрытой головой. В ее лице присутствовали яркие оттенки, которые обычно сопутствуют волосам, бывшим когда-то рыжими, и единственный ущерб, нанесенный ее коже прошедшими годами, заключался в том, что оттенки ее из тонких превратились в яркие и меньше изменялись под влиянием мимолетных чувств. Она больше уже не способна была краснеть так, как в восемнадцать лет, когда она гордилась тем, как вспыхивало румянцем ее лицо. Ее мягкие, большие, голубые глаза были не особенно выразительны и глубоки – быть может, из-за соломенного цвета ресниц. Фигура ее стала немного полнее, чем прежде, но движения оставались мягкими и гибкими. В целом она выглядела много моложе своего возраста, который приближался к сорока. У нее был чрезвычайно приятный голос, и она читала вслух хорошо и отчетливо, что очень нравилось леди Камнор. Вообще следует сказать, что по каким-то необъяснимым причинам леди Камнор была привязана к ней несравненно более, чем кто-либо иной из членов семьи, хотя все они до известной степени питали к ней расположение и находили приятным и полезным иметь в доме человека так хорошо знакомого со всеми их обычаями и привычками, всегда готового поговорить, когда требуется легкая, непритязательная беседа, всегда готового слушать, притом слушать с достаточным пониманием, если только предметом разговора не оказывается серьезная литература, наука, политика или экономика. О романах и стихах, путешествиях и слухах, сплетнях и подробностях частной жизни она могла делать именно такие замечания, каких ожидают от приятного собеседника. И у нее всегда хватало ума, чтобы, когда разговор заходил о незнакомых и малопонятных предметах, ограничиваться краткими выражениями удивления, восхищения или изумления, которые могут означать все, что угодно.

Это была очень приятная перемена для бедной и неудачливой школьной директрисы – оставить свой дом, заставленный ветхой, ободранной мебелью (доставшейся ей за сходную цену вместе с добрыми пожеланиями от ее предшественницы два-три года тому назад), где вид из окон мрачен, а все окружение убого, как часто бывает в закоулках провинциального городишки, и с ветерком прокатиться через Камнор-парк в роскошной карете, посланной встретить ее, и высадиться из кареты с твердой уверенностью, что вышколенные слуги позаботятся о ее чемоданах, о зонте от дождя, и зонтике от солнца, и плаще и что ей не надо нагружать себя всеми этими предметами, как пришлось нынешним утром, следуя за тачкой с багажом по пути к каретной конторе в Эшкомбе. Приятно было, миновав устланные толстыми коврами широкие и низкие ступени, войти в комнату миледи, прохладную и восхитительно свежую даже в этот знойный день, благоухающую благодаря огромным букетам свежих роз всех цветов и оттенков. На столе лежали два или три новых, неразрезанных романа, ежедневные газеты, журналы. Вместо стульев были кресла разнообразной формы, все обитые французским ситцем, на котором в точности изображались цветы из сада под окном. Ей была хорошо знакома спальня, называвшаяся ее спальней, куда ее вскоре препроводила горничная леди Камнор. Эта комната, по ее мнению, гораздо более походила на родной дом, чем то убогое место, что она покинула утром: для нее было естественно любить элегантные занавеси, гармоничные цвета, тонкое постельное белье, мягкие одеяния. Она опустилась в кресло у кровати и стала размышлять о своей судьбе примерно так:

«Казалось бы, какое простое дело – вот так украсить зеркало муслином и розовыми лентами; и как, однако, трудно сохранить все это в таком виде! Люди не знают, как это трудно, пока сами не попытаются, как попыталась я. Я вот так же убрала свое зеркало, когда только что приехала в Эшкомб, но муслин запачкался, розовые ленты выцвели, а заработать деньги на новые так трудно, а когда заработаешь, то не решаешься потратить их сразу. Все думаешь и думаешь, как бы ими лучше всего распорядиться; и вот – новое платье, или развлечение, или оранжерейный фрукт, или какая-нибудь элегантная вещица, которую сразу видят и замечают в гостиной, перевешивают, и… прощай, красиво убранное зеркало. А здесь деньги – как воздух, которым они дышат. Никто даже не спрашивает и не знает, сколько стоит стирка или почем ярд розовой ленты. Ах, все было бы совсем по-другому, если бы им приходилось, как мне, самим зарабатывать каждое пенни! Им бы тогда тоже пришлось подсчитывать, каким образом получить за грош наибольшее удовольствие. Неужели мне так всю жизнь и мучить себя работой ради денег? Это неестественно. Замужество – естественно, и тогда муж выполняет всю эту тяжелую работу, а жена сидит в своей гостиной как леди. Я так и делала, когда бедный Киркпатрик был жив. Увы! Грустное это дело – быть вдовой».

И как велик был контраст между обедами, которые она разделяла со своими ученицами в Эшкомбе – ломоть говядины, баранья нога, огромное блюдо картофеля, большой сдобный пудинг, – и элегантными трапезами с изящно приготовленными деликатесами, подаваемыми на старинном фарфоре Челси, которые сервировали на старинном фарфоре Челси для графа, графини и для нее в Камнор-Тауэрс! Конец этих каникул страшил ее так же, как какую-нибудь из ее учениц, сильнее прочих привязанную к родному дому. Но на этот раз до конца оставались еще недели, и Клэр, закрывая глаза на будущее, старалась сполна насладиться настоящим. Приятное, ровное течение летних дней было нарушено нездоровьем леди Камнор. Муж ее вернулся в Лондон, и они вдвоем с миссис Киркпатрик остались вести очень размеренный образ жизни, который в настоящее время отвечал желанию миледи. Несмотря на слабость и усталость, она приняла у себя в Тауэрс школьных опекунш достойно и умело, отдавая ясные распоряжения о том, что следует сделать, какими путями провести гостей, какие оранжереи посетить и когда гости должны вернуться к угощению. Сама она оставалась в комнатах в обществе нескольких дам, решивших, что жара слишком их утомит, и потому отклонивших предложение присоединиться к гостьям, оставленным на попечение миссис Киркпатрик, или к тем немногим избранным, которым лорд Камнор демонстрировал новые постройки на хозяйственном дворе.

Леди Камнор «с чрезвычайной снисходительностью», как выразились потом слушательницы, рассказывала им о домашнем устройстве своих замужних дочерей, планах относительно образования их детей и об их времяпрепровождении. Но усилие утомило ее, и, когда все посетительницы уехали, она, скорее всего, пошла бы прилечь и отдохнуть, если бы не сделанное мужем, по доброте душевной, неудачное замечание. Подойдя к ней и положив руку ей на плечо, он сказал:

– Боюсь, что вы очень устали, миледи.

Она мгновенно подобралась, выпрямилась и холодно ответила:

– Когда я устану, лорд Камнор, я скажу вам об этом.

И в течение всего оставшегося вечера ее усталость проявлялась в том, что она сидела чрезвычайно прямо, отклоняя все предложения более удобного кресла или скамеечки для ног и отвергая оскорбительное предположение, что всем им следовало бы лечь пораньше. И таким образом она продолжала вести себя все то время, пока лорд Камнор оставался в Тауэрс. Миссис Киркпатрик была совершенно этим обманута и продолжала уверять лорда Камнора, что никогда не видела, чтобы дорогая леди Камнор выглядела сильнее и бодрее. Но у него было любящее сердце, хоть и бестолковая голова, и, не умея назвать причину своей уверенности, он почти не сомневался, что его жена нездорова. Его последние слова, обращенные к Клэр, были:

– Для меня такое утешение, что я оставляю миледи с вами. Только не обманывайтесь ее поведением. Она не покажет, что больна, пока ей не станет так худо, что дальше невозможно терпеть. Посоветуйтесь с Брэдли (это была «собственная прислуга» леди Камнор, не любившей новомодного названия «горничная ее светлости»), – и на вашем месте, я послал бы за доктором Гибсоном – можете придумать любой предлог. – И тут возникшая у него в Лондоне мысль об уместности брака между этими двумя вновь пришла ему в голову, и он не удержался, чтобы не добавить: – Сделайте так, чтобы он приехал и повидался с вами. Он очень приятный человек. Лорд Холлингфорд говорит, что другого такого, как он, у нас здесь нет. Быть может, пока он говорит с вами, он будет наблюдать за миледи и поймет, не больна ли она на самом деле. И дайте мне знать, что он о ней скажет.

Но Клэр не меньше самого лорда Камнора трусила сделать что-то для леди Камнор без ее прямого распоряжения. Она знала, что если пошлет за Гибсоном без позволения, то может попасть в такую немилость, что ее никогда больше не пригласят в Тауэрс, а здешняя жизнь, пусть и монотонная, какой она могла казаться иным, в своей безмятежной роскоши, как раз соответствовала ее вкусу. Она в свою очередь попыталась переложить на Брэдли ту обязанность, которую лорд Камнор переложил на нее.

– Миссис Брэдли, – сказала она как-то, – у вас не вызывает беспокойства здоровье миледи? Лорду Камнору показалось, что она выглядит изможденной и больной.

– Право, миссис Киркпатрик, мне кажется, что миледи не по себе. Думается мне, что она нездорова, а спросите – почему? – не смогу объяснить, хоть до ночи спрашивайте.

– Как вы думаете, вы не смогли бы съездить по какому-нибудь делу в Холлингфорд, повидать там мистера Гибсона и попросить его заехать сюда на днях и навестить леди Камнор?

– Мне бы это моего места стоило, миссис Кирпатрик. Миледи до самого своего смертного часа, если Провидение сохранит ей рассудок, будет или поступать по-своему, или никак. Одна только мисс Харриет может с ней хоть как-то сладить, да и то не всегда.

– Ну что же, тогда остается надеяться, что ничего плохого с ней не происходит. Возможно, так оно и есть. Она говорит, что все хорошо, а кому знать, как не ей?

Но дня через два после того, как произошел этот разговор, леди Камнор поразила миссис Киркпатрик, внезапно сказав:

– Клэр, я хочу, чтобы вы написали записку мистеру Гибсону о том, что я хотела бы видеть его сегодня во второй половине дня. До сих пор я полагала, что он навестит меня сам. Ему следовало это сделать в знак уважения.

Мистер Гибсон был слишком занят своей работой, чтобы иметь время для чисто формальных визитов, хотя прекрасно понимал, что пренебрегает тем, что от него ожидается. Но район, который, можно сказать, находился в его медицинском ведении, был охвачен скверной разновидностью малярийной лихорадки, что целиком занимало все его время и мысли и часто заставляло радоваться тому, что Молли находится в стороне от всего этого, под тихой сенью Хэмли-Холла.

Его домашние «войны» не окончились, хотя он вынужден был на время отмести все недоразумения в сторону. Последней каплей, последней соломинкой стал визит экспромтом лорда Холлингфорда, которого он как-то повстречал в городе в первой половине дня. Им было о чем поговорить относительно некоего недавнего научного открытия, в подробностях которого лорд Холлингфорд был хорошо осведомлен, а мистер Гибсон оставался в неведении, однако проявлял к ним крайний интерес. В какой-то момент лорд Холлингфорд вдруг сказал:

– Гибсон, а не накормите ли вы меня чем-нибудь? Я ушел из дому после завтрака, в семь часов, и сейчас голоден как волк.

Мистер Гибсон был рад оказать гостеприимство человеку, к которому питал столько приязни и уважения, и он охотно повел лорда Холлингфорда к себе домой, к раннему семейному обеду. Но как раз в это время кухарка дулась по поводу увольнения Бетайи и потому сочла нужным быть непунктуальной и неряшливой. На место Бетайи пока еще никого не наняли, чтобы прислуживать за столом. И хотя мистер Гибсон знал, что хлеба с сыром, холодной говядины или какого-нибудь простейшего блюда было бы вполне достаточно для проголодавшегося лорда, он не мог их добиться ни к позднему завтраку, ни даже к раннему обеду, несмотря на все звонки на кухню и те проявления гнева, на которые он мог решиться, не рискуя причинить неловкость лорду Холлингфорду. Когда же наконец обед был подан, бедный хозяин ясно ощутил отсутствие порядка и едва ли не опрятности во всем, что его сопровождало: в плохо вымытых тарелках и тусклых стаканах, в скатерти – если не откровенно грязной, то несвежей, мятой и в росплесках, – и невольно сравнил все это с той утонченной элегантностью, с какой даже простой черный хлеб подавался в доме его гостя. Он не стал извиняться впрямую, но, прощаясь после обеда, сказал:

– Видите ли, у такого человека, как я, вдовца, с дочерью, которая не всегда может находиться при мне, нет обустроенного дома, который давал бы мне возможность распоряжаться тем немногим временем, что я провожу здесь.

Он ни словом не упомянул безрадостную трапезу, которую они только что закончили, хотя именно ее имел в виду. О том же думал и лорд Холлингфорд, когда ответил:

– Правда, истинная правда. Однако такой человек, как вы, должен быть свободен от всяких домашних забот. Вам нужна пара. Сколько лет мисс Гибсон?

– Семнадцать. Очень неудобный возраст для девушки без матери.

– Да, очень. У меня-то самого только мальчики, но с девочкой это должно быть очень трудно. Простите меня, Гибсон, мы ведь говорим как друзья. Вы никогда не думали о том, чтобы снова жениться? Это, конечно, было бы совсем не то, что первая женитьба, но, если бы вы нашли разумную, приятную женщину лет тридцати или около того, я, право, думаю, вам следовало бы жениться на ней, чтобы она вела ваш дом, и это избавило бы вас от неудобств и неприятностей. И кроме того, она могла бы дать вашей дочери то любящее руководство, которое, как мне кажется, необходимо всем девушкам в этом возрасте. Это деликатный предмет, но, я надеюсь, вы простите меня за то, что я говорю так откровенно.

Мистер Гибсон с тех пор не раз думал о данном ему совете, но это был тот случай, что называется «сперва поймай этого зайца». Где ему было взять «разумную, приятную женщину лет тридцати или около того»? Мисс Браунинг, мисс Фиби или мисс Гудинаф всяко не подходили. Среди его сельских пациентов было два резко различающихся между собой класса: фермеры, чьи дети были неутонченны и необразованны, и сквайры, чьи дочери сочли бы себя жестоко обиженными судьбой, если бы им пришлось идти замуж за сельского врача.

Но с первого же дня, когда мистер Гибсон нанес визит леди Камнор, он стал подумывать, что миссис Киркпатрик, быть может, и есть тот самый «заяц». Он ехал, отпустив поводья, и думал более о том, что ему известно о ней, чем о рецептах, которые нужно выписать, или о том, куда следует свернуть. Он помнил ее как очень хорошенькую мисс Клэр, гувернантку, у которой когда-то была скарлатина. Это было очень давно, когда еще жива была его жена; и, вспоминая, как давно это было, он не понимал, как миссис Киркпатрик может так молодо выглядеть. Потом он слышал, что она вышла замуж за викария, а на другой день (или ему так показалось – он не мог вспомнить, какой был перерыв между этими двумя известиями) услышал о том, что муж ее умер. Он знал, сам не ведая откуда, что с тех пор она побывала гувернанткой в нескольких семьях, но всегда оставалась любимицей семьи Камнор, к которым, вне зависимости от их ранга, он питал искреннее уважение. Года два тому назад он слышал, что она приняла на себя руководство школой в Эшкомбе, маленьком городке вблизи другого имения лорда Камнора в том же графстве. Поместье поблизости от Эшкомба было крупнее, чем то, что находилось рядом с Холлингфордом, но старый помещичий дом был далеко не таким роскошным жилищем, как Тауэрс, и потому был предоставлен мистеру Престону, управлявшему имением близ Эшкомба, как мистер Шипшенкс управлял имением у Холлингфорда. В помещичьем доме было несколько комнат, отведенных на случай редких приездов семьи, все остальные были отданы в пользование мистеру Престону, красивому молодому холостяку. Мистеру Гибсону было известно, что у миссис Киркпатрик есть ребенок, дочь, которой, должно быть, примерно столько же лет, сколько и Молли. Едва ли у нее имелась какая-либо собственность. Но сам он жил нерасточительно, и у него было несколько тысяч, удачно помещенных; к тому же его профессиональный доход был хорош и с каждым годом скорее возрастал, нежели убывал. Когда он дошел до этого пункта в своих размышлениях, то уже оказался у дома следующего пациента и на время отложил в сторону все мысли о браке и о миссис Киркпатрик. Еще раз в течение этого дня он вспомнил, не без некоторого удовольствия, о рассказанных Молли мелких подробностях, связанных с ее злополучной задержкой в Тауэрс: тогда ему показалось, что миссис Киркпатрик проявила большую доброту к его девочке. На этой стадии он временно отложил в сторону свои размышления.

Леди Камнор была нездорова, но не так больна, как ей самой представлялось во все те дни, когда окружающие не осмеливались послать за доктором. Для нее было великим облегчением, что теперь рядом мистер Гибсон, который решает за нее, что ей надо делать, что есть, что пить, чего избегать. Такие решения ab extra[23] иногда приносят удивительное облегчение тем, кто привык все решать не только за себя, но и за других, и порой спад того напряжения, что несет в себе репутация непогрешимой мудрости, сильно способствует восстановлению здоровья. Миссис Киркпатрик втайне думала, что никогда еще ей не было так легко ладить с леди Камнор, и они с Брэдли не уставали петь хвалы мистеру Гибсону, который «так чудесно умеет обращаться с миледи».

Известия были должным образом отправлены милорду, но ему и дочерям было решительно запрещено приезжать. Леди Камнор желала быть бессильной и томной, слабой духом и телом, но не на глазах у семьи. Состояние ее было столь непривычно и ни на что прежнее не похоже, что она подсознательно опасалась утратить свой престиж, представ перед глазами семьи в таком положении. Иногда она сама писала сообщения о своем здоровье, порой поручала это Клэр, но всегда просматривала ее письма. Ответы, получаемые от дочерей, она обыкновенно читала сама, время от времени делясь некоторыми подробностями с «доброй Клэр». Однако всякий мог читать письма милорда. Можно было не опасаться, что какие-нибудь семейные секреты просочатся сквозь его размашистые, исполненные любви строчки. Но как-то раз миссис Киркпатрик попалась на глаза фраза из письма лорда Камнора, которое она читала вслух его жене; она заметила эту фразу прежде, чем дошла до нее в тексте, и если бы могла пропустить ее, а потом обдумать наедине, то охотно сделала бы это. Однако миледи была слишком приметлива. По ее мнению, Клэр была «доброе создание, но неумна»: на самом же деле она хоть и не всегда поспевала за обстоятельствами, но могла быть достаточно нещепетильна в использовании их.

– Читайте. Что вы остановились? Скверные новости об Агнес? Дайте мне письмо.

Леди Камнор негромко прочла вслух:

– «Как продвигаются дела у Клэр и Гибсона? Вы вот с презрением отнеслись к моему совету помочь в этом деле, а я все-таки думаю, что необременительное сватовство было бы очень приятным развлечением для вас теперь, когда вы заперты в четырех стенах. И, на мой взгляд, трудно представить себе более уместный брак». Ах! Как неловко, что вам попалась эта фраза, Клэр! – смеясь, сказала леди Камнор. – Не удивляюсь, что вы замолчали. Однако как вы меня напугали!

– Лорд Камнор так любит шутить! – сказала миссис Киркпатрик в некотором смятении, однако вполне признавая справедливость последних слов: «трудно представить себе более уместный брак».

Ей было интересно, что думает об этом леди Камнор. Лорд Камнор писал так, как будто подобная возможность действительно существует. Эта мысль была ей весьма приятна и вызвала на ее лице легкую улыбку, которая не гасла, пока она сидела подле заснувшей леди Камнор.

Глава 10
Кризис

Миссис Киркпатрик читала вслух, пока леди Камнор не уснула, и теперь сидела, придерживая на колене книгу, не давая ей упасть. Взгляд ее был обращен в окно, но она не видела ни деревьев парка, ни виднеющихся за ними холмов, а думала о том, как было бы приятно снова иметь мужа – человека, который работал бы, пока сама она сидит с непринужденным изяществом в элегантно убранной гостиной. Она торопливо придавала этому воображаемому кормильцу семьи очертания фигуры и лица местного доктора, когда раздался тихий стук в дверь, и, прежде чем она успела встать, в комнату вошел тот, о ком она думала. Она почувствовала, что краснеет, и сознание этого не было ей неприятно. Она пошла ему навстречу, делая знак в сторону уснувшей графини.

– Очень хорошо, – сказал он, профессиональным взглядом окинув спящую. – Не могу ли я поговорить с вами минуты две в библиотеке?

«Не собирается ли он сделать предложение?» – подумала она с внезапным замиранием сердца и с полным убеждением в своей готовности принять предложение этого человека, на которого еще час назад смотрела просто как на одного из многих неженатых мужчин, с кем брак мог бы быть приемлем.

Он собирался лишь выяснить один-два медицинских вопроса – это она очень быстро поняла, и разговор сразу стал казаться ей довольно скучным, хотя, быть может, оказался небесполезным для него. Ей было неизвестно, что он окончательно решил сделать ей предложение за то время, что она отвечала на его вопросы – излишне многословно, но для него было привычным делом отделять зерно от мякины, а голос ее был так мягок и выговор так приятен, что он испытывал особое удовольствие после развалистого и вульгарного деревенского говора, который слушал постоянно. Гармоничные цвета ее платья, ее изящные, медлительные движения оказывали на него такое же успокоительное действие, какое оказывает на иных людей мурлыканье кошки. Он начинал думать, что и сам будет очень счастлив, если сумеет завоевать ее. Вчера он еще смотрел на нее скорее как на возможную мачеху для Молли, сегодня же думал о ней более как о жене для себя. Воспоминание о письме лорда Камнора повергло ее в весьма привлекательное смущение – она желала очаровать и надеялась, что ей это удается. Впрочем, в течение некоторого времени говорили только о состоянии графини, и тут вдруг, на их удачу, начался ливень. Мистера Гибсона дождь нимало не страшил, но сейчас это был повод задержаться.

– Очень ненастная погода, – сказал он.

– Да, очень. Моя дочь пишет, что на прошлой неделе пакетбот два дня не мог отплыть из Булони.

– Мисс Киркпатрик сейчас в Булони?

– Да, моя бедная девочка; она там в школе, пытается совершенствовать свой французский. Но, мистер Гибсон, вы не должны называть ее «мисс Киркпатрик». Знаете, Синтия вспоминает вас с такой… любовью. Она ведь была вашей маленькой пациенткой, когда заболела здесь корью четыре года назад. Прошу вас, зовите ее Синтия. Такое официальное обращение, как «мисс Киркпатрик», с вашей стороны очень огорчило бы ее.

– Мне имя Синтия кажется очень необычным, пригодным лишь для поэзии, а не для повседневного использования.

– Это мое имя, – сказала миссис Киркпатрик тоном жалобного упрека. – Я была крещена Гиацинтой, а ее бедный отец пожелал назвать ее в мою честь. Мне жаль, что оно вам не нравится.

Мистер Гибсон не знал, что ответить. Он еще не был готов к такому откровенно личному тону разговора. Пока он колебался, она продолжала:

– Гиацинта Клэр! Когда-то я гордилась своим красивым именем, и другие тоже думали, что оно красиво.

– Я не сомневаюсь… – начал мистер Гибсон и осекся.

– Быть может, я поступила неправильно, подчинившись его желанию назвать ее таким романтическим именем. Оно способно вызвать у некоторых людей предубеждение против нее, а бедняжка и без того встретит в своей жизни немало препятствий. Молоденькая дочь – это такая большая ответственность, мистер Гибсон, особенно когда ее воспитывает только один родитель.

– Вы совершенно правы, – сказал он, возвращенный этими словами к мыслям о Молли, – хотя мне представляется, что девочка, которой посчастливилось иметь мать, не может чувствовать отсутствие отца так остро, как страдает от своей утраты та, что осталась без матери.

– Вы думаете о своей дочери. Как же я бестактна! Милая девочка! Я так хорошо помню, каким славным было ее личико, когда она спала у меня на кровати! Она, наверно, сейчас уже почти взрослая. Ей, должно быть, примерно столько же лет, сколько моей Синтии. Как бы я хотела увидеть ее!

– Я надеюсь, увидите. Мне бы хотелось, чтобы вы ее увидели. Мне хотелось бы, чтобы вы любили мою маленькую бедную Молли… любили ее как свою собственную… – Он проглотил что-то закупорившее ему горло, мешая дышать.

«Предложит? Неужели сейчас?» – подумала она, охваченная дрожью в ожидании его следующих слов.

– Сможете ли вы любить ее как дочь? Вы постараетесь? Вы дадите мне право представить ей вас как ее будущую мать, как мою жену?

Ну вот! Шаг сделан – мудро ли, глупо ли, но сделан! Но он осознавал, что вопрос о мудрости решения пришел ему в голову в тот момент, когда слова были сказаны безвозвратно.

Она спрятала лицо в ладони.

– О! Мистер Гибсон, – произнесла она и, к некоторому его – и очень большому собственному – удивлению, разразилась истерическим потоком слез: какое это было чудесное чувство облегчения – больше ей не надо бороться за средства к существованию!

– Дорогая… дорогая моя, – повторял он, пытаясь словом и лаской успокоить ее, но не зная, каким именем ему следует ее называть. Когда рыдания стали стихать, она сказала сама, словно поняв его затруднение:

– Зовите меня Гиацинтой, своей Гиацинтой. Я терпеть не могу, когда меня называют Клэр, – это так напоминает мне время, когда я была гувернанткой, а эти дни теперь позади.

– Да, но ведь, несомненно, никого не ценили и не любили больше, чем вас, во всяком случае в этой семье.

– О да! Они были очень добры. Но все же мне всегда приходилось помнить свое место.

– Мы должны сказать леди Камнор, – произнес он, думая, пожалуй, больше о многочисленных обязанностях, предстоявших ему вследствие только что предпринятого шага, чем о том, что говорит его будущая невеста.

– Скажите ей вы, хорошо? – Она умоляюще смотрела ему в лицо. – Я люблю, чтобы все новости ей сообщали другие люди, а я тогда могу видеть, как она их принимает.

– Конечно! Сделаю все, как вы хотите. Может быть, пойдем и посмотрим, не проснулась ли она?

– Нет! Я думаю, не надо. Лучше я подготовлю ее. Ведь вы приедете завтра? Тогда вы ей и скажете.

– Да, так будет лучше. Сначала я должен сказать Молли. Она имеет право знать. Я надеюсь, что вы полюбите друг друга.

– О да! Я уверена в этом. Значит, вы приедете завтра и скажете леди Камнор? А я подготовлю ее.

– Мне неясно, какая нужна подготовка, но вам лучше знать, дорогая. Когда мы можем устроить вашу встречу с Молли?

В эту минуту вошел слуга, и они отпрянули друг от друга.

– Ее светлость проснулась и желает видеть мистера Гибсона.

Оба последовали за слугой наверх. Миссис Киркпатрик изо всех сил старалась держаться так, как будто ничего не произошло, – ей было крайне необходимо «подготовить» леди Камнор, иначе говоря, представить свою версию о чрезвычайной настойчивости мистера Гибсона и собственной стыдливой нерешительности.

Но леди Камнор была не менее наблюдательна в болезни, чем в добром здравии. Засыпая, она сохранила в памяти отрывок из мужнина письма, который, по-видимому, и дал направление ее мыслям в момент пробуждения.

– Я рада, что вы не уехали, мистер Гибсон. Я хотела вам сказать… Что с вами обоими? Что вы говорили Клэр? Я уверена, что-то случилось.

По мнению мистера Гибсона, ничего не оставалось, кроме как рассказать ее светлости все подчистую. Он обернулся к миссис Киркпатрик, взял ее за руку и проговорил со всей прямотой:

– Я просил миссис Киркпатрик стать моей женой и матерью моей дочери, и она согласилась. Я не знаю, какими словами благодарить ее.

– Гм! Не вижу никаких препятствий. Думаю, вы будете очень счастливы. Я очень этому рада! А теперь пожмите мне руку – оба. – И с легким смешком она добавила: – Похоже, что с моей стороны никаких усилий не потребовалось.

На лице мистера Гибсона при этих словах отразилось недоумение. Миссис Киркпатрик покраснела.

– А она вам не рассказала? Ну, тогда я расскажу. Такую отличную историю жаль не рассказать, особенно раз уж все так хорошо окончилось. Когда утром пришло письмо лорда Камнора – именно сегодня утром, – я дала письмо Клэр, чтобы она прочла мне его вслух, и я вдруг заметила, что она остановилась на середине фразы. Я подумала, что это касается Агнес, взяла у нее письмо и прочла… Погодите! Я прочту вам эту фразу. Где это письмо, Клэр? А, не беспокойтесь, вот оно. «Как продвигаются дела у Клэр и Гибсона? Вы вот с презрением отнеслись к моему совету помочь в этом деле, а я все-таки думаю, что необременительное сватовство было бы очень приятным развлечением для вас теперь, когда вы заперты в четырех стенах. И на мой взгляд, трудно представить себе более уместный брак». Вот видите, вы полностью одобрены милордом. Но я должна написать ему и сообщить, что вы сумели устроить свои дела без всякого моего вмешательства. А теперь, мистер Гибсон, мы немного поговорим на медицинские темы, потом вы с Клэр продолжите ваш тет-а-тет.

Ни один из них теперь уже не испытывал такого нетерпеливого желания продолжить беседу наедине, какое было у них до чтения вслух отрывка из письма лорда Камнора. Мистер Гибсон старался не задумываться об этом, сознавая, что размышления на эту тему могут привести ему на ум множество различных соображений по поводу беседы, завершившейся его предложением. Но леди Камнор возражений, как всегда, не допускала:

– Не спорьте. Что за вздор! Я всегда заставляла своих дочерей говорить наедине с их будущими мужьями – хотели они того или нет. Перед любым браком надо многое обсудить. А вы оба уже немолоды, так что жеманство вам не к лицу. Ступайте.

Им ничего не оставалось, кроме как вернуться в библиотеку. У миссис Киркпатрик был слегка обиженно-недовольный вид. Мистер Гибсон вернулся к своей обычной манере, много более невозмутимой и ироничной, чем была у него в этом же месте некоторое время тому назад.

Она заговорила, чуть не плача:

– Не могу представить себе, что сказал бы бедный Киркпатрик, если бы узнал о том, что я сделала. Он, бедняжка, так плохо относился к идее второго брака!

– Будем тогда надеяться, что он не знает, или если знает, то стал мудрее, я хочу сказать – понимает, что в некоторых случаях второй брак может оказаться весьма желательным и целесообразным делом.

В целом эта беседа наедине, состоявшаяся по приказу, была не так приятна, как первая, и мистер Гибсон очень скоро начал ощущать настоятельную необходимость продолжить объезд своих пациентов.

«Мы, несомненно, скоро притремся друг к другу, – сказал он себе, отправляясь в путь. – Трудно ожидать, чтобы наши мысли сразу же пошли в одном направлении. Да я и не хотел бы этого, – подумал он. – Слишком это скучно и уныло – слышать от жены только эхо собственных мыслей. Однако надо сказать Молли. Моя славная девочка. Как она это примет? В значительной степени это все ради нее».

И он погрузился в перечисление похвальных качеств миссис Киркпатрик и тех преимуществ, которые его дочь получит от предпринятого им шага.

Было уже поздно начинать объезд пациентов, живших неподалеку от Хэмли. Этот путь лежал в прямо противоположном направлении от Тауэрс и его окружения. Поэтому в дом Хэмли мистер Гибсон приехал только на следующее утро, подгадав свой приезд так, чтобы у него было полчаса на разговор наедине с Молли, прежде чем миссис Хэмли спустится в гостиную. Он знал, что дочь будет нуждаться в сочувствии после известия, которое он ей сообщит, и понимал, что никто не сможет проявить его лучше миссис Хэмли.

Было жаркое, ослепительное летнее утро. Работники в летних одеждах убирали в полях ранний урожай овса. Медленно проезжая по дороге, мистер Гибсон видел их за высокими изгородями и даже слышал успокоительно-мерный звук падения длинных скошенных валков. Под палящим зноем косцы работали молча. Собака, сторожившая их куртки и фляги, лежала, громко дыша, по другую сторону вяза, под которым мистер Гибсон на минуту остановился, чтобы осмотреться и хоть ненадолго отсрочить предстоящий разговор, который ему хотелось как можно скорее оставить позади. В следующую минуту он резко одернул самого себя за эту слабость и, пришпорив лошадь, к дому подъехал крупной бодрой рысью. Время было еще слишком раннее для его обычных визитов, и его никто не ждал. Все конюхи были на полях, но для мистера Гибсона это значения не имело. Выводив свою лошадь минут пять или около того, прежде чем поставить в конюшню, он ослабил подпруги и осмотрел ее – быть может, с излишней тщательностью, – потом вошел в дом через боковую дверь и направился в гостиную, отчасти предполагая, однако, что Молли окажется в саду. Она уже успела побывать там, но, найдя жару слишком сильной, а свет слишком резким, вернулась через застекленную дверь в гостиную. Утомленная жарой, она уснула в кресле, одной рукой удерживая на коленях капор и раскрытую книгу и бессильно свесив другую. Она выглядела очень кроткой, юной, почти ребенком, и, глядя на нее, отец почувствовал, как любовь волной прихлынула к его сердцу.

– Молли, – ласково позвал он, взяв ее свесившуюся маленькую, загорелую руку и удерживая в своей, – Молли.

Она открыла глаза, и в первую секунду в них не отразилось узнавания. Потом они вспыхнули ярким светом, она вскочила и обвила его шею руками, восклицая:

– О папа, мой дорогой, дорогой папа! Почему ты приехал, пока я спала? Я так люблю поджидать твой приезд!

Лицо мистера Гибсона стало чуть бледнее, чем было. Он по-прежнему держал ее за руку, и теперь потянул на диван, и усадил рядом с собой, все еще не говоря ни слова. В этом не было надобности – она болтала не умолкая:

– А я так рано встала! Было так чудесно оказаться на свежем утреннем воздухе! Я думаю, оттого мне и сделалось сонно. Правда, какой замечательно жаркий день? Интересно – эти итальянские небеса, о которых все говорят, и впрямь синее того маленького кусочка, видишь – прямо между дубами – вон там?

Она вытянула свои пальцы из ладони отца и обеими руками повернула его голову так, чтобы он увидел именно тот кусочек неба, о котором она говорит. Ее удивляло его непривычное молчание.

– Есть какие-нибудь известия от мисс Эйр, папа? Как там у них? А что слышно про эту лихорадку? Знаешь, папа, по-моему, ты плохо выглядишь. Мне нужно быть дома и заботиться о тебе. Когда я могу вернуться домой?

– Я плохо выгляжу? Это тебе только кажется, гусенок. Я чувствую себя необычайно хорошо, и мне полагается выглядеть хорошо потому, что… у меня для вас новость, барышня. – Он чувствовал, что очень неловко справляется со своей задачей, но решил идти до конца. – Можешь угадать, какая?

– Как же я могу? – сказала она, но тон ее заметно изменился, она была явно обеспокоена, словно предчувствуя неладное.

– Видишь ли, любовь моя, – сказал он, снова беря ее за руку, – ты живешь в очень неудобной обстановке: девочка, растущая в такой семье, как наша, – рядом с молодыми людьми, – что, конечно, чудовищная глупость с моей стороны. Да еще мне приходится часто отсутствовать.

– Но ведь есть же мисс Эйр, – сказала она, охваченная растущим томительным предчувствием. – Славная мисс Эйр. Мне никого не надо, кроме нее и тебя.

– Все же бывают времена, как сейчас, когда мисс Эйр не может быть с тобой: ее дом не с нами, у нее есть другие обязанности. Я некоторое время был в большой растерянности, но наконец я предпринял шаг, который, надеюсь, сделает нас обоих счастливее.

– Ты собираешься снова жениться, – помогая ему, сказала она тихим, невыразительным голосом, мягко высвобождая свою руку.

– Да. На миссис Киркпатрик – помнишь ее? В Тауэрс ее называют Клэр. Помнишь, как она была добра к тебе, когда тебя там оставили?

Молли не ответила. Она не представляла себе, какими словами отвечать. Она боялась сказать что бы то ни было, боялась, что неистовый гнев, неприязнь, возмущение – все, что бушевало в ее груди, – найдет себе выход в криках и воплях или, хуже того, в горьких упреках, которые никогда не забудутся. Она чувствовала себя так, словно край твердого берега, на котором она стояла, обломился и ее, одинокую и беспомощную, уносит в бескрайнее море.

Мистер Гибсон ощущал неестественность ее молчания и догадывался о причине. Но он знал, что ей необходимо время, чтобы примириться с этой мыслью, и все еще верил, что в конечном счете его поступок пойдет ей на благо. К тому же он испытал чувство облегчения, открыв секрет и сделав признание, страшившее его в течение последних суток. Он продолжал перечислять все преимущества этого брака, которые теперь уже знал наизусть:

– Она вполне подходит мне по возрасту. Я не знаю, сколько точно ей лет, но, должно быть, около сорока. Я не хотел бы жениться на ком-нибудь моложе. Ее весьма уважают лорд и леди Камнор, что уже само по себе рекомендация. У нее очень приятные и утонченные манеры – конечно, приобретенные в тех кругах, в которых она оказалась; а мы с тобой, гусенок, бываем грубоваты, так что теперь нам придется последить за своими манерами.

Она никак не откликнулась на это шутливое замечание. Он продолжал:

– Она привычна к ведению хозяйства, притом к экономному ведению хозяйства, потому что последние несколько лет руководила школой в Эшкомбе, а прежде ей, конечно, приходилось устраивать все дела большой семьи. И последнее, но важное: у нее есть дочь примерно твоего возраста, Молли, которая, разумеется, приедет жить с нами и составит тебе компанию… будет тебе сестрой.

Она продолжала молчать. Потом сказала:

– Значит, меня отослали из дома, чтобы все это можно было спокойно устроить в мое отсутствие?

Говорила она, «помня горесть сердца своего», но эффект, произведенный ее словами, разрушил насильственное спокойствие. Отец резко поднялся с места и стремительно покинул комнату, что-то сказав про себя, – что именно, она не расслышала, хотя бежала за ним следом через сумрачные каменные переходы, через яркий солнечный свет конюшенного двора до конюшни.

– О папа, папа… Я просто сама не своя – я не знаю, что сказать об этом ужасном… невыносимом…

Он вывел лошадь из конюшни. Она не знала, слышал ли он ее. Сев в седло, он повернул к ней бледное, сумрачное лицо:

– Я думаю, для нас обоих будет лучше, если я сейчас уеду. Мы можем сказать такое, что потом трудно будет забыть. Мы слишком взволнованы. К завтрашнему дню мы оба станем спокойнее, ты все обдумаешь и поймешь, что мой основной, я хочу сказать, единственно важный мотив – это забота о тебе. Ты можешь все рассказать миссис Хэмли – я собирался сказать ей сам. Я приеду завтра. До свидания, Молли.

Долгое время после того, как он уехал, после того, как затих перестук копыт по округлым камням мощеной дороги за домашним лугом, Молли стояла, затенив рукой глаза и вглядываясь в пустое пространство, где в последний раз возникла его фигура. Казалось, ее дыхание замерло: лишь раза два или три, после долгих промежутков, она испускала горестный вздох, который прерывался рыданием. Наконец она повернула назад, но не в силах была вернуться в дом, не в силах рассказать миссис Хэмли, не в силах забыть, как выглядел отец, как говорил – и как уехал от нее.

Она вышла через боковую дверь – по этому пути обычно ходили садовники, перенося навоз для сада, и дорожка, которая к нему вела, была, насколько возможно, скрыта от глаз кустами, вечнозелеными растениями и деревьями, смыкающимися над головой. Никто не будет знать, что с ней произошло, и (с неблагодарностью горя, добавила она про себя) никому нет до этого дела. У миссис Хэмли свой собственный муж, свои собственные дети, свои, близкие ей, домашние интересы. Она очень хорошая и добрая, но у Молли на сердце – горькое несчастье, в которое нельзя вмешиваться посторонним. Она поспешила к месту, которое давно облюбовала, – к скамье, почти скрытой ниспадающими ветвями плакучего ясеня, скамье на длинной и широкой прогулочной террасе по другую сторону леса, откуда открывался прекрасный вид на луговой склон. Терраса, должно быть, для того и сооружалась, чтобы с нее наблюдать мирный, залитый солнцем пейзаж с деревьями и церковным шпилем, несколькими старыми домиками под красной черепицей и лиловой вершиной холма в отдалении. В былые времена, когда в поместье обитала многочисленная семья Хэмли, террасу, должно быть, заполняли дамы в кринолинах и джентльмены в париках с косичкой, со шпагами на боку – они с улыбкой прогуливались по ней взад и вперед. Но никто не желал прогуливаться по ней сейчас. Это была заброшенная тропа. Сквайр и его сыновья, случалось, пересекали ее на пути к маленькой калитке, ведущей в луга за террасой, но ни один из них здесь не задерживался. Молли казалось, что о скамье, скрытой под плакучим ясенем, не знает никто, кроме нее, потому что садовников в имение нанимали не больше, чем требовалось для содержания в порядке огородов и тех обустроенных частей парка, которые часто посещались семьей или виднелись из окон дома. Оказавшись на скамье, она дала волю горю, которое так долго сдерживала. Она не пыталась разбираться, что именно было причиной ее слез и рыданий, – ее отец собирается снова жениться… ее отец сердит на нее, она поступила очень плохо… он уехал, недовольный ею; он разлюбил ее, он собирается жениться – он отвернулся от нее, отвернулся от своего дитяти, своей маленькой дочки, забыл о ее дорогой матери, о ее дорогой, дорогой матери. Так беспорядочно мчались ее мысли, пока она рыдала до полного изнеможения. Иногда она затихала, но лишь затем, чтобы с новыми силами предаться отчаянию. Она бросилась на землю, этот природный трон для неистовой печали, и прижалась к старой, поросшей мхом скамье; она то закрывала лицо ладонями, то изо всех сил стискивала руки, пытаясь болью тесно переплетенных пальцев заглушить душевное страдание.

Она не видела, как возвращается с лугов Роджер Хэмли, не слышала, как стукнула маленькая белая калитка. Он с утра охотился по прудам и канавам и теперь нес на плече мокрый сачок с плененными им уродливыми сокровищами. Он возвращался домой ко второму завтраку, как всегда с превосходным полуденным аппетитом, хотя делал вид, что – теоретически – презирает еду. Роджер знал, что мать любит быть в его обществе в это время. Для ее здоровья был важен именно второй завтрак, и раньше этого времени она обычно не спускалась вниз и не виделась с членами семьи. Так что ради матери он перешагивал через свою теорию и, надо сказать, с замечательным аппетитом составлял ей компанию за столом.

Он не заметил Молли, когда пересекал террасу на пути домой. Он прошел ярдов двадцать по лесной тропинке под прямым углом к террасе, когда, оглядывая траву и дикие растения под деревьями, вдруг обнаружил одно – весьма редкое, которое ему давно хотелось найти в период цветения, и вот наконец он своим зорким, внимательным глазом увидел его. Роджер опустил на землю свой сачок, предварительно умело закрутив сетку, чтобы пленники не разбежались, пока сачок лежит на траве, и легкими уверенными шагами отправился на поиски сокровища. Он был так влюблен в природу, что, не задумываясь об этом, просто в силу привычки, избегал наступать без необходимости на любое растение, – кто знает, в какой давно разыскиваемый нарост или какое насекомое может обратиться то, что поначалу кажется не стоящим внимания?

Поиск вел его в направлении скамьи под ясенем, менее укрытой от наблюдения с этой стороны, чем со стороны террасы. Он остановился, разглядев в траве светлое платье, – кто-то полулежал, прислонившись к скамье, так неподвижно, что ему показалось, будто лежащая больна или в обмороке. Он подождал, наблюдая. Через минуту-другую послышались рыдания. Плакала мисс Гибсон, повторяя в отчаянии:

– Папа, папа, только бы ты вернулся!

В первую минуту он подумал, что милосерднее было бы оставить ее в неведении, что она замечена, и даже сделал на цыпочках несколько осторожных шагов назад, но тут опять услышал жалобный плач. Расстояние от дома было слишком велико для его матери, иначе – что бы ни было причиной этих слез – она была бы наилучшей утешительницей для этой девушки, своей гостьи. Однако – правильно это было или неправильно, деликатно или навязчиво, – услышав вновь этот печальный голос, в котором звучало такое безутешное, одинокое отчаяние, он повернул назад и пошел к зеленому шатру под ясенем. Когда он оказался рядом, она вскочила на ноги и попыталась сдержать рыдания, машинально отводя от лица и приглаживая спутанные, мокрые от слез волосы.

Он смотрел на нее сверху вниз с серьезным и доброжелательным сочувствием, но совершенно не знал, что сказать.

– Пора завтракать? – спросила она, стараясь убедить себя, что он не замечает ее заплаканного лица, что он не видел, как она лежала, безутешно рыдая.

– Не знаю. Я шел домой к завтраку. Но… позвольте мне вам это сказать… я не мог пройти мимо, когда увидел, как вы огорчены. Что-то случилось? Я хочу сказать – что-то такое, в чем я мог бы вам помочь, потому что, конечно, я не вправе расспрашивать, если это какое-то личное огорчение, в котором от меня никакой пользы.

Она так обессилела от плача, что чувствовала себя не в состоянии ни стоять, ни идти. Она опустилась на скамью, вздохнула и побледнела так, что ему показалось – она сейчас потеряет сознание.

– Подождите минуту, – сказал он (что было совершенно излишне, так как она не могла пошевелиться) и стрелой понесся к ручью, который знал в этом лесу, а минуту спустя вернулся осторожными шагами, неся немного воды в широком зеленом листе, превращенном в импровизированную чашу. Как ни мало было воды, Молли полегчало.

– Благодарю вас, – сказала Молли. – Я теперь смогу идти, через некоторое время. Не ждите меня.

– Позвольте мне остаться с вами, – сказал он. – Моя мать будет недовольна, если я брошу вас, когда вы так слабы.

Некоторое время они молчали. Он сорвал и пристально рассмотрел несколько видоизмененных листьев ясеня, отчасти по свойственной ему привычке, отчасти давая ей время прийти в себя.

– Папа собирается снова жениться, – наконец сказала она.

Она не знала, почему сказала ему это: за секунду до того, как она заговорила, у нее не было такого намерения. Он бросил лист, который держал в руке, обернулся и посмотрел на нее. Ее печальные, несчастные глаза наполнились слезами, и она с немой мольбой о сочувствии встретила его взгляд. Ее взгляд был красноречивее, чем слова. Он отозвался после короткой паузы, и более потому, что чувствовал себя обязанным как-то отозваться, чем потому, что сколько-нибудь сомневался в том, каким будет ответ на его вопрос.

– Вы жалеете об этом?

Она не отвела взгляда, и ее дрожащие губы беззвучно произнесли слово «да». Он снова помолчал, глядя в землю, подталкивая носком камешек. Его мысли никогда не поднимались с готовностью на поверхность в виде слов, и он не склонен был утешать, пока не увидит ясно пути к реальному источнику, из которого должно прийти утешение. Наконец он заговорил – почти так, словно обсуждал некий вопрос с самим собой:

– Мне кажется, возможны такие случаи, когда – оставляя совершенно в стороне вопрос о любви – становится почти долгом стремление найти кого-то, кто заменил бы мать… Я думаю, – сказал он уже совсем другим тоном и по-другому глядя на Молли, – что этот шаг может оказаться очень счастливым для вашего отца: освободить его от многих забот, дать ему приятную спутницу жизни.

– У него была я. Вы не знаете, как много мы значили друг для друга – по крайней мере, как много значил он для меня.

– И все же он, должно быть, счел, что так будет лучше всего, иначе он не стал бы этого делать. Он, должно быть, решил, что так будет лучше для вас – даже более, чем для него.

– Именно в этом он пытался убедить меня.

Роджер снова начал гонять носком камешек. Он понял, что подошел к делу не с той стороны. Вдруг он поднял голову:

– Я хочу рассказать вам об одной знакомой девушке. Ее мать умерла, когда ей было около шестнадцати лет, – она была старшей в большой семье. С тех пор – в самые цветущие годы своей юности – она посвятила себя своему отцу, сначала как утешительница, потом как спутница, друг, секретарь – все, что угодно. У него на руках было огромное дело, и он часто приходил домой только для того, чтобы заново приняться за подготовку к завтрашней работе. И Харриет всегда была рядом, готовая помочь, поговорить или помолчать. Так продолжалось восемь или десять лет, а потом ее отец снова женился – на женщине немногим старше, чем сама Харриет. И вот – это самый счастливый круг людей, какой я знаю. А ведь трудно подумать, что такое возможно, правда?

Она слушала, но не решалась ничего сказать. Однако ее очень заинтересовала эта маленькая история о Харриет – девушке, которая так много значила для своего отца, гораздо больше, чем Молли в своей ранней юности могла значить для мистера Гибсона.

– Как же так могло быть? – выдохнула она наконец.

– Харриет думала о счастье отца больше, чем о своем, – ответил Роджер с суровой лаконичностью.

Молли была нужна именно такая поддержка. Она снова недолго поплакала.

– Если бы это было ради папиного счастья…

– Он, должно быть, верит в это. Что бы вы ни думали сами, дайте ему шанс. Не очень у него будет спокойно на душе, если вы будете мучиться и тосковать – вы, которая всегда так много значила для него, как вы говорите. А та дама… Если бы мачеха Харриет была эгоистичной женщиной, если бы неизменно добивалась, чтобы все и всегда исполняли только ее желания, – но нет, она не была такой: она заботилась о счастье Харриет так же, как Харриет заботилась о счастье своего отца. И будущая жена вашего отца тоже может оказаться такой женщиной, хотя такие люди редки.

– Не думаю, что она такая, – негромко сказала Молли, в памяти которой ожили подробности того далекого дня в Тауэрс.

Роджеру не хотелось слушать о том, что давало Молли основание для сомнений. Он чувствовал себя не вправе знать о семейной жизни мистера Гибсона – прошлой, настоящей и будущей – больше того, что было абсолютно необходимо, чтобы дать утешение и помощь плачущей девушке, с которой он столкнулся так неожиданно. К тому же ему хотелось вернуться домой и быть рядом с матерью во время завтрака. Однако он не мог бросить Молли одну.

– Надо уповать на лучшее в каждом человеке и не ожидать худшего. Это звучит как трюизм, но меня это не раз утешало, и когда-нибудь вы тоже найдете это полезным. Всегда надо стараться больше думать о других, чем о себе, и лучше заранее не думать о людях плохо. Мои проповеди не слишком длинны? Они не пробудили у вас аппетит? У меня определенно проповеди всегда вызывают голод.

Казалось, он ожидал (да так и было), что она встанет со скамьи и пойдет к дому вместе с ним. Но он еще и ясно дал ей понять, что не уйдет без нее. Она неуверенно поднялась, чувствуя, что у нее нет сил даже сказать, насколько лучше ей было бы еще посидеть здесь одной. Она была очень слаба и споткнулась о вылезший из земли корень, протянувшийся поперек тропы. Роджер, молчаливый, но внимательный, успел протянуть руку, удержав ее и не дав ей упасть. Когда опасность миновала, он продолжал держать ее за руку. Это маленькое происшествие заставило его почувствовать, как Молли юна и беззащитна, ощутить сострадание к безутешному горю, свидетелем которого он стал, ощутить желание ласково успокоить ее, прежде чем они расстанутся – прежде чем их совместная прогулка сольется с непритязательной общностью пребывания под одной крышей. Однако он не знал, что сказать.

– Вы, должно быть, считаете меня черствым, – вырвалось наконец у него, когда они подходили к окнам гостиной и двери в сад. – Я никогда не могу выразить то, что чувствую, – как-то получается, что я всякий раз впадаю в философствование, – но мне вас жаль. Да, мне жаль. Я не в состоянии вам помочь в том, что касается реальных фактов, – их я не могу изменить, но я могу сочувствовать вам так… но об этом незачем говорить, потому что это ничего не дает. Помните, как мне жаль вас! Я часто буду о вас думать, хотя, наверно, об этом опять же лучше не говорить.

– Я знаю, что вам жаль, – сказала она едва слышно, высвободила руку, убежала в дом и вверх по лестнице в уединение своей комнаты.

Он сразу отправился к матери, которая сидела перед нетронутым завтраком, раздосадованная таинственной непунктуальностью своей гостьи, насколько она вообще была способна на что-то досадовать. Она уже слышала, что приезжал мистер Гибсон и уехал, и не могла добиться, оставил ли он для нее какое-нибудь послание. Тревога о здоровье, которую некоторые люди считали ипохондрией, всегда заставляла ее с особым нетерпением жаждать мудрых советов из уст своего врача.

– Где ты был, Роджер? И где Молли, то есть мисс Гибсон? – Она всегда сохраняла барьер формального обращения между молодым человеком и молодой девушкой, оказавшимися в одно и то же время в одном и том же доме.

– Я ходил на болото. (Между прочим, я оставил сачок на террасе.) На обратном пути я увидел мисс Гибсон – она сидела на террасе и плакала так, точно у нее вот-вот сердце разорвется. Ее отец собирается снова жениться.

– Снова жениться! Да что ты говоришь!

– Да, собирается. Она очень огорчена, бедная девочка. Мама, ты бы послала кого-нибудь отнести ей бокал вина или чашку чая – что-нибудь подкрепляющее: она была чуть не в обмороке…

– Я сама схожу к ней. Бедняжка, – сказала миссис Хэмли, поднимаясь.

– Ни в коем случае, – возразил он, опуская ладонь на ее руку. – Мы и так заставили тебя слишком долго ждать, ты очень бледна. Хэммонд отнесет, – добавил он и позвонил.

Она снова опустилась на стул, все еще бесконечно изумленная:

– На ком он собирается жениться?

– Не знаю. Я не спрашивал, а сама она не сказала.

– Вы, мужчины, всегда так! Да ведь половина дела заключается в том, кто она такая – женщина, на которой он собирается жениться.

– Наверно, надо было спросить. Но я как-то теряюсь в таких случаях. Мне было очень жаль ее, и все же я не знал, что говорить.

– И что же ты сказал?

– Я дал ей наилучший совет, какой мог.

– Совет! Ты должен был утешить ее. Бедная маленькая Молли!

– По-моему, если совет хорош – это лучшее утешение.

– Зависит от того, что ты подразумеваешь под советом. Тише! Она идет.

К их удивлению, Молли вошла, всеми силами стараясь держаться как обычно. Она успела промыть холодной водой глаза, причесать волосы и теперь делала все возможное, чтобы сдержать слезы и не позволить голосу дрожать и прерываться. Она не желала огорчать миссис Хэмли видом страдания и боли. Не осознавая, что следует совету Роджера – думать более о других, чем о себе, – она, однако, именно так и поступала. Миссис Хэмли не знала, разумно ли с ее стороны начинать с новости, только что услышанной от сына, но сама была так поражена ею, что не могла говорить ни о чем другом.

– Я слышала, твой отец собирается жениться, моя дорогая? Можно узнать – на ком?

– На миссис Киркпатрик. Она, кажется, прежде была гувернанткой в доме графини Камнор. Она часто приезжает к ним; у них в доме ее называют Клэр и, по-моему, очень любят.

Молли пыталась говорить о будущей мачехе в возможно более благоприятной манере.

– Кажется, я о ней слышала. Так она, значит, не очень молода? Ну, этому так и следует быть. И вдовствует, как и твой отец. У нее есть какая-нибудь семья?

– По-моему, дочь. Но я так мало о ней знаю!

Молли опять была очень близка к слезам.

– Не беда, дорогая. Это все выяснится со временем. Роджер, ты почти ничего не ел. Куда ты собрался?

– За своим сачком. Там много такого, что мне не хотелось бы потерять. К тому же я обычно ем мало.

Это было правдой лишь отчасти. Ему казалось, что их лучше оставить наедине. Его мать обладала таким даром сочувствия, что она непременно должна была вытащить шип из сердца девушки, когда они останутся вдвоем. Когда дверь за ним закрылась, Молли подняла на миссис Хэмли заплаканные глаза и сказала:

– Он был так добр ко мне. Я постараюсь запомнить все, что он сказал.

– Я рада слышать это, милая, очень рада. Судя по тому, что он мне рассказал, я боялась, что он прочел тебе целую лекцию. У него доброе сердце, но нет той мягкости в обращении, что есть у Осборна. Роджер порой бывает резковат.

– Тогда мне нравится резкость. Она принесла мне пользу. Она заставила меня почувствовать, как скверно… о миссис Хэмли, как скверно я вела себя с папой сегодня утром!

Она встала, бросилась в объятия миссис Хэмли и разрыдалась у нее на груди. Сейчас она сокрушалась не о том, что отец ее собирается снова жениться, а о том, как ужасно было ее поведение.

Если Роджер не был мягок на словах, то был мягок в своих поступках. Какой бы неразумной и, возможно, преувеличенной ни казалась ему горесть Молли, для нее это было подлинное страдание, и он постарался облегчить его в своей собственной, весьма характерной манере. В тот вечер он установил и наладил свой микроскоп, разложил на маленьком столике сокровища, собранные им в утренних блужданиях, а затем пригласил мать прийти полюбоваться на них. Конечно, пришла и Молли, как им и было задумано. Он постарался заинтересовать ее своими занятиями, лелея и поощряя ее первый слабый проблеск любопытства, заботливо взращивая его до стремления получить более подробные сведения. Затем он достал книги на нужную тему и перевел их несколько напыщенный и профессионально специализированный язык в обычную, повседневную речь. Спускаясь к обеду, Молли не представляла себе, как прожить долгие часы до сна, часы, когда ей нельзя будет говорить о том, что единственно занимало ее мысли, так как она боялась, что уже утомила миссис Хэмли во время их дневного разговора наедине. Но время молитвы и сна наступило много быстрее, чем она ожидала: она чувствовала себя освеженной новым направлением мыслей и была очень благодарна Роджеру. И теперь ей предстояло завтрашнее утро и покаянное признание, которое она должна сделать отцу.

Но мистер Гибсон не нуждался в речах и в словах. Он вообще не питал любви к изъявлениям чувств и к тому же, должно быть, ощущал, что будет лучше как можно меньше говорить о предмете, по поводу которого между ним и дочерью явно нет полного и нерассуждающего согласия. Он прочел в ее глазах раскаяние, понял, как много она выстрадала, и ощутил при этом острый укол в сердце. Когда она заговорила о том, как жалеет о своем поведении накануне, он тут же остановил ее словами:

– Ну-ну, довольно об этом. Я знаю все, что ты хочешь сказать. Я знаю свою маленькую Молли, своего маленького глупого гусенка, лучше, чем она сама себя знает. Я привез тебе приглашение. Леди Камнор хочет, чтобы ты провела будущий четверг в Тауэрс.

– Ты хочешь, чтобы я поехала? – спросила она с упавшим сердцем.

– Я хочу, чтобы вы с Гиацинтой ближе познакомились… научились любить друг друга.

– С Гиацинтой? – недоуменно спросила Молли.

– Да, с Гиацинтой. Глупее имени я никогда не встречал, но приходится так ее называть. Я не выношу имя Клэр, как ее называют миледи и вся семья в Тауэрс. Имя «миссис Киркпатрик» звучит официально, да и произносить его нелепо, поскольку она его скоро сменит.

– Когда, папа? – спросила Молли, чувствуя, что оказалась в каком-то странном, незнакомом мире.

– После Михайлова дня[24]. – И, следуя за ходом своих мыслей, добавил: – Хуже всего то, что она еще и продлила существование своего жеманного имени, назвав дочь в свою честь. Синтия! Сразу наводит на мысль о луне и лунном человечке с его вязанкой хвороста[25]. Я так рад, что ты просто Молли.

– Сколько ей, то есть Синтии, лет?

– Вот-вот, привыкай к ее имени. По-моему, Синтии Киркпатрик примерно столько же лет, сколько тебе. Она сейчас в школе во Франции – приобретает изящные манеры. К свадьбе она приедет домой, тогда вы с ней сможете познакомиться, хотя, как мне представляется, потом она должна будет вернуться туда еще на полгода или около того.

Глава 11
Начало дружбы

Мистер Гибсон полагал, что Синтия Киркпатрик приедет в Англию на свадьбу своей матери, но намерения миссис Киркпатрик были совершенно иными. Она не была, что называется, решительной женщиной, но от того, что ей не нравилось, она так или иначе уклонялась, а то, что нравилось, старалась сделать или получить. Поэтому в разговоре (на который его сама же и навела) о том, когда и как она будет выходить замуж, она спокойно выслушала предложение мистера Гибсона, чтобы Молли и Синтия сыграли роль подружек невесты, думая, однако, как неприятно было бы присутствие юной дочери во всем блеске красоты рядом с увядшей невестой – своей матерью; и по мере того, как дальнейшие распоряжения о предстоящем венчании становились более определенными, она находила все новые аргументы в пользу того, что Синтии лучше спокойно оставаться в школе в Булони.

В первую ночь после помолвки с мистером Гибсоном миссис Киркпатрик легла спать в предвкушении скорой свадьбы. В ней она видела освобождение от школьного рабства – содержания убыточной школы с едва достаточным количеством учениц, чтобы выплачивать ренту и налоги, платить за еду, стирку, приходящих учителей. Она не видела иной причины возвращаться в Эшкомб, кроме как для того, чтобы закончить там свои дела и упаковать наряды. Она надеялась, что пыл мистера Гибсона будет таков, что он станет торопить ее со свадьбой, побуждая не возобновлять школьных занятий, а оставить их раз и навсегда. Она даже мысленно составила от его имени очень прочувствованную, очень страстную речь, достаточно красноречивую, чтобы убедить ее, отбросив все угрызения совести, которые, как она ощущала, ей полагалось испытывать, объявляя родителям своих учениц, что она не намерена возвращаться к занятиям и что в предпоследнюю неделю летних каникул им придется искать новое учебное заведение для дочерей.

Но планы миссис Киркпатрик начали рушиться, когда утром, за завтраком, леди Камнор решительно занялась определением круга дел и обязанностей, которые надлежало исполнить двум немолодым влюбленным:

– Разумеется, вы не можете вот так сразу бросить свою школу, Клэр. Венчание невозможно раньше Рождества, но это как раз и хорошо. Мы все будем в Тауэрс, и для детей станет большим удовольствием поехать в Эшкомб и присутствовать на вашей свадьбе.

– Мне кажется… я боюсь… я не уверена, что мистер Гибсон захочет ждать так долго. Мужчины очень нетерпеливы в подобных обстоятельствах.

– Какие глупости! Лорд Камнор рекомендовал вас своим арендаторам, и ему не понравится, если им будет причинено подобное неудобство. Мистер Гибсон прекрасно поймет это. Он разумный человек, иначе он не был бы нашим семейным врачом. А как вы поступите с дочерью? Вы уже решили?

– Нет. Вчера казалось, что время несется так быстро, и, когда волнуешься, очень трудно что-то обдумывать. Синтии почти восемнадцать – она достаточно взрослая, чтобы пойти в гувернантки, если он этого пожелает, но я так не думаю. Он такой щедрый и добрый.

– Ну что ж! Я должна дать вам сегодня время на устройство ваших дел. Не тратьте его на всякие сантименты – вы уже не так молоды. Придите к ясному взаимопониманию: от этого в конечном счете зависит ваше счастье.

К ясному взаимопониманию по нескольким вопросам они действительно пришли. К великому огорчению миссис Киркпатрик, она обнаружила, что мистер Гибсон не более, чем леди Камнор, допускает мысль о возможности нарушения ею обязательств перед родителями своих учениц. Хотя он и пребывал в растерянности по поводу того, как быть с Молли, пока она не окажется в своем доме под покровительством его новой жены, и хотя домашние неурядицы докучали ему с каждым днем все больше и больше, порядочность не позволяла ему и думать о том, чтобы убедить миссис Киркпатрик ради него оставить школу хоть неделей раньше положенного. Он даже не подозревал, как легко было бы ее уговорить, и при всех своих очаровательных уловках ей так и не удалось вызвать у него нетерпеливое желание венчаться раньше Михайлова дня.

– Я не могу сказать вам, Гиацинта, какое я испытаю удовлетворение и облегчение, когда вы станете моей женой – хозяйкой в моем доме, матерью и защитницей моей маленькой бедной Молли, но я ни в коем случае не хочу, чтобы ради меня были нарушены ваши прежние обязательства. Это было бы недопустимо.

– Благодарю вас, любовь моя. Как вы добры! Сколько мужчин думало бы лишь о собственных желаниях и интересах! Я уверена, родители моих дорогих учениц будут восхищаться вами – будут поражены вашей заботой о них.

– Тогда не говорите им. Я не терплю, когда мною восхищаются. Почему бы вам не сказать, что это ваше желание – не закрывать школу до тех пор, пока они не сумеют найти другую?

– Потому что я этого не желаю, – решилась она на рискованный шаг. – Я хочу заботиться о вашем счастье; я хочу превратить ваш дом в место покоя и отдыха; и я так хочу любить и лелеять вашу милую Молли, когда стану ей матерью. Я не намерена приписывать себе чужую добродетель. Если мне придется говорить за себя, я скажу: «Добрые люди, найдите школу для своих дочерей к Михайлову дню, потому что после этого времени я должна буду печься о счастье других». Мне невыносимо думать о ваших долгих поездках в ноябре – как вы возвращаетесь домой по ночам, промокший насквозь, и о вас некому позаботиться. О, если вы предоставите это мне, я посоветую родителям забрать своих дочерей из-под опеки той, чье сердце уже не с ними. Впрочем, устраивать свадьбу раньше Михайлова дня я тоже не согласна. Это было бы несправедливо и неправильно. И я уверена, вы бы не стали побуждать меня к этому – вы слишком для этого добры.

– Что ж, если вы думаете, они сочтут, что мы поступаем с ними честно, я от всей души согласен – пусть будет Михайлов день. А что говорит леди Камнор?

– О, я говорила ей, что, боюсь, вы не захотите ждать из-за неприятностей с вашей прислугой и из-за Молли – что нам с нею следовало бы как можно скорее вступить в новые отношения.

– Да, это несомненно. Бедная девочка! Боюсь, известие о моей помолвке сильно подействовало на нее.

– Синтия тоже будет глубоко переживать, – сказала миссис Киркпатрик, не желая допустить, чтобы ее дочь уступала дочери мистера Гибсона в тонкости чувств и дочерней привязанности.

– Мы пригласим ее на свадьбу. Они с Молли будут подружками невесты, – сказал мистер Гибсон в неудержимом порыве сердечной теплоты.

Такой план не вполне устраивал миссис Киркпатрик, но она сочла разумным не возражать против него, пока не найдет благовидного предлога. К тому же подходящий повод вполне мог сам возникнуть из будущих обстоятельств, поэтому сейчас она лишь улыбнулась и слегка сжала его руку в своих.

Трудно сказать, кто – миссис Киркпатрик или Молли – с бóльшим нетерпением ожидал, когда окончится день, который они должны были провести вместе в Тауэрс. Девочки успели изрядно утомить миссис Киркпатрик как вид. Все ее жизненные испытания так или иначе были связаны с девочками. Она была очень молода, когда впервые пошла в гувернантки, и потерпела поражение в борьбе со своими ученицами в первой же семье, куда поступила. Элегантность ее внешности и манер, ее природные умения и способности – более, чем характер и знания, помогали ей с большей легкостью, чем другим, находить хорошее «место», и в некоторых семьях ее просто боготворили, но все же она постоянно сталкивалась то с капризными, то с упрямыми, то с непомерно добросовестными, то с недоброжелательными в суждениях, то с любопытными и чрезмерно наблюдательными девочками. Перед рождением Синтии она мечтала о мальчике, считая вполне возможным, что он, если три-четыре промежуточных родственника умрут, станет баронетом, а вместо сына – извольте радоваться – родилась дочь. И все же, при ее нелюбви к девочкам вообще как к «чуме всей ее жизни» (и это отвращение отнюдь не становилось меньше от того факта, что она содержала школу для «юных леди» в Эшкомбе), миссис Киркпатрик действительно намеревалась проявить как можно большую доброту к своей новообретенной падчерице, которую помнила преимущественно как чернокудрого заспанного ребенка, в чьих глазах читала восхищение своей персоной. Предложение мистера Гибсона она приняла главным образом потому, что устала в постоянной борьбе зарабатывать средства к существованию, но он нравился ей и сам по себе, более того – она даже по-своему, без большой теплоты, любила его и намеревалась проявлять доброту к его дочери, хотя и чувствовала, что ей было бы много легче проявлять доброту к его сыну.

Молли тоже по-своему собиралась с силами. «Я буду как Харриет. Я буду думать о других. Я не буду думать о себе», – вновь и вновь повторяла она про себя всю дорогу в Тауэрс. Но в желании, чтобы день поскорее подошел к концу, не было ничего эгоистичного, и этого она желала всем сердцем. Миссис Хэмли отправила ее в карете, которая должна была ее дождаться и вечером привезти обратно. Ей хотелось, чтобы Молли произвела благоприятное впечатление, и она распорядилась, чтобы та пришла показаться ей, прежде чем уедет.

– Не надевай свое шелковое платье, дорогая, – белое муслиновое будет лучше всего.

– Не надевать мое шелковое платье?! Оно же совсем новое! Мне его сшили ради приезда сюда.

– И все же – белый муслин тебе больше всего к лицу.

«Все, что угодно, только не этот ужасный клетчатый шелк», – подумала миссис Хэмли, и благодаря ей Молли, отправляясь в Тауэрс, выглядела слегка необычно, но как истинная леди, хотя и в старинном вкусе. Ее должен был там встретить отец, но его задержали, и ей пришлось одной появиться перед миссис Киркпатрик, и воспоминания о том давнем несчастном дне в Тауэрс предстали перед ней так живо, словно все это было вчера. Миссис Киркпатрик была бесконечно ласкова. Она обеими руками удерживала руку Молли, когда они после первых приветствий сели рядом в библиотеке, и время от времени принималась ее гладить, издавая неопределенные, мурлыкающие звуки нежного удовольствия и неотрывно глядя в ее заалевшее лицо.

– Какие глаза! Так похожи на глаза твоего дорогого отца! Как мы будем любить друг друга – правда, дорогая? Ради него!

– Я постараюсь, – храбро сказала Молли, но не смогла закончить фразу.

– И у тебя такие же красивые черные вьющиеся волосы! – сказала миссис Киркпатрик, мягко приподнимая один из завитков над виском Молли.

– У папы волосы седеют, – сказала Молли.

– Правда? Я не замечаю этого. Я никогда не буду этого замечать. Он всегда будет для меня самым красивым из мужчин.

Мистер Гибсон действительно был очень красивым мужчиной, и Молли был приятен этот комплимент, но она не удержалась и сказала:

– Но все же он состарится, и его волосы поседеют. Я думаю, он все равно будет красив, но уже не так, как молодой человек.

– Ах, вот именно, милая. Он всегда будет красив – некоторые люди всегда красивы. И он так любит тебя, дорогая!

Лицо Молли вспыхнуло. Ей не нужны были заверения этой чужой женщины в том, что собственный отец любит ее. Она невольно почувствовала гнев. Все, что она могла сделать, – это промолчать.

– Ты представить себе не можешь, как он говорит о тебе: он называет тебя «мое маленькое сокровище». Я иногда почти ревную.

Молли высвободила руку, и сердце ее начало ожесточаться: эти речи становились ей невыносимы. Но, стиснув зубы, она «старалась быть хорошей».

– Мы должны сделать его счастливым. Я боюсь, его многое раздражало дома, но теперь мы со всем этим покончим. Ты должна рассказать мне, – продолжала миссис Киркпатрик, заметив, как потемнел взгляд Молли, – что он любит и чего не любит: ты ведь, конечно, это знаешь.

Лицо Молли слегка просветлело, – конечно, она это знала. Так долго наблюдая и любя его, она не могла не верить, что понимает его лучше, чем кто-либо, хотя, как миссис Киркпатрик могла ему понравиться настолько, что он готов жениться на ней, было неразрешимой загадкой, которую она бессознательно отодвинула в сторону как нечто не поддающееся объяснению. А миссис Киркпатрик продолжала:

– У всех мужчин есть свои пристрастия и антипатии, даже у самых мудрых. Я знала несколько джентльменов, которых непомерно раздражали сущие пустяки: незакрытая дверь, пролитый на блюдце чай, криво накинутая шаль. Я даже знаю, – продолжала она, понизив голос, – один дом, куда лорда Холлингфорда никогда больше не пригласят потому, что он не вытер башмаки о два коврика в холле! Так вот, ты должна сказать мне, чтó твой дорогой папа особенно не любит из таких необычных вещей, и я позабочусь о том, чтобы избегать их. Ты должна быть моим маленьким другом и помощницей в том, чтобы делать ему приятное. Для меня будет таким удовольствием исполнять его малейшие пожелания! И мои платья – какие цвета ему больше нравятся? Я хочу делать все, что в моих силах, чтобы заслужить его одобрение.

Это подкупило Молли, и она подумала, что, быть может, и в самом деле, отец принял решение во благо себе, и если она может способствовать его новообретенному счастью, то должна это сделать. Поэтому она добросовестно постаралась припомнить все предпочтения и привычки мистера Гибсона, обдумать, что более всего может его раздражать в их домашнем укладе.

– По-моему, – сказала она, – папа ни в чем особенно не требователен, но я думаю, что больше всего он бывает недоволен тем, что обед у нас не всегда готов ко времени, когда он приезжает. Вы представьте: он только что вернулся из долгой поездки, и впереди у него другая долгая поездка, и у него только полчаса, а то и вовсе четверть часа, чтобы пообедать.

– Спасибо тебе, любовь моя. Пунктуальность! Да, это великое дело в домашнем устройстве. Я это постоянно внушаю юным леди в Эшкомбе. Ничего удивительного, что бедный дорогой мистер Гибсон недоволен, что обед не готов, да еще когда он так много работает!

– Папу не очень заботит, что он ест, – лишь бы было готово. Он может поесть и хлеба с сыром, если кухарка подаст его вместо обеда.

– Хлеба с сыром?! Мистер Гибсон ест сыр?

– Да, он очень любит его, – простодушно ответила Молли. – Я часто видела, как он ест поджаренный сыр, когда так устает, что ему не хочется ничего другого.

– Вот как! Но, моя дорогая, мы должны положить этому конец. Я и думать не хочу о том, чтобы твой отец ел сыр, – это такая грубая пища и с таким сильным запахом! Мы найдем кухарку, которая станет готовить для него омлет или что-нибудь другое, легкое и изысканное. Сыр годен только для кухни.

– Папа сыр очень любит, – настаивала Молли.

– Мы отучим его от этого. Я не выношу запаха сыра. И я уверена, что он не захочет меня огорчать.

Молли промолчала. Она поняла, что не следовало так подробно рассказывать, что любит и чего не любит ее отец. Лучше предоставить миссис Киркпатрик выяснить это самостоятельно. Наступила неловкая пауза – обе старались придумать, что бы приятное сказать друг другу. Наконец Молли заговорила:

– Скажите, пожалуйста… Мне так хотелось бы что-нибудь узнать о Синтии… о вашей дочери.

– Да-да, называй ее Синтией. Красивое имя, не правда ли? Синтия Киркпатрик. Не такое, конечно, красивое, как мое прежнее имя – Гиацинта Клэр. Люди обычно говорили, что оно мне очень подходит. Я должна показать тебе акростих, который один джентльмен – он был лейтенантом в Пятьдесят третьем полку – составил из него. О, я чувствую, нам так много нужно будет рассказать друг другу!

– А про Синтию…

– Ах да! Про мою дорогую Синтию. Что ты хочешь узнать, милая?

– Папа сказал, что она будет жить с нами. Когда она приедет?

– О, это было так великодушно со стороны твоего доброго отца! Я ни о чем ином не думала для Синтии, кроме места гувернантки, когда она завершит свое образование: ее к тому готовили, и сама она очень способная. Но добрый милый мистер Гибсон и слушать об этом не захотел. Он сказал вчера, что она должна жить с нами, когда окончит школу.

– А когда она окончит школу?

– Она поехала туда на два года. Я считаю, что она не должна бросать занятия раньше следующего лета. Она учится французскому языку и преподает английский. Будущим летом она приедет домой, и как мы тогда будем счастливы вчетвером!

– Я надеюсь на это, – сказала Молли. – Но ведь она приедет на свадьбу? – робко добавила она, не зная, насколько приятно будет миссис Киркпатрик упоминание ее замужества.

– Твой отец просил, чтобы она приехала, но надо еще немного подумать, прежде чем окончательно все решить. Поездка – это такие большие расходы!

– Она похожа на вас? Мне так хочется увидеть ее!

– Люди считают, что она очень хороша собой. Яркая – пожалуй, в том же роде, какой была я. Но мне больше нравится темноволосый, иностранный тип красоты – теперь, – добавила она, прикоснувшись к волосам Молли и глядя на нее с выражением сентиментального воспоминания.

– А как Синтия… Она очень умная и образованная? – спросила Молли, немного опасаясь, что ответ обнаружит слишком большую дистанцию между ней и мисс Киркпатрик.

– Да уж надеюсь: я заплатила огромные деньги, чтобы ее обучали лучшие преподаватели. Но ты очень скоро ее увидишь, а сейчас нам, пожалуй, надо идти к леди Камнор. Так чудесно побыть с тобой наедине, но я знаю – леди Камнор нас ожидает, и ей очень интересно посмотреть на тебя, на мою будущую дочь, как она о тебе говорит.

Молли последовала за миссис Киркпатрик в утреннюю гостиную, где уже сидела леди Камнор – несколько раздосадованная, поскольку она завершила свой туалет раньше обычного, а Клэр об этом не догадалась и не привела Молли Гибсон ей на обозрение четверть часа тому назад. Для выздоравливающего каждое мелкое происшествие – это событие дня, и если чуть пораньше Молли была бы встречена с покровительственным одобрением, то сейчас ее ждал критический прием. О характере леди Камнор ей ничего не было известно – она лишь знала, что сейчас увидит живую графиню и сама предстанет перед ее глазами, и это будет не просто графиня, а сама графиня жителей Холлингфорда.

Миссис Киркпатрик за руку подвела ее к леди Камнор и представила:

– Моя дорогая дочурка, леди Камнор!

– Полно, Клэр, что за вздор! Она вам пока еще не дочь и, может быть, никогда ею не станет. По моему счету, из трети помолвок, о которых я слышала, так и не получилось браков. Мисс Гибсон, я очень рада видеть вас как дочь вашего отца; когда я узнаю вас ближе, надеюсь, буду рада видеть и ради вас самой.

Молли всей душой пожелала, чтобы ее никогда не узнала ближе эта сурового вида дама, сидящая выпрямившись в покойном кресле, предназначенном для того, чтобы расслабить все тело, и потому придававшем ее прямой осанке еще более непреклонный вид. Леди Камнор, по счастью, приняла молчание Молли за смиренную покорность и после короткой изучающей паузы снова заговорила:

– Да-да, мне нравится ее внешность, Клэр. Возможно, вам удастся что-то сделать из нее. Для вас будет большим преимуществом, моя дорогая, именно сейчас, когда вы начинаете взрослеть, постоянно находиться рядом с этой леди, воспитавшей нескольких молодых особ из знатных семей. – Внезапная мысль осенила ее: – Вот что я вам скажу, Клэр! Вы с ней должны лучше познакомиться – ведь вы сейчас ничего не знаете друг о друге. Вы выйдете замуж не раньше Рождества. Так что может быть лучше, чем забрать ее к вам в Эшкомб? Она была бы постоянно при вас и пользовалась преимуществом общества ваших учениц, что было бы очень полезно для единственного ребенка! Превосходный план. Как я рада, что подумала об этом!

Трудно сказать, кого из двух слушательниц леди Камнор повергла в большее смятение целиком захватившая ее идея. Миссис Киркпатрик не имела ни малейшего желания раньше времени взваливать на себя груз воспитания падчерицы. Если Молли поселится в ее доме, придется сказать прости многочисленным мелким, тайным ухищрениям экономии и тем более – многочисленным мелким поблажкам, которые были невинны сами по себе, но которые прежняя жизнь миссис Киркпатрик приучила ее считать греховными и подлежащими сокрытию: захватанный и затрепанный восхитительный роман из обменной библиотеки Эшкомба, листы которого она переворачивала ножницами, глубокое кресло, которым пользовалась дома, как бы прямо и вытянувшись в струнку она ни сидела сейчас в присутствии леди Камнор, какой-нибудь небольшой деликатес, острый и пряный, который она позволяла себе за своим одиноким ужином, – от всего этого пришлось бы отказаться, сделайся Молли ее ученицей, жилицей или гостьей, как планировала леди Камнор. Клэр тотчас инстинктивно приняла одно, нет – два решения: выйти замуж в Михайлов день и не брать Молли в Эшкомб. Но она так светло улыбалась, словно предложенный план был самым сказочным замыслом на свете, а тем временем ее бедный ум метался по всем углам в поисках причин и оправданий, которые рано или поздно ей понадобятся. Молли, однако, избавила ее от всех этих хлопот. Неизвестно, кто из них троих больше удивился словам, сорвавшимся с ее губ. Она ничего не собиралась говорить, но сердце ее переполнилось, и прежде, чем осознала свою мысль, она услышала собственный голос:

– Я совсем не считаю, что это было бы хорошо. Я хочу сказать, миледи, что мне от этого было бы очень плохо – это означало бы забрать меня от папы как раз в эти немногие последние месяцы. Я полюблю вас, – продолжала она со слезами на глазах и, повернувшись к миссис Киркпатрик, вложила свою руку в руку будущей мачехи самым милым и доверчивым жестом. – Я буду изо всех сил стараться любить вас и делать все, что смогу, чтобы вам было хорошо, но только не забирайте меня от папы на это последнее время, что я могу побыть с ним.

Миссис Киркпатрик ласково сжимала ее руку в своей и была благодарна девушке за ее открытое сопротивление плану леди Камнор. Однако при этом сама Клэр отнюдь не спешила сказать хоть слово в поддержку Молли, пока ответ леди Камнор не даст ей понять, куда подул ветер. Но в коротенькой речи Молли или в ее прямодушной манере было что-то такое, что не возмутило, а, скорее, позабавило леди Камнор в ее нынешнем настроении. Возможно, она устала от атмосферы чрезмерной предупредительности, в которой провела столько дней.

Она поднесла к глазам очки и молча поглядела на них обеих. Затем произнесла:

– Юная леди, я в жизни ничего подобного… Клэр, вы видите, какая вам предстоит работа? Хотя, надо признаться, в том, что она говорит, много правды. Для девушки ее возраста, должно быть, очень нерадостно, когда между нею и ее отцом встает мачеха, какие бы преимущества это ни сулило в дальнейшем.

Молли ощутила едва ли не дружеское чувство к суровой старой графине за ясность, с которой та понимала, каким тяжелым испытанием был предлагаемый план, однако, в новом для себя желании думать о других, она боялась обидеть миссис Киркпатрик. Но судя по всему, бояться было нечего: на красивых розовых губках дамы по-прежнему светилась улыбка и она не перестала ласково сжимать руку Молли. Леди Камнор чем дольше глядела на Молли, тем больший испытывала к ней интерес, и взгляд ее сквозь очки в золотой оправе становился все пристальнее. Она принялась расспрашивать Молли – это была череда очень прямых и нецеремонных вопросов такого рода, какие любая дама титулом ниже графского посовестилась бы задавать, но в них не было недоброжелательства.

– Вам шестнадцать лет, не так ли?

– Нет, семнадцать. Мой день рождения был три недели назад.

– Ну, невелика разница. Вы когда-нибудь посещали школу?

– Нет, никогда. Всему, что я знаю, меня обучила мисс Эйр.

– Гм! Мисс Эйр – это, я полагаю, ваша гувернантка? Вот бы не подумала, что ваш отец может позволить себе держать гувернантку. Но, разумеется, ему виднее.

– Конечно, миледи, – ответила Молли с некоторой обидой, словно мудрость ее отца подвергалась сомнению.

– Вы говорите «конечно» так, как будто само собой разумеется, что каждый человек сам лучше всех знает, как вести свои дела. Вы еще очень молоды, мисс Гибсон, очень молоды. Вы станете думать по-другому, прежде чем доживете до моего возраста. Так вас, я полагаю, учили музыке, и обращению с глобусом, и французскому, и всем прочим премудростям, раз уж у вас была гувернантка? Первый раз слышу о подобной нелепости! – продолжала она, все более раздражаясь. – И все это для единственной дочери! Если бы еще их было полдюжины – в этом мог бы быть какой-то резон.

Молли промолчала, но это стоило ей большого усилия. Миссис Киркпатрик сжимала ее руку настойчивее, чем прежде, надеясь таким образом выразить достаточное сочувствие, чтобы не дать ей сказать что-нибудь безрассудное. Но эта ласка стала надоедать Молли, лишь раздражая ее нервы. Она нетерпеливым движением вытянула свою руку из ладони миссис Киркпатрик.

Вероятно, к счастью для общего согласия, именно в этот момент доложили о приходе мистера Гибсона. Весьма любопытно наблюдать, как появление особы противоположного пола в собрании будь то женщин или мужчин успокаивает все мелкие разногласия и расстроенные чувства. Так было и сейчас: при появлении мистера Гибсона миледи сняла очки и согнала морщины со лба, миссис Киркпатрик удалось очень мило покраснеть, что же касается Молли – ее лицо просияло от восторга, а белые зубки и очаровательные ямочки засветились, как солнечный луч, озаривший окрестности.

Разумеется, после первых приветствий миледи должна была уединиться для беседы с доктором, а Молли и ее будущая мачеха бродили в садах, обняв друг друга за талию или рука об руку, как желала того миссис Киркпатрик и терпеливо сносила Молли, которая чувствовала себя стесненно и странно, ибо обладала особого рода застенчивой скромностью, которая заставляет человека ощущать неловкость, принимая ласки от того, к кому сердце не устремляется с безоглядной приязнью.

Потом наступило время раннего обеда. Леди Камнор обедала в уединении своей комнаты, где все еще оставалась пленницей. За столом Молли несколько раз приходило в голову, что отцу неприятно его положение пожилого влюбленного, которое делалось таким очевидным для прислуги из ласковых речей и намеков миссис Киркпатрик. Он старался изгнать из беседы всякий оттенок слащавой сентиментальности и ограничить ее прозаическими темами; когда же миссис Киркпатрик настойчиво возвращалась к предметам, так или иначе касающимся будущих отношений сторон, он упорно обсуждал их с будничной и деловой точки зрения – и это продолжилось даже после того, как прислуга покинула столовую. Старый стишок, который Молли не раз слышала от Бетти, настойчиво звучал у нее в ушах, не оставляя в покое:

Вот как все вышло:
Двое – компания,
А третий лишний.
Ему – до свидания!

Но куда ей было идти в этом незнакомом доме? Что делать? Из этого столбняка недоумения и потерянности ее вывел голос отца, осведомившийся:

– Что вы думаете о плане леди Камнор? Она говорит, что советовала вам взять Молли к себе в Эшкомб погостить до нашей свадьбы.

Лицо миссис Киркпатрик вытянулось. Если бы только Молли снова воспротивилась так же решительно, как перед леди Камнор! Но если предложение было сделано отцом, то для дочери оно исходило из совершенно иного источника, чем от посторонней дамы, какой бы знатной и властной она ни была. Молли ничего не сказала, она лишь сделалась бледна, встревоженна и печальна. Миссис Киркпатрик вынуждена была говорить сама за себя:

– Это было бы прелестно, только… Ну, мы-то знаем, почему мы лучше не будем этого делать, – верно, милочка? А папе мы не скажем, а то он загордится. Нет! Я считаю, что должна оставить ее с вами, дорогой мистер Гибсон, чтобы в эти последние недели вы целиком принадлежали ей. Было бы жестоко разлучать ее с вами.

– Но вы ведь знаете, дорогая, я говорил вам о причине, по которой Молли не следует находиться дома в настоящее время, – значительным тоном сказал мистер Гибсон.

Чем больше он узнавал свою будущую жену, тем чаще считал нужным напоминать себе, что – при всех ее недостатках – она сможет своим присутствием оградить Молли от происшествий, подобных тому, что случилось недавно с мистером Коксом; и этот веский довод в пользу принятого им решения всегда присутствовал в его мыслях, тогда как с гладкой, подобной зеркалу, поверхности мыслей миссис Киркпатрик воспоминание о его рассказе соскользнуло мгновенно, не оставив и следа. И вот сейчас она вспомнила о нем при виде встревоженного лица мистера Гибсона.

Но что почувствовала Молли при этих словах отца? Ее отослали из дому по какой-то причине, которая была утаена от нее, но открыта этой чужой женщине. Означает ли это, что между ними двумя теперь будет полное доверие, а она навсегда останется в стороне? Означает ли это, что в будущем они будут обсуждать между собой ее и то, что ее касается, хотя и непонятно – каким образом, а ее будут держать в неведении? Мучительная ревнивая боль сменилась подавленностью. Ей теперь стало безразлично – ехать ли в Эшкомб или куда-нибудь еще. Думать больше о счастье других, чем о своем собственном, – это было, конечно, прекрасно, но не означало ли это полного отказа от самой сути своей, подавления всей теплоты любви, всех желаний, которые делали ее – ею? И все же в этой безжизненности заключалось ее единственное утешение, – по крайней мере, так казалось. Бродя в этих лабиринтах, она почти не замечала, как идет беседа: «третий» был и в самом деле «лишний» там, где царила полная доверительность между теми двумя, что были – «компания», от которой ему, третьему, причиталось лишь «до свидания». Она чувствовала себя совершенно несчастной, а отец этого, казалось, не замечал и был поглощен своими новыми планами и своей будущей женой. На самом деле он все видел и очень жалел свою дочку, но полагал, что скорее добьется будущего семейного согласия, если не станет поощрять Молли к тому, чтобы она выразила словами свои нынешние чувства. В этом заключался его основной план – подавить эмоцию видимым отсутствием сочувствия. Однако, когда ему пришло время уезжать, он взял руку Молли и держал ее совсем иначе, чем миссис Киркпатрик, и голос его звучал мягко, когда, прощаясь с дочерью, он добавил слова (совершенно для него необычные): «Благослови тебя Бог, детка!»

Молли храбро продержалась весь день, не показывая ни гнева, ни отвращения, ни раздражения, ни сожаления; и лишь снова оказавшись одна, в карете Хэмли, она разразилась потоком слез и проплакала до самой деревни Хэмли. Там она постаралась (без особого успеха) скрыть улыбкой следы слез и другие приметы своего горя, надеясь лишь на то, что сумеет бегом подняться незамеченной в свою комнату и там освежить лицо холодной водой, прежде чем ее увидят. Но у дверей дома к ней подоспели сквайр и Роджер, возвращавшиеся с послеобеденной прогулки в саду, и с гостеприимной заботливостью помогли ей выйти из кареты. Роджер тотчас увидел, как обстоят дела, и со словами «Моя мать вот уже час как ждет вашего возвращения» повел ее в гостиную. Но миссис Хэмли там не было. Сквайр остановился поговорить с кучером об одной из лошадей, и молодые люди оказались вдвоем.

– Я боюсь, у вас был очень нелегкий день, – сказал Роджер. – Я несколько раз о вас думал, потому что знаю, как бывает трудно с этими новыми родственниками.

– Благодарю вас, – произнесла она дрожащими губами, боясь снова расплакаться. – Я очень старалась помнить о том, что вы говорили, и думать больше о других, но иногда это так трудно – ведь вы это знаете, правда?

– Да, – серьезно ответил он. Ему было приятно, что она сохранила в памяти слова его совета и старалась поступать соответственно им. Он был еще очень молодой человек и был искренне польщен. Быть может, это и побудило его дать еще один совет, и на сей раз к совету явно примешалось сочувствие. Роджер не старался войти к ней в доверие, что, как он чувствовал, было бы очень легко сделать с такой простодушной девушкой, но желал помочь ей, внушив некоторые из тех принципов, на которые привык полагаться. – Это трудно, но мало-помалу вы станете гораздо счастливее благодаря этому.

– Нет, не стану, – ответила Молли, покачав головой. – Будет очень тяжело и тоскливо, когда я уничтожу себя, если так можно сказать, и буду жить, стараясь поступать так и быть такой, как это нравится другим людям. Я не вижу в этом никакого смысла. Получится, что я будто бы и не жила. А что касается счастья, о котором вы говорите, то я никогда больше не буду счастлива.

В том, что она сказала, была неосознанная глубина, на которую Роджер сейчас не знал, как ответить; легче было обратиться к утверждению семнадцатилетней девушки, что она больше никогда не будет счастлива.

– Глупости. Не исключено, что лет через десять вы будете оглядываться на это испытание как на пустячное, – кто знает?

– Возможно, это кажется глупым. Быть может, все наши земные испытания будут казаться нам глупостью через некоторое время, возможно, они и сейчас кажутся такими… ангелам. Но, знаете, мы – это мы сами, и это сейчас, а не какое-то далекое-далекое будущее время, которое когда-то придет. И мы не ангелы, чтобы утешаться, видя, к чему все направлено.

Она еще никогда не произносила такой длинной фразы в разговоре с ним, и, завершив ее, она хотя и не отвела взгляда от его глаз – они стояли, глядя друг на друга, – но слегка покраснела, сама не зная почему. Он тоже не смог бы сказать, почему внезапно ощутил удовольствие, глядя в ее простое, выразительное лицо, и на мгновение утратил смысл того, что она говорит, охваченный чувством сострадания к ее глубокой печали. Через миг он снова стал самим собой. Но самому мудрому и рассудительному двадцатидвухлетнему юноше приятно, когда на него взирает как на наставника семнадцатилетняя девушка.

– Я знаю. Я понимаю. Да, нам приходится иметь дело с сейчас. Не будем вдаваться в метафизику. – (Молли широко раскрыла глаза. Неужели она говорила метафизически, сама того не зная?) – Каждый предвидит множество испытаний, однако встречать их придется лишь постепенно, одно за другим. О, вот и мама! Она скажет вам лучше, чем я.

И дуэт превратился в трио. Миссис Хэмли прилегла – ей весь день нездоровилось. Она сказала, что ей очень не хватало Молли, и теперь она хочет узнать обо всех приключениях, какие случились с девушкой в Тауэрс. Молли села на скамеечку у изголовья дивана, а Роджер, хотя поначалу взял книгу и пытался читать, чтобы не мешать им, вскоре почувствовал, что лишь притворяется, что читает, – так интересно ему было слушать незамысловатый рассказ Молли, и к тому же, если когда-нибудь ей понадобится его помощь, разве не должен он знать всех обстоятельств дела?

И так было во все оставшееся время пребывания Молли в Хэмли. Миссис Хэмли сочувствовала ей и любила выслушивать подробности. Ее сочувствие проявлялось, как говорят французы, en detail, сочувствие сквайра – en gros[26]. Он очень жалел, что она так горюет, и едва ли не чувствовал себя виноватым, как будто отчасти способствовал случившемуся своим замечанием о возможности нового брака для мистера Гибсона в тот первый день, когда Молли приехала к ним погостить. Он не раз говорил жене:

– Ей-богу, как некстати я сказал эти слова в тот первый день, за обедом! Вы помните, как она тогда их мигом подхватила? А теперь получается – это было как будто пророчество, верно? И она после этого сделалась такой бледной, и, по-моему, у нее с того дня совсем пропал аппетит. Надо мне в будущем внимательнее следить за тем, что я говорю. Хотя, конечно, Гибсон сейчас делает самое лучшее, что может, – и для себя, и для нее. Я как раз вчера так ему и сказал. Но все же девочку очень жаль. И право, не надо мне было тогда об этом говорить! Но вышло и впрямь как пророчество – разве нет?

Роджер упорно пытался найти разумный и верный способ утешения, потому что тоже по-своему жалел девушку, которая отважно старалась, несмотря на свое горе, оставаться бодрой и веселой ради его матери. Ему представлялось, что высокий принцип и благородное наставление должны воздействовать на человека незамедлительно. Но так не бывает, поскольку всегда существуют не поддающиеся учету личные чувства и опыт, которые, молчаливо и непредвиденно для другого, противятся любому доброму совету и высокому предписанию. Однако узы между Ментором и Телемаком[27] крепли с каждым днем. Он старался увести ее от мрачных мыслей к иным интересам, далеким от личных невзгод, и вполне естественно, что ими стали его собственные профессиональные интересы. Она чувствовала, что он помогает ей – почему и как, она не знала, – но всякий раз после разговора с ним ей казалось, что она нашла путь к доброте и покою, которые ее уже не покинут.

Глава 12
Приготовления к свадьбе

Между тем роман немолодой пары развивался вполне благополучно, во всяком случае так, как им это более всего было по душе, хотя людям помоложе он показался бы скучным и прозаичным. Лорд Камнор был чрезвычайно воодушевлен новостью, которую услышал от жены в Тауэрс. Он, похоже, считал, что принял деятельное участие в зарождении этого союза одним лишь тем, что заговорил о нем. Его первые слова на эту тему, обращенные к леди Камнор, были:

– А что я вам говорил? Ну, разве я не говорил, каким удачным и подходящим был бы брак между Гибсоном и Клэр? Не помню, когда я еще так радовался. Вы можете сколько угодно презирать сватовство, миледи, но я своим горжусь. Теперь, после этого случая, я буду постоянно отыскивать подходящие пары среди моих пожилых знакомых. Связываться с молодыми не стану – они склонны ко всяким капризам. Но если уж в этот раз получилось так удачно, это имеет смысл продолжить.

– Продолжить – что? – иронически спросила леди Камнор. – А, планы!

– Ну как что… Не станете же вы отрицать, что я планировал этот брак.

– Я не думаю, что планированием можно принести большую пользу или большой вред, – ответила она с хладнокровным здравомыслием.

– Оно направляет мысли людей в нужную сторону, дорогая.

– Да, если вы говорите им о ваших планах, то, конечно, направляет. Но ведь в этом случае вы ни разу не говорили ни с мистером Гибсоном, ни с Клэр.

Мгновенное воспоминание о том, как Клэр наткнулась на пассаж в письме лорда Камнора, вспыхнуло в голове его жены, но она ничего не сказала об этом мужу, предоставив ему выбираться как сумеет.

– Нет! Я никогда с ними не говорил. Конечно нет.

– Тогда вы, должно быть, обладаете большой силой гипнотического внушения, и если вы намерены претендовать на свое участие в этом деле, то не иначе как ваша воля оказала воздействие на их волю, – безжалостно продолжала его жена.

– Я, право, не могу сказать. Да и что пользы вспоминать все, что я говорил и делал? Меня все вполне удовлетворяет, и довольно об этом, и я намерен им показать, как рад такому исходу. Я подарю Клэр кое-что на наряды, и для них будет устроен завтрак в нашем доме в Эшкомбе. Я напишу Престону. Когда, вы говорили, предполагается свадьба?

– По-моему, им лучше подождать до Рождества, и я им так и сказала. Детям будет весело поехать в Эшкомб на их свадьбу, а то когда в праздничные каникулы плохая погода, я всякий раз опасаюсь, что им скучно в Тауэрс. Другое дело, если хорошо подморозит: они смогут кататься на коньках и на санях в парке. Но последние две зимы были такими сырыми, бедняжки так страдали!

– А понравится ли другим дорогим бедняжкам ждать, чтобы можно было устроить праздничные каникулы для ваших внуков? «Чтоб праздник римлянам устроить». У Поупа или у кого-то другого есть такая строка в стихотворении. «Чтоб праздник римлянам устроить»[28], – повторил он, чрезвычайно довольный своей неожиданной способностью к цитированию.

– У Байрона, и это не имеет ничего общего с предметом нашего разговора. Я удивляюсь, что ваша светлость цитирует Байрона, – он был крайне аморальным поэтом.

– Я видел, как он приносил присягу в палате лордов, – извиняющимся тоном сказал лорд Камнор.

– Все равно – не к ночи будь помянут, – заключила леди Камнор. – Я сказала Клэр, чтобы она не вздумала выходить замуж до Рождества и что ей не следует спешить с закрытием своей школы.

Но Клэр не намеревалась ждать до Рождества и в этом единственном случае добилась своего вопреки желанию графини, без долгих слов и открытого противостояния. Гораздо более трудной задачей оказалось обойти пожелание мистера Гибсона о присутствии на свадьбе Синтии, даже если ей придется вернуться в свою школу в Булони сразу же после церемонии. Сначала будущая миссис Гибсон сказала, что это восхитительный, очаровательный план, но только она опасается, что ей придется отказать себе в желании видеть свое дитя рядом с собой в такой момент из-за расходов, связанных с путешествием туда и обратно.

Но у мистера Гибсона, как ни экономен он был в своих повседневных тратах, было поистине щедрое сердце. Он уже доказал это, решительно отказавшись от пожизненной ренты своей будущей жены с очень скромной собственности, что досталась ей от покойного мистера Киркпатрика, в пользу Синтии и постановив, что та поселится в его доме в качестве дочери, когда закончит обучение в школе. Эта пожизненная рента составляла около тридцати фунтов в год. И сейчас он дал миссис Киркпатрик три пятифутовых банкноты, сказав, что надеется – они устранят препятствия к приезду Синтии на свадьбу. Тогда так же показалось и миссис Киркпатрик; в ней, как в зеркале, на миг отразилось его решительное пожелание, и она сочла это пожелание своим. Если бы письмо могло быть написано, а деньги отосланы в тот день, пока длилось это приязненное тепло, Синтия стала бы подружкой невесты на свадьбе своей матери. Но сотня мелких помех оказалась на пути написания письма, а ценность этих денег все возрастала; в жизни миссис Киркпатрик всегда была такая большая нужда в деньгах, они всегда зарабатывались с таким трудом, тогда как необходимая разлука матери с ребенком, должно быть, уменьшила силу материнской привязанности. Поэтому она заново убедила себя, что было бы неразумно отрывать Синтию от занятий и прочих ее обязанностей, когда семестр только начался. Она написала мадам Лефевр письмо, столь глубоко проникнутое этим убеждением, что полученный ответ был почти эхом ее собственных слов. Смысл этого письма, пересказанный мистеру Гибсону, не очень хорошо владевшему французским, разрешил досадный вопрос, к его умеренному, но непритворному сожалению. Но пятнадцать фунтов к нему так и не вернулись. И не только эта сумма, но и значительная часть сотни фунтов, подаренной ей лордом Камнором на покупку приданого, пошла на уплату долгов в Эшкомбе, поскольку школа отнюдь не процветала с тех пор, как ее приобрела миссис Киркпатрик. То, что она предпочла расплатиться с долгами вместо того, чтобы покупать пышный свадебный наряд, делало ей честь. Одним из немногих качеств миссис Киркпатрик, заслуживающих уважения, было то, что она всегда аккуратно рассчитывалась с торговцами, – это было небольшое, едва пробивающееся на поверхность чувство долга. Какие бы недостатки ни проистекали из ее поверхностной, легковесной натуры, она не бывала спокойна, пока не расплатится с долгами. Однако она без малейших угрызений совести присвоила деньги будущего мужа, когда стало ясно, что их не придется использовать по назначению. Все покупки, сделанные ею для себя, предназначены были для того, чтобы покрасоваться, произвести впечатление на холлингфордских дам. При этом про себя она рассудила, что белье и нижние юбки никто никогда не увидит, но при этом знала, что каждое ее платье вызовет многочисленные пересуды и все наряды будут пересчитаны в маленьком городке.

Вследствие этого ее запас белья был очень невелик, и в нем почти не было новых вещей, но все оно было сшито из тонких тканей и искусно починено ее умелыми пальцами в долгие ночные часы после того, как уснут ее ученицы; и за шитьем она всякий раз про себя решала, что в дальнейшем кто-нибудь другой будет делать за нее эту работу. Многочисленные мелкие случаи былого подчинения воле других людей припоминались ей в эти тихие часы как испытания и страдания, которые никогда более не повторятся. Люди так склонны ожидать, что иной образ жизни, чем привычный им, будет свободен от забот и испытаний! Ей вспомнилось, как этим самым летом в Тауэрс, когда они уже были помолвлены с мистером Гибсоном, она потратила больше часа, чтобы причесать волосы по новой моде, тщательно скопированной из модной книги миссис Брэдли, и, когда она сошла вниз, необычайно красивая, как ей казалось, готовая встретить своего кавалера, леди Камнор отослала ее назад в комнату, точно маленького ребенка, причесаться заново и не делать из себя посмешище. В другой раз она была отправлена сменить платье на то, которое ей гораздо меньше нравилось, но было больше по вкусу леди Камнор. Это были мелочи, но они были самыми недавними примерами того, что ей в той или иной форме приходилось выносить многие годы, и ее чувство приязни к мистеру Гибсону росло пропорционально осознанию тех зол, от которых он послужит ей средством спасения. В конечном счете этот промежуток времени, заполненный шитьем и надеждами, хотя они и перемежались учительством, был не лишен приятности. О свадебном платье она могла не заботиться. Бывшие воспитанницы из Камнор-Тауэрс собирались подарить его – они намеревались одеть ее с головы до ног в этот знаменательный день. Лорд Камнор, как уже было сказано, подарил ей сто фунтов на приданое и послал мистеру Престону заказ carte-blanche[29] на свадебный завтрак в старинном зале дома в имении Эшкомб. Леди Камнор – несколько раздосадованная тем, что свадьбу не отложили до рождественских каникул ее внуков, – тем не менее подарила миссис Киркпатрик великолепные часы с цепочкой английского производства, более громоздкие, но более при этом надежные, чем маленькие элегантные часики иностранной работы, которые так долго висели у нее на поясе и так часто ее подводили.

Ее приготовления, таким образом, продвинулись весьма значительно, тогда как мистер Гибсон еще ничего не сделал для перестройки или отделки своего дома. Он знал, что следует что-то делать. Но что? С чего начать, когда столько всего в доме требует приведения в порядок, а у него так мало времени, чтобы за всем этим следить? Наконец он пришел к мудрому решению – обратиться с просьбой к одной из мисс Браунинг, чтобы та, по старой дружбе, взяла на себя заботу о самых насущных вещах; что касается иных задуманных им переделок, их он решил предоставить вкусу будущей жены. Но прежде чем обращаться с просьбой, следовало рассказать о своей помолвке: она до сих пор хранилась в тайне от жителей городка, которые относили его частые визиты в Тауэрс на счет состояния здоровья графини. Он представлял, как сам мог бы потешаться втихомолку над каким-нибудь немолодым вдовцом, который обратился бы к нему с признанием такого рода, какое он собирался сделать мисс Браунинг, и мысль о необходимом визите становилась ему особенно неприятна, но это надо было сделать, и как-то вечером он зашел к сестрам «на огонек», как они это называли, и рассказал им свою историю. В конце первой главы, иначе говоря, в конце истории про ребяческую влюбленность мистера Кокса мисс Браунинг всплеснула руками от удивления:

– Подумать только! У Молли, которую я в пеленках на руках держала, появился кавалер! Ну и ну! Сестрица Фиби, – (та только что вошла в комнату), – послушай, какая новость! У Молли Гибсон появился кавалер! Она, можно сказать, чуть ли не предложение получила! Правда, мистер Гибсон? Это в шестнадцать-то лет!

– В семнадцать, сестрица, – поправила мисс Фиби, гордившаяся тем, что все знает о семейных делах дорогого мистера Гибсона. – Ей исполнилось семнадцать двадцать второго июня.

– Ну ладно, будь по-твоему. Семнадцать, если тебе так больше нравится, – нетерпеливо произнесла мисс Браунинг. – Факт остается фактом – у нее появился кавалер, а мне все кажется, что она еще только вчера была в пеленках.

– Я очень надеюсь, что любовь принесет ей счастье, – сказала мисс Фиби.

Тут мистер Гибсон счел нужным вмешаться. Его история была рассказана лишь наполовину, и он не хотел, чтобы сестры слишком увлеклись любовным сюжетом.

– Молли об этом ничего не знает. Я даже имени его не называл никому, кроме вас и еще одного друга. Коксу я дал хорошую взбучку и делал все, что мог, чтобы держать его привязанность, как он сам выразился, в должных границах. Но я был в полной растерянности, как поступить с Молли. Мисс Эйр была в отъезде, и я не мог оставлять их вместе в доме без присмотра какой-нибудь женщины постарше.

– О мистер Гибсон, почему же вы не отправили ее к нам? – перебила его мисс Браунинг. – Мы бы сделали для вас все, что в наших силах, – и ради вас, и ради ее бедной дорогой матери.

– Благодарю вас. Я в этом не сомневаюсь, но ее нельзя было оставлять в Холлингфорде, пока Кокс пребывал в своей лихорадке. Сейчас ему уже лучше. Аппетит вернулся с удвоенной силой после долгого воздержания, которое он считал необходимым демонстрировать. Вчера он съел три порции пышек с черной смородиной.

– По-моему, вы очень щедры, мистер Гибсон. Три порции! И я полагаю, при этом еще и мясо в соответствующем количестве?

– О, я это упомянул просто к тому, что у очень молодых людей обычно аппетит и любовь соперничают между собой, вот я и счел третью порцию очень хорошим признаком. Но все же знаете – что случилось раз, может случиться снова.

– Нет, не знаю. Фиби сделали предложение всего раз… – сказала мисс Браунинг.

– Не надо, сестрица. Ему, наверное, было бы неприятно знать, что об этом говорят.

– Глупости, детка! Прошло двадцать пять лет, у него старшая дочь замужем.

– Я согласна – он не отличался постоянством, – признала мисс Фиби своим нежным, тонким голоском. – Не все мужчины… как вы, мистер Гибсон… верны памяти о своей первой любви.

Мистер Гибсон поморщился. Его первой любовью была Джинни, но ее имя никогда не произносилось в Холлингфорде. Его жена – добрая, хорошенькая, благоразумная и любимая – не была ни второй, нет, и ни третьей его любовью. А теперь ему еще предстояло признаться, что он женится во второй раз.

– Так вот, – продолжил он, – словом, я решил, что надо что-то предпринять, дабы уберечь Молли от подобных историй, пока она еще слишком молода и я считаю это недопустимым. У мисс Эйр маленький племянник заболел скарлатиной…

– Ах, кстати! Что же это я не спросила… Как себя чувствует бедняжка?

– В чем-то лучше, в чем-то хуже. Это не имеет отношения к тому, о чем я хочу сказать. Дело в том, что мисс Эйр еще довольно долго не сможет вернуться в мой дом, а я не могу бесконечно оставлять Молли в Хэмли.

– Ах вот чем был вызван этот внезапный визит в Хэмли! Право, это настоящий роман.

– Как я люблю слушать истории о любви! – вздохнула мисс Фиби.

– Тогда, если вы позволите мне досказать, вы услышите мою историю, – сказал мистер Гибсон, окончательно потеряв терпение оттого, что его постоянно перебивают.

– Вашу? – замирающим голосом вымолвила мисс Фиби.

– Господи сохрани и помилуй нас! – отозвалась мисс Браунинг гораздо менее сентиментальным тоном. – Что еще?

– Моя свадьба, смею надеяться, – сказал мистер Гибсон, предпочитая буквально истолковать этот возглас настороженного удивления. – Об этом я и пришел поговорить с вами.

Крохотная надежда встрепенулась в груди мисс Фиби. Она, бывало, часто говорила сестре в минуты откровенных бесед при завивании локонов (дамы носили локоны в те дни), что единственный человек, который мог бы заставить ее подумать о замужестве, – это мистер Гибсон и что, если он когда-нибудь сделает предложение, она сочтет своим долгом принять его ради бедной дорогой Мэри; при этом она никак не объясняла, какое такое удовлетворение она, по ее понятиям, может доставить умершей подруге, выйдя замуж за ее супруга. Фиби нервно теребила завязки своего черного шелкового фартука. У нее в голове, как у калифа из восточной сказки, за одно мгновение пронеслась целая жизнь с многообразием возможностей, среди которых вопросом из вопросов было – вправе ли она покинуть сестру? Обратись, Фиби, к настоящей минуте, слушай, что говорится, прежде чем огорчать себя, возмечтав о том, чего никогда не будет.

– Конечно, для меня было нелегким делом решить, кого просить стать хозяйкой в моем доме, матерью для моей девочки, но я думаю, что принял наконец правильное решение. Леди, которую я выбрал…

– Будьте добры, скажите нам сразу, кто она, – попросила прямодушная мисс Браунинг.

– Миссис Киркпатрик, – ответил жених.

– Как – гувернантка из Тауэрс, к которой так благоволит графиня?

– Да, ее там очень ценят – и заслуженно. Она сейчас держит школу в Эшкомбе и привычна к ведению хозяйства. Она воспитала молодых дам из Камнор-Тауэрс, и у нее своя дочь – поэтому, надеюсь, она будет по-матерински, с добротой, относиться к Молли.

– Она очень элегантная женщина, – сказала мисс Фиби, чувствуя необходимость сказать что-нибудь хвалебное, чтобы скрыть мысли, которые только что проносились в ее голове. – Я видела, как она возвращалась в карете вместе с графиней. Должна сказать, очень привлекательная женщина.

– Глупости, сестра, – отрезала мисс Браунинг. – Что значат в таком деле элегантность и привлекательность? Где ты слышала, чтобы вдовец женился вторично ради таких пустяков? Это всегда так или иначе делается из чувства долга – не так ли, мистер Гибсон? Кто-то считает, что в доме нужна хозяйка, или хочет, чтобы у детей была мать, или полагает, что так хотела бы покойная жена.

Возможно, у старшей сестры мелькнула мысль, что на эту роль и впрямь могли бы выбрать Фиби. Голос ее звучал язвительно и резко, что для мистера Гибсона было не в новинку, но в данный момент он не счел нужным обращать на это внимание:

– Пусть будет по-вашему, мисс Браунинг. Решите за меня, каковы мои мотивы. Не стану делать вид, что сам их ясно понимаю. Но зато для меня безусловно ясно, что я хочу сохранить своих старых друзей и хочу, чтобы они любили мою жену ради меня. Для меня нет на свете двух других женщин, за исключением Молли и миссис Киркпатрик, которых я бы чтил и ценил так, как вас. И еще я хочу попросить вас – не разрешите ли вы Молли пожить у вас до моей женитьбы?

– Вы могли бы попросить нас об этом еще до того, как попросили госпожу Хэмли, – сказала лишь отчасти ублаготворенная мисс Браунинг. – Мы – ваши старые друзья, и мы были друзьями ее матери, хоть мы и не дворяне.

– Вы ко мне несправедливы, – заметил мистер Гибсон, – и вы это знаете.

– Не знаю. Вы общаетесь с лордом Холлингфордом при каждом удобном случае, гораздо чаще, чем с мистером Гудинафом или мистером Смитом. И вы все время ездите в Хэмли.

Не в правилах мисс Браунинг было сдаваться сразу.

– Я ищу общества лорда Холлингфорда, как я искал бы общества любого человека – каковы бы ни были его звание и профессия, будь он школьный учитель, плотник или сапожник, – если бы он имел такой же склад ума, развитого таким же образованием. Мистер Гудинаф – очень опытный адвокат, у него большой интерес к местным делам – и ни единой мысли за их пределами.

– Ну, будет, будет вам, хватит приводить аргументы – у меня от этого всегда начинает болеть голова, Фиби вам подтвердит. Я не имела в виду того, что сказала, и довольно об этом, не так ли? Я возьму любые свои слова обратно, лишь бы меня не пытались переубедить. О чем мы говорили до того, как вы начали излагать свои доводы?

– О том, что дорогая маленькая Молли приедет к нам погостить, – сказала мисс Фиби.

– Я обратился бы к вам в первую очередь, но Кокс тогда уж слишком буйствовал со своей любовью. Я не знал, что он может сделать и сколько беспокойства причинить и вам, и Молли. Но сейчас он поостыл. Отсутствие предмета воздыханий всегда действует успокаивающе, и я думаю, Молли может находиться в одном городе с ним без каких-либо последствий, кроме нескольких вздохов всякий раз, как она случайно попадется ему на глаза. И у меня просьба к вам еще об одном одолжении, так что сами видите: мне никак не следует спорить с вами, мисс Браунинг, ибо я пришел к вам смиренным просителем. Что-то надо делать с домом, чтобы приготовить его для будущей миссис Гибсон. Он отчаянно нуждается в покраске и новых обоях и, я думаю, в некотором количестве новой мебели, но я понятия не имею какой. Не будете ли вы бесконечно добры осмотреть дом и решить, на что может хватить сотни фунтов? Нужно покрасить стены в столовой; обои для гостиной предоставим ее выбору, и у меня есть еще немного денег, чтобы она сама могла обставить эту комнату, но весь остальной дом я препоручу вам, если вы будете так добры и поможете старому другу.

Такое поручение всецело удовлетворило властолюбие мисс Браунинг. Распоряжаясь деньгами, она могла свысока смотреть на торговцев, что было для нее обычным делом при жизни отца, но редко выпадало на ее долю после его смерти. Ее обычное добродушие было восстановлено этим доказательством доверия ее вкусу и бережливости, мисс Фиби же предвкушала удовольствие, которое обещал приезд Молли.

Глава 13
Новые друзья Молли Гибсон

Время шло все быстрее: уже наступила середина августа, и если уж делать что-то в доме, то это следовало делать немедленно. Со всех точек зрения договоренность мистера Гибсона с мисс Браунинг была своевременной. Сквайр получил известие, что Осборн, возможно, на несколько дней вернется домой перед поездкой за границу; все растущее сближение между Роджером и Молли его нимало не тревожило, однако он панически боялся, как бы его наследник не влюбился в дочку врача, и так откровенно жаждал ее отъезда до появления в доме Осборна, что его жена пребывала в постоянном страхе, как бы его нетерпение не стало слишком очевидным для гостьи.

Всякая молоденькая девушка лет семнадцати, хоть сколько-нибудь мыслящая, очень склонна наделять непогрешимостью папы римского первого же человека, который предложит ей новое или более широкое понимание долга, чем то, которому она неосознанно следовала прежде. Для Молли таким папой римским стал Роджер. Она оглядывалась на его мнение, его авторитет почти в каждом вопросе, хотя он высказал лишь одно-два суждения в немногословной манере, придавшей им силу предписания, стойких ориентиров для ее поведения, и проявил естественное превосходство в уме и знаниях, которое, безусловно, существует между высокообразованным молодым человеком недюжинного ума и семнадцатилетней девушкой, невежественной, но чрезвычайно восприимчивой. И все же, хотя эти сблизившие их отношения были очень приятны обоим, каждый из них совершенно по-иному представлял себе будущего безраздельного повелителя своего сердца, предмет своей высочайшей и совершеннейшей любви. Роджер желал найти женщину возвышенную, свою ровню и свою повелительницу, прекрасную собой, спокойную и мудрую, верную советницу, подобную Эгерии[30]. Девичье воображение Молли робко устремлялось к неизвестному ей Осборну, которого она представляла то трубадуром, то рыцарем – таким, какого он описал в одном из своих стихотворений, – устремлялось к кому-то скорее похожему на Осборна, чем к самому Осборну, потому что она избегала давать конкретный облик и имя будущему герою. Желание сквайра удалить ее из дома до приезда Осборна было вполне благоразумным, если он заботился о ее душевном покое. Однако, когда она уехала из Хэмли-Холла, ему стало ее постоянно не хватать. Как бывало приятно, когда она исполняла все милые обязанности дочери, часто сидя в столовой между ним и Роджером, оживляя застолье своими невинно-мудрыми вопросами, своим живым интересом к их разговору, своими веселыми ответами на их подтрунивание.

Не хватало ее и Роджеру. Порой ее замечания западали ему в память, побуждая к глубоким раздумьям, доставлявшим большое удовольствие. А иногда он сам чувствовал, что сумел помочь ей в нужную минуту. Он побудил ее заинтересоваться книгами более серьезными, чем романы и стихи, которые она до того постоянно читала. Он чувствовал себя как пристрастный наставник, внезапно лишенный своей самой многообещающей ученицы. Он задавался вопросами о том, как идут у нее дела без него, не покажутся ли ей трудными и непонятными книги, которые он дал ей прочесть, каково ей будет жить вместе с мачехой. Его мысли очень часто бывали заняты ею в эти первые несколько дней после ее отъезда. Миссис Хэмли из них троих жалела о ее отъезде больше и дольше всех. Она дала ей место дочери в своем сердце, и теперь ей недоставало этого милого женского общения, веселой ласковости, постоянного внимания и той потребности в сочувствии, которая так открыто проявлялась у Молли время от времени. Все это чрезвычайно расположило к ней добросердечную миссис Хэмли.

Молли тоже остро чувствовала перемену атмосферы и с еще большей остротой ощущала свою вину за то, что ее чувствует. Она не могла не оценить утонченности образа жизни Хэмли-Холла. У своих давних и добрых друзей, обеих мисс Браунинг, она встретила столько заботы и ласки, что стыдилась замечать простоватость и чрезмерную громкость их речи, провинциальность выговора, отсутствие высоких интересов и их жадное любопытство к бытовым подробностям чужой жизни. Они задавали вопросы о ее будущей мачехе, отвечать на которые ей было затруднительно: лояльность к отцу не позволяла ответить полно и правдиво. И она всегда была рада, когда они начинали расспрашивать о жизни в Хэмли-Холле. Она была так счастлива там, так любила там всех до единого, вплоть до собак, что ей было легко отвечать на все расспросы – даже о фасоне платья миссис Хэмли во время болезни и о том, какое вино сквайр пьет за обедом. Разговоры об этом позволяли ей вспоминать счастливейшее время в ее жизни. Но как-то вечером, когда они сидели за чаем в маленькой гостиной наверху, выходящей окнами на главную улицу, и Молли, рассказывая о многообразных удовольствиях Хэмли-Холла, заговорила о том, как глубоки познания Роджера в естественных науках и какие удивительные редкости он ей показывал, ее вдруг остановил вопрос:

– Ты, кажется, очень часто виделась с мистером Роджером, Молли?

В этих словах мисс Браунинг был заключен какой-то тайный смысл, и сказаны они были так, словно предназначались для ее сестры, а совсем не для Молли. Но:

Затянулся след зубов,
А укусивший пес издох[31].

Молли сразу отметила многозначительный тон мисс Браунинг, хотя и недоумевала, чем он вызван, тогда как мисс Фиби, занятая вывязыванием пятки, не заметила слов и подмигиваний сестры.

– Да, он был очень добр ко мне, – медленно сказала Молли, раздумывая над странной манерой мисс Браунинг и не желая продолжать рассказ, пока не поймет, к чему был задан этот вопрос.

– Ты, должно быть, скоро опять поедешь в Хэмли-Холл? Ты ведь знаешь – он не старший сын. Фиби, у меня голова заболит от твоих бесконечных «восемнадцать, девятнадцать». Перестань считать и слушай, о чем мы говорим. Молли рассказывает нам, как часто она виделась с мистером Роджером и как он был добр к ней. Я много раз слышала, что он очень милый молодой человек, дорогая. Расскажи нам еще о нем. А ты, Фиби, слушай! В чем была его доброта к тебе, Молли?

– О, он говорил мне, какие читать книги, а один раз он велел мне сосчитать всех пчел, каких я смогу заметить…

– Пчел, дитя?! Что ты хочешь сказать? Кто-то из вас – или ты, или он, – должно быть, спятил!

– Вовсе нет! В Англии больше двухсот видов пчел, и он хотел, чтобы я научилась видеть разницу между ними и мухами. Мисс Браунинг, я вижу, чтó вы вообразили, – сказала Молли, густо покраснев, – но это неправда, вы ошибаетесь. Я больше ни слова не скажу ни про мистера Роджера, ни про Хэмли, если вам в голову приходят такие глупости.

– Скажите на милость! Юная леди берется поучать старших! «Глупости», изволите ли видеть! Да все глупости, по-моему, у тебя в голове. И вот что я тебе скажу, Молли, – рано еще тебе думать о кавалерах.

Молли несколько раз уже называли дерзкой и невоспитанной, и некоторая дерзость, безусловно, проявилась сейчас в ее словах:

– Я ведь не уточнила, про какие «глупости» я говорю, мисс Браунинг, – правда, мисс Фиби? Разве вы не видите, дорогая мисс Фиби, что это она сама так истолковала, что это ее собственная выдумка – весь этот глупый разговор про кавалеров?

Молли пылала от негодования, но за справедливостью она обращалась не по адресу. Мисс Фиби пыталась восстановить мир, подобно многим слабодушным людям: прикрывая от взоров неприятную на вид язву вместо того, чтобы попытаться ее залечить.

– Право, я в этом ничего не понимаю, дорогая. Мне кажется – то, что говорит Дороти, правда, истинная правда, и я думаю, ты, милая, неправильно поняла ее, или, может быть, она неправильно поняла тебя, или я неправильно поняла все это, так что лучше бы нам об этом больше не говорить. Сестрица, какую, ты говоришь, цену с тебя запросили за ковровую дорожку для столовой мистера Гибсона?

Взаимное неудовольствие мисс Браунинг и Молли продолжалось весь вечер, обе были сердиты и взаимно обижены. Они пожелали друг другу спокойной ночи, исполнив обычный ритуал с чрезвычайной холодностью. Молли поднялась в свою маленькую спальню, безукоризненно чистую и опрятную, с оконными занавесками, пологом и покрывалом тончайшей лоскутной работы, с черным лакированным туалетным столиком со множеством ящичков и маленьким, прикрепленным к нему зеркалом, которое неузнаваемо искажало лицо всякого, кто имел неосторожность в него посмотреться. Эта комната в детстве была для нее одним из самых элегантных и роскошных помещений, когда-либо ею виденных, – особенно в сравнении с ее собственной полупустой спальней в простой белой кисее, а теперь она спала здесь как гостья, и все причудливые украшения, которыми ей всего раз было дозволено полюбоваться, поскольку обычно они хранились обернутыми в бумагу, сейчас были расставлены специально для нее. Но как мало она заслужила это заботливое гостеприимство, как дерзко себя вела, как рассержена была с той самой минуты! Она плакала слезами раскаяния и юной горести, когда послышался тихий стук в дверь. Молли открыла – на пороге стояла мисс Браунинг, в пышном ночном чепце и скудном облачении из жакета цветного миткаля, надетого поверх короткой нижней юбки.

– Я боялась, что ты уже уснула, дитя мое, – сказала она, входя и закрывая за собою дверь. – Но я хотела сказать тебе, что у нас как-то нехорошо получилось сегодня, и я думаю, что это, наверное, моя вина. Хорошо, что Фиби этого не знает, потому что она считает меня непогрешимой; мы ведь живем вдвоем, и нам легче ладить друг с другом, когда одна из нас верит, что другая не может ошибаться. Но мне кажется, что я немного погорячилась. Мы больше не станем об этом говорить, Молли, но мы уснем друзьями и друзьями будем всегда – верно, детка? А теперь поцелуй меня и не плачь, а то глаза распухнут. И не забудь потушить свечку.

– Я была не права, это моя вина, – сказала Молли, целуя ее.

– Чушь и ерунда! И не спорь со мной! Я сказала – вина моя, и больше я не хочу слышать об этом ни слова.

На другой день Молли пошла вместе с мисс Браунинг взглянуть на перемены, происходящие в отцовском доме. Для нее это были печальные перемены. Светло-серые стены столовой, так хорошо гармонировавшие с плотными малиновыми шторами, стали оранжево-розовыми, очень яркого оттенка, а шторы – бледного цвета морской волны, входящего в большую моду. Мисс Браунинг сочла это «очень ярким и красивым», и Молли после их недавнего примирения не решилась ей возразить. Она лишь понадеялась, что зеленая с коричневым ковровая дорожка приглушит эту «яркость и красоту». Строительные леса громоздились и здесь и там, и Бетти ворчала по всем углам.

– А теперь пойдем и посмотрим спальню твоего папы. Он спит наверху, в твоей, пока его комнату отделывают заново.

В памяти Молли, в бледной чистоте очертаний, жило представление о том, как ее внесли в эту самую комнату проститься с умирающей матерью. Она видела в окружении белого полотна и муслина бескровное, изможденное, печальное лицо с большими скорбными глазами, в которых была жажда еще раз прикоснуться к мягкому, теплому младенцу, которого мать была уже не в силах держать в руках, немеющих от смертного холода. Много раз с того скорбного дня Молли, бывая в этой комнате, ясно видела в воображении печальное лицо на подушке, очертания тела под тканью и не отшатывалась от этих видений, сберегала их как память о материнском облике. Ее глаза были полны слез, когда вслед за мисс Браунинг она вошла в эту комнату посмотреть, какова она теперь. В ней почти все стало другим – место кровати, цвет мебели; появился роскошный туалетный стол с зеркалом вместо заменявшего его верха комода и зеркала, висевшего наклонно на стене (то и другое служило ее матери на протяжении ее короткой замужней жизни).

– Видишь, нам все нужно было привести в должный вид для дамы, которая провела столько времени в доме графини, – сказала мисс Браунинг, вполне примирившаяся с этим браком под влиянием полученного вследствие его приятного поручения обустроить дом. – Кромер, обивщик, пытался убедить меня купить кушетку и письменный стол. Эти люди что угодно готовы объявить модным, если захотят продать. А я сказала ему: «Нет-нет, Кромер. Спальни – для того, чтобы в них спать, гостиные – для того, чтобы в них сидеть. У всего свое назначение, и не пытайтесь сбить меня с толку». Да наша мать задала бы нам хорошую взбучку, если бы застала нас днем в спальне. Мы хранили свою уличную одежду в чулане внизу, и там было опрятное место, где можно вымыть руки, – а что еще нужно в дневное время? Забивать спальню кушетками и столами! В жизни не слыхала ничего подобного! Да и ста фунтов на все не хватит. Боюсь, я ничего не смогу переменить в твоей комнате, Молли.

– Я очень этому рада. Почти все, что в ней есть, было маминым, когда она жила у моего двоюродного дедушки. Я не хочу ничего в ней менять. Я ее так люблю!

– Ну, сейчас ей ничего не грозит, потому что денег не осталось. Между прочим, Молли, кто будет покупать тебе платье подружки невесты?

– Не знаю, – сказала Молли. – Кажется, я и точно буду подружкой, но никто не говорил со мной о платье.

– Тогда я спрошу у твоего папы.

– Пожалуйста, не надо. Он, должно быть, уже и так потратил очень много денег. Кроме того, я бы лучше не присутствовала на свадьбе, если только мне позволят.

– Вздор, дитя. Подумай сама, весь город об этом заговорит. Ты должна быть на свадьбе, и ты должна быть хорошо одета ради твоего отца.

Но мистер Гибсон подумал о платье для Молли, хотя ничего ей об этом не говорил. Он поручил своей будущей жене приобрести для нее все необходимое, и вскоре из главного города графства приехала очень модная портниха для примерки платья, такого простого и одновременно элегантного, что Молли была им тотчас очарована. Когда оно было прислано, Молли устроила домашнюю демонстрацию своего наряда для обеих мисс Браунинг. Она была поражена, посмотрев в зеркало и увидев, как изменилась ее наружность. «Интересно, я хорошенькая? – подумала она. – Мне кажется, что, пожалуй, да. То есть в таком платье, конечно. Бетти сказала бы: „В красивых перьях все птицы красивы“». Когда она спустилась вниз и, застенчиво краснея, предстала перед своими зрителями, ее встретил взрыв восхищения.

– Вы только посмотрите! Я бы тебя просто не узнала! – («Красивые перья», – подумала Молли и подавила тщеславное удовольствие.)

– Ты настоящая красавица – правда, сестрица?

– Ну, моя милая, если бы ты всегда была так одета, ты была бы еще красивее, чем твоя дорогая мама, которую мы всегда считали красавицей.

– Ты на нее совсем не похожа. Ты пошла в отца, а белое всегда к лицу тем, у кого смуглая кожа.

– Ну разве она не красива? – настаивала мисс Фиби.

– Если она и красива, то такой ее сделало Провидение, а не она сама. К тому же и портниха внесла свою долю. Какой прекрасный индийский муслин! Верно, немало стоил!

Вечером накануне венчания мистер Гибсон и Молли поехали в Эшкомб в единственной желтой почтовой карете, имевшейся в Холлингфорде. Им предстояло стать гостями мистера Престона или, точнее, гостями милорда в помещичьем доме. Дом соответствовал своему статусу и с первого взгляда привел Молли в восторг. Он был выстроен из камня, со множеством остроконечных фронтонов и с двустворчатыми окнами, и стены его были покрыты виргинским плющом и поздними розами. Молли не была знакома с мистером Престоном, который стоял в дверях, встречая ее отца. С ним она сразу приняла тон молодой леди и впервые столкнулась с манерой поведения – полукомплиментарной-полузаигрывающей, – к которой некоторые мужчины считают нужным прибегать со всеми женщинами моложе двадцати пяти лет. Мистер Престон был очень хорош собой, и знал об этом. У него был свежий цвет лица, светло-каштановые волосы и бакенбарды, серые, быстрые, красивого разреза глаза с ресницами темнее волос и фигура легкая и гибкая благодаря атлетическим упражнениям, чрезвычайной ловкостью в которых он славился, чему и был обязан открытым ему доступом в гораздо более высокое общество, чем то, где был бы принят при иных обстоятельствах. Он был превосходным игроком в крикет, и его охотно приглашали участвовать в решающих состязаниях. В дождливые дни он обучал молодых барышень игре на бильярде или, когда требовалось, играл всерьез. Он знал наизусть половину пьес любительского репертуара и был незаменим в устройстве импровизированных шарад и живых картин. У него были тайные причины к тому, чтобы именно сейчас попытаться затеять флирт с Молли. Он очень весело проводил время с вдовой, когда она впервые появилась в Эшкомбе, и теперь полагал, что при виде его она, стоя рядом со своим менее светским, менее красивым, пожилым мужем, может счесть этот чрезмерный контраст неприятным. Кроме того, он питал действительно сильную страсть к некой особе, которая ныне отсутствовала, и эту страсть ему необходимо было скрывать. Поэтому он заранее решил, даже если бы эта «малышка Гибсон», как он ее про себя называл, оказалась менее привлекательна, чем была на самом деле, на ближайшие шестнадцать часов посвятить себя ей.

Мистер Престон повел их в обшитую деревянными панелями гостиную, где, потрескивая, пылал огонь, а малинового цвета шторы скрывали от глаз угасающий холодный день. Здесь был накрыт к обеду стол с белоснежными салфетками и скатертью, со сверкающими серебром приборами и сияющими бокалами, а рядом, на буфете, разместились вино и осенний десерт. При этом мистер Престон то и дело извинялся перед Молли за холостяцкую неустроенность дома, за малые размеры комнаты, поскольку столовой уже завладела домоправительница, готовя ее к будущему завтраку. Потом он позвонил прислуге и распорядился показать Молли ее комнату. Ее провели в очень удобную комнату, где в камине горел огонь, на туалетном столике были зажжены свечи, темные шерстяные занавеси окружали белоснежную постель, повсюду стояли высокие фарфоровые вазы.

– Это комната леди Харриет, когда ее светлость приезжает сюда с господином графом, – сказала горничная, умелым ударом выбивая из тлеющего полена тысячи сверкающих искр. – Помочь вам одеться, мисс? Я всегда помогаю ее светлости.

Молли, помня, что у нее лишь белое муслиновое платье для свадьбы, кроме того, что надето на ней, отпустила добрую женщину и была рада остаться одна.

И это называется – «обед»? Время подходило уже к восьми часам, и казалось бы, готовиться ко сну было естественнее, чем переодеваться к обеду. Все ее переодевание свелось к тому, что она прикрепила к поясу своего серого платья две красные розы из большого букета осенних цветов на туалетном столике. Она приложила еще одну красную розу к своим черным волосам, над ухом, – получилось очень мило, но слишком кокетливо, и она вернула розу в букет. Панели из темного дуба и деревянная обшивка стен, казалось, сияли теплым светом, повсюду были камины – в комнатах, в холле, а один даже на лестничной площадке. Мистер Престон, должно быть, услышал ее шаги, потому что встретил ее в холле и повел в маленькую гостиную с закрытой двухстворчатой дверью сбоку, ведущей, как он сказал ей, в большую гостиную. Комната, в которую она вошла, немного напомнила ей Хэмли: обивка из желтого атласа восьмидесятилетней или столетней давности, бережно сохраненная и безупречно чистая, изящные индийские шкафчики и фарфоровые сосуды, издающие пряные ароматы. Перед ярко пылающим камином стоял ее отец в своей обычной одежде, серьезный и задумчивый, каким был весь этот день.

– Эту комнату обычно использует леди Харриет, когда приезжает сюда с отцом на день или два, – сказал мистер Престон.

Молли, чтобы избавить отца от необходимости отвечать, спросила:

– Она часто приезжает сюда?

– Нет, не часто. Но мне кажется, что, когда приезжает, ей здесь нравится. Возможно, она считает это приятной переменой после более чопорного образа жизни Тауэрс.

– Мне кажется, в этом доме очень приятно, – сказала Молли, вспоминая ощущение покойного уюта, царящего в Тауэрс. И тут же с чувством некоторой неловкости заметила, что мистер Престон принял эти слова за комплимент себе.

– Я опасался, что вы, как и всякая молодая леди, тотчас обратите внимание на досадные недочеты холостяцкого дома. Я очень вам признателен, мисс Гибсон. Я по большей части живу в комнате, где мы будем обедать, и еще у меня некоторое подобие агентской конторы, где я держу книги и бумаги и принимаю посетителей по деловым вопросам.

Потом они отправились обедать. Все подаваемые блюда казались Молли чрезвычайно вкусными, а приготовление их мастерским, но они явно не удовлетворяли мистера Престона, который то и дело извинялся перед гостями то за неудавшееся блюдо, то за отсутствие надлежащего соуса, постоянно поминая свое холостяцкое хозяйство, холостяцкое то, холостяцкое это, так что Молли уже слышать не могла это слово. Угнетенное состояние ее отца не проходило, как и вызванная им молчаливость, и это ее тревожило; однако ей хотелось, чтобы этого не замечал мистер Престон, поэтому она поддерживала оживленную беседу, пытаясь сдерживать постоянное стремление хозяина по всякому поводу переводить разговор на себя. Она не знала, когда ей следует покинуть джентльменов, но отец своевременно подал ей знак, и она была сопровождена обратно в желтую гостиную мистером Престоном, который рассыпался перед ней в извинениях за то, что оставляет ее там в одиночестве. Она между тем получила большое удовольствие, свободно бродя по комнате и разглядывая хранящиеся в ней редкости. Среди прочего там был шкафчик в стиле Людовика Четырнадцатого, с очаровательными эмалевыми миниатюрами, вставленными в изысканные резные рамки. Она принесла свечу и пристально вглядывалась в изображенные лица, когда вошли отец и мистер Престон. У отца был по-прежнему усталый и озабоченный вид. Он подошел и погладил ее по спине, посмотрел, что она рассматривает, затем устроился у огня и погрузился в молчание. Мистер Престон взял свечу из ее руки и поспешил с галантной готовностью удовлетворить интерес своей гостьи:

– Считается, что это мадемуазель де Сен-Кантен, известная красавица при французском дворе. А это – мадам Дюбарри. Вы не видите в мадемуазель де Сен-Кантен сходства с кем-либо из ваших знакомых?

– Нет, – ответила Молли, снова посмотрев на миниатюру. – Я никогда не видала никого, кто был бы и вполовину так красив.

– Но разве вы не замечаете сходства – особенно в глазах? – настаивал он, уже с некоторым нетерпением.

Молли изо всех сил пыталась обнаружить сходство с кем-нибудь, но безуспешно.

– Она мне постоянно напоминает… мисс Киркпатрик.

– Правда? – с живостью переспросила Молли. – О, я так рада! Я ее никогда не видела, поэтому, конечно, не могла обнаружить сходства. Так, значит, вы знаете ее? Пожалуйста, расскажите мне о ней.

Он немного поколебался, прежде чем ответить. Потом слегка улыбнулся:

– Она очень красива – это само собой понятно, если я говорю, что эта миниатюра не сравнится с ней в красоте.

– А кроме этого? Пожалуйста, расскажите еще!

– Что значит – кроме?

– Ну, она, должно быть, очень умна и образованна?

Это было совсем не то, что Молли хотелось знать, но трудно было выразить словами всю смутную необъятность ее интереса.

– Она умна от природы и приобрела много различных знаний и умений. Но в ней столько очарования, что в окружающем ее сиянии забываешь, какова она сама. Вы спросили меня об этом, мисс Гибсон, и я вам ответил правдиво – иначе я не стал бы развлекать одну юную леди своими восторженными восхвалениями другой.

– Не вижу, почему бы нет, – сказала Молли. – Кроме того, если вам и несвойственно вести такие разговоры, я думаю, совершенно естественно сделать исключение для меня, потому что – вы, должно быть, не знаете – она приедет и будет жить с нами, когда окончит школу. А мы примерно одного возраста, так что она будет мне почти как сестра.

– Так она будет жить с вами? – переспросил мистер Престон, для которого это известие было новостью. – А когда она должна окончить школу? Я считал, что она непременно будет на свадьбе, но мне сказали, что она не приедет. Когда она оканчивает школу?

– Я думаю, на Пасху. Вы ведь знаете – она в Булони, и для нее это долгая поездка, тем более в одиночку. Если бы не это, папа очень хотел бы, чтобы она была на свадьбе.

– А ее матушка не допустила этого, как я понимаю?

– Нет, не она; директриса школы во Франции считает это нежелательным.

– Это практически одно и то же. Так, значит, она вернется и будет жить с вами после Пасхи?

– Я полагаю, да. Она серьезная или веселая?

– Насколько я мог видеть, она никогда не бывает особенно серьезной. Я думаю, самое для нее подходящее слово – искрящаяся. Вы ей пишете? Если да, то передайте ей, пожалуйста, от меня поклон и расскажите, как мы с вами говорили о ней.

– Нет, мы не состоим в переписке, – коротко ответила Молли.

Принесли чай, и после этого все отправились спать. Молли услышала восклицание отца по поводу затопленного камина в его спальне и ответ мистера Престона:

– Я могу похвалиться и своим пристрастием ко всяческим удобствам, и своей способностью обходиться, когда надо, без них. У милорда обширные леса, и я позволяю себе топить камин в спальне девять месяцев в году, и, однако, я мог бы путешествовать по Исландии, не поморщившись от холода.

Глава 14
На Молли смотрят свысока

Венчание прошло в значительной мере так, как проходят все подобные события. Лорд Камнор и леди Харриет должны были приехать из Тауэрс, поэтому время для церемонии было назначено как можно более позднее. Лорд Камнор взял на себя роль посаженого отца невесты и пребывал в более явном ликовании, чем жених с невестой или кто-либо иной. Леди Харриет вызвалась в качестве добровольной подружки невесты «разделить обязанности Молли», как она выразилась. От дома они отправились в церковь, расположенную в парке, в двух каретах – мистер Престон и мистер Гибсон в одной, Молли, которую, к ее смятению, усадили между лордом Камнором и леди Харриет, в другой. На леди Харриет было платье из белого муслина, уже побывавшее на одном-двух садовых приемах и имевшее не вполне свежий вид, – выбор его был, скорее всего, причудой молодой леди в последний момент. Она была очень весела и расположена поговорить с Молли, чтобы выяснить, что это за молоденькое создание, которому предстоит сделаться дочерью Клэр. Первые ее слова были:

– Как бы нам не измять ваше прелестное муслиновое платье. Положите его к папе на колено – он не будет возражать.

– Как можно, моя дорогая, – возражать против белого платья?! Нет, конечно же нет. Да и кто станет против чего-то возражать, когда едет на свадьбу? Другое дело – если бы мы ехали на похороны.

Молли добросовестно старалась постичь смысл этих слов, но, прежде чем ей это удалось, леди Харриет заговорила снова, сразу переходя к главному, что всегда была склонна ставить себе в заслугу:

– Для вас, должно быть, это нелегкое испытание – второй брак вашего отца, но вы увидите: Клэр – милейшая женщина. Она всегда позволяла мне делать все, что я захочу, и я не сомневаюсь – то же самое будет и с вами.

– Я постараюсь полюбить ее, – тихо сказала Молли, изо всех сил пытаясь сдержать слезы, которые в это утро то и дело навертывались ей на глаза. – Я еще слишком мало знаю ее.

– Вам несказанно повезло, моя дорогая, – заявил лорд Камнор. – Вы становитесь юной дамой, и очень хорошенькой юной дамой, если позволите старику сказать вам это, и кто лучше, чем жена вашего отца, сможет вывозить вас в свет, показывать на людях, сопровождать на балы и всякое такое? Я всегда говорил, что брак, который сегодня будет заключен, – самое правильное и прекрасное решение, и для вас даже больше, чем для них обоих.

– Бедное дитя, – сказала леди Харриет, заметив встревоженное лицо Молли, – мысль о балах ей сейчас не по силам. Но вы будете рады обществу Синтии Киркпатрик – правда, дорогая?

– Да, очень, – ответила Молли, немного ободряясь. – Вы ее знаете?

– О, я ее очень часто видела, когда она была маленькой девочкой, и раз или два после этого. Она была тогда прехорошенькая, и ее глаза, если я не ошибаюсь, обещали в будущем большие беды. Но Клэр держала ее довольно строго, когда бывала у нас. Вероятно, опасалась, как бы она не вызвала неудовольствия.

Прежде чем Молли смогла задать следующий вопрос, подъехали к церкви, и они с леди Харриет сели на скамью у двери в ожидании невесты, в свите которой должны были прошествовать к алтарю. Граф отправился один привезти невесту из ее дома в четверти мили от церкви. Миссис Киркпатрик было приятно, что ее ведет к алтарю граф, приятно, что его дочь вызвалась быть подружкой невесты. В упоении от этих маленьких почестей, на пороге брака с человеком, который был ей приятен и который теперь был обязан содержать ее, она без каких-либо собственных ее трудов и усилий сияла счастьем и красотой. Легкое облачко набежало на ее лицо при виде мистера Престона, очаровательная улыбка несколько померкла на губах, пока он шел к алтарю следом за мистером Гибсоном. Но в лице Престона ничто не изменилось, он серьезно и почтительно поклонился ей, и после этого его вниманием, казалось, полностью завладела служба. Десять минут – и все было кончено. Новобрачные вместе поехали к барскому дому, мистер Престон отправился пешком по короткой дороге, а Молли опять оказалась в карете с милордом, который потирал руки, довольно посмеиваясь, и с леди Харриет, пытавшейся проявить доброту и сочувствие, когда лучшим утешением могло бы стать ее молчание.

Молли, к своему огорчению, узнала, что возвращаться ей предстоит вместе с лордом Камнором и леди Харриет, когда они вечером поедут в Тауэрс. Между тем, лорду Камнору нужно было заняться делами с мистером Престоном, и после того, как счастливая пара отбыла в недельное свадебное путешествие, Молли оказалась наедине с внушающей ей робость леди Харриет. После того как все разъехались и они остались вдвоем, леди Харриет расположилась в гостиной у камина, заслонив лицо экраном от его жара, и несколько минут пристально глядела на Молли. Чувствуя на себе этот продолжительный взгляд, Молли собиралась с духом, чтобы ответить на него, и тут леди Харриет вдруг сказала:

– Вы мне нравитесь. Вы дикий зверек, и я хочу вас приручить. Идите сюда и сядьте на эту скамеечку около меня. Как ваше имя? Или, как говорят в северных графствах, – как вы зоветесь?

– Молли Гибсон. Мое настоящее имя – Мэри.

– Молли – милое, мягко звучащее имя. Люди в прошлом веке не боялись простых имен. А сейчас мы все такие элегантные и утонченные: никаких больше «леди Бетти». Странно, что еще не переменили названия шерстяных и бумажных ниток, которые носят ее имя. Только представьте себе: «Бумажные нитки „Леди Констанция“», «Шерстяные нитки „Леди Анна-Мария“».

– Я не знала, что есть бумажные нитки «Леди Бетти».

– Это показывает, что вы не вышиваете. Но вот увидите, Клэр засадит вас за вышивание. Меня она заставляла делать вышивку за вышивкой – рыцари на коленях перед дамами, диковинные цветы. Но надо отдать ей справедливость: когда мне это надоедало, она заканчивала вышивку сама. Хотела бы я знать, как вы с ней уживетесь?

– И я бы хотела, – еле слышно вздохнула Молли.

– Я одно время думала, что управляю ею, пока однажды у меня не возникло неприятное подозрение, что на самом деле она управляет мною. Все же позволить собой управлять – легкая работа, по крайней мере, пока не осознаешь этого процесса, а тогда он может стать забавным, если рассматривать его в таком свете.

– Я бы не потерпела, чтобы мною управляли, – возмутилась Молли. – Ради папы я буду стараться делать так, как она пожелает, если только она будет говорить мне об этом прямо, но мне бы не хотелось, чтобы меня во что-то заманивали, как в ловушку.

– Что до меня, – сказала леди Харриет, – то я слишком ленива, чтобы избегать ловушек, и я, скорее, люблю примечать искусство, с каким они поставлены. Но при этом, конечно, я знаю, что если сочту нужным приложить усилия, то сумею прорваться сквозь путы, которыми меня пытаются связать.

– Я не совсем понимаю, о чем вы говорите, – сказала Молли.

– О, это… а впрочем, не важно. Пожалуй, вам лучше и не понимать. Мораль всего, что я говорила, такова: «Будьте хорошей девочкой, позвольте собой руководить, и вы найдете в своей новой мачехе милейшее создание». Я не сомневаюсь, что вы прекрасно с ней поладите. Как вы поладите с ее дочерью – это совсем иное дело, но, возможно, и очень хорошо. А теперь позвоните, чтобы принесли чай, – я полагаю, после такого обильного завтрака второй завтрак не предполагается.

Как раз в эту минуту в комнату вошел мистер Престон, и Молли, помня, как накануне вечером он намекал на свои дружеские отношения с ее светлостью, была слегка удивлена тем, насколько холодно обошлась с ним леди Харриет.

– Не переношу таких людей, – сказала она, едва ли не раньше, чем за ним закрылась дверь. – Изощряется в галантности перед теми, к кому обязан проявлять лишь простое уважение. Я могу с удовольствием разговаривать с кем-нибудь из работников моего отца, а в разговоре с человеком вроде этого беспородного щеголя у меня просто вырастают шипы и колючки. Как это у ирландцев называется такой человек? Я знаю – у них на этот случай есть отличное слово. Не помните?

– Не знаю, я никогда его не слышала, – сказала Молли, слегка пристыженная своим невежеством.

– А! Это говорит о том, что вы никогда не читали книг мисс Эджуорт[32] – верно? Если бы читали, вы бы знали, что такое слово есть, даже если бы не вспомнили само слово. Если вы этих историй не читали, они будут как раз тем, что скрасит ваше одиночество, – они в высшей степени поучительны и высоконравственны и при этом достаточно интересны. Я дам их вам почитать, пока вы в доме одна.

– Я не одна. Я сейчас не дома, а в гостях у мисс Браунинг.

– Тогда я вам их привезу туда. Я знаю обеих мисс Браунинг: они регулярно приезжали на школьные дни в Тауэрс. Я их называла Пэкси и Флэпси[33]. Мне нравятся сестры Браунинг: они, во всяком случае, достаточно почтительны, и мне хотелось посмотреть, как живут такие люди. Я привезу вам целую стопку книг мисс Эджуорт, дорогая.

Молли молча просидела минуты две, а затем, собравшись с духом, высказала то, что думает:

– Ваша светлость, – (титул был первым результатом урока, как Молли поняла это, на тему почтительности), – ваша светлость, вы все время говорите «такие люди» о классе людей, к которому я принадлежу, так, словно речь идет о какой-то диковинной породе животных, однако со мной вы говорите так откровенно, что…

– Продолжайте – мне нравится вас слушать.

Молчание затянулось.

– Вы в душе считаете меня немного высокомерной – верно? – спросила леди Харриет почти с добротой в голосе.

Молли молчала еще две-три минуты, потом подняла свои красивые, честные глаза к лицу леди Харриет и ответила:

– Да!.. Немного. Но я думаю, в вас много еще и всякого другого.

– Мы на время оставим «всякое другое». Разве вы не видите, милая, что я говорю по-своему, точно так же как вы говорите по-своему. Вот только различия между нами весьма поверхностные. А знаете, я уверена, что некоторые из ваших добрых холлингфордских дам говорят о бедняках в такой манере, которую те в свою очередь сочли бы высокомерной, если бы могли их услышать. Но мне следует быть более тактичной, помня, как у меня всякий раз закипает кровь от того, как разговаривает и как ведет себя одна из моих теток, мамина сестра, леди… Нет, я не стану называть имени. Всех, кто зарабатывает себе на жизнь, трудясь головой или руками, от богатого купца до работника, она называет «лицами». Она никогда, даже в самом небрежном разговоре, не снизойдет до того, чтобы назвать кого-либо из них общепринятым словом «джентльмен». А то, как она присваивает себе человеческие существа – «моя женщина», «мои люди»… Но в конце концов, это всего лишь манера речи. Мне не следовало употреблять эти слова при вас, но я почему-то отделяю вас от всех этих холлингфордских обывателей.

– Но почему? – настаивала Молли. – Я – одна из них.

– Да. Но – только не упрекайте меня снова в высокомерии – по большей части, когда приезжают в Тауэрс, они так ненатуральны в своей преувеличенной почтительности и в восхищении и так жеманятся, стараясь изобразить изящные манеры, что только выставляют себя на посмешище. Вы, по крайней мере, просты и безыскусны, и вот почему я мысленно отделяю вас от них и почему невольно говорила с вами так, как стала бы… (ну вот, опять высокомерие!) как стала бы говорить с равным себе – я хочу сказать, равным по положению в обществе, потому что не претендую на превосходство перед ближними в более существенных качествах. Однако вот и чай – как раз вовремя, чтобы я не впала в чрезмерное смирение.

Это было очень приятное чаепитие в бледных сентябрьских сумерках. Как раз когда оно закончилось, вновь появился мистер Престон:

– Леди Харриет, не позволите ли мне удовольствие показать вам, пока не стемнело, какие изменения я сделал в цветнике, соразмеряясь, как мог, с вашим вкусом?

– Благодарю вас, мистер Престон. Как-нибудь на днях я приеду вместе с папой, и мы посмотрим, достойны ли они одобрения.

Мистер Престон густо покраснел. Однако он сделал вид, что не заметил надменности леди Харриет, и, повернувшись к Молли, спросил:

– Не желаете ли, мисс Гибсон, взглянуть на сад? Вы, кроме как в церковь, по-моему, совсем не выходили из дома.

Молли не привлекала перспектива прогулки в обществе мистера Престона, но ей очень хотелось побыть хоть немного на свежем воздухе, она была бы рада осмотреть сад и с разных точек поглядеть на дом; к тому же, как ни неприятен был ей мистер Престон, ей стало жаль его за только что полученный им надменный отказ.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Непреложным правилом (фр.).

Вернуться

2

Имеется в виду иллюстрированный биографический справочник «Портреты замечательных людей Великобритании, с биографическими и историческими заметками об их жизни и деяниях» (1814). Автор текстов – английский биограф и знаток геральдики Эдмунд Лодж (1756–1839). – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

3

Роман в письмах английского писателя Сэмюэла Ричардсона (1689–1761), в котором выведен безупречный джентльмен, воплощение порядочности и добродетели.

Вернуться

4

Что будет, то будет (ит.).

Вернуться

5

Имеется в виду традиция совмещать душевную и телесную крепость с христианским рвением, которую в начале XIX в. ввел в обиход директор школы Регби Томас Арнольд.

Вернуться

6

Имеется в виду знаменитый врач, придворный хирург сэр Эстли Купер (1768–1841).

Вернуться

7

Понятное дело (фр.).

Вернуться

8

Единственным (фр.).

Вернуться

9

Имеется в виду период Наполеоновских войн (1803–1815) – войн наполеоновской Франции против коалиций европейских государств.

Вернуться

10

Свод догматов Англиканской церкви, составленный в 1571 г. по указанию королевы Елизаветы I.

Вернуться

11

Гептархия – семь англосаксонских королевств, существовавших с конца VI по конец VIII в.

Вернуться

12

Руд – 0,25 акра.

Вернуться

13

Йомены – в феодальной Англии свободные мелкие землевладельцы, которые самостоятельно занимались обработкой земли.

Вернуться

14

Сквайр – титул представителя английского сословия джентри – мелкопоместного дворянства.

Вернуться

15

Такое обращение было принято в отношении мальчиков, не взрослых мужчин.

Вернуться

16

Принимать: Скромности – одну унцию.

Преданности дому – одну унцию.

Уважения – три грана.

Смешать. Принимать эту дозу три раза в день, запивая чистой водой (лат.).

Вернуться

17

Уна – героиня поэмы «Королева фей» Эдмунда Спенсера (1552–1599), образец чистоты и непорочности.

Вернуться

18

Фелиция Доротея Хеманс (1793–1835) – английская поэтесса. Первый стихотворный сборник «Стихи» опубликовала в пятнадцать лет. Ей также принадлежат книги «Семейные привязанности» (1812) и «Переводы из Камоэнса и других поэтов» (1818).

Вернуться

19

Три Канцлеровские медали ежегодно присуждались за лучшие результаты на выпускных экзаменах в Кембридже.

Вернуться

20

Нежданно (фр.).

Вернуться

21

Маленький дом, сдаваемый в аренду за пять фунтов в год.

Вернуться

22

Горе побежденным! (лат.)

Вернуться

23

Со стороны (лат.).

Вернуться

24

День святого Михаила отмечается 29 сентября.

Вернуться

25

Согласно старинному преданию, на луне живет человечек с вязанкой хвороста за спиной.

Вернуться

26

В частностях… в целом (фр.).

Вернуться

27

Персонажи «Одиссеи» Гомера. Ментор – мудрый и рассудительный наставник Телемака, сына Одиссея.

Вернуться

28

Цитата из четвертой песни поэмы Дж. Г. Байрона «Паломничество Чайльд Гарольда», где описана смерть гладиатора на потеху римской толпе.

Вернуться

29

Без ограничений (фр.).

Вернуться

30

Персонаж «Элегии на смерть бешеной собаки» Оливера Голдсмита (1730–1774). Эгерия – нимфа, которая, по преданию, была советчицей легендарного царя Древнего Рима (второго после Ромула) Нумы Помпилия; в переносном значении – советчица, вдохновительница политического деятеля, служителя муз и т. п.

Вернуться

31

Заключительные строки «Элегии на смерть бешеной собаки» Оливера Голдсмита (1766).

Вернуться

32

Мария Эджуорт (1768–1849) – популярная англо-ирландская писательница Викторианской эпохи.

Вернуться

33

Пэкси и Флэпси – имена двух говорящих птичек в детской книжке писательницы Сары Триммер (1741–1810).

Вернуться