Борис Батыршин
Здесь водятся драконы
Альтернативно-исторический роман

* * *

© Борис Батыршин

Пролог

Империя Цин. Провинция Фуцзянь, близ города Фучжоу

– Вот за каким дьяволом нас заставляют возиться с таким старьём? От них уже все флоты отказались, используют самодвижущиеся мины системы англичанина Уайтхеда. Они бы ещё брандеры со смолой и хворостом пустили! Лонжеронные торпеды – оружие беднейших стран, а Франция, хвала Деве Марии, не экономит на флоте!

Бывший студент, а ныне матрос Кристоф Легуэ (для сослуживцев просто «Клош»[1]), выдавший эту глубокую мысль, был призван во флот из Марселя, после того, как его изгнали с третьего курса Сорбонны за какие-то неблаговидные проделки. Однако образование, пусть и не законченное, давало новоиспечённому кочегару уверенность в непререкаемости собственных суждений по любому поводу, скрывать которые он нужным не считал – за что и получил от товарищей своё прозвище.

– Много ты понимаешь, салага! – презрительно отозвался премьер-старшина Клод Мишо. Матросы приклеили ему прозвище его «Шассёр»[2] – за характерную форму носа, в самом деле, напоминающего тупой носок матросского ботинка – но мало кто из них, особенно начинавших службу, рисковал назвать его так в лицо.

– Здесь тебе не море, где можно со всеми удобствами подойти к цели и выпустить самодвижущуюся мину! Река – а значит, узости, да ещё и течение, тут только старые лонжеронные торпеды и годятся, проверено! Вон, американцы во время своей Гражданской войны – сколько канонерок да речных броненосцев пустили ко дну на своей Миссисипи!! Да и русские от них не отставали, когда в семьдесят седьмом громили турок на Дунае. А ты говоришь – старьё! Салага и есть – давай, шуруй в топке, и смотри у меня, если давление пара упадёт! Всех нас тогда под пули подставишь… пустозвон!

Премьер-старшина знал, что говорил. Он прослужил минёром почти двадцать лет, и из них три последних – на минных катерах. Он и сегодня состоял командиром миноноски № 45, небольшого судёнышка с железным корпусом и водоизмещением в тридцать тонн, вооружённого «лонжеронными торпедами» – так во французском флоте именовали шестовые мины. Кроме «сорок пятой», в состав эскадры адмирала Курбэ, что разворачивалась сейчас на рейде Ма Вэй, образованном слиянием рукавов реки Мин ниже города Фучжоу, входили ещё три носителя этого оружия – железная сорокатонная миноноска № 46 и два малых паровых катера, позаимствованных с крейсеров «Вийяр» и «д'Эстен». На самом деле, таких «внештатных» боевых единиц могло быть три, но один из катеров, приписанный к крейсеру «Вольта», полгода назад отбыл вместе с крейсером во Францию – к большому сожалению премьер-старшины, чей приятель как раз этим катером и командовал. Всего же во французском отряде, явившемся к Фучжоу, числились четыре бронированных крейсера, один безбронный и три канонерские лодки. Даже без учёта прибывшего накануне на усиление броненосного «Триомфана» (прочие крупные корабли не смогли преодолеть отмели в устье реки) французы превосходили Фуцзянский флот по водоизмещению вдвое, а по весу минутного залпа – так и вдесятеро.

Крейсер «Вийяр»

Крейсер «д'Эстен»

Тем не менее, Курбэ решил начать именно с минной атаки на самые боеспособные суда – деревянный крейсер «Янву» несущий тринадцать дульнозарядных орудий калибром от пяти до шести с половиной дюймов, и вооружённый транспорт «Фубо» с семью шестидюймовками. Кроме этих двух боевых единиц, хоть какую-то опасность для французских кораблей представляли две стальные канонерские лодки «рэнделловского» типа, несущие каждая по одному армстронговскому десятидюймовому орудию. Остальные же – две деревянные канонерки, четыре вооружённых парохода и сторожевое судно с единственной бронзовой пушкой – можно было, как и два десятка разнокалиберных джонок, попросту не принимать во внимание.

Корвет «Янву» и канонерская лодка «Фусин»

– Сегодня ночью китайцы тоже пытались атаковать своими катерами. – сказал квартермейстер-рулевой по прозвищу Ляфлёр[3] – только ни дьявола у них не вышл о! То ли цели в темноте не смогли найти, то ли берега реки попутали, а на обратном пути ещё и под обстрел с наших канонерок угодили Оно и понятно – узкоглазые, все, как один, что они в темноте разглядят?

И засмеялся собственной шутке, широко разевая щербатую пасть.

– Зато сейчас света хватает. – буркнул в ответ премьер-старшина. – И узкоглазые нас отличнейше увидят, даже и не сомневайся!

– В самом деле, а почему адмирал не приказал тоже произвести атаку ночью? – осторожно поинтересовался Клош, которому вовсе не улыбалось нарваться на новую отповедь начальства. – Глядишь, и нас китайцы бы не разглядели, а уж мы бы мимо цели не прошли!

Шассёр поскрёб затылок, выглянул за борт, сплюнул жёлтой табачной слюной.

– Старина Курбэ своё дело знает туго. Видишь, весь стрежень реки в водоворотах?

– Ну да… – кивнул кочегар. – Что-то странное творится с течением, будто бы поворачивает в другую сторону!

– Это потому, что на море сейчас прилив. – объяснил премьер-старшина. – Адмирал нарочно выжидал этого момента – изменившееся течение развернёт китайские корыта на якорях так, что бить по нам бортовыми плутонгами им будет затруднительно. К тому же, уровень воды повышается, а значит, «комод» сумеет пересечь отмели и занять позицию для бомбардировки береговых батарей.

«Комодом» Шассёр, как и все прочие матросы эскадры, непочтительно именовал «Триомфан». Бывший студент привстал и вытянул шею, разглядывая броненосный крейсер. Его низкий, массивный корпус, действительно напоминающий обводами этот предмет меблировки, маячил неподалёку от иностранных судов, выстроившихся в той части рейда, которая считалась нейтральной – британских «Виджиланта», «Чемпиона» и «Сапфира», и американского корвета «Энтерпрайз».

Броненосный крейсер «Триомфан»

– А лйамы не того… не вмешаются? – опасливо осведомился он. – А то сцепимся с китайцами, а они нам в спину из всех орудий!..

– Пёс их знает. – ответил после краткого раздумья премьер-старшина. – Вообще-то сейчас у нас с ними мир, но после Гвианы от англичан можно ожидать любой подлости. Ну да старина Курбэ наверняка обо всём подумал, на то он и адмирал…

Кочегар ухмыльнулся.

– Адмирал-то он адмирал, только вот беда, битый! Англичане крепко всыпали ему в сражении у берегов Гвианы. В газетах тогда писали, что Курбэ потом вместе со своим флагманом – но нет, оказалось спасся и теперь командует Дальневосточной эскадрой![4] Другого бы после такого позорища в отставку отправили – а этот и здесь выкрутился!

– Ты, салага, китайцев-то с англичанами не ровняй! – возмутился Шассёр. – Они, хоть паскудники и наши враги – но моряки отменные, не то, что эти косоглазые обезьяны!

– Неприятель приближается! – крикнул матрос-сигнальщик, обосновавшийся со своими флажками на носу, рядом с козлами, через которые пропускаются лонжероны – десятиметровые деревянные шесты с закреплёнными на них пироксилиновыми минами. Сейчас оба взрывоопасных бочонка (миноноска № 45 несла две шестовые «лонжеронные торпеды») ждали своего часа, закреплённые на палубе и прикрытые от шальных осколков толстыми, плетёнными из манильских тросов, матами.

Кочегар Клош вскочил, поднялся и премьер-старшина. От китайских судов, выстроившихся у стенки противоположного берега, под защитой орудий форта, неспешно ковыляла по направлению к флагманскому «Дюге-Труэну» джонка.

– Посыльное судно. – уверенно определил Шассёр. – Вон, сигнал на грот-мачте болтается… Может, узкоглазые перетрусили и решили запросить мира?

Действительно, под жёлтым, с изображением покрытого чешуёй дракона, штандартом военно-морских сил империи Цин полоскался на ветру жёлто-синий флажок Международного свода сигналов – «Кило», «хочу установить с вами связь», знак что на борту присутствует парламентёр. Премьер-старшина довольно крякнул. Не то, чтобы он сомневался в победе – при таком перевесе в водоизмещении, огневой мощи и, главное, в выучке команд, это было делом решённым – но ему, опытному служаке, было хорошо известно, что редкая атака минных катеров обходится без потерь. А подставлять лишний раз головы под неприятельские пули и картечь ему решительно не хотелось.

От борта стоящей рядом с «Дюге-Труэном» канонерки «Линкс» оторвались один за другим два снежно-белых комка порохового дыма, над рейдом прокатился грохот орудийного залпа. Впоследствии, когда ход сражения стал предметом сначала газетных репортажей, а потом и статей в военно-морских журналах, многие утверждали, что нервы у французских комендоров, вконец издёрганных ночной сумятицей, не выдержали, и они без команды открыли огонь. Так или иначе – в час пятьдесят шесть минут пополудни над «Дюге-Труэном» взвился красный флаг, и минутой спустя крейсер ударил бортовым залпом по китайскому флагману. Следом за ним начали стрелять остальные суда французской эскадры. Корвет «Янву» ответил из носовой пятидюймовки – и премьер-старшина с ужасом увидел, как первый же китайский снаряд разорвался на мостике флагмана адмирала Курбэ.

Канонерская лодка «Линкс»

– Ну, вот и началось! – негромко, сам себе пробурчал он и зычно гаркнул:

– По местам стоять, парни, и не трусить! Покажем этим пожирателям ласточкиных гнёзд, каково это – бросать вызов флоту Франции!

Крейсер «Дюге-Труэн»

С этого момента события понеслись вскачь для премьер-старшины Клода Мишо по прозвищу «Шассёр». Не успел развеяться дым над разбитым мостиком «Дюге-Труэна», как на шканцах крейсера замелькали сигнальные флажки, и миноноски двинулись вперёд. Рулевой Ляфлёр перебирал рукоятки маленького штурвала, удерживая судёнышко на нужном курсе, а премьер-старшина беззвучно шевеля губами, отсчитывал дистанцию до цели, корвета «Янлу» – «Два кабельтовых… полтора… кабельтов с четвертью…» С борта циньского флагмана сверкали вспышки ружейных выстрелов, пули шлёпались в воду вокруг «номера сорок пять» – и лишь одна или две с тупым стуком ударили в железный борт, выбив из него снопы искр. Стрелки мало что могли разглядеть сквозь белёсую, воняющую серой и селитрой пелену – китайские орудия стреляли чёрным порохом и Шассёр в какой-то момент всерьёз стал опасаться, опасался, что в такой дымовой завесе и сам промахнётся мимо цели. Однако – обошлось; спустя малое время из клубов дыма вырос чёрный борт китайского флагмана; Шассёр торопливо крикнул – «Малый назад!» – и положил руку на рубильники гальванических взрывных машинок.

Согласно правилам, атаковать следовало одной «торпедой», выдвигая их вперёд по очереди. Но премьер-старшина, человек опытный, понимал, что шанса на вторую атаку у них, скорее всего не будет – и когда бочонки ткнулись в борт «Янву» (как положено, фута на три ниже ватерлинии) он прошептал короткую молитву, зычно гаркнул «Берегись!» и замкнул контакты.

Расчёт оказался верен – обе мины сработали одновременно. Огромная волна отбросила миноноску, словно пинком великана, едва не опрокинув. Из всех, кто был в кокпите, Шассёр единственный устоял на ногах; он кинулся к рукоятке реверса и с криком «полный назад!» выжал её до упора. Вода вскипела под кормой, и «сорок пятая» принялась отползать прочь от корвета, который стремительно валился на борт – и не затонул в течение считанных минут лишь потому, что течение, подхлёстнутое морским приливом, оттащило охваченное огнём (на корвете после взрывов начался пожар) судно на мель. Премьер-старшина слышал ужасные крики людей, сгорающих заживо, видел, сыплющиеся в воду тела – в этот день из двухсот человек, составлявших команду «Янву», сто восемьдесят пять погибли в огне, были убиты силой взрыва или утонули в мутных водах реки Мин.

Но всего этого премьер-старшина знать, конечно, не мог. Он шуровал в топке котла, заменив кочегара Клоша, чей лоб пробила китайская пуля, и не видел, как миноноска «№ 46» попыталась атаковать «Фубо». Но стоило ей лечь на боевой курс, как из клубов порохового дыма появился «Фусин», и беглым огнём из револьверных пушек заставил «сорок шестую» отвернуть и выйти из боя. За это пришлось заплатить сполна – снаряды с «Дюге-Труэна» и «Вийяра» (оба крейсера прикрывали атакующие миноноски) изрешетили несчастную канонерку, и та быстро пошла ко дну. Снявшийся с якоря «Фубо» стал набирать ход, но в этот момент его атаковал малый катер с «д'Эстена». Мина взорвалась под кормовым свесом, напрочь оторвав винт и своротив перо руля так, что оно повисло на одной петле. Лишившееся управления судно понесло на французский строй, и премьер-старшина был вынужден уклоняться сначала от столкновения с погибающим пароходом, а потом и от дождя летевших со всех сторон снарядов.

Канонерская лодка «Фусин»

Канонерская лодка «Цзяньшен»

И тут удача изменила команде миноноски № 45. Тяжёлый снаряд с одного из французских крейсеров угодил в корпус в районе мидель-шпангоута, разом переломив хрупкое судёнышко пополам. Шассёр один остался жив – оглушённый взрывом, ошпаренный перегретым паром из лопнувшего котла, он намертво вцепился в в обломок решётчатой деревянной пайолы. В таком состоянии его прибило к берегу в полумиле ниже по реке, где он и он попал в руки каких-то людей в широченных, плетёных из соломы, конусообразных шляпах, одетых в лохмотья и вооружённых ржавыми ножами самого зловещего вида. Последнее, что успел заметить премьер-старшина прежде, чем лишиться сознания – это слишком уж узкий разрез глаз своих «спасителей», как и оттенок их смуглой кожи – коричневый, а не желтоватый, что, как он узнал во время своей службы, характерно скорее для аннамитов, нежели для жителей Поднебесной…

Часть первая

I

Абиссиния, берега залива Таджура

Крепость Сагалло

Тросы заскрипели, плетёная из канатов сеть, наполненная рогожными мешками, поползла вниз, на дощатый пирс. Её облепили носильщики-афары и принялись под присмотром усатого боцмана перетаскивать мешки на берег, где уже поджидали арбы на высоких колёсах, запряжённые меланхолическими абиссинскими осликами. Носильщики ухали, взваливая ношу на деревянные, закреплённые за спинами козлы – нововведение, с которыми познакомили местных обитателей те из переселенцев, которым в прошлой жизни пришлось потрудиться в одесском порту, – а боцман подбадривал их специфическими речевыми оборотами, характерными для подобной ситуации. К удивлению Матвея, афары русские матюги понимали – во всяком случае, делали они именно то, что от них требовалось. Или дело было в здоровенных, как дыни, кулаках боцмана, поросших редким чёрным волосом?

Разгрузка продолжалась уже вторые сутки, и шла ни шатко, ни валко – по большей части из-за того, что дощатый пирс, возведённый поселенцами на вбитых в морское дно сваях, был мало приспособлен к перевалке такого объёма грузов. До сих пор он служил для швартовки местных каботажных скорлупок, чей груз редко превышал семь-восемь сотен пудов «генераль карго». Так витиевато на морском языке именовались разнообразные товары, от домашней утвари и инструментов, до мешков с цементов и черепицы, которые закупали в турецком Адене и везли через залив за полторы сотни морских миль на зафрахтованных арабских посудинах. Со «Смоленска» требовалось переместить на берег больше десяти тысяч пудов – запас пшеницы, ячменя и картофеля, упакованных в мешки, но по большей части – строительные материалы, а так же два шестидюймовых орудия из числа снятых с севастопольских фортов по случаю замены на новейшие образцы. Грузы эти, особенно орудийные стволы и части разобранных крепостных лафетов, были весьма габаритные и увесистые, и при разгрузке уже несколько раз серьёзно повреждали слепленный на живую нитку пирс, после чего приходилось спешно его ремонтировать, продолжая разгрузку при помощи барказов. Процесс, таким образом, затягивался, что и сказывалось самым очевидным образом на экспрессивной лексике распорядителя погрузочных работ.

Помимо грузов, на «Смоленске» прибыла в Новую Москву полурота матросов флотского экипажа под командой совсем юного мичмана – им предстояло возвести на африканском берегу сооружения военно-морской станции флота Российского, о чём имелась уже договоренность с абиссинским негусом. Кроме них, из России прислали инженера в чине лейтенанта, которому и предстояло руководить сооружением батареи для шестидюймовок. Трофейные же орудия и картечницы разделили на две части – половину решено было оставить на «морском пути», остальные же расположить для обороны Сагалло с суши. Впрочем, пока эти предосторожности не пригодились: французы, опомнившись после унизительного поражения, уползли в свой Обок и носа не казали к берегам Сагалло – один-единственный раз прислали судно, чтобы забрать тела погибших. Из газет, которые регулярно, хотя и нечасто, доставляли арабские каботажные суда, поселенцы знали, что Париж бомбардирует Санкт-Петербург гневными нотами по поводу инцидента, но видимых последствий это пока не имело – и, как не раз говорил Матвею Казанков, иметь, скорее всего и не будет. Так что желающих посягнуть на российский флаг, развевающийся над спешно восстанавливаемой башней форта Сагалло, не находилось. Прежний, ашиновский штандарт в виде того же бело-красно-синего полотнища, перечерченного жёлтым косым крестом, был спущен на следующий день после нападения и послужил покровом для гроба основателя Новой Москвы, беспокойного атамана, сложившего свою буйную голову при отражении высадившегося у Сагалло частей французского иностранного Легиона. Могила его недалеко от крепости – там и лежит Николай Ашинов, вместе с недоучившимся студентом-землемером Егором и другими, кто погиб, защищая первый оплот Российской империи на африканском континенте.

Сама башня отчётливо рисовалась на фоне пронзительно голубого абиссинского неба, венчая нависшую над берегом громаду крепости. Впрочем, поправил себя Матвей, не такая уж громадина – разве что на фоне глинобитных афарских хижин да построек собственно Новой Москвы, дощатых бараков и совершенно малороссийских мазанок крытых вместо соломы пальмовыми листьями – другого он здесь и не видел. Но ничего, скоро всё изменится – недаром сгружают сейчас со «Смоленска» связки досок и сосновые брусья, которым назначено стать материалом будущего большого строительства…

От уреза воды крепостные стены отделяла неширокая береговая полоса – поначалу плоская, она шагов через сто поднималась к самым древним стенам. На этом склоне (Казанков именовал его по-военному, «гласис»)до сих пор различаются наполовину занесённые песком траншеи, где укрывались русские стрелки, да многочисленные воронки – отметины, оставленные французскими снарядами. Крепость тоже носила следы артиллерийского обстрела – в тех местах, где старинная кладка не выдержала, подалась стали и чугуну, зияли уродливые проломы, частично уже заделанные бутовым камнем на известковом растворе.

– Как продвигается ваше обучение? – осведомился моряк. Молодой человек посмотрел на него с удивлением – не далее, как вчера, Казанков присутствовал на «практических занятиях», когда он под руководством мичмана-минёра с «Бобра» постигал науку использования гальванических батарей для производства взрыва камуфлета. Этим мудрёным термином мичман обозвал проделанный в скалистом грунте вертикальный шурф глубиной пять футов и диаметром в полфута. Для этого пришлось позаимствовать железный бур, с помощью которого поселенцы сооружали в этой скупой на пресную воду местности колодцы; заложенный в «камуфлет» заряд чёрного пороха вызвал сотрясение почвы в полусотне шагов, а на месте шурфа образовалась довольно солидная яма от просадки грунта – камуфлет, как вид подземного заряда, объяснил минёр, тем и отличается от других видов взрывных работ, что не производит выброса грунта на поверхность.

– Всё хорошо, Сергей Ильич! – отозвался Матвей. Я только не очень понимаю, зачем мне учиться устраивать подземные мины? Подводные – это ещё туда-сюда, а вот подземные? Мы что, крепости штурмовать собираемся или, наоборот, вести контрминные работы?

– Вениамину Палычу виднее. – отозвался моряк. – Раз уж он настоял, чтобы вы прошли именно такое обучение – значит, у него были на то свои резоны.

Молодой человек кивнул. И ведь не поспоришь – его покровитель, штабс-капитан Остелецкий ещё в Москве взявший троих молодых энтузиастов, в число коих входил и гимназист Матвей Анисимов, под своё покровительство и устроивший их участие в поучаствовать в авантюрном предприятии Николая Ашинова, не раз демонстрировал, что знает, что делает. Да и самому Матвею учёба нравилась – это вам не гимназическая зубрёжка с опостылевшей латынью, греческим и прочими никчёмными премудростями, вроде истории древнего мира. Хотя насчёт последнего штабс-капитан был с ним категорически не согласен: «История – весьма важная наука, молодые люди… – не раз говорил он своим подопечным. – Не зная её, вы не сможете разобраться в хитросплетениях современной политики и обязательно ввяжетесь в какую-нибудь идиотскую историю». Последнее было прямым намёком на недавнее прошлое всех троих – перед тем, как отправиться в Абиссинию, они приняли некоторое участие в противоправительственной деятельности. Правда, в случае Матвея она ограничилась планами по изготовленью самодельной бомбы, чтобы взорвать ею ненавистного смотрителя казённой гимназии, виновного в исключении из учебного заведения товарища Матвея. Не перенеся позора и краха всех своих надежд, несчастный наложил на себя руки; сам же Матвей оказался более везучим, поскольку встретился с будущим своим наставником до того, как попытался осуществить свои планы, избегнув, таким образом, ареста, суда, каторги.

– Есть основания полагать, что вашему ученичеству скоро придёт конец. – сказал Казанков, извлекая из-за обшлага конверт. Вот-с, извольте: Вениамин Палыч просит взять вас с собой во Владивосток, куда мне самому предписано отправиться на «Смоленске» вместе с командой наших морских пластунов.

– А как же «Бобр»? – спросил Матвей, изо всех сил стараясь не показывать, насколько он поражён полученным известием. – Его же только-только с мели сняли, и пробоину изнутри деревом заделали для временного укрепления пластыря! И что мне-то делать во Владивостоке? Я же не моряк, проку вам от меня ни на грош…

– «Бобр» мне предписывается сдать старшему офицеру, а самому следовать на Сибирскую флотилию для получения нового назначения. – сухо ответил Остелецкий, ненавязчиво давая понять чересчур любопытному собеседнику, что служебные дела его вообще-то не касаются. – отволокут кораблик в Аден, а там поставят в сухой док на ремонт – благо, турки привели его в порядок.

– И вот, кстати – что там слышно о нашем медикусе? Вениамин Палыч велел поинтересоваться, не составит ли он нам компанию?

– Это вряд ли, Сергей Ильич. – Матвей помотал головой. – Он уже две недели как при дворе негуса, в роли придворного врача. Письма только пишет – восхищается нравами и обычаями абиссинцев, а так же строит планы на большую научную деятельность, только вот с текущими делами разберётся…

Моряк пожал плечами.

– Ну, на нет и суда нет. Как говорится: хозяин барин, хочет – живёт, хочет – удавится. Да Вениамин Палыч не слишком-то и рассчитывал на его согласие, поскольку прислал со «Смоленском» ящик с медикаментами и всяким врачебным инструментом, а так же полпуда книг и учебников по медицине и анатомии. Раз уж не сподобился, как полагается, закончить курс в Университете – пускай здесь доучивается!

Матвей кивнул. Тимофей, один из двух его спутников ещё с самой Москвы, покинул ради ашиновского предприятия третий курс медицинского факультета, но полагал, что полученных знаний ему вполне хватит для того, чтобы развернуть медицинскую практику здесь, на Чёрном Континенте. Третий их товарищ по путешествию, землемер-недоучка по имени Егор – вольнодумец и сторонник антигосударственной деятельности, оставивший ради поисков приключений Межевой институт – упокоился в сухой абиссинской земле рядом с атаманом Ашиновым и другими поселенцами.

– Не забыть присмотреть, чтобы посылка отправилась к нему с ближайшим караваном. – озабоченно сказал Казанков. – А нам с вами, Матвей, пора собирать вещи, как только закончится разгрузка, сразу и уходим! «Смоленск» лишнего дня ждать не будет, они и так уже порядочно запаздывают. В Аден заходить нет нужды – пойдём прямиком через Индийский океан, в Батавию, а уж оттуда уже во Владивосток. Так что можете радоваться: совершите почти что кругосветное путешествие, а то, может и случится замкнуть колечко. Жизнь – она ведь неизвестно как может повернуться! А что там для вас готовит Вениамин Палыч, расспрашивать меня не нужно. Сам знаю не больше вашего – вот прибудем на место, там, даст бог, и прояснится…

* * *

– Сергей Ильич, а правда, что вы с господином штабс-капитаном вместе в Перу были, когда они там с чилийцами воевали? – спросил Матвей. Они стояли на полубаке и лениво разглядывали волны, катящиеся вместе с пароходом к осту. Делать было совершенно нечего, несмотря на довольно плотное расписание учебных занятий, составленное для него Казанковым. Учёба – дело хорошее, конечно, но поди-ка усиди за книгами, когда океан такой волшебно-лазурный, стайки летучих рыб то и дело вспархивают над водной гладью, спасаясь от дельфинов. Чаек сопровождавших их первые день-два пути, когда «Смоленск» прощально взревев гудком, оставил за кормой Сагалло, залив Таджура и вообще, Африку, не видать – только альбатрос, одинокий странник океанских просторов, кружит где-то высоко над мачтами. Митяй не впервые совершал дальние морские переходы – на пути в Абиссинию им пришлось пересечь Чёрное, Мраморное и восточную часть Средиземного моря – но это не шло ни в какое сравнение с океаном. Тогда они почти всегда были ввиду берегов, а сейчас – уже который день вокруг до любой из сторон горизонта лишь бесконечный океанский простор. Пароход словно застыл посреди синего круга, и лишь белые усы, разбегающиеся из-под форштевня, выдают, что они всё же движутся, с каждыми пройденными сутками наматывая на гребной вал новые сотни миль. Сколько их ещё осталось до голландского порта Батавия, где запланирована остановка для бункеровки и пополнения припасов провизии и пресной воды – пять, шесть тысяч? Океанская гладь сияла под солнцем, и Матвею временами казалось, что нет в мире ничего, кроме этой палубы под ногами, да слепящего зеркала расплавленного серебра до самого горизонта, где оно сливается с небом…

– Это от кого ты такое услышал? – моряк с подозрением покосился на своего юного собеседника. – Постой, дай-ка угадаю… Осадчий протрепался, так? Ну, я ему холку намылю, а Вениамин ещё и добавит, когда придём во Владивосток, насидится на гауптвахте! Нашёл, о чём языком болтать – дело-то сугубо секретное…

Матвей принялся, было, разубеждать Казанкова, но по выражению глаз, по прыгающим в уголках смешинкам, понял, что спутник его не очень-то и сердится. Да и то сказать – теперь он, вчерашний гимназист и несостоявшийся бомбометатель, доверенных помощниках штабс-капитана Остелецкого. Тот скрывал свою истинную сущность под личиной военного топографа, посланного с экспедицией Ашинова для составления карт Новой Москвы и прилегающих к ней территорий, но Матвея обмануть не удалось. Юноша быстро разгадал, что новый покровитель состоит в каком-то секретном департаменте и занимался чем-то, о чём простым смертным знать не полагалось. Но себя-то вчерашний гимназист теперь к простым смертным не причислял, а потому полагал, что имеет право хотя бы одним глазком заглянуть под покров тайны, окутывающий деятельность его новых знакомых!

Казанков был, похоже, с ним согласен, потому что не отправился прямо сейчас мылить холку проштрафившемуся унтеру, а слегка переменив позу, заговорил:

– Раз уж вы, друг мой, теперь так хорошо осведомлены, чего уж скрывать! Было дело, было… Правда, в Южную Америку мы с Вениамином Палычем попали разными путями – я через Североамериканские Штаты, откуда перегонял военные корабли, закупленные правительством Перу, а он на яхте нашего доброго знакомого, барона Греве, с противоположной стороны света – тогда они пересекли Атлантику, обогнули мыс Горн и подошли к берегам Чили с юга. Кстати, Вениамин рассказывал, будто у мыса Горн они видели самого настоящего Летучего Голландца – в точности, как в известной легенде, с огнями Святого Эльма на ноках реев, с изодранными в клочья парусами. Да и сам он светился мертвенным каким-то светом, ни дать ни взять, кладбищенский призрак…

И принялся рассказывать Матвею о своих приключениях во время войны, успевшей уже получить название Второй Тихоокеанской – старательно, как заметил юноша, избегая при этом некоторых деталей, дальше разговор перешёл на события 1878-го года, когда трое друзей, выпускников Морского Корпуса, угодили прямиком в горнило Балканской войны и, каждый на свой манер, внесли лепту в победу русского оружия. Матвей узнал, что сам Казанков остался тогда на Балтике, получив назначение на башенную броненосную лодку «Стрелец», Вместе с другими мониторами он сначала принял участие в отражении атаки английской броненосной эскадры против Кронштадта, а позже сам командовал «Стрельцом» при Свеаборге – морской баталии, покрывшей неувядаемой славой Андреевский Флаг, когда эскадра Специальной Службы погибла почти в полном составе, а немногие уцелевшие корабли спустили флаги перед победителями.

За балтийской кампанией последовал дальний океанский поход на коммерческом крейсере «Москва» – вооружённом пароходе общества «Доброфлот», отправленном вокруг Африки в Индийский океан с секретным заданием. Оно состояло в разрушении маяков на Мысе Доброй надежды, что должно было повредить торговому судоходству, на котором только и держалась Британская империя. Закончился этот рейд яростной схваткой с британскими крейсерами у берегов Занзибара, когда «Москва» спасла от верной гибели команду русского клипера «Крейсер» и вынудила англичан с позором ретироваться. Кстати, упомянул Казанков, на «Крейсере» тогда служил наш с Вениамином Палычем товарищ по Морскому Корпусу, барон Греве. Он ещё потерял в этом бою кисть руки, едва не умер от потери крови – но всё же сумел выкарабкаться, хотя и оставил после этого русскую службу. Однако судьба щедро вознаградила его за эту утрату – во время рейда по Индийскому океану, «Крейсер», в числе прочих «призов», захватил бельгийский пароход с грузом военного снаряжения и оружия, предназначенный индийским королевским частям. На борту этого судна – построенного, надо сказать таким образом, что оно могло не только перевозить грузы, но и служить для увеселительных путешествий, – оказалась его хозяйка, вдова крупного бельгийского предпринимателя и хозяина крупной пароходной компании. Груз «Луизы-Марии» (так называлось судно) был конфискован в пользу российской казны, а очаровательная судовладелица не устояла перед чарами молодого, отчаянно храброго и весьма привлекательного барона – а может, наоборот, это она поймала его в сети своего очарования, угадав в Греве родственную авантюристическую душу. Так или иначе, ещё на больничной койке он сделал ей предложение, которое и было с благосклонностью принято. Затем последовала отставка и новая жизнь судовладельца, аристократа и хозяина замка в королевстве Бельгия, где барон проводил совсем немного времени, пользуясь возможностью отправиться в любой конец света на собственном судне – разумеется, в сопровождении супруги. Именно под такое путешествие и было обставлено плавание к берегам Чили, в котором барона и его жену сопровождал Вениамин Остелецкий и команда «морских пластунов», в которой и состоял тогда трепло Осадчий…

Но, стоило Матвею пуститься в расспросы о прошлом третьего из бывших мичманов, Казанков стал куда менее откровенным. Из этого юноша понял, что сотрудничество Остелецкого с секретной службой Адмиралтейства началось довольно рано, и детали его по-прежнему хранились в папочке, совать нос в которую категорически не следовало. Впрочем, хватило и того, что Казанков всё же счёл возможным рассказать – теперь вчерашний гимназист спал, и видел, как он примет участие в какой-нибудь чрезвычайно секретной операции, затеянной его наставниками. И, несомненно, добьётся успеха признания, славы, потому что как же может быть иначе?

Среди прочего, Казанков упомянул и о трагической кончине своей невесты, погибшей от взрыва той же бомбы, что убила Государя Императора. Упомянул он и о том, что отец Нины, бывший командир «Стрельца», под чьим началом Сергей Ильич начинал службу, впоследствии участвовал в походе русского броненосного отряда адмирала Бутакова к берегам Северной Америки. Поход этот закончился сражением в Чесапикском заливе, в котором русские хоть и не сделали ни единого выстрела, но всё же немало поспособствовали разгрому британской эскадры Эдварда Ингфилда. После войны Иван Фёдорович Повалишин (так звали отца Нины) некоторое время оставался на службе, но вскоре подал в отставку – только для того, чтобы по приглашению правительства Перу принять командование над закупленными в Североамериканских Штатах боевыми кораблями и вместе с ними поучаствовать в морской кампании против Чили, закончившейся решительной победой перуанцев. За это Повалишин получил от правительства республики адмиральские эполеты и солидное содержание, но на службу, что русскую, что перуанскую, уже не вернулся – вышел в отставку, теперь уже окончательно, имея в виду посвятить себя науке археологии и изучению древних погибших цивилизаций южноамериканского континента.

Это было весьма увлекательно, но… Матвея в самое сердце поразило то, какой яростью пылали глаза собеседника, когда тот говорил о бомбе террориста, убившей Нину – и юноша искренне порадовался, что вовремя свернул с этой тропинки, не успев наделать непоправимых глупостей.

Между прочим, Казанков упомянул и о человеке, с которым им не раз доводилось сталкиваться в жестоком противостоянии – этот агент британских секретных служб, своего рода злой гений, не раз становившийся на пути троих друзей, и в особенности, «штабс-капитана», Вениамина Остелецкого, столкнувшегося с этой зловещей фигурой в самом конце войны, в Порт-Саиде, где тот организовал похищение секретной дипломатический переписки из резиденции германского посланника. Матвей, сопоставив услышанное с недавними событиями в Абиссинии начал догадываться, что речь шла всё о том же Ричарде Бёртоне – путешественнике, писателе и авантюристе, совмещавшем все эти увлекательные занятия с шпионажем в интересах британской короны. Ведь именно он заварил кровавую кашу в заливе Таджура, закончившуюся бомбардировкой форта Сагалло, морским сражением и гибелью сотен людей с обеих сторон конфликта. Что ж, подумал молодой человек, остаётся надеяться, что им-то с Бёртоном встретиться не придётся. С каждым оборотом винта «Смоленск» уносил их всё дальше от африканского континента, где и пребывает сейчас – Матвей в этом не сомневался – этот загадочный и опасный человек.

II

Северная Африка,

Испанское Марокко

Сеута

Небо над городом было бездонно-голубым, и редкие облака неторопливо плывущие на восток, со стороны Атлантики, отражались в глубокой средиземноморской синеве. Вода в гавани без морщинки, без складочки, словно расстеленный на столе парижского закройщика шёлк – лишь пестрят кое-где белые чёрточки чаек, да громоздятся на аквамариновой глади чёрные, тяжкие утюги боевых кораблей. На том, что ближе к берегу, взвились на мачте разноцветные флажки, звонко пропел горн. Спустя несколько секунд на втором корабле повторили сигнал – сначала поползла вверх по фалам грот-мачты гирлянда сигналов, секундой спустя ответил и горн – серебряной, рассыпчатой трелью с кормы, где бессильно свешивался в безветрии красно-жёлтый флаг, а ниже, под полукруглым балконом красовалась надраенная до предписанного военно-морским уставом блеска надпись большими позолоченными буквами.

– «Нумансия». – прочёл один из мужчин, сидящих за столиком на террасе кафе. – Если память мне не изменяет – флагман адмирала Нуньеса в сражении при Кальяо, состоявшемся без малого двадцать лет назад.

Говоривший целиком подходил под хрестоматийный образ путешествующего британского джентльмена – высокий, сухопарый, лет тридцати пяти-сорока, в сюртуке из светлого полотна и таких же бриджах, заправленных в шнурованные сапоги. Его головной убор, тропический пробковый шлем обтянутый парусиной, лежал тут же, на соседнем стуле, рядом со стеком для верховой езды – массивным, чёрного африканского дерева с накладками из серебра и набалдашником из слоновой кости. Но внимательный наблюдатель, несомненно, отметил бы отсутствие на сапогах джентльмена шпор, а так же налёта пыли – обязательных атрибутов путешествующего верхом – а, следовательно, этот щегольской аксессуар был, скорее, символом статуса владельца.

– Она самая и есть. – кивнул второй мужчина. Этот, в отличие от своего собеседника, мало напоминал джентльмена – скорее уж, пирата времён королевы Елизаветы, нацепившего на себя платье английского моряка торгового флота куда более цивилизованных времён. Полотняный изрядно потрёпанный бушлат, из-под которого выглядывала нательная рубашка в крупную, на французский манер, сине-белую полоску, парусиновые штаны, грубые матросские башмаки. Облик кровожадного буканьера, грозы Карибов, дополнял глубокий, неправильной формы шрам на левой щеке, чрезвычайно уродовавший его владельца, а так же массивная золотая серьга в левом ухе. Руки его, далеко высовывавшиеся из рукавов бушлата, были остальному под стать – грубые, одинаково привычные и к прикладу ружья, и к корабельному канату и к рукояти топора. Возраст мужчины угадывался с трудом – судя по обильно пробивающейся в черных некогда как смоль волосах седине, он давным разменял пятый десяток.

– «Нумансия» и есть, тут вы правы… мистер Смит. – повторил владелец шрама. Обращение к собеседнику он выделил особо. – Кстати, второе судно, фрегат «Регина Бланка» тоже участвовала в этой баталии – и даже отличилась, подбив своими орудиями одну из бронированных башен перуанской береговой батареи.

Оба собеседника говорили о кораблях, используя женский род, что указывало на их происхождение – для англичанина любое судно всегда «she», леди.

– Верю вам на слово… мистер ван дер Вриз. – уголок рта джентльмена дёрнулся в подобии улыбке. – Или вас следует называть как-то иначе?

– Мейстер Клаас ван дер Вриз, трансваальский скотопромышленник, остался в прошлом. С вашего позволения, теперь я Жоао-Мария Режгате, до недавнего времени состоял помощником судового плотника на барке «Виана-ду-Каштелу». Вон он, кстати, у самого брекватера…

И кивнул на полускрытый корпусами военных кораблей изящный белый корпус трёхмачтового коммерческого парусника.

– Как вы угодили в подданные его величества Луиша Первого – не секрет?

– Какие уж тут секреты. – ухмыльнулся «боцман». После завершения известной вам операции я отбыл на германском пакетботе в Басру, а оттуда – на Цейлон. Там завербовался на парусник, следовавший в Амстердам с грузом чая, а когда тот зашёл на острова Зелёного мыса чтобы поправить такелаж, разболтавшийся при прохождении через полосу штормов – распрощался с голландским экипажем и две недели ждал подходящего судна, следующего в какой-нибудь из средиземноморских портов. Кстати, оттуда я послал с попутным пакетботом депешу, извещающую, что буду ждать вас здесь, в Сеуте.

– Изрядный крюк… – заметил Смит. – Могли бы отправиться в Занзибар, а то и напрямую, в Капскую колонию, сэкономили бы уйму времени.

– Те, кому пришло бы в голову меня разыскивать, наверняка подумали бы точно так же. – отпарировал носитель шрама. – А в Капской колонии – как и где угодно в Южной Африки, – я буду на виду. Тем более, дело сделано, куда спешить-то? Или ваше начальство чем-то не удовлетворено?

– Ну что вы, мистер… Жоао, я не ошибся? Вы блестяще справились с операцией.

– Несмотря на то, что русским, похоже, удалось закрепиться в Абиссинии надолго?

– Вы удивитесь, но сие обстоятельство даже играет нам на руку. Это не нравится не только нам, но и французам. После известных событий в заливе Таджура между Парижем и Санкт-Петербургом пробежала чёрная кошка, так что можно с уверенностью сказать: мы своего добились полностью. К тому же угольная станция флота, которую они, надо полагать, спешно начнут строить в Сагалло, не имеет такого уж большого значения как раньше, когда Аден принадлежал Британии. Теперь там, увы, хозяйничают турки, и русский флот чувствует себя в Адене как дома.

– Вот и русские военные корабли, прогнавшие французскую эскадру, вышли из Адена…

– Именно это я и имел в виду. – согласно кивнул Смит. – Политические дивиденды, таким образом, очевидны, и стоит лишь немного их подогреть – можно будет надеяться на перемены в политических раскладах в Европе. И это тем проще будет сделать, что французы уже давно косо смотрят на согласие, царящее в русско-германских отношениях.

– И как же мы этого добьёмся?

– Разными способами – дипломатическими торговыми… и прочими. Кстати, одним из этих «прочих» займётесь именно вы. Помнится, мы с вами в беседе упомянули войну между республикой Перу и Испанией?

– Да, нелепый конфликт двадцатилетней давности – впрочем, других на этом континенте и не бывает. – подтвердил мужчина со шрамом. – Признаться, мистер Смит, я сразу подумал, что вы неспроста затронули эту тему.

– Вам не откажешь в проницательности. – тонко улыбнулся джентльмен. – Так вот, сэр Фрэнсис… вы же позволите называть вас так в беседе тет-а-тет? – так вот, рад сообщить вам, что пришла пора взять реванш у ваших старых друзей. И воспользоваться для этого предстоит тем же методом, что однажды принёс им успех. По-моему, это будет только справедливо.

– И что же это за метод? – шрам, и без того пугающий, исказила усмешка.

– В своё время мы об этом поговорим подробнее. А пока – вот, полюбопытствуйте…

Джентльмен снял со стола пробковый шлем. Под ним обнаружилась тощая стопка газет; её он и подтолкнул к собеседнику а сам достал из кожаного с серебряными уголками портсигара бледно-зелёную турецкую пахитосу и принялся с видимым удовольствием её раскуривать.

* * *

Газета «С.-Петербургские ведомости»

Российская Империя, С-Петербург.

«С Дворцовой Площади сообщают: вчера Его Высокопревосходительство посол Третьей Республики мсье Эмиль Флуаранс вручил министру иностранных дел Российской Империи Н. И. Гирсу ноту, касательно таджурского инцидента – уже третью за прошедшие полтора месяца. Предыдущие две ноты остались без ответа; на этой же Его Императорское Величество Государь Александр Александрович собственноручно начертать соизволил:

„Где раз пóднят рýсский флаг, он уже спускáться не дóлжен.“

Наши читатели, несомненно, помнят, что эти слова произнёс дед царствующего императора, Николай Александрович по поводу основания в устье реки Амур военно-административного поселения Николаевский пост (ныне город Николаев). Это высказывание ясно даёт понять французской стороне, что об оставлении форта Сагалло не может идти речи – как и о выплате денежных компенсаций гражданам Третьей Республики, пострадавшим в ходе инцидента…

В тот же день официальный журнал Императорского Флота „Морской сборник“ опубликовал большую статью капитана I-го ранга N. В ней подробно рассматриваются проекты устройства в станице Новая Москва (бывш. египетская крепость Сагалло) военно-морского поста в причалами, провиантскими магазинами и угольной станцией, где могли бы делать остановки военные и коммерческие суда, следующие на Дальний Восток…»

* * *

Ежедневная газета «Московские ведомости»

Российская Империя, Москва.

«Нам пишут из Парижа:

4 августа 188… года французский боевой отряд под командой контр-адмирала Леспе пересекла Формозский пролив и появилась в видимости китайского города Цзилун, что стоит на севере Формозы, являясь основой обороны китайцев в этой части острова. В состав отряда входил крейсера „Байярд“, „Ля Глиссоньер“ и канлодка „Лютен“, а так же присоединившийся к ним крейсер „Вийяр“; флагманский „Байярд“ нёс на борту десантную роту морских стрелков.

Контр-адмирал потребовал сдать форты Цзилуна до восьми часов утра следующего дня. Напоминание о заключённом между Империей Цин и Третьей Республикой мире и идущих в настоящий момент переговорах, сделанное комендантом китайского гарнизона, адмирал оставил без внимания.

Китайцы в свою очередь проигнорировали французский демарш, и в 8 часов утра корабли открыли бомбардирование береговой форта в восточной оконечности гавани Цзилуна. Китайцы ответили незамедлительно, однако разрушительная сила их старых дульнозарядных пушек не шла ни в какое сравнение с тяжёлыми орудиями французских судов. Вскоре позиции защитников форта были полностью разрушены, взлетел на воздух склад боеприпасов, а возникший пожар распространился на казармы гарнизона и соседнюю деревню. Спустя два часа после начала обстрела, на берег высадились две сотни морских пехотинцев, сумевших там закрепиться. Примерно в 3 часа пополудни французские сапёры сумели заминировать и взорвать на воздух уцелевшие укрепления китайцев и те, потеряв около 60-ти человек в панике отступили.

Но этим успехам французов и ограничились. Когда на следующее утро стрелки попытались продвинуться вглубь острова, имея своей целью занять угольные шахты близ селения Пей-Тао, они к своему удивлению обнаружили, что сделать это невозможно: все дороги перекрывали воинские отряды циньцев. Командующий обороной генерал Лю Минцюань не терял времени, и уже утром двум сотням французов противостояла вся пятитысячная китайская армия, поддерживаемая многочисленными, хотя и скверно вооружёнными (по большей части, холодным оружием) отрядами ополченцев.

Один из французских офицеров, принимавших участие в высадке, пишет: „…весь Тайвань на стороне Цин. Если мы встречаемся с какими-либо тайваньскими аборигенами, можно не сомневаться – это циньские партизаны…“

В результате завязавшегося тяжёлого боя французы вынуждены были оставить Цзилун и вернуться на корабли. Свои потери они оценили в двух убитых и 11 раненых; китайцы же сообщали о том, что убито „много больше ста французов“. Скорее всего, одни преуменьшили, а другие преувеличили. Цинцы в любом случае понесли намного большие потери, что ни одной из сторон не оспаривается.

Видя неуспех десанта, контр-адмирал Леспе вынужден был покинуть Формозу и увести свои корабли обратно, но соединение с эскадрой адмирала Курбэ…»

* * *

И как это вы сумели раздобыть здесь, в Испанском Марокко относительно свежую русскую прессу? – сказал тот, кого назвали сэром Фрэнсисом. За несколько минут он наскоро просмотрел предложенные газеты. Такая скорость, вероятно, объяснялась тем, что некоторые статьи были заранее отчёркнуты карандашом – на них-то и сосредоточил своё внимание мнимый португальский моряк.

– Никакой загадки тут нет, пару дней назад в Сеуту зашёл русский коммерческий пароход, совершающий рейс из Одессы в Нью Йорк – у них протекли холодильники, пришлось спешно чиниться – вот сотрудник нашего консульства и подсуетился. А вообще-то две недели – не такие уж и свежие, эти русские как всегда, не торопятся…

– Поверьте, мистер Смит, когда надо, они могут быть очень быстрыми.

– Вам ли не знать… – уголок рта джентльмена дёрнулся в подобии саркастической усмешки. – Итак, что вы скажете по поводу прочитанного?

– Подожду ваших пояснений. – отозвался владелец шрама. – Я пока знаю слишком мало, и не хотелось бы гадать на кофейной гуще.

Мистер Смит кивнул, соглашаясь.

– Перво-наперво стоит отметить, что теперь, после разгрома китайского флота при Фучжоу и неудачной французской высадки на Формозе, конфликт между Францией и циньским Китаем окончательно превратился в полноценные вооружённые действия. Не хватает только официального разрыва отношения и объявления войны – но в Азии, как вам хорошо известно, подобным формальностям придают мало значения. Экспедиция на Формозу ясно показывает, что французы, скорее всего, не решатся на вторжение в материковый Китай – армия циньцев, хоть и скверно вооружена и ещё хуже управляется, слишком многочисленна для французских экспедиционных сил. Везти же войска на другой конец света парижские стратеги, скорее всего, не решатся. Отсюда следует вывод: боевые действия ограничатся островом Формоза и северными районами провинции Тонкин, граничащими с Китаем; кроме того, они наверняка развернутся на море. И как раз здесь приходит время поговорить об операции, которые провели наши русские оппоненты во время столь несчастливо сложившейся для нас войны между Чили и коалиции Перу и Боливии.

Сэр Фрэнсис поморщился – последнее замечание явно не доставило ему удовольствия.

– Да, они тогда довольно удачно нас переиграли. Кстати, я сразу понял, что вы недаром помянули испано-перуанскую войну…

– Как я уже имел удовольствие отметить, пришла очередь взять реванш. – джентльмен постучал портсигаром по газетной стопке. Если наши сведения верны, то Париж собирается отправить на помощь адмиралу Курбэ несколько новых боевых кораблей – два, может, три, подробности пока неизвестны. Китайцы же со своей стороны предприняли попытку ускорить работы на двух броненосцах и двух канонерских лодках, заказы на которые размещены на германских верфях. Все четыре корабля действительно спущены на воду и закончены достройкой в небывало короткие сроки. Однако, благодаря давлению со стороны Франции, Германия объявила, что передача готовых кораблей заказчику откладывается, и теперь Китай получит свои броненосцы не раньше окончания конфликта с Третьей Республикой.

– Германцы пошли на поводу у лягушатников? – владелец шрама покачал головой. – Признаться, вы сумели меня удивить!

– Тем не менее, это так. Ходят слухи, что те взамен пообещали подержать колониальные аппетиты Берлина здесь, в Северной Африке, в том числе, и в Марокко.

Бывший помощник судового плотника помолчал, покопался в кармане, извлёк замшевый кисет и обгрызенную пенковую трубку и принялся её раскуривать. Запах крепчайшего виргинского табака поплыл над столиком; Собеседник, унюхав столь неизысканный аромат, слегка поморщился, что было оставлено без внимания.

– Ясно. И при чём же здесь мы? – спросил хозяин шрама, сделав две глубокие затяжки.

– Таким образом, броненосцы и канонерки как бы подвисли в воздухе. – джентльмен сделал вид, что не заметил нарочитой бестактности визави. – Флот кайзера тоже не собирается выкупать контракт, а китайцы отказались переводить оставшиеся денежные средства до получения кораблей. Судостроители таким образом терпят убытки. Наш план состоит в том, чтобы их канонерки выкупила некая третья страна, желательно, латиноамериканская – а там подумаем, куда им следует отправиться.

– И что это нам даёт?

– По-моему, ответ очевиден. В настоящий момент французы не в состоянии выделить для действий в Индокитае достаточно сильное соединение – потери в недавней войне вынуждают их держать оставшиеся корабли первой линии в Ла-Манше и во Французской Гвиане. Таким образом, то, что отправится к берегам Китая, будет набрано, как говорят проданные царя Александра, с миру по нитке.

Последние слова он произнёс по-русски, с сильным британским акцентом.

– Вы владеете русским? – осведомился тот, кого именовали сэром Фрэнсисом. В отличие от собеседника, его русский сделал бы честь любому выпускнику Императорского Университета.

– Вас это удивляет? Полезно знать язык самого опасного противника Империи. Впрочем, мои познания в этой области и близко не сравнятся с вашими. Сколько вы знаете, девять, десять?

– Двадцать шесть. Но мы отвлеклись мистер… э-э-э… Смит.

– Разумеется, простите. Так вот, французы отправят в Индокитай объедки со своего стола, возможно, усилив их одним или двумя кораблями, из числа спешно достраиваемых на верфях Третьей республики. У китайцев же имеется неплохо сбалансированный флот – по общему признанию, сильнейший среди флотов неевропейских держав. Правда, в июле этого года они получили чувствительный удар при Фучжоу, когда эскадра под предводительством адмирала Курбэ наголову разгромил Фуцзянский флот, пустив на дно десяток боевых кораблей, не потеряв при этом ни одного своего. Но этот флот отнюдь не был сильнейшим из военно-морских соединений империи Цин. И если французы столкнуться с несравненно более сильным Бэйянским флотом, получившим к тому же подкрепление в виде хотя бы половины китайского заказа – я бы десять раз подумал, на чью победу ставить. А если к тому же выяснится, что реализации этого плана поспособствовали секретные службы России – как вы думаете, это обрадует Париж?

– Полагаю, они будут в ярости. – шрам снова исказила улыбка, на этот раз с оттенком злорадства. – Особенно если учесть, что русские только что утёрли им нос в заливе Таджура…

– Не без вашей помощи, сэр Фрэнсис, не без вашей помощи!

– А перуанцы-то пожелают приобрести эти суда?

– Они уже проявили к ним интерес – правда, пока разговоры идут только о канонерках. Республике, видите ли, слишком дорого обошлась победа в войне с Чили. Однако мы устроим им кредит в каком-нибудь из американских или швейцарских банков на чрезвычайно выгодных условиях – через третьих лиц, разумеется.

– Значит, проблема в том, чтобы организовать передачу кораблей Китаю?..

– …а так же обставить эту комбинацию так, чтобы ни у кого не возникло сомнений в причастности России. Лучше всего, если удастся нанять для экипажей русских отставных моряков, даже и офицеров. В идеале, если командовать этим соединением тоже будет русский.

Над столиком повисло молчание. Трубка, пристроенная на край хрустальной пепельнице, курилась вонючим голубоватым дымком.

– И вы обратились ко мне?

Мистер Смит усмехнулся – снова одним уголком рта.

– К кому ж ещё? Я, в отличие от иных чинов из управления военно-морской разведки, не собираюсь попрекать вас южноамериканским провалом. Куда важнее, что вы хорошо знакомы с состоянием дел в регионе, и к тому же действовать придётся в некотором смысле и против русских – а у вас с ними старые счёты, не так ли?

Пауза, потом кивок.

– Так вы согласны?

– Вы же не сомневались в ответе – буркнул сэр Фрэнсис. – Но у меня есть условие.

– Какое именно?

– С этого момента руководство операцией осуществляется исключительно через меня. Все сведения о составных частях плана будут известны только мне; вам же придётся удовольствоваться только самыми общими контурами, да и то, с твёрдым обещанием не делиться ими ни с кем, включая Премьер-министра или первого Морского лорда!

– Вы просите о большом доверии.

– Это непременное условие. Если вы его не примете, то и говорить не о чем. Русская разведка работает всё лучше и лучше – и не хотелось бы ставить успех нашего маленького заговора в зависимость от длины языка какого-нибудь адмиралтейского клерка…

– Что ж… – джентльмен взял со стола стек и покрутил его в пальцах. – Как я понимаю, у вас есть уже соображения по исполнителям, которых вы собираетесь привлечь?

– Несомненно. Но делиться ими я не собираюсь даже с вами. Боюсь, вы сочтёте их слишком… парадоксальными.

III

Египет,

Александрия.

– Всё запомнили, дети ослицы? Ничего не забудете, не напутаете?

Говоривший, высокий мужчина с грубым, словно вырубленным топором смуглым лицом, украшенным на щеке уродливым шрамом. Говорил он резко, на чистом арабском языке, и человек бывалый сразу узнал бы в нём природного обитателя Аравийского полуострова, где, расположены священные для всех мусульман города Мекка и Медина. Те, к кому он обращался – трое оборванцев, чьи физиономии носили следы всех пороков, включая и те, что Пророк настрого запретил правоверным, униженно кланялись, и повторяли, как заведённые: «Да, господин! Всё понятно, господин! Конечно, не забудем, господин!..»

«– И запомните: если кто-нибудь из вас передумает и сбежит – отыщу хоть в Дамаске, хоть в Багдаде, отрежу уши и заставлю сожрать! А потом перережу глотку, как барану, зашью в свиную шкуру и выброшу в самую глубокую выгребную яму еврейского квартала!»

Слова, сказанные мужчиной со шрамом, были обидными, и в иное время бродяги обязательно улучили бы момент и пустили в ход свое оружие – кривые йеменские ножи, называемые «джамбия», которые они прятали под лохмотьями, – но сейчас никто даже и о таком помыслить не смел. И дело было не только в солидной (по их собственным меркам, разумеется) сумме, которую посулил чужак, и даже не в заткнутом за кушак большом револьвере с гранёным стволом и высокой гребенчатой мушкой. Он сам внушал такой безотчётный ужас, что оборванцы, встречаясь с ним взглядами, торопливо отводили глаза и склонялись ещё ниже.

Салех, стоявший справа, тоже покорно потупился, когда пронзительный взор человека со шрамом переместился на него. Он уже не рад был тому, что ответил согласием на вопрос незнакомца, заданный двумя часами раньше – на рыночной площади, где Салех присматривал, что бы украсть, обеспечив себе сухую лепёшку и горсть фиников на ужин. И не просто ответил, а явился в назначенное время в переулок Горшечников, что располагается в двух шагах от границы европейского квартала.

Наниматель пришёл на встречу не один – за его спиной маячил слуга, облачённый, как и хозяин, в белую накидку «аба» из добротной хлопковой ткани – и так же, как он, сжимающий под складками оружие. Так что оборванцам оставалось терпеть, униженно кланяться, да беззвучно бормотать под нос – «ну, погоди, сын шакала, придёт наше время…»

Дело, для которого их наняли, не казалось Салеху чем-то особенно сложным. Предстояло под покровом ночи проникнуть в один из особняков и похитить оттуда женщину, явившуюся, как объяснил человек со шрамом, в Александрию из Европы. Риска, говорил он, никакого: сначала они обезвредят сторожа, после чего войдут в дом и сделают всё дело. Жертву следует связать и заткнуть ей рот, не причиняя, однако, никаких увечий – «если хоть волос упадёт с её головы этой неверной, шкуру сдеру заживо!» Со служанкой же, которая может оказаться в доме, можно не церемониться – лучше всего сразу перерезать горла, пока глупая женщина не переполошила криками весь квартал. После этого добычу следует вынести, завернув в покрывало или ковёр, и отнести в переулок, где будет ждать повозка. А чтобы всё прошло гладко и без лишнего шума, один из троих – с этими словами чужак ткнул пальцем в Салеха, – останется возле крыльца. Он будет прятаться в тени, не привлекая к себе внимания, а если на улице появится военный патруль (солдаты гарнизона изредка совершали обходы квартала, населённого европейцами, которые приплачивали им за поддержание порядка) – подаст подельникам сигнал тревоги, кинув в стекло маленький камешек. «Только смотри, шелудивый верблюд, не выбей стекло, кишки выпущу!..»

Салех против такой роли не возражал – наоборот, обрадовался, поскольку полагал, что для «караульщика» риск будет меньше чем для тех, кому придётся лезть в дом и возиться там с визжащими, сопротивляющимися женщинами. Ещё и кровь проливать придётся, а к этому душа у Салеха совсем не лежала. Нет уж, постоять на стрёме – как называют это в одном далёком городе, стоящем на берегу совсем другого моря, о котором Салех, впрочем, понятия не имел – оно как-то спокойнее, а деньги, обещанные человеком со шрамом, те же…

Всё действительно прошло без сучка, без задоринки. Слуга нанимателя, сопровождавший их до нужного дома, расправился со скучавшим на крыльце, сторожем, поразив его в гортань ловким броском ножа. Не успело тело свалиться на ступени, как убийца бесшумно подскочил к нему, подхватил подмышки и указал спутникам на дверь. Двое подельников Салеха, выхватив из-под лохмотьев ножи, кинулись в дом; сам же он взял ещё дёргающееся тело за ноги и помог оттащить в тень за крыльцом. Слуга, сделав на прощание угрожающий жест, скрылся во тьме, а Салех, с облегчением переведя дух, занялся полезным и привычным делом – обшарил карманы убитого. После чего забился в поглубже в тень, но так, чтобы видеть всё, что происходит на улице перед особняком.

Ожидание не затянулось. Сначала в доме послышалась возня, потом короткий женский вскрик (Салех, услыхав его облился холодным потом), затем что-то шумно упало – и на крыльце возникли двое, волокущих извивающийся свёрток, из которого доносилось невнятное мычание. Не задерживаясь ни на один лишний миг, все трое кинулись прочь, стараясь держаться в тени стен зданий, и спустя несколько минут уже были в переулке. Мужчина со шрамом ждал их, как и было уговорено, возле арбы с высокими колёсами, запряжённой ослом. Он отодвинул уголок ковра, чтобы лунный свет падал на лицо похищенной. Салеху на миг тоже захотелось увидеть её. Он сделал шаг вперёд и вытянул шею, заглядывая через плечо чужака – но, встретившись взглядом с бдительным слугой, под абой которого – Салех помнил это, – прятался нож, на котором, наверное, ещё не высохла кровь убитого сторожа, он попятился и спрятался за спины подельников.

Наниматель остался доволен увиденным. «Хвала Аллаху, она самая!» – буркнул он и кивнул слуге: «Расплатись с собачьими детьми, и пусть навсегда забудут то, что произошло сегодня!» Наступал самый сладостный миг ночного предприятия (не считая обшаривания карманов убитого) – расчёт. Слуга, недовольно бурча, нащупал в складках абы кушак, извлёк из его кошель с монетами. Оборванцы в предвкушении получения платы, столпились перед ним – и не упустили момент, как человек со шрамом извлёк из-под одежды нож и пустил его в ход.

Салех умер последним – «наниматель» распорол ему ножом печень, предварительно зажав рот жёсткой, как подошва, ладонью. Спазм дикой боли пронзил тело оборванца, и, уже погружаясь в кровавую тьму, он успел увидеть, как человек со шрамом дождался, когда слуга спрячет кошель – и, подойдя сзади, текучим, кошачьим движением перехватил гортань и ему. После чего уселся на арбу, поправил ковровый свёрток – и скрылся в лабиринте александрийских улочек, оставив на древней брусчатке кровавые лужи и четыре остывающих трупа.

* * *

Средиземное море,

близ порта Александрия

Утро только-только позолотило небо на востоке, над морем, когда утренний бриз вынес прочь из александрийской гавани старенькую парусную шхуну, совершавшую рейсы между сирийским Триполи, Александрией и греческими портами. Контрабанда была столь же привычным грузом на её борту, как и всякого рода подозрительные личности – а потому, капитан, пожилой, седовласый, с усами как у моржа, грек предпочитал не смотреть в сторону единственной каюты. Вообще-то она принадлежала самому капитану, но пассажир – мужчина лет сорока пяти, европейской наружности, высокий, смуглый, с приметным шрамом на левой щеке – занял её без лишних разговоров для своей спутницы – скорее уж, пленницы, если судить по иным деталям, не укрывшимся от внимания старого моряка. Но это было, конечно, не его дело – документы пассажир предъявил, были очень похожи на настоящие: паспорта подданного королевства Италия и его супруги. А что сама супруга выглядела подозрительно сонной, словно была опоена настоем опия, едва держалась на ногах и за всё время ни разу не показалась из каютки – так это не его дело. Тем более, что наниматель заплатил щедро и, к тому же, вперёд, обещая солидную премию, если они прибудут в пункт назначения, в греческий Пирей в оговоренный срок. В том, что эти деньги не пролетят мимо его кармана, капитан не сомневался: погоды стояли отменные, четырёхбалльный ветер, несущий запах горячего песка из Сахары, наполняет паруса, такелаж и рангоут в полном порядке. Матросы, два египтянина и грек с острова Крит, бегают как подсоленные, а в уголке, который капитан отгородил для себя в кубрике, дожидается бутыль с греческой водкой друзик – а что ещё нужно настоящему морскому волку, чтобы почувствовать себя совершенно удовлетворённым?

Покидая порт, шхуна разошлась бортами со стоящим на бочке русским клипером – и капитан невольно залюбовался изящным, остроносым силуэтом с высокими, слегка откинутыми назад мачтами. Капитан слышал, что клипер задержался в Александрии на пути с дальнего Востока, через Индийский, Красное море, Суэцким каналом – и далее, через Гибралтарский пролив, мимо пушек британской цитадели – на север, в Россию, в Петербург. Это был обычный маршрут русских крейсеров, преподавших недавно унизительный урок владычице морей, Британской Империи. Впрочем, теперь уже бывшей владычице – ничего не поделаешь, мир изменился и уже никогда не будет прежним, и Юнион Джеку придётся потесниться на океанских просторах, где он безраздельно властвовал не одну сотню лет.

Капитан улыбнулся своим и помахал рукой вахтенным, скучающим на полубаке клипера. Те ответили и крикнули что-то в ответ – явно дружелюбное. Русских капитан уважал – его прадед, уроженец Архипелага, состоял в эскадре греческих корсаров, которых Россия вооружала против извечного врага его народа, Османской империи. Правда, сейчас между османами и русскими мир, и всякий моряк в любом средиземноморском порту знает о битве, которую дала турецкая эскадра англичанам здесь, на рейде Александрии – но знают они и о том, что на мостиках османских броненосцев стояли русские капитаны, из пушек стреляли русские комендоры! Северный медведь пришёл на Восточное Средиземноморье всерьёз и надолго; он уже подгрёб под свою тяжкую лапу главную судоходную артерию региона, Суэцкий канал – и даже обосновался на берегах Красного моря, устроив там военно-морской пост и угольную станцию для своих судов, направляющихся на Тихий Океан. Капитана-грека новое положение дел вполне устраивало. С русскими легко было иметь дело – не то, что с высокомерными британцами или коварными, лживыми османами, которые теперь вынуждены вести себя потише.

Русский клипер остался позади, и капитан скомандовал прибавить парусов. Матрос-грек споро расшпилил кливер, ещё двое с уханьем налегли на фал, и треугольный кусок парусины пополз вверх по грота-штагу. Порыв африканского ветра выпукло выгнул его, и шхуна побежала быстрее, прибавив ещё узел к прежнему пятиузловому ходу. Капитан удовлетворённо крякнул, полез, было, в карман за трубкой – и тут увидел стоящего шагах в пяти, у борта, пассажира. Сухое, грубое лицо его, изуродованное глубоким шрамом, сохраняло невозмутимость, однако в глазах, обращённых на русский клипер, полыхала такая злоба, что капитану сделалось не по себе. Впрочем, это его забота, поспешил напомнить себе старый грек; его же дело – довести судно до порта назначения вовремя и, желательно, без происшествий. А уж кто там и за что кого не любит – пусть сами и думают, а ему спокойнее оставаться в неведении.

* * *

Египет, Луксор.

Долина Царей

Бледно-жёлтая с грубо обтёсанными краями каменная плита сдвинулась, поддаваясь усилиям рабочих. Они ещё раз налегли на подсунутые под плиту железные ломы – пронзительный скрип, в открывшуюся щель с сухим шорохом посыпался песок. Барон Карл Густав фон Греве невольно сделал шаг назад – воображение подсказало обонянию хлынувшие из темноты запахи тлена, пыли, и древних бальзамирующих мазей, благовоний, неизвестно как сохранивших свои ароматы за несчётные века, прошедшие с тех пор, как эта плита улеглась на своё место. Но ничего подобного, конечно, не было – не ощущалось даже обычной подземелья сырости и прохлады. Воздух был сух, и если чем и пах – то лишь горячим песком. Он царапал носоглотку не хуже рашпиля, отчего барона уже третий день одолевал сухой раздражающий кашель.

Впрочем, он охотно мирился с этим неудобством – как и с другими, составляющими обязательные атрибуты жизни в лагере археологической экспедиции. Недаром он уже пару лет глотал всё, что попадалось о египетских древностях по большей части, беллетристику и «научные» статьи в популярных иллюстрированных изданиях. Этого вполне хватило, чтобы загореться темой, набирающей с некоторых пор в Европе популярность – даже отпрыск германского кайзера, всерьёз увлёкся ею и собрался даже самолично поучаствовать в раскопках, мечтая о славе Генриха Шлимана, нашедшего легендарную Трою. Тот ведь тоже не был профессиональным археологом, и во многом полагался на удачу и интуицию. С последней у Карла Греве всё было в порядке – правда, проверять сей факт применительно к поиску древностей он пока не пробовал. Но всё же когда-то случается в первый раз? Может, как раз под этой плитой его ждёт неожиданный подарок судьбы?..

В отличие от германского кронпринца, барон не стал откладывать свои намерения в долгий ящик. Воспользовавшись обширными связями супруги, он раздобыл приглашение посетить археологические работы, которые вёл в знаменитой на весь мир Долине Царей Эжен Габо, директор Булакского музея в Каире. Сейчас этот учёный стоял рядом с бароном, командуя рабочими, устанавливающими над входом в гробницу треногу из брёвен – с её помощью плиту предстояло приподнять, открывая ход внутрь. Барон представил, как захрустит под сапогами песок и мелкие камушки когда он, первым за неведомо сколько тысячелетий спустится в зловещий полумрак… Хотя – вряд ли француз уступит ему эту честь… или, всё же, уступит? Это не первое обнаруженное им захоронение – пользуясь записками, составленными другим французским египтологом Эженом Лефебюром, нанёсшим на карты гробницы фараонов Сети Первого и Рамзеса Четвёртого, а так же полудюжины других, чьих имён барон запомнить не удосужился. Слишком много сведений обрушивал на него мсье Габо по вечерам в «штабной» палатке экспедиции – в частности, рассуждениями о намерении расчистить лапы и ступни Сфинкса, между которыми наверняка скрывается маленький храм, а возможно, и вход в подземную гробницу…

Археологией барон увлёкся с подачи своего доброго знакомого, Ивана Фёдоровича Повалишина, капитана первого ранга в отставке. После «войны за гуано», за которую Повалишин получил от правительства Республики Перу адмиральские эполеты и солидное денежное содержание, он оставил русскую службу, перебрался в Южную Америку и всерьёз занялся изучением древностей, организовав раскопки на острове Пасхи, называемом иначе островом Рапа-Нуи. Два года назад Греве побывал у него в гостях – и с тех пор твёрдо решил попробовать свои силы на новом для него поприще. Супруга всячески поощряла барона – она-то видела, что тот тяготится и светской жизнью, и деловыми обязанностями владельца крупной судоходной компании. Его беспокойная натура барона настоятельно требовала приключений и путешествий, и поиски египетских древностей представлялись баронессе приемлемым и даже респектабельным вариантом – особенно, учитывая растущую популярность археологии в высших кругах Европы.

– Очень жаль, что ваша очаровательная супруга не смогла присутствовать. – сказал француз. – Я ожидаю поразительных находок, ей наверняка было бы интересно…

Греве покосился на учёного – «нет, не позволит идти первым, сам нацелился…» Что до баронессы – ох, сомнительно, что она проявит к находкам неподдельный интерес – разве что притворится из вежливости…

– Она сейчас в Александрии, где стоит «Луиза-Мария», это наше судно. Баронесса, видите ли, в интересном положении, и менять морской климат на сухой, жаркий воздух пустыни вряд ли пойдёт ей на пользу. Даже переход из Марселя в Александрию дался ей нелегко – и это при её-то привычке к морским путешествиям! В общем, мы решили, что ей лучше пока поберечься. Я снял в городе очень милый особнячок, чтобы она могла сменить обстановку и насладиться твёрдой землёй под ногами. Хотя – полагаю, долго она там не усидит. Только вчера из Каира доставили депешу – баронесса пишет, что через два-три дня она всё же присоединится к нам.

Археолог кивнул.

– Что ж, она как раз успеет к самому любопытному. Полагаю, на расчистку входного тоннеля, осмотр и детальное описание передней камеры, откуда должен вести ход в собственно погребальный покой, займёт не меньше двух-трёх дней. Я не собираюсь повторять ошибок моих предшественников – небольшая задержка по времени ничего не изменит, зато я буду точно уверен, что мы не упустили какой-нибудь важной детали.

Греве терпеливо выслушал объяснения – пятый или шестой раз только за сегодняшний день. Нет, решил он, наивно было бы надеяться, что француз уступит кому бы то ни было честь первым вступить под древние своды…

– А вы уверены, что и эта гробница не была разграблена? – осведомился он. – Всем известно, сколько захоронений оказались пусты, выпотрошены расхитителями гробниц позднейших эпох!

Археолог энергично помотал головой.

– Никаких сомнений, мсье Греве! Мы неделю расчищали этот вход, и ни малейших следов ранних вторжений не нашли! Да вот, хоть это. – он ткнул тростью в каменную плиту, под которую рабочие как раз закончили подводить лямки из сложенного в несколько раз брезента. – С какой стати удачливым грабителям прилагать усилия к тому, чтобы вернуть её на место? Когда я увидел, насколько точно плита лежит на изначально предназначенном для неё месте, то сразу понял – вот она, удача!

– Значит, сегодня вы не рассчитываете попасть в погребальный покой?

– Нет, что вы, друг мой Во-первых, предстоит окончательно расчистить наклонный тоннель. За все эти тысячелетия пустынный песок наверняка проник внутрь, и нам ещё предстоит с ним повозиться. Потом – дверь в переднюю камеру, вернее сказать, вертикальная каменная плита, играющая эту роль. Уверен, справиться с ней будет посложнее, чем с этой работать придётся в тесноте и выволакивать плиту наверх вручную, по крутым ступеням…

– В таком случае, я вас оставлю. – сделал вывод Греве. – Надеюсь вечером вы расскажете мне все новости?

– Несомненно, барон, несомненно! – подтвердил археолог. – Сейчас вам здесь делать совершенно нечего. Так что – до вечера, а пока я советую вам прогуляться, осмотреть места прошлых раскопок. Уверяю, найдёте немало любопытного!

Уже поздно вечером, после ужина и беседы с Габо – археолог, как и обещал, дал собеседнику подробнейший отчёт о результатах дневных раскопок; входной тоннель удалось расчистить без особых усилий, а вот с массивной каменной плитой, перегораживающей нижний его конец, возникли сложности, – Греве вернулся к себе в палатку и стал разбирать почту. Несколько газет: александрийская, лондонская «Дейли Телеграф», «Петербургские ведомости» недельной давности (российская газета попала в Египет на военном корабле, идущем с Балтики на Тихий Океан, и задержавшемся в Александрии для бункеровки), а так же три иллюстрированных европейских издания. Поверх стопки лежал конверт с подписью, в которой он узнал почерк секретаря российского консульства – его-то он и вскрыл в первую очередь. Вскрыл, прочёл раз, потом другой – и, опрокинув стул, опрометью выскочил из палатки. Зычный голос барона, привыкшего перекрикивать рёв океанских штормов, и несколько выстрелов из револьвера в воздух переполошили весь лагерь, и не прошло и четверти часа, как Греве, погрузившись на двуколку в сопровождении слуги (Габо, вышедший проводить барона был изрядно раздосадован тем, что гость не удосужился хотя бы объяснить причины внезапного отъезда) уже мчался по укатанной повозками дороге к к Нилу. На левом, западном берегу реки, на маленькой пристани, сооружённой напротив древнего города Луксор, дожидался нанятый бароном паровой катер.

IV

Германская империя,

Штеттин.

…В мире сменялись расцвет и паденье.
Сто превращений – и все быстротечно.
Знатность, богатство – прихлынут-отхлынут,
Слава ж достойных осталась навечно!
Думал я долго: в чем смысл мирозданья?
Сел, и вздохнул, и промолвил, вздыхая:
«Если бы, как у реликвии древней,
Жизнь долговечною стала людская!..»

– прочёл нараспев мужчина, стоящий у края помоста. Он был высок, лицо имел худощавое, носящее признаки особого, чисто прусского аристократизма, с тонкими прямыми губами, закрученными вверх усиками и золотым пенсне, украшающем длинную костистую переносице. Костюм его составляло пальто из дорогой английской шерсти, брюки, а так же весьма дорогие и лаковые туфли, смотревшиеся на решётчатом, тронутом ржавчиной настиле несколько чужеродно. Как и стихи, продекламированные мужчиной, мало вязались с царством стали, угля и машинного масла, заполонившем причалы верфи «Вулкан» – одного из крупнейших судостроительных предприятий Германии.

– Не думал, герр Шольц, что вы интересуетесь китайской поэзией… – негромко произнёс его спутник. Он был в военной форме с погонами корветтен-капитана. Нашивка на рукаве кителя указывала на принадлежность к инженерному корпусу Кайзермарине.

– Принято считать, что романтизм есть прерогатива университетских профессоров и недоучившихся студентов-филологов. – отозвался господин в пенсне. – Однако, смею вас заверить, что это не так. Никогда ещё тяга немцев к литературе, особенно к поэзии, не достигала такого накала, как теперь. И для подлинных ценителей нет ничего слаще, нежели сравнивать вершины творчества разных народов, пусть и разделённых океанами и веками…

– Мои познания в культуре Поднебесной не настолько глубоки, чтобы сравнивать Гейне и поэтов периода пяти Царств.

– С вашего позволения – эпохи Империи Сун, это с 960-го по 1279-й годы по христианскому летосчислению. – Признаться, я и сам невеликий знаток китайской литературы, просто представитель заказчика преподнёс мне по случаю заключения контракта подарок, роскошно изданный сборник китайской поэзии, на шёлковой бумаге, с выполненными вручную миниатюрами. Одно из стихотворений, принадлежащих перу некоего Су Ши мне особенно запомнилось.

– Насколько мне известно, древние китайцы писали не перьями а особыми палочками, на манер стилосов древних римлян. – заметил корветтен-капитан. – Впрочем, это не имеет значения. Надо полагать китайский чиновник, преподнесший вам этот подарок, теперь сожалеет об этом.

– Как и я сам. – собеседник моряка покачал головой. – Поверьте, мне вовсе не улыбалось принимать участие в столь грандиозном и беспардонном обмане – как и остальным членам правления верфей «Вулкан». Китайцы одни из крупнейших наших заказчиков, всегда аккуратно платили по счетам. Ито, что у них, фактически украли уже готовые корабли – вина не наша, а берлинских политиков.

– Вы сомневаетесь в мудрости кайзера? – сощурился моряк.

– Нет, только в порядочности его советников и министров. Хотел бы я знать, что посулили каждому из них из Парижа за это возмутительное принуждение к отказу от контрактных обязательств! Я уж не говорю об убытках, которые может понести верфь, ведь заказ так и не был оплачен целиком!

– Насколько я слышал, фирма уже нашла другого покупателя?

– Да, и это не менее возмутительно! Формально броненосцы остаются собственностью первоначального заказчика, мы лишь задерживаем поставки до урегулирования франко-китайского конфликта. Однако берлинские крючкотворы нашли какую-то юридическую лазейку, которая позволяет провернуть такой трюк. И теперь оба судна отправится в Кальяо – вместо порта Вэйхайвей, главной базы Бэйянского флота, или, скажем, Циньчжоу, где китайцы держат боевые корабли для защиты побережья провинции Фучжоу и Тонкинского залива.

– Держали. – усмехнулся моряк. – До тех пор, пока эскадра адмирала Курбэ не пустила их на дно.

– Не надо было принимать бой на реке, где китайские калоши стали лёгкой добычей французских катеров с шестовыми минами. Те же перуанцы никогда бы не сделали такой глупости!

– Это потому, что ни в Перу, ни в Боливии нет крупных рек, в которые могут заходить морские суда. Но вы правы в одном: перуанцы очень неплохо показали себя. Их победы в недавней войне с чилийцами войдут в военно-морские учебники.

– Рад за них… – сухо ответил господин в пенсне. – Однако, это не повод, чтобы подрывать деловую репутацию нашей фирмы!

– Но хотя бы кошельки ваших акционеров, не пострадают, не так ли?

– Да, и мне удивительно, откуда у нищей республики нашлись деньги на выкуп столь дорогостоящего контракта. Я слышал, они взяли кредит в одном из швейцарских банков – и это тем более странно, что правила финансовых операций весьма строги, и без солидного поручительства никто бы такой кредит Перу не предоставил. А вот кто этот загадочный поручитель – это-то я и хотел бы знать…

– Ничего не поделаешь, коммерческая тайна. – моряк развёл руками. – Впрочем, нашлись же у них поручители в прошлый раз, когда они заказали корабли в Североамериканских Штатах? А ведь без них перуанцам не видать бы этой победы, как своих ушей!

– Есть мнение, что им помогли русские – в пику англичанам, которые в этой войне поддерживали чилийцев. – сказал господин в пенсне. – Полагаю, рано или поздно и история с китайским кредитом прояснится, но сейчас нам с вами остаётся только гадать.

– Вынужден с вами, согласиться, герр Шольц. – моряк сделал паузу, рассматривая стоящий возле достроечной стенки броненосец. Приземистый, массивный, он тяжко лежал на поверхности Даммского озера. Воды его, питаемые Одером, вдохновляли своей чистотой и хрустальной прозрачностью не одно поколение поэтов – но теперь, когда на берегу раскинулся один из крупнейших промышленных центров Второго Рейха, об этих временах можно было лишь вспоминать. Илистая муть, поднятая со дна винтами, колёсами многочисленных буксиров и пароходов, масляные пятна на воде, пустые бочки, мусор, и висящие над всем этим угольная пыль и лязг машин и механизмов. Но беседующих нисколько не угнетало это торжество германской индустрии над природой – наоборот, оно грело им души, напоминая о военной и экономической мощи германской нации, ежеминутно воспроизводимой этой индустрией.

– Скажите, а что, эти броненосцы действительно так хороши? – спросил корветтен-капитан. Собеседник покосился на него с удивлением.

Китайские броненосцы в Штеттине

– Я полагал, что офицеры Кайзермарине в курсе всего, что строится на наших верфях.

– Несомненно, так и есть, герр Шольц. Однако мне хотелось бы услышать и ваше мнение. Из первых рук, так сказать…

– Ну, уж и из первых… – господин в пенсне пожал плечами. – Я ведь только руководил строительством, а к проектированию не имел прямого отношения.

– И, тем не менее, мне любопытно было бы узнать, что вы думаете о плодахсвоих трудов.

– Что ж… – господин снял пенсне, протёр его извлечённым из кармана пальто платком и вновь водрузил на переносицу. – С вашего позволения, начну издалека. Репортёры обычно отсылают читателя к первым в мире судам, имеющим подобную архитектуру – итальянским эскадренным броненосцам типа «Кайо Дуилио». В определённом смысле, так оно и есть, тем более, что наши броненосцы заложен всего через четыре года после спуска на воду первого корабля этого типа. Однако же, вернее будет сказать, что «Динъюань» – так китайцы собирались назвать первый броненосец – имеет прямыми своими предшественниками наш цитадельный «Саксен» и британский башенный «Инфлексибл». От «Саксена» были взяты обводы корпуса, форма таранного форштевня в виде равнобедренного треугольника, а так же общая схема бронирования. От британца же – башенное размещение артиллерии главного калибра, такое же, как и на «Кайо Дуилио» – но при этом орудия, в отличие от итальянского и британского прототипов казнозарядные, производства Круппа, и имеют калибр триста пять миллиметров или двенадцать дюймов.

При этом длина цитадели составляет сорок четыре метра, а толщина укрывающей её компаундной брони – до трёхсот пятидесяти шести миллиметров. Кроме того, палуба по всей длине покрыта железными плитами толщиной в три дюйма.

– Что ж… – моряк усмехнулся. – можно посочувствовать китайцам, лишившимся таких прекрасных кораблей. А заодно и удивиться неповоротливости наших морских чиновников, отказавшихся приобрести их для Кайзермарине.

– Полагаю, по этому поводу сокрушаться не стоит. – отозвался господин в пенсне. – Характеристики «Динъюаня», как и его систершипа, впечатляют – но всё же это вчерашний день военного кораблестроения. Если вы соизволите пройти за мной в контору – я покажу вам чертежи броненосца, который будет заложен на нашей верфи в ближайшее время. Это совершенно новый для нашего флота корабль, ничем не уступающий британскому новейшему британскому «Коллингвуду».

– Буду весьма признателен, герр Шольц. – моряк коротко кивнул и вслед за собеседником зашагал к стоящему неподалёку заводскому зданию.

* * *

Тихий океан,

Остров Ява.

В Батавии, столице голландской Ост-Индии, «Смоленск» задержался на неделю для текущего мелкого ремонта, и пассажиры, кто побогаче, предпочли провести это время на берегу. Те, кто ночевал в своих каютах, тоже не стали пренебрегать прогулками по городу и окрестностям, дегустацией местной кухней и, конечно, посещением рынков.

Казанков не упустил случая повысить эрудицию своего подопечного. Ещё на подходах к Яве он заставил Матвея перечитать всё, что было в корабельной библиотеке, по истории, географии, животному и растительному миру острова, а так же о нравах и обычаях малайцев, коренных обитателей архипелага, а потом сопровождал его в долгих прогулках по городу.

Батавия произвела на юношу сильное впечатление. Центральная часть города с ратушей, особняками европейцев, магазинами, а так же складами и пакгаузами порта, были заключены, словно портрет в раму, аккуратно прокопанными каналами; центральный же канал, отходящий от акватории гавани, перерезал город пополам и был столь широк, что туда могли заходить большие пароходы. Берега, подобно набережным Амстердама или Брюгге, были облеплены мелкими судами – шхунами, баржами, малайскими джонками и портовыми буксирами. Многочисленные рабочие-малайцы обитали в туземных кварталах, состоящих из халуп, крытых пальмовыми листьями и стенами из циновок и стеблей бамбука.

Визит в туземную часть Батавии оставил по себе память виде купленной в лавочке национального малайского кинжал «крис» – с волнистым сужающимся лезвием и поверхностью словно изъеденной крошечными червячками. Как объясни портовом «пиджине» торговец, в этих углублениях содержалс яд, который малайцы помещали в ножны своих крисов Оказывается, с такими вот отравленными клинками они н боятся ходить даже на тигров, которые, водятся на Яве изобилии, но заметно уступают размерами своим бенгальским сородичам.

Но всё когда-нибудь заканчивается – закончился и этот краткий отдых на пути через океан. «Смоленск» прощально взвыв гудком, покинул гавань; голландский колониальный крейсер, несший брандвахтенную службу, ответил двумя гудками, желая, согласно морскому этикету, счастливого пути и положенных семи футов под килем. В течение следующих нескольких дней пароход обогнул большой остров Калимантан, прошёл извилистым Макасарским проливом и, оставив за кормой, острова Лусон, Самар и Миндао, затерялся в просторах Филиппинского моря. Дальше маршрут лежал в японский порт Нагасаки, где зимовали усталые русские клиперы и полуброненосные фрегаты, и где «Смоленск» так же должен был сделать короткую остановку перед тем, как, оставив за кормой Корейский пролив, выйти в Японское море – и дальше, к конечному пункту плавания, во Владивосток.

– Решили подтянуть немецкий? – осведомился Казанков. – И правильно, чего время-то терять… Раз уж вы так увлечены химией и собираетесь связать своё будущее с этой наукой, то без немецкого никак не обойтись.

Они с Матвеем сидели на прогулочной палубе в раскладных парусиновых стульях, называемых «паровыми стульями» или «шезлонгами». С недавних пор подобные предметы меблировки появились на многих пассажирских пароходах, особенно тех, что имеют каюты первого класса.

На палубе было шумно – компания молодых людей, офицеров и чиновников какого-то казённого ведомства, затеяли играть в чехарду. Разделившись на две группы по четыре человека, они выстроились один за другим и принялись скакать через спины: тот, что стоял последним, перепрыгивал через троих стоящих впереди и, оказавшись во главе этого «ордера», в свою очередь сгибался, подставляя спину для следующего прыгуна. Побеждала та из команд, которая первой добиралась до конца прогулочной палубы – к восторгу дам, наблюдавших за этой забавой, позаимствованной, у пассажиров британских пароходных линий.

Матвей положил газету на стоящий рядом низкий столик плетёный из малайской лианы ротанг. Заголовок, набранный готическим шрифтом, гласил: «Allgemeine Zeitung».

– Да вот, «Альгемайне Цайтунг» пишет о спорах в Рейхстаге насчёт военных судов, которые Китай заказал в Германии – но заказа своего не получил из-за давления французов. Многие депутаты усматривают в этом национальное унижение, даже подрыв репутации германской промышленности – мол, если сочли возможным разорвать в угоду политике заключённый и даже частично оплаченный контракт – то кто же теперь им поверит?

– Право же?.. – моряк взял газету и пробежал глазами несколько строчек. – Что ж, любопытно, весьма любопытно – тем более, что упомянутые корабли собирались отправить в регион, куда мы с вами сейчас идём. Так что, может статься, статейка эта имеет прямое касательство к нашему с вами, Матвей, ближайшему будущему.

– Это как? – молодой человек сделал удивлённые глаза. – Россия собирается помогать Китаю в войне против Франции?

Так китайцы, вроде, и сами неплохо справляются – отразили нападение на Формозу, да так, что французы принуждены были улепётывать оттуда, имея разбитую физиономию в кровавых соплях! Или…

И замолк – до него дошёл, наконец, смысл сказанного собеседником.

– Так значит мы с вами, тоже отправимся в Китай? – произнёс он севшим до полушёпота голосом. – А как же Вениамин Палыч – он что, во Владивостоке к нам присоединится?

Казанков покачал головой.

– Должен вас огорчить, друг мой: Вениамина Палыча во Владивостоке нет, и вряд ли он скоро там появится. В Батавии я получил через наше консульство депешу от нашего общего друга, теперь не вижу смысла скрывать от вас цели этой нашей поездки.

Он извлёк из-за обшлага кителя конверт, достал листок дорогой веленевой бумаги.

– «По прибытии во Владивосток капитану второго ранга Казанкову следует принять под команду вооружённый транспорт „Манджур“, приписанный в настоящее время к Владивостокскому порту в качестве таможенного крейсера…» Не приходилось слышать о таком?

Матвей помотал головой.

– Оно и неудивительно. Кораблик этот скромный, не из тех, что попадает в петербургские газеты. Парусно-винтовой барк, трехмачтовый с плоским дном, для облегчения действий возле необорудованных побережий, «Манджур» был, заказан ещё в конце пятидесятых годов, на верфи в Бостоне. Его карьера началась с. Судёнышко оказалось надёжное, хотя и неброское; первым своим рейсом оно доставило из Североамериканских штатов в Николаевск-на-Амуре два паровых молота, землечерпалку и пятьсот пудов машинного масла. Дальше «Манджур» исправно тянуло лямку военного транспорта – возил по всему дальневосточному побережью и на острова грузы, солдат, переселенцев и строителей, снабжал воинские посты и поселения. Две его медные десантные десятифунтовки и двадцатичетырёхфунтовая карронада, снятые для усиления обороны военного поста в гавани Новогородская, очень пригодились при отражении отряда Хунь-Чуньского фудутуна Цинской империи – полсотни солдат и казаков попросту не продержались бы без этих пушек против шести сотен вооружённых китайцев.

Казанков поворочался, устраиваясь в шезлонге поудобнее. Матвей молча внимал.

– Но самой славной страницей в службе «Манджура», которая, несомненно, войдёт и анналы флота Российского, стало основание Владивостока. Что, неужели и об этом не приходилось слышать?

Матвею оставалось лишь помотать снова головой.

– И чему вас только учат в гимназиях? – удивился офицер. – А ведь событие это наиважнейшее! Второго июля 1860-го года «Манджур» под командованием капитан-лейтенанта Шефнера высадил на северном берегу бухты Золотой Рог отряд солдат третьей роты 4-го Восточно-Сибирского батальона. С этого и началась история поселения Владивосток, впоследствии разросшегося до города и главного порта России на Тихом Океане. И когда в августе 1861-го в бухту вошел британский корвет «Энкаунтер», его команда увидела на берегу бревенчатые срубы, блокгаузы с орудиями и главное – развевающийся на высоком флагштоке российский флаг. Находившийся на борту «Энкаунтера» вице-адмирал Хоуп сказал тогда своим офицерам: «Увы, джентльмены, мы опоздали», признавая наше, российское первенство.

Матвей опустил голову – щёки его горели от стыда. Он ровным счётом ничего не знал ни о «Манджуре», ни о Николаевском посте. Об освоении Дальнего Востока ему, правда, кое-что приходилось слышать – на уроках географии, которая никогда не относилась к его любимым предметам.

– Ну да не беда, успеется, ещё изучите. – смилостивился Казанков. – Вот прибудем во Владивосток, сейчас же в библиотеку! Хотя, времени на чтение у нас, считай, не будет вовсе…

Он снова развернул телеграмму Остелецкого.

– Вениамин Палыч сообщает, что на «Манджуре» к нашему прибытию должны будут закончиться ремонтные работы. Так что принимаем судно, грузимся – и в море! Хорошо, если недели две на берегу у нас выйдет…

– Выходим в море? – Матвей справился с приступом самобичевания и снова обрёл способность воспринимать что-то новое. – Что же, и мне с вами плыть?

– Идти, юноша, идти. – назидательно произнёс моряк. – Плавает сами знаете, что… Да, с этой минуты вы переходите в моё полное подчинение – если, конечно, не передумаете. Человек вы вольный, присягой и приказами не связаны. В тех краях, куда мы направляемся, толковые, образованные люди на вес золота – если захотите, найдёте себе дело по душе. Но если всё же сочтёте возможность продолжать в том же духе, что и до сих пор – то, пока мы не прибыли к пункту назначения, займёмся вот чем…

V

Египет,

Александрия.

Барон Греве всегда пользовался репутацией человека вспыльчивого, но отходчивого и, в общем, не злого. Слуги в имении и парижском доме его супруги, как и те, кому пришлось в разное время служить под его началом, барона не боялись, зная, что если он и обматерит кого в запале – будет это за дело, и тем кара и ограничится. После чего обруганный мог рассчитывать если не на прямое извинение, то на некий знак внимания, выполняющий роль такового.

Но сегодня все – может, за исключением капитана и старшего помощника «Луизы-Марии», быстроходного грузопассажирского судна, использовавшегося четой Греве в качестве роскошной яхты, старались держаться от судовладельца подальше. Среди команды ползли шепотки – скрыть такое происшествие, как похищение супруги барона, случившееся в Александрии, было немыслимо. Болтали о трупах, оставленных налётчиками, о зарезанной служанке баронессы. По счастью, это была не Лиззи, горничная-мулатка, повсюду сопровождавшая баронессу ещё со времён её первого замужества. В вечер перед нападением на особняк, снятый Греве в европейском квартале Александрии, мадам Камилла отправила Лиззи на «Луизу-Марию», отобрать для хозяйки кое-что из обширного гардероба, и при госпоже оставалась лишь служанка, нанятая на время, для ухода за жилищем. Она-то и пала жертвой убийц – как и сторож, взятый по рекомендации сотрудников бельгийского консульства.

Сам барон категорически отказывался говорить на тему ужасного происшествия, сделав исключение лишь для секретаря консула (тот доставил на «Луизу-Марии» записку с выражением сочувствия от своего патрона) да троих чинов александрийской полиции, расследующих прискорбное происшествие. Но и тут не обошлось без коллизии – стоило одному из гостей задать неделикатный вопрос касательно частной жизни супружеской четы, как барон рассвирепел настолько, что едва не скомандовал выбросить наглеца за борт.

Тем контакты с внешним миром и ограничились, если не считать маленького конверта, доставленного на борт на следующий день после прибытия барона на судно. Вскрыв его, Греве потемнел лицом, непечатно выругался по-русски и заперся в каюте. Малое время спустя он отправил с вахтенным матросом депешу в российское консульство с указанием передать лично в руки посланнику, коллежскому советнику Ахтиярову – а буде того не случится на месте, его доверенному секретарю, непременно истребовав расписку в получении. А через час после возвращения посланца шкипер Бувилль скомандовал выбирать якоря и разводить пары. Судно проследовало к выходу из гавани, обменялась прощальными гудками со старым клипером «Всадник», оставленным от активной службы и несущим в Александрии, стационерную службу. На вопросы о курсе и месте назначения мсье Бувилль молчал, недовольно поджимая тонкие губы. Вестовой, прибиравшийся в каюте старшего помощника, по совместительству выполнявшего обязанности штурмана, сообщил по секрету всей команде что видел на столе карты с курсом, проложенным к архипелагу Южные Спорады, и далее, через Ионическое и Адриатическое моря в крупнейший на Адриатике австро-венгерский порт Триест. Что понадобилось барону во владениях императора Франца-Иосифа, и почему он счёл возможным отправиться туда, не предприняв ничего для поисков похищенной супруги – эти вопросы не давали покоя всем, на борту «Луизы-Марии», от шкипера до последнего трюмного матроса. Что касается Греве, то он за время перехода так ни разу не показался на палубе. И только вахтенные матросы, несущие службу на полуюте (на яхте были заведены строгие порядки, позаимствованные из корабельного устава Российского Императорского Флота) видели, как открывалась время от времени крышка иллюминатора баронской каюты и оттуда вылетала бутылка, чтобы кануть бесследно в волнах Средиземного моря.

* * *

– Из-за вас, дорогой барон, мне пришлось проделать изрядный крюк, причём под чужим именем и по чужим документам! – проворчал Остелецкий. – И что же – в Париже меня уже дожидалось ваше письмо: «так мол, и так, планы изменились, встречаемся в Вене». А это, между прочим, тысяча с гаком вёрст с теми же, заметьте, липовыми бумагами! Кстати, ну и местечко вы выбрали для встречи – не могли отыскать что-нибудь поскромнее? Впрочем, у вас, аристократов свои причуды…

Остелецкий имел все основания для недовольства: получив первую, мало что объяснившую телеграмму из Александрии, он немедленно отправился во Францию, в Париж, где остановился в заранее оговоренном месте – в частном пансионе, в предместье Понтуаз.

На этот раз посещение Парижа не затянулось – не успев погрузиться в неповторимую атмосферу столицы «ля белль Франс», он уже на следующий день получил на почтамте письмо «до востребования». Штемпель указывал на то, что депеша была брошена в почтовый ящик в Триесте два дня назад. Вскрыв конверт, Остелецкий выругался по-французски и принялся собирать свой невеликий багаж. Не прошло и часа, как он катил на фиакре к Лионскому вокзалу, откуда отправлялся поезд до Мюнхена. Там Вениамин сделал пересадку на венский экспресс, и вскоре уже входил в роскошно отделанный вестибюль отеля «Стефания», самого фешенебельного в столице Австро-Венгерской Империи.

Греве не принял предложенного шутливого тона. От его обычной весёлости и жизнерадостной манеры держаться не осталось и следа. Не подозревай Остелецкий, что случилось нечто очень скверное – полученная корреспонденция ясно на это указывала, обходя, однако, подробности, – он решил бы, что барона подменили.

В гостинице они не задержались – спустились из номера в вестибюль, барон велел портье вызвать экипаж, и два приятеля четверть часа колесили по венским бульварам, пока не остановились перед воротами парка Фольксгартен. По-имперски солидный служитель в ливрее (в парк, несмотря на название, «Народный сад», пускали не всякого) почтительно склонился перед посетителями; друзья неспешно проследовали по центральной аллее, свернули на боковую дорожку, где в этот час не было посетителей – и только там барон заговорил о том, ради чего спешно вызвал собеседника в Вену.

Рассказ занял не менее получаса, и всё это время Остелецкий слушал, не перебивая. Греве в деталях описал, как прибыл на «Луизе-Марии» в Триест, как остановился в гостинице, как прожил там три дня, терзаемый самыми чёрными подозрениями – пока, наконец, посыльный не принёс в номер конверт. В содержащейся в конверте записке ему предлагалось вечером того же дня прогуливаться по набережной – в одиночестве, иначе встреча, в которой он заинтересован, не состоится.

Барону оставалось только выполнить требования, изложенные в послании. В назначенный час он прогуливался по набережной – один, как и требовал анонимный автор, но отнюдь не с пустыми руками. В элегантной трости чёрного африканского дерева с набалдашником из слоновой кости скрывался острый, как бритва, клинок длиной в два с половиной фута. Кроме того, в протезе левой кисти (свою барон потерял несколько лет назад, во время морского боя у берегов Занзибара) была спрятана миниатюрная митральеза с несколькими стволами, заряженными револьверными пулями – подарок супруги, однажды спасший ему жизнь. Но сейчас интуиция подсказывала, что эти меры предосторожности излишни и служат для собственного успокоения – барона вызвали сюда отнюдь не ради покушения на его жизнь.

– Назначенная встреча была обставлена в традициях авантюрных романов. – рассказывал он. – На набережной ко мне подошёл какой-то господин и протянул записку. В ней мне предлагалось следовать за подателем сего, не задавая лишних вопросов. Так я и поступил, и посланник проводил в кофейню неподалёку. Сам он туда не пошёл, передав на попечение гарсону, и тот проводил меня в отдельный кабинет. Помещение было затемнено – несмотря на вечернее время, лампы не горели, и лишь скудные отблески света проникали через щель между сдвинутыми занавесями. Его хватило, чтобы я разглядел маску на лице мужчины, сидящего между мной и окном – знаете, эдакое чёрное домино под низко надвинутым цилиндром, как у персонажа дешёвой оперетки… Но кое-что показалось мне знакомым, а именно – голос. Говорили мы по-французски, причём он обходился без малейшего акцента – но я голову готов заложить, что этот язык ему не родной. Кроме того, в середине беседы он встал и подошёл к окну, чтобы раздвинуть занавеси пошире – на улице стало совсем уж темно, – и мне показалось, что я узнаю эту мягкую, кошачью походку.

– И кто же это был, вы сумели понять? – спросил Остелецкий. Слушая барона, он раз за разом убеждался, что свойственная старому другу жизнерадостность и юмор бесследно испарились. Впрочем, оно и неудивительно, при таких-то обстоятельствах…

Греве развёл руками.

– Не имею ни малейшего представления, мон ами, ни малейшего!

– А записки его сохранились? Можно изучить почерк…

– Да, все три – письмо, полученное в Александрии, записка из отеля и та, которую мне передали на набережной. Но поверьте, друг мой, вы только зря потратите время. Все три написаны разными людьми, это я совершенно точно установил.

– И, скорее всего, ни одна не принадлежит перу человека в маске. – Остелецкий кивнул, соглашаясь с бароном. – Сукин сын осторожен, простите мой французский… Ну, хорошо, и что было дальше?

В нескольких фразах Греве изложил суть условий, выставленных похитителем. Остелецкий, дослушав, удивлённо покачал головой.

– Признаюсь, барон вы… вернее сказать, ваш таинственный знакомый сумели меня удивить!

– Я и сам ушам своим не поверил. Отправиться в Россию, втайне набрать там людей для команд двух построенных в Германии броненосцев – тех самых, которые если верить газетам, были перекуплены правительством Республики Перу, – переправить «рекрутов» в Штеттин, принять корабли и уже в море передать их новым владельцам, китайцам! Не слишком ли замысловато?

Остелецкий поискал глазами скамейку.

– Давайте-ка присядем барон, такое лучше осмысливать, находясь в неподвижности. И держите, сейчас это, пожалуй, полезно…

Он извлёк из кармана сюртука крошечную плоскую фляжку и протянул Греве. Тот отвернул крышку, понюхал – во фляжке был отличный шотландский виски.

– Пожалуй… – барон сделал глоток и передал флягу товарищу. Тот последовал его примеру.

– Вообще-то, идея с выкупом у Перу построенных в Германии броненосцев не так уж и плоха. Скажу сугубо по секрету: мы и сами подумывали о чём-то подобном, ведь получив эти корабли вдобавок к далеко не слабому Бэйянском флоту, китайцы могут устроить нашим французским… хм… партнёрам приличный сюрприз!

Переспрашивать – кто эти «мы»? – барон не стал. Ему хорошо было известно, что старый друг сменил карьеру морского офицера на работу в разведывательном департаменте Адмиралтейства.

– В самом деле, раз уж один раз удалось – то почему бы и не повторить? Уговорить перуанцев труда бы не составило, слишком многим они нам обязаны. Но Государь, когда мой патрон доложил ему план операции, согласия своего не дал, решив, что не стоит так уж откровенно дразнить французов – хватит с них той операции, что проводит сейчас наш друг Серёжка Казанков!

– Что за операция? – немедленно насторожился Греве.

– Стоп! – Остелецкий вскинул в предупреждающем жесте ладонь. – Пойми меня правильно, Гревочка, я и так сказал больше, чем следовало. В своё время всё узнаешь, и в подробностях, а сейчас – извини!

Барон снова приложился к фляжке, крякнул – виски был хорош. Остелецкий наблюдал за ним с одобрением.

– Между прочим, продукция старейшей в Шотландии винокурни. Она уже лет пятьсот, как поставляет виски шотландскому, а впоследствии и британскому королевскому двору. Это, чтобы ты, Гревочка, понимал, где-то между их Хартией Вольностей и нашей Куликовской битвой.

Барон хмыкнул, сделал ещё глоток, потряс фляжкой и вернул опустевший сосуд владельцу.

– Ну, хорошо, предположим, я соглашаюсь и перегоняю эти два корыта в Вэйхайвэй. Но, насколько я помню – а я нет-нет, да и слежу за газетами, – Бэйянский флот не выделил ни единого корабля, чтобы помочь защитникам Формозы или Фуцзяньскому флоту, призванному оборонять Тонкинский залив! С чего же вы решили, что теперь, после разгрома при Фучжоу, они поступят иначе? Адмирал Дин Жучан, командующий Бэйянским флотом, если верить тому, что пишут о нём в Европе – хитрый лис, с чего ему таскать каштаны из огня для наместников южных провинций Китая?

Остелецкий проводил глазами двух конных жандармов, процокавших копытами по аллее – за порядком в Фольксгартене и спокойствием его посетителей следили неукоснительно.

– Насчёт хитрости Дин Жучана ты прав, но не следует скидывать со счетов и честолюбие – как самого адмирала, так и его покровителя, Ли Хунчжана. Герой подавления восстания тайпинов, он сейчас занимает пост наместника столичной провинции Чжили, что в Империи Цин является высшей государственной должностью. Но если адмирал вдобавок к прежним заслугам запишет на свой счёт ещё и победу над «ян гуйцзы», «заморскими дьяволами», то сможет подумать и о возвышении – особенно, если кто-то нашепчет ему на ухо о такой возможности. Мало, что ли, в истории Китая примеров, когда удачливые полководцы свергали императора и занимали трон? Так что, передав Дин Жучану в дополнение к его и без того немаленьким силам два германских броненосца, англичане убивают сразу двух зайцев: получают нового правителя Поднебесной, обязанного своим положением им, и публично обвиняют Россию в том, что она приложила руку к тайной помощи Китаю. В этом случае отношения между Парижем и Петербургом будут испорчены надолго. Только на этот раз господа с Даунинг-Стрит просчитались, игра пойдёт по нашему сценарию.

– А они сумеют… обвинить? – барон нахмурился. – То есть, обвинить-то могут, для этого большого ума не надо, а вот доказать свои обвинения?

– А зачем англичанам, по-твоему, понадобилось твоё участие, и вообще русские моряки в командах этих германских калош? У Китая и своих хватает!

Барон поцокал языком.

– Значит, ты считаешь, что мне следует пока действовать в соответствии с планами похитителей баронессы? Я всё понимаю, но… уж больно неохота уступать этим мерзавцам! Кстати, ты не догадываешься, кто бы это мог быть?

Остелецкий пожал плечами.

– Ясно, что за столь сложным и масштабным замыслом стоит держава – частное лицо, хотя бы и с возможностями графа Монте-Кристо, на такое не способно. Я бы подумал о китайцах, но это уж совсем немыслимо. Несмотря на имеющиеся в Поднебесной богатые традиции шпионажа – об организации агентурной разведки писал ещё Сунь Цзы, – у них полностью отсутствуют какие-либо возможности на европейском континенте. Да и модус вивенди нашего неведомого контрагента наводит на мысли…

Барон согласно кивнул.

– Да, образ действий человека в маске – будем пока считать, что он и есть главный организатор и похищения и операции с броненосцами – подозрительно знаком. А уж то, как решительно он расправился с наёмниками-арабами… Остелецкий прищурился.

– Я всё думал, Гревочка, заметишь ты это или нет? Обратил внимание на способ, которым они были убиты?

– Ножом, как ещё? Троим перерезали глотки, а третьему проткнули печень. По крайней мере, так мне говорили в Александрии…

– Вот именно, печень! Арабы предпочитают вскрывать своим жертвам гортань, а такой удар, да ещё и снизу вверх, наискось, явно из нижней стойки… ничего не напоминает?

Греве задумался на миг, потом щёлкнул пальцами.

– Мексиканская школа ножевого боя! Знавал я одного знатока и любителя…

– В корень зришь, дружище. – подтвердил Остелецкий догадку собеседника. – О нём я и подумал, причём сразу, как только ознакомился с докладом, полученным из Александрии – наши сотрудники, состоящие в штате консульства, расстарались и раздобыли материалы расследования. Недавно мне пришлось пересечься с этим господином в краях не столь уж далёких. В Абиссинии, если тебе интересно.

– Инцидент в Таджуре? – барон хлопнул себя ладонью по колену. – Я так и думал, что ты имеешь к этому отношение!..

– Как видишь, не я один.

– Я только вот чего понять не могу. Ну, хорошо, поножовщина в Вальпараисо, потом резня в Александрии…

– Прибавь сюда ещё и парочку трупов в Новой Москве. – добавил Остелецкий. – Этот господин себя не ограничивает.

– Пусть так. – барон помотал головой. – Всё это дело, в общем, обычное. Но похищать подданную бельгийской короны, аристократку, со связями при всех дворах Европы?

– Как будто в первый раз! Помнишь, как Серёжка в семьдесят восьмом потерял свою невесту? А ведь взрыв, убивший её, Государя и ещё немало народу как раз англичане и устроили! Вот теперь и до Камиллы твоей дотянулись…

– Типун тебе на язык! – барон, обычно не слишком религиозный, перекрестился на католический манер слева направо. – Накаркаешь ещё… баронесса, слава богу, жива и, надеюсь, живой и останется!

– Ну, извини! – Остелецкий развёл руками. – Кстати, помнишь такую поговорку: «Джентльмен к западу от Суэца не отвечает за то, что делает джентльмен к востоку от Суэца?» Уверяю тебя, любой из начальников нашего общего знакомого, узнав о том, что он вытворяет, возмутится и заявит, что Британия не имеет к этому отношения. Но на самом деле…

– Англичанка гадит?

– Как обычно. Стравить благодаря истории с броненосцами Париж и Петербург – задумано, что и говорить, талантливо, а что ради этого придётся закрыть глаза на пару-тройку гнусностей – что ж, политика вообще дело грязное, а теневая, тайная, так и тем более. А что касается баронессы – даю слово, я сумею найти её и вырвать из лап этих мерзавцев, кем бы они ни были!

VI

Российская Империя,

город Владивосток

Матвей надавил отвёрткой на пружину и щелчком вдвинул вместе со штифтом-сердечником на своё место. Сам штифт при этом вошёл в зацепление с бойком; теперь достаточно будет взвести пружину, передвинуть рычажок регулятора на одну из четырёх позиций – «10», «15» «30» и «45» – и по прошествии назначенного срока (цифры обозначали интервал времени в минутах) ударник высвободится и пружина толкнёт его вперёд – туда, где в бронзовом дырчатом цилиндре будет находиться пробирка с кислотой. Ну а дальше – всё, в точности так, как в адской машине террориста-народовольца Кибальчича, копию которой Матвей по дурости своей и младости лет собирался изготовить в Москве, для изничтожения идейного врага, смотрителя казённой гимназии коллежского советника Скрынникова.

В этой бомбе, точнее подводной буксируемой мине, вместо динамита содержался заряд отличного французского пироксилина. Выбор взрывчатого вещества тоже был не случаен – в распоряжении Матвея и мичмана Новосельцева, минёра с канлодки «Бобр», взявшегося обучать бывшего гимназиста премудростям взрывного дела, имелся и русский пироколодийный порох, и даже динамит. Однако, Казанков особенно оговорил, чтобы они как можно меньше пользовались компонентами, способными указать на российское происхождение устройства – благо, пружина, сердечник и прочие детали взрывного механизма были изготовлены здесь же, во Владивостоке, мастером-часовщиком, переведённым по такому случаю, на казарменное положение. Белый же порох, как иначе называли нитроцеллюлозу, изобретённую французским химиком в 1884-м году, широко применялся армией и флотом Третьей Республики, в том числе и для начинки морских мин – а, следовательно, подходил для их целей как нельзя лучше.

О целях этих Матвей узнал ещё до прибытия во Владивосток – во время памятного разговора, когда Казанков показал ему депешу Остелецкого, полученную в Батавии. Узнал – и не сразу поверил тому, что всё это происходит с ним на самом деле. Действительно, после африканский приключений, после жестокой битвы с французской эскадрой и иностранными легионерами – отправиться на другой конец света, в Индокитай, в джунглях которого малорослые желтокожие люди в соломенных конусообразных шляпах уже который год сопротивляются со своими копьями и мечами французским колонизаторам, оснащённым по последнему слову истребительной техники. Об этом регулярно сообщал читателям еженедельный журнал «Нива», сопровождая публикации рисунками и дагерротипами. Матвей и его одноклассники частенько рассматривали их – и мечтали однажды отправиться туда, на край света, помогать справедливой борьбе несчастных аннамитов.

Выходит, секретная военная разведка Российской Империи (так для себя Матвей определил ведомство, в котором состоял «штабс-капитан») решило исполнить мечту вчерашнего гимназиста и отправило его за казённый счёт в этот самый Индокитай? Ну, хорошо, поправил себя Матвей, пока ещё не в Индокитай а во Владивосток – но ведь не зря капитан второго ранга Казанков в спешке снаряжает старый военный транспорт «Манджур» – и не зря он сам с мичманом Новосельцевым готовят адские машины? Да, стоило бы сказать спасибо Аверкию Горасевичу, сыну проворовавшегося петербургского полицейского чина, завербованного британским агентом и по его наущению отправившемуся в Абиссинию. По заданию англичанина Бёртона тот взорвал на рейде Новой Москвы французский авизо, прибывший для переговоров – и для взрыва использовал подводную мину, изготовленную из украденных у Матвея реактивов. Такую мину они с Новосельцевым и воспроизвели, попутно устранив главный дефект кустарных динамитных бомб, так любимых террористами всех мастей – капризность и ненадёжность.

Новая конструкция должна во-первых, выдерживать долгую транспортировку под водой, во-вторых, позволять установку взрывателя с задержкой по времени, чтобы дать возможность «морскому пластуну», установившему заряд, убраться восвояси. Сам Горасевич поступил проще – прицепил свою «адскую машину» к винту «Пэнгвэна» в расчёте на то, что когда он начнёт вращаться, лопасть ударит по бомбе и взрыватель произведёт нужное действие. Но им-то было необходимо нечто более предсказуемое удобное в обращении. Такое устройство мичман и спроектировал (не без помощи Матвея) ещё на борту «Смоленска», на пути к Владивостоку – и вот, пришло время испытать его в деле.

* * *

Кожаная маска водой прилегала к лицу недостаточно плотно – вода просачивалась тонкой струйкой. Это было не страшно – ноздри был заткнуты парой гуттаперчевых заглушек, во рту помещался гуттаперчевый же загубник. От него шла изогнутая, изготовленная из бамбука и кожи трубка – через неё «морские пластуны» могли дышать, когда подвсплывали к поверхности, не показываясь над водой.

Сам процесс плавания облегчали приспособления из арсенала «морских пластунов», так называемые «водолапти» – кожаные башмаки, снабжённые перепонками из железных прутьев и тонкой кожи, отчего ноги походили на лягушачьи лапки. Изобретение было опробовано во время Дунайской кампании 1877-го года; в дополнение к «водолаптям» имелись и перчатки с такими же перепонками. Но сейчас приходилось обходиться без них – для работы пловцам необходимы свободные кисти рук.

Осадчий учил Матвея пользоваться всеми этими премудростями – учил строго, не за страх и за совесть, поскольку устанавливать механические взрыватели буксируемых мин и приводить их в действие предстояло именно ему. Но вчерашний гимназист был только рад – наука «морского пластуна» показалась ему захватывающей, не похожей на всё что, как он полагал до сих пор, входило в обычную военную подготовку. Но ведь и подразделение, возглавляемое бравым унтером, нельзя назвать обычным – Казанков как-то обмолвился, что другого такого нет ни в одном флоте…

Вчерашние испытания «холостого» образца прошли успешно. Вместо полтора пудов пироксилина, в корпус мины заложили всего четверть фунта взрывчатки и вдобавок к ней – две бутыли с карминовой краской, купленные в москательной лавке. Мощности слабенького заряда как раз и хватило на то, чтобы корпус лопнул, и краска из разлетевшихся в стеклянную пыль бутылей образовала у борта «условно подорванной» шхуны огромное красное пятно. Мичман Новосельцев, наблюдавший за испытаниями со шлюпки, остался доволен, и назначил испытания полноценного боевого образца на следующий день.

К цели подходили с расстояния в три кабельтовых, и, как убедился Матвей, самым трудным оказалось выдержать в непроницаемо-тёмной воде правильное расстояние. Для этого они испробовали разные способы, включая, например, такой: к поясу Осадчего был привязан кончик шнура, который разматывал сидящий в лодке матрос. Задумка была такова – если не удастся сразу выйти точно на цель, они дождутся, когда шнур натянется (длина его была отмеряна в три с половиной кабельтова, немного больше расстояния, которое предстояло преодолеть под водой), следовало подвсплыть, оглядеться и, обнаружив шхуну, смутно вырисовывающуюся на фоне ночного неба, скорректировать курс. Но в итоге от ухищрений решено было отказаться – пловцы через небольшие промежутки выставляли из воды головы – ровно настолько, чтобы видеть происходящее – и уточняли направление.

Сегодня они сумели подойти к шхуне, потратив на это полчаса – плыть пришлось медленно, без малейшего всплеска. Осенняя водичка в бухте Золотой Рог не слишком-то тёплая, и Матвей успел изрядно окоченеть, прежде чем ткнулся головой в осклизлый, обросший водорослями и бугристыми ракушками борт.

Дальше всё прошло, как по маслу. Осадчий куском тонкого троса прикрутил мину к перу руля и уступил место напарнику. Матвей, обмирая от ответственности, нащупал рычажок установки взрывателя, медленно досчитал до десяти и вырвал чеку. Хлопнул по плечу Осадчего и они, загребая воду водолаптями, поплыли прочь от обречённой посудины. Тело Матвея покрылось липким потом – полтора пуда пироколлодия не шутка, и если не отплыть достаточно далеко, то всплывёшь, как глушёная рыба, кверху брюхом.

К счастью, всё обошлось благополучно. Механизм был выставлен на максимальную задержку в тридцать минут, направление на поджидающую «диверсантов» шлюпку указывал яркий фонарь. Они успели не только взобраться на борт, но и стянуть осточертевшие маски, когда пенный столб взрыва приподнял несчастную шхуну из воды и расколол пополам. А спустя малое время на берегу, верстах в двух от места испытания, замелькали огоньки фонарей, послышались крики, звон сигнальных колоколов.

– Просил же я Сергея Ильича предупредить полицию, что мы будем опытовые взрывы производить – чтобы зазря не поднимали паники… – с досадой прошептал мичман. – Так нет же, устроили тревогу по полной программе, ещё и палить начнут!

И точно – один за другим ударили выстрелы – стреляли, кажется, в воздух. Мичман выругался.

– Ты, братец, правь к берегу подальше от этого вселенского хая, – сказал он, обращаясь к старшине, сидящему у румпеля, – А то как бы сдуру в нас не пальнули! По берегам лодочные сараи да сети развешаны, а их по ночам стерегут от воров. У сторожей всегда или берданка или ружьишко там с дробью имеется…

* * *

Серёже ещё не приходилось терять корабли. Видеть – да, случалось, и не раз, и даже содействовать их гибели, особенно если речь шла о неприятельских судах. Но вот самому – нет, Бог миловал пока от этой участи – не довелось ему, подобно морякам Королевского Флота, провожать судно, по палубам которого сам недавно ходил, цинично-горьким «У короля много». Впрочем, оно как бы и не принято в Российском Императорском флоте, здесь в обычае другое – «Погибаю, но не сдаюсь».

Его самое первое судно, монитор «Стрелец», избитый английскими снарядами во время прорыва к Свеаборгу, когда отряд броненосных судов береговой обороны под началом вице-адмирала Брюммера вступил в бой со всей Эскадрой Специальной Службы, уцелело, было капитально отремонтировано и теперь продолжало службу на Балтике. Второй свой корабль, вспомогательный крейсер «Москва», он привёл в родной порт после дальнего океанского похода, закончившегося стычкой с британскими крейсерами у берегов Занзибара. И даже в ходе авантюрной южноамериканской кампании он сумел избежать потерь. И вот теперь капитан второго ранга Казанков готовил к выходу в море «Манджур», зная, что тому уже не суждено вернуться в родную гавань. Год назад транспорт был по изношенности исключен из списков флота, отчислен к Владивостокскому порту, где и находился на хранении. Скорее всего, «старичка» попросту затопили бы в одном из проливов Босфор Восточный – портовое начальство принимало меры предосторожности в связи с обострившейся международной обстановкой – и перспектива закончить карьеру в море, при выполнении ответственного задания казалась Казанкову куда более подходящим для заслуженного ветерана.

Ещё на борту «Смоленска» он подробно изложил предстоящее своему «штабу», состоящему из Матвея, унтера Осадчего и мичмана-минёра Новосельцева. Казанкову и раньше случалось предпринимать «диверсии» – взять хотя бы высадку в Капской колонии для уничтожения маяка, указывавшего путь британским судам, идущим вокруг мыса Доброй Надежды. Но там десантные команды высаживались с парохода – и возвращались на него по завершении миссии; на этот же раз рейс старичка «Манджура» был запланирован в один конец. Транспорт, подвергшийся некоторой переделке с целью затруднить его опознание (фальшивые реи на бизань-мачте, вторая бутафорская труба), следовало посадить на камни на побережье Тонкинского залива, близ устья реки Хонгха или Красная, которую китайцы называли на свой манер, Юаньцзян. После этого груз – оружие, боеприпасы и воинское снаряжение, включая богатый арсенал «морских пластунов» – снять с судна следовало, пользуясь помощью повстанцев-аннамитов – они должны будут ожидать русское судно на берегу. Дальше команда «Манджура» отправится вглубь страны и будет оказывать помощь аннамитам в их борьбе с французскими колонизаторами. Операция была, разумеется, насквозь секретной, и Казанков, как и остальные члены его «штаба», рассматривали её как своего рода плату по счетам за кровь, пролитую у Сагалло. Впрочем, сам Казанков нисколько не сомневался, что у Остелецкого (в депеше которого и был изложен этот коварный план), как и у его петербургского руководства, имелись свои резоны, имеющие мало общего с банальной местью. Что ж, тем лучше – его дело выполнить приказ, а последствия пускай расхлёбывают политики, дипломаты… и шпионы.

* * *

Франция,

Шербур

Капитан-лейтенант Пьер-Жан Ледьюк, прибыв во Францию, с огорчением узнал, что вожделенного отдыха на этот раз не будет. Уже в Марселе, где отшвартовался доставивший его из Обока пароход, капитан-лейтенанта ждало предписание: немедленно, не теряя ни дня, прибыть в Шербур, где принять под командование новенькую, только что принятую в состав флота броненосную канонерскую лодку «Ахерон». Судно было построено в Шербурском Арсенале на основе спешно переработанного проекта канонерок типа «Гренаде», чтобы хоть как-то закрыть зияющие дыры, образовавшиеся в рядах флота после потерь, понесённых у берегов Французской Гвианы. «Ахерон» вошёл в строй одновременно с другой канонеркой, «Стикс». Ледьюку предписывалось возглавить отряд из двух этих боевых единиц и отправиться с ним обратно, к берегам Индокитая, на соединение с эскадрой адмирала Курбэ.

Известие это вызвало у Ледьюка противоречивые чувства. С одной стороны, радоваться было особо нечему – он-то надеялся получить под команду корабль посерьёзнее. Да и возвращаться в трижды опостылевший Тонкинский залив не хотелось. Но – к новому назначению прикладывался долгожданный чин капитана второго ранга, да и перспектива возглавить пусть и немногочисленное, но всё же соединение боевых кораблей, вызывала у него неподдельный энтузиазм – как и возможность принять участие в капании против не раз уже битого китайского флота. После победы (а как иначе?) наверняка обломится очередное звание… капитан первого ранга Пьер Жан Ледьюк – чем плохо? А там и до адмиральских эполет недалеко…

Смущали названия канонерок – Ледьюка, суеверного, как и все моряки, не слишком радовала перспектива служить на судах, носящих, согласно древнегреческой мифологии, имена рек обозначающих границу царства мёртвых – но тут уж ничего не поделаешь, не он придумывал, не он давал кораблям эти имена.

К тому же «Ахерон» оказался не совсем даже и канонеркой. Новое судно, как и его близнецов («систершипов», как говорят по другую сторону Ла-Манша) правильнее было бы называть малыми броненосцами береговой обороны или мореходными мониторами – вроде американских типа «Амфитрид», спешно достраиваемых сейчас на верфи «Харланд энд Холлингсуорт».

С водоизмещением в 1640 тонн, низкобортные, как и полагается мониторам, «Ахерон» и «Стикс» несли полный броневой пояс из брони компаунд, высотой восемьдесят сантиметров, в носовой (таранной) части доходивший до метра двадцати и толщиной до двухсот миллиметров. Защиту дополняли броневая башня, так же обшитая двухсотмиллиметровыми листами, и выпуклая карапасная палуба из катаных листов толщиной пятьдесят миллиметров. Главный калибр в виде 247-ти миллиметрового орудия и дополнявшие его три стамиллиметровых орудий составляли солидную огневую мощь. Противоминные плутонги были укомплектованы двумя сорокасемимиллиметровыми пушками «Гочкис» и четырьмя пятиствольными митральезами калибра тридцать семь миллиметров. Венчал всё это великолепие огромный, в традициях французской кораблестроительной школы, шпирон, способный на полном ходу расколоть пополам деревянную колониальную посудину вроде старичка «Вольты».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Cloche (франц.) – колокольчик.

Вернуться

2

«Сhaussure» (фр.) – башмак.

Вернуться

3

La Fleur (фр) – цветочек.

Вернуться

4

Эти события подробно описаны в третьей книге цикла, «Курс на юг».

Вернуться