Эмма Коуэлл
Последнее письмо из Греции

Милой маме

Emma Cowell

ONE LAST LETTER FROM GREECE

Copyright © Emma Cowell 2022

Перевод с английского Веры Соломахиной

©  Соломахина В., перевод на русский язык, 2024

©  Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Март, Лондон

Я выбрала для нее последний наряд, макияж и туфли, оставив особые распоряжения сотруднику похоронного бюро. Смотреть на нее, неподвижную, яркую и холодную, было невыносимо.

На похороны матери я надела вечернее платье. Собравшись с силами, как в тумане, с трудом подхожу к кафедре и вижу очертания знакомых лиц, вспышки яркого цвета, словно в зале прощания все пропускают через странный фильтр. Я совершенно подавлена и выгляжу нелепо в праздничном наряде, который на первый взгляд тут неуместен, однако я как никогда права в своем несоответствии. Я просила всех не приходить в черном, несмотря на трагическую смерть мамы. Ей было всего пятьдесят девять. Только вчера мне позвонил скорбящий знакомый, чтобы посоветоваться, достаточно ли ярок темно-синий, и услышать мое мнение о выборе шарфа.

Невероятная, ты навсегда останешься в наших сердцах.

А сколько одежды, сумочек и туфелек, уютно устроившихся в наших шкафах, крепко связаны с минутами жизни, проведенными вместе, вплетены в ткань, как инструкции по уходу, вшитые в шов. Ее гардероб всегда будет сокровищницей сентиментальных воспоминаний.

Луч весеннего солнца пронзает витраж, оставив яркий поцелуй на розовых лилиях, украшающих вершину маминого деревянного гроба. Я произношу прощальную речь, рассказывая сотням людей то, что они уже знали и не были готовы услышать.

– Мама была похожа на радугу. Известна в мире искусства яркими красками: и на холсте, и за его пределами. Разными оттенками помады, сочными тонами одежды, эффектными серьгами с драгоценными камнями. Она была радугой с идеально подобранными красками.

Я ловлю взгляды самых дорогих друзей, и они вдохновляют меня продолжать. Тифф, моя коллега, сочувственно поднимает брови; Сара, Аби и Бриттани ободряюще подмигивают и кивают.

Я смотрю на Ташу и задерживаю на ней взгляд до конца речи – она поощряет меня улыбкой. Каждая фраза приближает нас к расставанию.

Я возвращаюсь на место и, чувствуя тепло Ташиной руки, опускаюсь на скамью между лучшей подругой и ее мужем, Ангусом. Без их поддержки я бы не прошла этот путь: они подавали платочки, успокаивали, сжимая мои руки, пока сами всхлипывали.

Стоя, поем псалом, слова которого, четко отпечатанные на листочке, плывут и сливаются воедино, когда я безучастно смотрю на страницу.

Звучат прощальные речи. Дань усопшей воздают лучшие из лучших мира искусства: представитель аукционного дома «Сотбис», уважаемый искусствовед, – но их слова мечутся в пространстве не в силах пробить сплетенный вокруг меня щит неверия и шока. Я вполуха прислушиваюсь, замечая, как кто-то сдавленно хихикает, а кто-то сдержанно (или не очень) сморкается.

Перед глазами вспыхивают воспоминания, и от трогательного текста песни, которую я выбрала для финала панихиды, по моему лицу неудержимо текут слезы. Это неправда, этого не может быть.

* * *

Я выхожу из крематория Челси, не зная, что делать дальше. При тусклом свете глаза болят от слез. Нужно ли ждать, пока все подойдут к скорбящей дочери, чтобы принести соболезнования, поделиться воспоминаниями или рассказать байку? Может, сразу ехать домой, пригласив остальных?

– Иди сюда.

Меня обнимают теплые, знакомые с детства руки, и я смотрю в остекленевшие большие голубые глаза Таши. «Моя сестренка от другого мужичонки» – мы всегда так шутим. Мы дружим с малых лет, с дошкольного возраста, и, сколько я себя помню, она всю жизнь меня поддерживает.

Таша берет мои руки в свои.

– Она…

Подруга замолкает, и у нее дрожит подбородок.

– Она бы так тобой гордилась. Я горжусь тобой, Соф. Это была самая красивая надгробная речь. Мама Линс была бы в восторге.

Она обнимает меня за плечи, и я с трудом сдерживаю волну слез, которая угрожает утопить меня, пока мы идем по гравийной дорожке к машине. Сегодня мне кажется, что я сунула голову под воду и замерла, пока остальной мир вращается вокруг меня. Меня кормят с ложечки по утрам, как человека, который забыл, как что делается. Меня целуют и обнимают самые близкие подружки, приглашают на обеды и ужины, советуют психотерапевта и сами горюют не меньше меня. Маму любили многие. Но внезапно я вздрагиваю и замираю. Он там, преграждает мне путь. В этих туфлях я не могу ни убежать, ни уклониться от встречи.

Роберт, мой бывший жених. Вот уж кого не ожидала встретить сегодня. Ему здесь не место. Словно кладбищенский призрак, он приближается ко мне.

Чувствуя, как я напряглась, Таша обнимает меня крепче.

– Привет… мм… Соф, – запинается Роберт, наклоняясь, чтобы поцеловать в щеку. – Мне очень жаль… ты знаешь, как я любил Линдси… и как она тебя любила.

Он коротко кивает Таше, а я вижу у него в руках листочек с распорядком службы – мамин портрет с сияющим лицом и под ним изящным курсивом: «Линдси Анна Кинлок».

Аромат знакомого парфюма наводит на меня страх. Отпечаток губ на щеке жжет словно клеймо.

– Спасибо, – шепчу я с подобающей случаю печалью.

Таша тянет меня к машине, бросая на Роберта неприязненный взгляд: «Только посмей…»

Но он хватает меня за руку, и я машинально вздрагиваю.

– Соф, нам нужно поговорить. Это важно.

Я смотрю ему в глаза: молодая листва позади него обрамляет его лицо, словно извивающиеся змеи, песочные волосы выделяются на фоне водянистого весеннего неба. Я не отвечаю – а зачем? Когда он кого слушал?

– Сейчас не время и не место. И не вздумай заявиться в дом, Роберт, – вмешивается Таша, зная, что я, скорее всего, поддамся и соглашусь.

Мне больше нечего сказать ему, все уже давно переворошили. Несколько месяцев назад я выплакала все слезы. Я больше его не люблю. Остались жалость, гнев, но уж точно не великая любовь, как я когда-то думала. И страх. Я ненавидела то, во что превратилась, пока была с ним: раздавленная, еле живая мышка. И в этом я виню его.

– Таша, тебя это не касается. Не лезь. У меня есть полное право выразить соболезнования и поговорить с Софи наедине, – рычит Роберт, и мое сердце замирает.

Сегодня мне никто не нужен, все мысли о маме. Я замечаю, как кружат гости, ожидая, чем все закончится. Зачем он пришел? Ташу не запугать.

– Если ты хоть на секунду считаешь это уместным, ты безумнее, чем я думала. Держись-ка от Софи подальше и хоть раз в своей несчастной жизни поступи как порядочный человек. После всего, что было, ты не имеешь права разговаривать с Софи.

– Хватит! Замолчите, оба! Пожалуйста, просто остановитесь.

Я вырываюсь от Таши и, изо всех сил стараясь идти грациозно, направляюсь к черному лимузину.

Роберт ей никогда не нравился. И не зря.

* * *

Поминки проходят как в тумане, и вот уже ушли подвыпившие друзья и близкие, проводившие маму в последний путь, и я остаюсь одна. Мамин дом скрипит от воспоминаний и пронзительно кричит от пустоты. Иногда кажется, что ветерок доносит запах ее духов, где-то чирикают малиновки и приземляются рядом со мной, только она ли это или просто мы, скорбящие, ищем утешение? Мне бы просто знать, что с ней все благополучно. Спиртное, похоже, на меня сегодня вообще не подействовало из-за адреналина и потрясения. Выпей я столько в обычный день, давно бы свалилась.

Ловлю себя на том, что поднимаюсь по лестнице.

По извилистой тропе
ножки весело стучат:
там, в Дрыхляндии, нас ждут,
в девять лошади умчат…

Так в детстве мама уговаривала меня лечь спать. Она все превращала в забаву.

Притянутая невидимой силой, я оказываюсь в ее спальне. Одеяло смято, словно она встала в спешке и еще вернется, чтобы его поправить. Я будто шпионю, подглядываю. Стоя перед зеркальной дверью гардеробной, я рассматриваю свое отражение.

Отекшее лицо похоже на сюрреалистическую маску глубокого горя. Покрасневшие от слез серые глаза, такие же, как у мамы, кажутся чужими. Упрямые завитки волос выбились из-под ленты, напоминая растрепанный к концу дня каштановый хвост школьницы.

Я нажимаю на зеркальную дверь, и она распахивается. Стекло все еще хранит мамины отпечатки пальцев, словно размазанную паутину. Я вхожу в гардеробную, и меня манят запахи детства: надежность, тепло и любовь. Они вплетены в ткани и витают в воздухе.

Аромат духов, чистого белья и замши. Перчатки, ремни, жакеты. Шифон, пыль, шелк. Элегантные коктейльные платья, шикарные – до пола, тафта, атлас, бисер. Стразы блестят, блестки дрожат. И я дрожу.

Кроваво-красные, канареечно-желтые, чернильно-синие цвета…

Радуга.

Новые вещи с бирками и те, что в шуршащем целлофане из химчистки. Наряду с изношенными, милыми сердцу… такими милыми.

Море, море одежды. Деревянные вешалки, крючки, застежки, молнии. Звон брошей и винтажных клипс, хранящихся в старой французской жестянке из-под печенья. Я их перебираю, закрываю застежки, закрываю глаза.

Вспоминаю, как меня поймали в шляпе с перьями, в больших для моих маленьких ножек туфлях на о-очень высоких каблуках, с размазанными по детскому личику помадой и тенями для век. Как мама смеялась! Я часто играла здесь в прятки, укрываясь юбками, и клацанье металла по рейке выдавало меня с головой.

Она пела, зарываясь носом в мои волосы, вдыхая аромат осеннего солнца и пота. Укоризненно щелкала языком при виде пятен от травы на английской белой вышивке. Я стою среди этих пустых оболочек, и разбор вещей кажется непосильной задачей. Сегодня я не могу за него приняться. И еще долго не смогу.

Собравшись уходить, натыкаюсь на обувные коробки, сложенные одна на другую – с верхней слетает крышка, оттуда вываливаются фотографии с загнутыми краями. Я подхватываю несколько снимков и плотно закрываю дверь в рай для покупателей… пока что.

Наполнив бокал остатками вина из открытой бутылки, я кладу неровную стопку фотографий на пустой обеденный стол. От сегодняшнего обеда ничего не осталось. Кроме моего любимого шоколадного десерта «Роки роуд». С любовью приготовленный моей коллегой Тифф, он заменит мне ужин. Я не хотела, чтобы меня весь день, поддерживая под локоток, вели от одного пункта программы к другому чьи-то заботливые руки, и внесла свою лепту угощением на поминках. Я кормилица по жизни и по профессии. Если бы мысли занимала еда, может, у меня был бы повод отвлечься даже в такой ужасный день. Но сегодня даже моя любовь к готовке потускнела, и аппетит пропал напрочь. Все сложено в мешки для мусора, посуда вымыта и прибрана. Частный ресторанный бизнес хорош тем, что всегда знаешь, где взять кучу тарелок, стаканов, столовых приборов и чашек – и сейчас они сложены в коробках в коридоре дома, теперь только моего.

Я переехала сюда в сентябре прошлого года, когда ушла от Роберта, бывшего жениха. Вскоре маме поставили страшный диагноз, и я все заботы по уходу за ней взяла на себя. Дом. Единственное место, где я ничего не боюсь. Словно я снова в материнской утробе, рядом с ней, там, где мне уютно.

Я смотрю на пожелтевшие полароидные снимки и крошечные темные – передержанные, которые принесла из маминой гардеробной. Запечатленные моменты прожитой жизни. Не помню этих событий. Наверное, я была совсем маленькой. На некоторых папа. Я всегда буду старше отца. Он умер в тридцать пять, когда мне было три года. В свои тридцать шесть лет я уже на год его пережила. Я осиротела слишком рано. Мне не нравилось, что мама одна, но я понимала, что у нее была великая любовь, которая питала ее душу. Романтик во мне откликался на такое чувство, несмотря на исходившую от матери скрытую грусть, молчаливую тоску по потерянному, хотя она об этом никогда не заговаривала. Казалось, все ее мысли были об утраченной любви, но этой темы она избегала. Мы делились всем остальным. В моем детстве папа был мифической фигурой, как персонаж сказок на ночь.

«Расскажи о папе», – умоляла я, и мама уступала, описывая гламурные художественные выставки, творческую светскую жизнь Лондона, их приключения до того, как я появилась на свет. Но о собственном горе не упоминала никогда. В моем представлении родители были людьми творческими, влюбленными друг в друга без памяти и готовыми в любой момент сняться с места. До моего рождения они исследовали мир, подчиняясь внезапному порыву. Позже мама путешествовала по работе, но в одиночку.

Я беру первую попавшуюся фотографию: мама на пляже, смеется, греясь на солнышке, – такая живая.

Интересно, где она сейчас… в раю или вернулась к счастливым мгновениям жизни. Мы с ней очень похожи. Если рядом с этим снимком поставить мой в двадцатилетнем возрасте, нас не отличить: одинаковые непослушные каштановые кудри, лицо в форме сердечка.

Я делаю глоток бодрящей кисловатой шипучки и принимаюсь разглядывать следующую фотографию. К ней прилипло белое перо. Значит, в комнате присутствует дух. Так говорят. Я не очень верю, но, когда кто-нибудь отпускает на этот счет циничное замечание, по моей коже бегут мурашки. Может, мама подает мне знак, что она здесь? Пальцы меня еще слушаются: я поднимаю белую нежность и отпускаю, с замершим сердцем наблюдая, как перо порхает и приземляется на другой снимок.

Отодвинув перышко, я вижу великолепный пляж, окруженный древними скалами, руины замка у бухты. От снимка веет теплом и надежностью, они мгновенно рассеивают мои страхи и дрожь. На обороте подпись: «Метони, Греция – мой рай на земле».

Я делаю еще глоток. Взгляд падает на большой сложенный лист бумаги, уголки которого выглядывают из-под стопки фотографий.

Я разворачиваю лист, и передо мной медленно раскрывается буйство красок. Наверное, это фотокопия одной из маминых картин, но я раньше ее не видела. Картина несомненно написана ею, судя по пигменту и технике мазка. Морской пейзаж, скала, выступающая из девственного пляжа, а на переднем плане в тени одинокая мужская фигура, идущая по песку.

Он смотрит на меня. Я различаю слабые зеленые блики в его глазах, несмотря на расплывчатую, некачественную фотографию. Он целенаправленно идет вперед. Я вздрагиваю. Он будто вот-вот спрыгнет с картины и схватит меня.

Картина прекрасна. Интересно, где же оригинал. Я переворачиваю фото в поисках разгадки и вижу слова, нацарапанные маминой рукой: «Судьба нас то сводит, то разлучает. Метони V».

Загадочно. Я и не знала о ее существовании. В памяти всплывает разговор с искусствоведом на похоронах. Полный румяный мужчина, округляющий гласные, рассказывает что-то о серии «Метони» и о пропавшей пятой картине. О том, что есть подделки, но как было бы чудесно найти оригинал. Не помню, что еще он говорил, в голове до сих пор туман, который не хочет рассеиваться.

Метони. Я пробую слово на вкус – иностранное и экзотическое. Каждое лето мама посвящала работе. Весенние и осенние каникулы мы проводили вместе. Но каждый год летом она уезжала на пару месяцев за вдохновением, в основном в Грецию. Может, это просто эскиз, из которого ничего не вышло, но картина не похожа на набросок – она завершена.

Я мгновенно погружаюсь в картину: чувствую солнечное тепло, вижу, как блестят волны, иду по зернистому песку. Но кто этот человек? Прищурившись, пристально его рассматриваю. Я его не знаю, разглядеть трудно: силуэт размыт, выделяются лишь глаза, да и те едва различимы. Возможно, я слишком много придаю этому значения, бездумно цепляясь за любой намек. Может, мамин агент, Арабель, что-то знает. Я сразу же пишу ей.

Софи: Я кое-что обнаружила и хочу поделиться с вами как можно скорее. Можем встретиться завтра?

Если это так называемая пропавшая картина, мне кажется, что она моя по праву. Мамина работа, возможно, потерянная или неизвестная, и где-то далеко, не дома – такого быть не должно. Я хочу собрать все, что напоминает о ней, в одном месте, и удержать воспоминания. Чем больше удержу, тем легче перенесу боль от разлуки.

Арабель приглашает меня утром в офис. Она, возможно, знает, что это за картина и где я смогу ее найти. Конечно, не в ее студии. У меня возникает непреодолимое желание оказаться рядом с картиной, чтобы рассмотреть мазки.

Картина должна быть у меня. Я вдруг понимаю, что дело срочное. Оно поглощает меня целиком. Если она потерялась, я ее найду. Эта задача снимает камень с души. Наверное, так я стараюсь преодолеть тяжелую утрату, мне нужна цель, какое-то направление. Впервые с тех пор, как мама умерла, я улыбаюсь. «Мой рай на земле». Поднеся фото к глазам, изучаю пейзаж. Где же, черт возьми, она спрятала картину?

Глава 2

Картина меня преследует, даже во сне я вижу этот пляж и мужскую фигуру. На следующее утро, ожидая встречи с Арабель в обшитой деревянными панелями приемной, я сжимаю помятую фотокопию. Я отвечаю на сочувственные улыбки, с которыми время от времени на меня смотрит ее помощница, будто я виновата, что пережила еще одну ночь без мамы. Вроде повторяю привычные движения, но лишь наполовину, словно занимаюсь синхронным плаванием в болоте. Невозможно поверить, что у человека моего возраста уже нет родителей. Я чувствую себя неловко, когда смеюсь. Стыжусь того, что существую.

Когда это случилось, я держала ее за руку. Медсестра из онкологического отделения, дежурившая в углу комнаты, осторожно высвободила мамину руку, которая больше никогда не сожмет мою.

И не было ни яркого луча библейского света, ни отвратительного предсмертного хрипа – все замерло, почти незаметно. Она будто спала, красивая, безмятежная. Теперь, когда ритуальные хлопоты позади, мне нужно во всем разобраться. Поиски картины помогут мне ориентироваться в неизведанной следующей главе жизни – так и должно быть. Мне это нужно. Я в растерянности, застряла в бесцельной колее, но если у меня появится цель, она придаст мне сил, вытесняя безнадежность.

В кабинете Арабель мамины картины висят на стенах вместе с работами других клиентов. Краски словно пульсируют в рамках, разливая цвета по комнате. Глаза слезятся, не могу оторваться от маминой картины «Она уходит из дома», посвященной ее любимой песне и моему отъезду в университет после окончания школы. В фигуре матери, простирающей руки вдаль, запечатлено такое горе, что другой образ, в котором я узнаю себя, отступает на второй план. Ветер почти осязаем, он кружит листья в воздухе, его порывы развевают длинные волосы.

Горе стучится в сердце всякий раз, как я бросаю взгляд на мамины картины. Мне не верится, что она никогда больше не превратит чистый холст в яркое полотно, насыщенное чувствами. И все же картина на стене сильно отличается по настроению от той, что я держу в холодных влажных руках.

Опустив голову, я снова рассматриваю загадочную копию в поисках подсказки. Но кроме надписи на обороте, ничего нового не нахожу. Меня отчаянно тянет увидеть эту картину, подержать в руках, как будто она может открыть что-то доселе неизвестное или утешить.

Дверь внезапно распахивается, и Арабель, прервав мои размышления, молча меня обнимает. Светловолосая, с идеальной прической и, как всегда, безупречно одетая, она в темно-синем костюме с юбкой из букле и фирменных туфлях на невысоком изящном каблуке.

Наряды у Арабель всегда так хорошо продуманы, что рядом с ней чувствуешь себя прирожденной неряхой. Удивительно, что мне сегодня вообще удалось одеться, не иначе как чудом, но джинсы и шелковая блузка – лучшее, что пришло в голову. Я почти укротила волосы, хотя каштановые кудри наверняка торчат во все стороны.

Арабель смотрит на меня и качает головой, сочувственно приподняв подведенные брови.

– Это же невозможно, нереально, правда? Похороны были magnifique, но не могу себе представить…

Ее милая французская картавость не скрывает суровости обстоятельств.

Она ведет меня в кабинет, отдавая распоряжение принести кофе. Секретарша послушно исчезает. Откинувшись на спинку большого кожаного кресла, Арабель переходит к делу.

– Ну что ж, у вас теперь много забот. Вы единственная наследница имущества и всех коллекций, которые, конечно, еще ценнее. Придется принимать решения, но сейчас ничего делать не надо. Мне звонят из всех больших музеев по поводу выставок – Музей современного искусства в Нью-Йорке очень заинтересован, но это подождет, chérie.

Все это кажется мне таким сюрреалистичным, словно мы разговариваем в другой вселенной о ком-то другом.

Я наклоняюсь и кладу на стол копию, все еще не в силах вымолвить ни слова. Арабель поднимает листок, и ее красный с металлическим отливом лак для ногтей блестит на фоне бумаги. Она медленно разворачивает снимок, на лице расплывается удивленная улыбка, и она ахает:

– Вы нашли ее, Софи. Это она! Я никогда ее не видела, но я знаю, что это. Таинственная картина серии «Метони».

Она радостно смеется, разглаживая смятую страницу.

– Знаете, картина почти превратилась в слух, выдумку, о которой говорят, но никто никогда не видел. Были подделки, но ваша мать их никак не комментировала и не открывала тайну. Линдси описывала ее мне только один раз, но больше никогда ее не упоминала. Мне даже предлагали за нее большие деньги. Представьте, за картину, которую никогда не видели, хотели заплатить сотни тысяч фунтов стерлингов. Ненормальные.

Секретарша несет поднос с двумя дымящимися чашками эспрессо и, грациозно поставив их перед нами, незаметно выходит.

Арабель, нарушая трудовое законодательство, подносит к губам тонкую электронную сигарету – длинный черный стержень на фоне алой помады. Она всматривается в картину, то приближает к лицу, то отстраняет.

Я сгораю от любопытства.

– Я нашла снимок в куче фотографий. Посмотрите, что написано на обороте.

Она, хмурясь, переворачивает листок и фыркает от смеха.

– Ваша мать, всегда такая прямолинейная, это место укрыла завесой тайны. Волшебный Метони. Она говорит, что там создает свою лучшую картину. Это место – ее любимое. И вот эта картина. Пятая из цикла «Метони».

Меня охватывает печаль, и глаза наполняются слезами. Если она так высоко ценила это место, то почему избегала о нем рассказывать? Почему не брала меня с собой? Когда она каждый год в одно и то же время уезжала на пару месяцев работать, то говорила, что это единственный способ полностью сосредоточиться на живописи. Я не возражала, отдыхала на юге Франции с Ташей в доме ее бабушки, и мне это нравилось. Но теперь мне кажется, что Метони мама от меня скрывала.

– Вы знаете, кто этот мужчина? Вряд ли мой отец… – спрашиваю я, надеясь получить хотя бы один ответ на свои многочисленные вопросы.

– Non, не знаю, – пожимает она плечами. – Она написала пять картин серии «Метони», и четыре из них находятся в частных коллекциях, в разных уголках мира. Это все, что мне известно. Но пятая… это она. Может быть, она все еще в Греции. Очень spéciale, особенная. Посмотрите на нее, возможно, самая выдающаяся. Трудно судить по плохой копии – а в реальности картину никто не видел. Даже я.

Арабель возвращает мне листок, ее глаза блестят. Я в который раз смотрю на расплывчатые мазки и поверить не могу, что тайная картина написана маминой рукой.

– Разве не чудесно было бы ее вернуть? Мerveilleux? – восторженно бормочет Арабель. – Найти картину. Это стало бы событием века! Открытием, потрясшим мир искусства. Тайна Метони наконец раскрыта!

Она тянется вперед и кладет ладони на стол.

– Мне кажется, вам нужно туда поехать.

– Но она может оказаться где угодно, Арабель. Нет, я хочу ее увидеть. Она не выходит у меня из головы…

– Софи, поезжайте на поиски этой картины. Да. Прекрасное наследие, parfait, если собрать все пять картин серии «Метони» и дать людям возможность увидеть мастерство художника. Великолепная получилась бы выставка! Познакомить мир с этой картиной. Мне кажется, мать дала вам такое задание. Найти пропавшую работу – и прославить Линдси. Кстати, и поток подделок прекратился бы, которые сейчас, после ее ухода, возобновятся encore.

Арабель восхищенно закатывает глаза, а я аккуратно складываю листок и прячу в сумочку.

– Вы считаете, мне удастся найти картину? Я даже не представляю, с чего начать.

– Вот! – восклицает Арабель, хватая телефон и строча на листке адрес. – Есть в Греции один коллекционер, кажется, живет недалеко от Метони. Тони Джовинацци. Владелец двух картин из серии «Метони». Очень влиятельный. Может, стоит начать с него. А найдете «пропажу», он точно купит ее за огромные деньги. Годами мечтает собрать всю серию. Как только картина будет у вас, сразу позвоните мне, chérie, не мешкая.

Я знаю, что Арабель желает мне добра, но думает она лишь о газетной шумихе и фунтах стерлингов. У меня другое желание. Я не хочу, чтобы картина попала в чужие руки. Если эта частичка маминой души сохранилась, нужно ее найти.

Глава 3

Полночь. Колдовской час. У меня бессонница.

Лежу в постели, уставившись в темноту. Сна ни в одном глазу. Мысли роятся и жужжат. Решаю встать и покопаться в интернете: не обнаружатся ли какие-то подсказки о картине, а заодно и связаться с человеком, которого посоветовала Арабель. Теперь, когда я убедилась, что это законченная картина, а не набросок, она не выходит у меня из головы.

Меня затягивает в кроличью нору образов греческой деревеньки Метони. Экран ноутбука светит в лицо, лампы в столовой отбрасывают на стены огромные причудливые тени.

За окном, на Нью Кингс-роуд на светофоре скрипят грузовики, шипят тормоза автобусов, тарахтят такси.

С замершей на мышке рукой я пожираю глазами безмятежный рай на экране. Он настолько всепоглощающий, что медленно стирает шум ночного Лондона.

Меня забавляет текст, коряво переведенный на английский: «За каждым уголком деревни сердце выпрыгивает из груди. Она вас и пленит, и успокоит».

Что бы это ни значило, звучит божественно.

Объявление: «Сдается небольшая двухкомнатная квартира с видом на море, расположенная на склоне холма над Метони». Я почти ощущаю запах соленой воды и морской бриз. Живо представляю, как сижу на террасе, потягивая что-то холодное, наблюдая закат над древним раем. Снять квартиру можно на три недели с первого апреля. Осталось всего три дня… хватит ли у меня смелости? Арабель права. Мне просто необходимо приоткрыть эту тайну маминой жизни. Кажется, что она сама меня благословила.

На работе меня заменит Тифф. Она успешно держит оборону уже полгода, с тех пор, как я стала ухаживать за мамой, и настаивает, чтобы я занималась своими делами столько, сколько нужно, – еще три недели ничего не изменят. Наше детище, «Кухню Софи», основала я, но мы с Тифф – партнеры, а не начальница и подчиненная. Тифф отлично справится. Она будет уговаривать меня поехать в Грецию. Мне с ней несказанно повезло. Я по привычке грызу заусенцы – мама бы неодобрительно покачала головой.

Хочется побыть дома, но я отказываюсь превращаться в старую деву, живущую прошлым, и, отдавая дань утраченному, превращать дом в жалкий музей воспоминаний. Меня тянет в Метони, словно я не в силах горевать, зная, что где-то там осталась частичка маминой души.

Откинувшись в кресле, я призываю здравый смысл, отбрасывая ненужные эмоции и сопоставляя факты. Я одинокая женщина, к тому же сирота. На Тифф вполне можно рассчитывать, любимое дело под присмотром – так почему бы не поехать? Это как раз то, что мне нужно. После тягостного беспокойства и забот о маме, после разрыва отношений с Робертом мне нужна цель. Захватывающее приключение, встречи с неизведанным, открытие маминого любимого уголка Греции. И, может, повезет найти картину. Призраки прошлого тянут окунуться в него с головой, но мне кажется, они еще и заставляют открыть будущее.

Хочется больше узнать о человеке, которого запечатлела мама. Мой взгляд то и дело возвращается к нему, его боль каким-то образом видна на картине, хотя я не могу его как следует разглядеть. Что же его так мучает? Я откладываю копию, не в силах на нее смотреть. Меня тоже пронзает боль. Ну что, набраться смелости и поехать одной в Грецию?

– Да! – отвечаю себе вслух.

Поездка мне нужна, и я ничего не теряю. Начиная поиски, я сочиняю письмо человеку, о котором говорила Арабель. Тони Джовинацци.

Уважаемый мистер Джовинацци!

Ваши контактные данные мне любезно дала Арабель Торо, агент моей матери. Как вы знаете, моя мать, Линдси Кинлок, недавно умерла. Я пытаюсь найти утраченную пятую картину из серии написанных мамой в Греции, о которой вы, вероятно, слышали. Хотелось бы увидеть две мамины работы, принадлежащие вам. Я приеду в Метони в ближайшую пятницу и пробуду там в течение первых трех недель апреля. Надеюсь, если не возражаете, к вам заглянуть. Заранее признательна за советы, которые помогли бы в поисках пропавшей картины. Не порекомендуете ли в помощь кого-нибудь из знакомых? До скорой встречи.

С уважением, Софи Кинлок.

Я добавляю номер мобильного и нажимаю «Отправить», чтобы не пойти на попятный. И понеслось…

Так хочется побыть в одиночестве вдали от дома. Я обожаю своих друзей, они пришли мне на выручку в трудную минуту и продолжают помогать, но я прекрасно понимаю, что никто не будет бесконечно терпеть болезненное состояние. Никому не хочется постоянно печалиться и страдать. Было бы слишком заманчиво ради утешения цепляться за всех, кого я знаю, например за Роберта, но с недолгим знакомством связано слишком многое, а этот ящик Пандоры лучше держать закрытым. Миф пришел в голову весьма кстати, ведь сейчас я ищу помощи в Греции…

Я вспоминаю стычку Таши и Роберта на кладбище после маминых похорон и невольно раздражаюсь. Подруга, конечно, пыталась меня защитить и разрядить обстановку, но по опыту знаю, что теперь он еще настойчивее будет добиваться встречи.

Уход от Роберта мне дался нелегко и потребовал немало храбрости. Это был труднейший период жизни, не считая маминых похорон. Я вытряхнула его из сознания вместе со смутными струйками тоски. Меня не нужно спасать и охранять. Я сама – рыцарь в сверкающих доспехах. Вот только бы набраться смелости для прыжка в следующий этап жизни.

Я перебираю другие снимки Метони, которые хранила мама. На одном мы с ней вдвоем. Единственный раз, когда мы поехали в Грецию вместе. Той весной мне было пять лет. Я рассматриваю наши улыбающиеся лица, и меня охватывают то радость, то печаль. Даже тогда мы с мамой были похожи. Волосы у нее точь-в-точь как у меня, морской воздух закручивает их в локоны. Я не помню этого мгновения, но вот же оно, тянет меня вернуться. Меня одолевает страстное, непреодолимое желание снова пройтись по тому песчаному пляжу. Узнаю мамин комбинезон с тонкими лямками. На черном фоне зеленый с розовым цветочный рисунок. Я надевала его в мае прошлого года на особенный пикник в парке Клэпхэм-Коммон – мама, Роберт и я.

Мы отмечали мамину потрясающую сделку. Коллекционер из Японии купил шесть ее картин. Она была взволнована, настояла, чтобы мы отпраздновали и выпили огромное количество шампанского. Это был редкий день блаженства, когда после заката воздух хранил тепло и не пришлось кутаться в жакет. В парке собралось много отдыхающих. У кого-то нашлась гитара, и он запел что-то джазовое. Все происходило спонтанно, это так здорово.

Мама рассказывала нам о музыкальных фестивалях, на которых побывала, а мы зачарованно слушали. Я очень гордилась крутой блестящей богемной мамой. Мои школьные друзья ее обожали. Каждое лето она отправлялась работать в какие-то далекие экзотические места – это было шикарно! И мама была известной, хотя никто не подозревал насколько. Не знаменита на весь мир, как популярные музыканты. А вот художники ее знали.

В тот вечер мы с Робертом возвращались домой, хихикая и распевая песни семидесятых. Жара и шампанское создают редкое идеальное сочетание любви и нежной страсти. Это был один из немногих счастливых дней, когда темные черты характера моего жениха оставались под замком.

Мы прожили вместе шесть с половиной лет, большинство из них были хорошими, но случались и ужасные моменты. Когда мы впервые встретились, он покорил меня безупречными манерами и обаянием. Я влюбилась в ямочки на щеках, байки о городе и непринужденные остроты. Но за беззаботным поведением и мальчишеской внешностью скрывался самовлюбленный эгоист, который вначале лишь изредка поднимал голову, но это было невыносимо гадко. Со временем пьяный Роберт начал срываться все чаще: после долгого обеда в офисе, ужина с клиентом, неудачного дня или встречи с друзьями. Несвоевременное замечание, принятое за критику, заводило его с пол-оборота.

Потом меня ждали часы пыток. Сквозь алкогольный туман пробивалась его неуверенность в себе. Роберт выливал на меня бессвязный гнев, иногда так сильно хватая за руки, что оставались синяки. Пьяный, он разглагольствовал и бушевал, обзывая меня, как только мог, чего только я не наслушалась, а я старалась его не провоцировать, умоляя поверить, что на самом деле его люблю. Когда он в конце концов успокаивался, я дрожала рядом с ним от страха, пока не слышала храп – сигнал, что гроза миновала и можно спать.

На следующее утро он раскаивался, извинялся и оправдывался. Я никогда не считала, что со мной жестоко обращались: он меня не бил. Теперь думаю иначе.

Наши отношения разрушались, что постепенно вошло в норму. Мне было стыдно признаться, что я в нем ошиблась. Я тщетно пыталась его исправить и покорно молчала. Так я сама себе устроила ловушку.

Я снова смотрю на ноутбук, на залитую солнцем квартиру на склоне холма и стряхиваю спутанные мысли, переплетающиеся друг с другом, как туго натянутые ленты майского дерева. Чем-то привлекает меня это место, которое так много значило для мамы, что она неоднократно изображала его на холсте. Я нетерпеливо и расстроенно постукиваю пальцами по столу. Мне нужно избавиться от цепляющегося горя и отогнать прошлое. Сидя на месте, я ничего не узнаю.

Рассматривая фотографию маминой картины и этого мужчину, я чувствую себя немного неловко. Что-то в нем есть, глубина и сила характера, которую она каким-то образом сумела изобразить, несмотря на то, что он в тени. А те слова на обороте? Кого судьба свела, а потом разлучила? Она говорит о себе и о человеке на картине?

Кто-нибудь наверняка знает. И я намерена это выяснить.

Я автоматически заполняю платежные данные и бронирую квартиру и авиабилеты. Отбываю в пятницу. Я делаю глубокий вдох – и отбрасываю опасения. И нажимаю: «Подтвердить».

Глава 4

Сон прерывает резкая трель телефона. Проснувшись, я никак не могу вспомнить, от кого бежала. Сны тревожные, яркие. Сплю я беспокойно.

На домашний телефон звонят редко, поэтому звук кажется непривычным. Я застываю на месте, зная, что произойдет, когда звонок прекратится.

Включается автоответчик: звучит голос, который в реальной жизни я больше никогда не услышу. Мама. Такой же хрипловатый тембр, что и у меня. Из глаз градом катятся слезы. Каждый слог ударом отдается в сердце. Мамин голос вызывает эхо ускользнувшего сна. Я пытаюсь его вспомнить, вороша сонный туман на задворках сознания. Но он исчез. До него не добраться.

Я закрываю глаза ладонями, призывая смелость. Раскисать нельзя – день только начинается. Слышу длинный гудок – на том конце вешают трубку, потом короткий – сообщения нет.

Я все больше осознаю, что представляю собой без мамы. Проблески понимания мимолетны, но со временем станут более конкретными. Я изменюсь, и, если в ответ на сочувственные вопросы буду отвечать, что у меня все в порядке, в конце концов так и случится.

Сейчас, по крайней мере, у меня есть неотложная задача – собраться в Грецию.

Я еду уже завтра и очень волнуюсь, ведь у меня есть цель, которой нужно себя посвятить. Цель, которая не оставит места для пустых раздумий и мучительных терзаний. И помимо основной миссии – поиска маминой картины, я предвкушаю новые блюда, которые попробую в Греции. Обрести кулинарное вдохновение, сменить серую мрачную погоду на искрящееся море – безусловно, наилучший способ избавиться от печали. Я пойду по маминым стопам, как и она, находя в путешествии стимул для работы.

Мой день начинается с мысли о Метони. Из-под маминой кровати я достаю потрепанный чемодан и вытираю с него пыль. За годы путешествий он исцарапался и поистерся. Наклейки наполовину содраны. Вдыхать воздух этой комнаты, впитывая следы маминого присутствия – это одновременно и страдание и утешение. Туалетный столик по-прежнему завален косметикой, баночками с кремами и бутылочками. Как будто мама только что вышла. Но она не вернется, и чем дольше дом будет выглядеть так, будто мама вот-вот вернется, тем хуже для меня.

Но если все убрать, то это окончательно разрушит нашу связь, разорвет узы, а я к этому не готова. Я даже не могу навести порядок в студии. Нет, я пошла туда: хотелось проверить, не спрятана ли пятая картина серии «Метони» там, чтобы избавиться от заграничного путешествия, однако, увы, ничего не нашла.

Это было бы слишком просто.

* * *

– Желаю тебе найти солнце, обрести покой и потолстеть… Ура!

Таша с апломбом произносит шуточный тост, и я чокаюсь с ней и Ангусом. Мы в индийском ресторанчике, нашем любимом, которым управляют три поколения одной семьи, и за те годы, что мы сюда ходим, их дети выросли, женились, у некоторых родились малыши. Мы чувствуем себя стариками, но балти, разновидность карри, здесь самые вкусные! Мы с Ангусом потягиваем пиво, Таша – газированную воду, и выкладываем маринованные огурцы и приправы на хрустящие лепешки.

– Два первых пожелания принимаются, а последнее – ни за что, спасибо тебе большое! – отвечаю я, первым делом накладывая сочную огуречную райту, что-то вроде салата, стараясь не забрызгать йогуртом свитер.

– Соф, блестящее решение, – вступает Ангус, кладя руку на спинку стула Таши. – А опасения, которые высказала мадам, чистейший эгоизм. Ты чертовски смелая.

Он с лукавой усмешкой смотрит на Ташу, зная, что она заглотит наживку.

– Милый, благодарю за поддержку, – отвечает Таша с поддельным высокомерием. – Я ужасно завидую Софи и жалею, что не еду с ней. Если бы не ЭКО, я бы поехала с тобой. Бродили бы как в фильме «Тельма и Луиза», только без трагической автокатастрофы, по оливковым рощам за Адонисом с прессом, как у Брэда Питта!

– Опередив Джоли! – смеясь, одновременно добавляем мы с Ташей.

– У вас и мозги работают синхронно – какой ужас! – весело качает головой Ангус, отхлебывая пива. – Не знаю, выдержал ли бы кто другой ваш дуэт.

– Кроме тебя, дорогой, нас терпела только мама Линс. Честно говоря, моя родня с нами не справлялась. Во время наших ежегодных поездок с семьей во Францию мы, похоже, доводили мою мать до пьянок чаще, чем ее ор и стычки с бабушкой. Помнишь тот ужасный эпизод: нам с Соф поплохело. Сколько нам тогда было? Двенадцать?

– Не напоминай! Ужас… мы нашли бутылку «Апероля», итальянского аперитива, приняв его за французскую шипучку. Как нам было плохо! После нашей оранжевой рвоты твоя мама исчезла до конца поездки.

Я хватаюсь за живот. От воспоминаний меня мгновенно мутит.

– Чего еще ожидать от моей дражайшей матушки! – говорит Таша, скрывая глубоко укоренившуюся обиду на родительницу. Но меня не проведешь. – Ну правда, могла бы уж как-нибудь продержаться со мной пару месяцев. Но нет. Она тут же улизнула с каким-то плейбоем в Канны, оставив нас на попечении милой надежной бабушки. К счастью, меня воспитала Линдси, иначе бог знает, что бы из меня вышло!

Она поднимает брови, приглашая Ангуса представить себе другой вариант.

Когда мы были маленькими, Таша с завидной мудростью смирилась с вечно отсутствующей матерью, с благодарностью войдя в нашу семью, а мы с радостью ее приняли. Мама Таши, Мелоди Бартон-Бэмбер, была моделью с огромным состоянием и вернулась к работе сразу после рождения дочери, бросив небольшое «неудобство» бабушке Таши, которая ее вырастила. Мать была источником денег, но не любви. Любовь доверили моей матери, «маме Линс», как ее называла Таша.

Ташу забирали из школы вместе со мной, кормили и поили, а потом отвозили в дом к бабушке в изысканном тенистом Кенсингтоне. Совсем непохожем на наш викторианский коттедж в не самом фешенебельном квартале Фулхэм-роуд. За время, проведенное вместе, мы установили нерушимую связь, создали особый клуб на двоих. Внешне мы отличались как небо и земля: Таша с длинными светлыми локонами и большими голубыми глазами, типичная английская роза, и я, брюнетка с маминой оливковой кожей и средиземноморским румянцем. От матери Таша унаследовала фигуру супермодели, а я же с ней рядом казалась Дюймовочкой.

Наши жизни, по большей части, тесно переплетены. У меня частный ресторанный бизнес, Таша занимается организацией первоклассных мероприятий. Мы часто вместе работаем на светских вечеринках и благотворительных балах. У нас подобралась дружная компания из пяти девчонок, вместе мы окончили школу и университет. Бриттани, Сара и Аби обзавелись детьми. Только мы с Ташей без… то есть пока ЭКО Таши не сработает. С девчонками я очень дружна, но Таша – моя половинка навек.

– Как хорошо, что можно выбирать друзей, а не семью. Выпьем за дружбу!

Ангус поднимает бокал, а Таша крепко целует его в щеку и с очаровательной нежностью проводит пальцем по носу.

– О да, – соглашается Таша. – За дружбу! Семью тебе еще предстоит выбрать!

– Это у тебя гормональное? Прямо символ идеальных лозунгов! – смеюсь я.

– Слушай, я буду по тебе скучать. А с гормонами у меня, слава богу, все в порядке, как выяснилось сегодня в больнице. Я тебя люблю и требую, чтобы ты каждый день сообщала мне о поездке. Надеюсь, ты найдешь эту картину и прилетишь обратно в целости и сохранности.

Она протягивает через стол руку, и я пожимаю ее в знак согласия.

– Договорились, – отвечаю я, и в животе появляется неприятное чувство: сдают нервы перед неизбежным путешествием.

– Ладно, Соф, скажу как всегда без обиняков. Что с работой? Пока ты ухаживала за мамой Линс, бизнесом занималась Тифф, но не пора ли бойцу вернуться в седло? В конце мая у меня мероприятие, посвященное презентации книги, а ваша компания занимается ланчем. Почему бы тебе не поработать? Тифф, конечно, возьмет инициативу на себя, но не пора ли тебе сделать первый шаг и вернуться к жизни?

Я вздыхаю, потягивая напиток, благодарная за то, что ее старания помогают восстановить мою жизнь.

– Ты права. Так и сделаем. Я поговорила с Тифф – она рада продолжать руководство компанией, пока я не приду в себя.

Но вернуться к прежней жизни – все равно что смириться с тем, что мама умерла.

– Мне понятны твои чувства, – мягко говорит Ангус, – но подозреваю, что Таша настаивает на совместной работе, чтобы ты вернулась из Греции, а не удрала на веки вечные.

Он кивает Таше, и она, смеясь, гладит его плечо.

– Хорошо, обещаю вернуться и подумаю насчет участия в празднике. В любом случае хочу поднять бокал за вас обоих и за будущее.

Я поднимаю бокал, и мы пьем.

– Кстати, сегодня в больнице врач был доволен Ташей.

– Да, мы готовы начать инъекции, как и планировалось. Спасибо, что пошла с ней, Соф. Мне очень жаль, но у меня не получилось.

Ангус кладет руку Таше на плечо. Он работает посменно в отделении экстренной медицинской помощи и сегодня не смог сопровождать жену, и я с радостью пошла с Ташей.

– Я была рада хоть чем-то помочь, – улыбаюсь я. – Вы оба столько для меня сделали, просто невероятно. А теперь – за новый этап жизни. Для нас всех…

Пока мы обмениваемся тостами, официант вносит горячее и прерывает бурное прощание. Я больше не плачу, мне нужно обрести себя – а завтра начинается новая жизнь… надеюсь.

Глава 5

Над Лондоном, 1 апреля

Еще неприлично рано и не совсем рассвело, но по жилам струится утренний кофе, и я чутко прислушиваюсь к звуку двигателя. Прижавшись лбом к стеклу, разглядываю огни внизу, пытаясь не нервничать и не грызть ногти. Лондон медленно превращается в дымку мерцающих оранжевых точек и вскоре исчезает в облаках. Сквозь белоснежную пушистую пряжу я направляюсь в аэропорт Каламата, вооружившись несколькими фотографиями, воспоминаниями, надеждами и мечтами.

Я представляю, как в Метони плаваю в море. Тихо плещет волна, качаются лодки, и я купаюсь в солнечных бликах. Предвкушаю запах соли и лосьона для загара. Волнуюсь и немного боюсь. Я не покидала Англию года три, с тех пор как мы с Робертом летали в Рим, чтобы отметить помолвку. Работа целиком поглотила меня, и до маминой болезни я там дневала и ночевала. Несмотря на предложение Роберта встретить экзотическое и дорогое Рождество на Карибах вместе с его коллегами из хедж-фонда, я не могла бросить работу и уехать.

При воспоминании о поездке с Робертом в Рим икры начинают ныть. Мы часами рука об руку топали по дорожкам и тротуарам вдоль реки Тибр. От достопримечательностей рябило в глазах, и мозг был не в силах впитать впечатления. В одной из церквей, на которую выходили окна гостиничного номера, шел вечерний концерт. Лежа в кровати, мы слушали «Тоску». Мелодичная музыка доносилась сквозь вздымающиеся муслиновые занавески, когда ария взмывала ввысь.

В то прекрасное время неурядицы в наших отношениях забылись. И я поверила, что Роберт никогда больше не причинит мне боль.

Пока скворцы с визгливыми криками, разносящимися по всему Риму, садились на шпили и колокольни, я смотрела на спящего Роберта и верила, что он изменится и все будет по-другому. Но напрасно.

У меня нет больше ни сил, ни желания возвращаться к этому, но в глубине души мучает вопрос: не я ли невольно подтолкнула его, позволяя так себя вести.

Я склоняюсь к иллюминатору, стараясь выбросить воспоминания из головы и отдать их облакам. Надев наушники, выбираю в телефоне приложение с уроками греческого языка, чтобы освежить скудный словарный запас. Закрыв глаза, погружаюсь в незнакомые звуки, которые следуют за знакомыми в переводе, и беззвучно повторяю слова.

«Доброе утро… Kaliméra… Доброе утро… Kaliméra…

Добрый вечер… Kalispéra… Добрый вечер… Kalispéra…

Здравствуйте… Yiássas… Здравствуйте… Yiássas…»

Слова убаюкивают, и, в конце концов, я засыпаю.

За десять минут до посадки в Каламате я прихожу в себя. Уши закладывает, мы начинаем приземляться. Я, хоть и нервничаю, не могу сдержать улыбки. Вытянув шею, смотрю на медленно приближающийся скучный пейзаж. Где-то внизу должна быть мамина картина, и я собираюсь ее найти.

* * *

– Yiássas, ti kánete?

Я уверенно выдаю по-гречески «здравствуйте, как вы поживаете» таксисту, который держит клочок бумаги с моим неправильно написанным именем: «София Конлик». Ну, почти Софи Кинлок, но ничего страшного. В другой руке у него темные четки, которые он с шумом вертит на запястье, отвечая:

– Yiássas… polí kalá.

А потом он бормочет что-то невнятное, и мне приходится его перебить.

– Извините, я не говорю по-гречески. Я поняла только «здравствуйте и у меня все хорошо». Вы говорите по-английски?

Невысокий бородатый мужчина смотрит на меня глазами-бусинками и пожимает плечами.

– Да, немного… Я думал, вы гречанка. Вы хорошо говорите. Меня зовут Яннис. Пойдемте.

– Efharistó poli, рада познакомиться, Яннис.

Я благодарю его за комплимент, втайне горжусь врожденными способностями к языкам, и он катит мой чемодан из прохладного аэропорта к машине.

Сухой воздух и яркое солнце странным образом напоминают возвращение домой. Кожа млеет от весеннего тепла, несравнимого с обычной пасмурной погодой Лондона и нескончаемыми апрельскими ливнями.

Здесь, куда ни глянь, виды как на открытке.

Вдали виднеются остроконечные туманные вершины Пелопоннеса, едва заметный ветерок на фоне бездонного кобальтового неба колышет сине-белые полосы греческих флагов. Ветер такой спокойный, что едва ли удосужится дунуть.

Мы проходим мимо группы таксистов, которые курят и играют в карты в ожидании заработка. Меня обдает крепким запахом табака, и я улавливаю их подначивающий тон, когда один из них делает выигрышный ход. Я сбросила кожу и словно вырвалась на свободу, мне весело – есть что-то волшебное в воздухе, тепле и запахе. Внутри меня все успокаивается, как будто нашлась долгожданная опора.

Вдоль извилистых горных дорог с обеих сторон выстроились кипарисы. Внизу открывается вид на глубокую долину. Тянутся идеальные ряды оливковых деревьев, их древние искривленные стволы за много лет обросли сучковатыми ветвями. У крутого спуска дороги нет защитного барьера, а Яннис, разговаривая по телефону, ведет машину одной рукой.

Мне не удается сдержать громкий вздох, но водитель, занятый разговором, не обращает внимания.

Я отправляю сообщение Таше.

Софи: Приземлилась, позвоню позже. Люблю тебя больше сыра! Целую.

Если я полечу под откос, последнее сообщение ее поддержит, когда она будет меня оплакивать.

Когда мы спускаемся с горы, я замечаю вдалеке мерцающую серебряную полосу. Море! К счастью, дорога становится шире, и я отпускаю подлокотник, разглядывая деревеньки, через которые проезжаем. Почти в каждой есть пекарня, иногда две, и несколько автозаправочных станций. На обочине припаркованы или брошены мопеды и старые тракторы. Возле кафе сидят мужчины и, разговаривая, бурно жестикулируют. То ли травят анекдоты, то ли спорят – не понять.

Вижу дорожный знак «Μεθώνη», до Метони всего восемь километров, и у меня перехватывает дыхание. Когда мы поворачиваем к деревне, мерцающая серебряная полоса расширяется, окутывая бескрайнюю синеву горизонта. Похоже на паломничество к святым местам. Что это? Я выполняю поручение матери или свое? Может, и то и другое.

Перед нами вырастает внушительная гора, в тени которой прячется город Пилос. Вдоль дороги тянутся рощи, оливковые деревья перемежаются с виноградниками, соперничающими за место под солнцем. Сады апельсиновых, лимонных и гранатовых деревьев, опунций с зубчатыми шипами.

По ухабистой дороге мы въезжаем в Метони. Я надеюсь разглядеть место действия картины, но из машины невозможно ничего толком разглядеть. Интересно, что здесь было тридцать лет назад, когда мы с мамой впервые сюда приехали? И недавно, когда мама приезжала одна, – многое ли изменилось за эти годы?

Яннис сворачивает по крутому склону и едет сквозь фруктовый сад к большому белому дому. Он поворачивается ко мне:

– Мы приехали, и здесь я вас покидаю.

Он с лязгом тянет ручной тормоз, и серебряное распятие, свисающее с зеркала заднего вида, вздрагивает от резкой остановки. Я плачу ему заранее оговоренную сумму красочными купюрами и благодарю. Подняв облако пыли, такси исчезает из виду.

Указатель «Информация» ведет во внутренний дворик, выложенный коричневой керамической плиткой. По обе стороны от входной двери темно-красного дерева на фоне красивой светлой каменной кладки стоят огромные вазоны с массивными алоэ. Пузатый коричнево-белый пес лениво виляет мохнатым хвостом и поднимает голову, чтобы посмотреть на меня. Его равнодушное приветствие разметает по террасе опавшие листья оливковых деревьев. Постучав в дверь, я слышу внутри шорох.

– Nai, nai, erchómai! – кричит чей-то голос.

Последнее слово либо «заходи», либо «иду». Что бы то ни было, я подожду. Слышатся шаги, и дверь распахивается.

На пороге меня тепло приветствует высокая худощавая женщина лет пятидесяти, одетая в алый халат с оранжевыми полосками. На голове у нее красная косынка, завязанная спереди. Блестящие черные волосы собраны в хвост. Угловатыми чертами женщина напоминает птицу.

В руках у нее рваная тряпка, которой она стирает с кожи что-то, похожее на глину. Я улыбаюсь ей в ответ и начинаю заготовленную речь:

– Yiássas, to ónomá mou eínai Sophie Kinlock. echó kánei krátisi.

Я отчаянно надеюсь, что она уловила суть вступления, я использовала почти все известные мне греческие слова.

– Yiássou, Софи. Kalosirthaté! Добро пожаловать! Вы хорошо говорите по-гречески, kala. Да, да, вы на месте! Я Кристина Макос. Сегодня прекрасный денек. Солнышко.

Она машет руками, радуясь хорошей погоде.

– Сын покажет вам комнату. Александр!

Я вздрагиваю, когда спокойный тон переходит в нечто похожее на противотуманную сирену.

– Вы здесь впервые?

– На самом деле в детстве я приезжала в Метони, но мне тогда было пять лет, так что все как впервые… только снова.

– Чудесно. Вы влюбитесь с первого взгляда! Если что-то понадобится, спросите. Я здесь почти каждый день, и муж, Маркос, иногда заходит.

Позади нее появляется неуклюжий подросток, одетый с ног до головы в черное, полная противоположность яркому наряду матери.

В ухе у него наушник, Кристина указывает на меня и подталкивает его вперед. Он неохотно берет мой чемодан. На мою благодарность он не отвечает.

– Переходный возраст, – объясняет Кристина. – Ни со мной не разговаривает, ни с отцом, – только с друзьями. И плохо говорит по-английски, так что вы в нашей команде тех, кому не отвечают.

Она от души смеется над сыном, а он, кажется, не замечает. Он тащит чемодан, чем вызывает у матери поток слов. Она снова обращает его внимание на меня, качая головой с явным раздражением.

– Идите за ним. Если понадоблюсь, я здесь. На склоне есть магазинчик с продуктами. Я оставлю овощи для салата и домашнее вино. Вам надо перекусить, время обеда. Ключи у Александра.

Я благодарю ее и спешу за подростком вверх по холму, успокоенная теплым приемом, приглушившим тревогу из-за путешествия в одиночестве.

Поднимаясь за Александром, я смотрю на морские просторы. Из воды выступают величественные скалы, словно какой-то великан сбросил камни. Готовые к битве, они встречаются между морем и небом. Непоколебимые стражи прошлого, любовники, семьи и все те, кто пришел тысячи лет назад, их истории почти осязаемы в воздухе. Эти древние скалы и утесы должна была увидеть моя мать. Растроганная этой мыслью, я на мгновение останавливаюсь, и, когда смотрю на вековое обнажение породы, меня переполняют чувства.

Александр терпеливо ждет у мощеной дорожки. Каменный дом, окруженный оливковыми деревьями, с изогнутой черепицей на крыше, прекрасен простотой. Александр отпирает дверь, вносит чемодан и, пожав плечами в знак того, что с работой покончено, уходит.

Внутри все идеально и просто. Большая кухня-столовая открытой планировки и гостиная, ванная комната и спальня. В гостиной и спальне двойные двери, ведущие на террасу. Я бросаю сумку на накрахмаленное белое белье, и груда полотенец у изножья кровати подпрыгивает.

Открываю ставни на дверях, ведущих на террасу, комнату заливает свет, и выхожу наружу. Дыхание замирает, и в горле застревает стон восхищения. От вида на море буквально захватывает дух. Передо мной все возможные оттенки синего, морские просторы и бесконечное лазурное небо. Схватившись за перила балкона, я поражаюсь несказанной красоте. Недаром мама назвала это место «раем на земле» и увековечила на холсте.

Оливковые деревья в саду внизу пока невысоки и не скрывают прекрасный вид. Вдалеке на краю мыса в знойной дымке сверкает город Пилос, в окнах которого отражается солнце.

Бухта – словно в объятиях древних рук: окружена полуразрушенными крепостными валами замка Метони. Дальше – остальной мир. Лента золотисто-песчаного цвета отмечает линию прилива перед тавернами, мимо которых я ехала сюда.

Со своего наблюдательного пункта на склоне холма я вижу, как на дороге поднимается облако пыли от мчащегося с грохотом грузовика. Он проезжает по деревне, и гул стихает.

В море слышится слабый звук мотора, и только. Похоже, я снова могу дышать полной грудью. Я упиваюсь теплым солоноватым воздухом, заполняющим каждый забытый уголок моего тела, удрученного горем. Моя кровь исцеляется, вселяя надежду в каждую клеточку организма.

На кухонной столешнице стоит небольшая плетеная корзинка с чудесными местными продуктами: сушеным орегано, бутылкой золотистого масла, оливками из Каламаты, свежим кофе, домашним печеньем и завернутым в бумагу хлебом. В холодильнике я нахожу все, что нужно для первого настоящего греческого салата. Horiatiki Salata.

Обшарив со стуком и грохотом простенькую кухню, я в конце концов нахожу большую миску, разделочную доску и нож и нарезаю салат, предвкушая скромное пиршество. Я обедаю на террасе, прихватив бокал охлажденного розового вина. Упиваюсь роскошью маленького застолья и сногсшибательного пейзажа. Даже приготовление простого салата – в кайф, так я люблю еду.

Сухое вино бодрит, сладкий зеленый перец дополняет пикантную сливочную фету и сочные помидоры. Орегано делится своими землистыми нотками, а местное масло насыщает салат изумительным ароматом; оно как мед с тончайшей текстурой. Нирвана для гурманов!

Я отрываю ломти хлеба, чтобы обмакнуть в золотой нектар.

Вкусная пища возвращает меня к жизни. Я преображаюсь с каждым глотком.

* * *

Проснувшись, вижу над головой деревянные балки и медленно вращающийся потолочный вентилятор, сажусь в кровати, понятия не имея, где я. Сморивший меня тяжелый сон рассеивается, и я расслабляюсь. Мне не приснилось. Я на самом деле здесь.

Комната купается в оранжевых бликах предзакатного солнца. Я потягиваюсь в постели и через французские окна любуюсь великолепной картиной. Солнце с прощальным поклоном медленно тонет за огромной скалой посреди моря. Все усыпано золотом, словно здесь присутствует божество. Я мысленно фотографирую, потом хватаю телефон и отправляю сообщение Таше.

Софи: Спасибо и спокойной ночи, солнышко! Люблю, позвоню утром, обещаю – только что проснулась (готовлюсь к ночной гулянке), и все хорошо! хх

В море как в зеркале отражается розово-пурпурное небо и темно-синий силуэт скалы на фоне огненно-красного шара, выглядывающего из-за вершины. Местные краски сильно отличаются от лондонских, привычных глазу. Этот контраст настолько ошеломляет, что я начинаю понимать, почему мама любила эти места. Она прославилась именно умением работать с цветом. У нее был особый яркий стиль, как в творчестве, так и в одежде. Без нее мир превратился в серое водянистое пятно. Я еще острее чувствую ее отсутствие.

Но здесь все так на нее похоже. Я рада, что приехала. После месяцев в подвешенном состоянии, за которыми последовала безграничная нерешительность, застрявшая в бездумной рутине горя, я как будто снова с мамой. Она помогает мне обрести себя, пока я пытаюсь найти ее картину.

Я бы о многом ее спросила, но у меня отняли выбор. Если бы у нас было больше времени. Раздражает сама невозможность поговорить. Хотелось бы расспросить ее о картине. Это похоже на поиск песчинки, но кто-то должен знать о картине, или, если повезет, она может храниться у кого-то здесь.

В прошлом апреле никто бы и не подумал, что мой мир в одночасье рухнет и придется собирать его по кусочкам. Я словно тридцатилетний подросток, унаследовавший дом и солидный каталог известных произведений искусства. Но я бы все это отдала за лишний час с мамой. Вещи ничего не значат – им не заменить утраты и не смягчить удар от потери. Бессмысленное барахло словно пустая оболочка. Но если сосредоточиться на простом и важном, то постепенно возрождается оптимизм – поначалу едва заметный.

Под дверь просовывается листок бумаги. Записка от Кристины.

Захотите поужинать, стукните мне, и мы сходим в деревню. Там есть музыка, так что приготовьте удобные туфли для танцев! Целую, обнимаю. Кристина.

Я очень благодарна за приглашение. Уже скоро стемнеет. Я ведь не знаю, куда можно пойти в деревне. Музыка, еда, танцы – святая троица.

Встаю под горячие струи душа. Вода стекает по лицу, массирует тело. Я запрокидываю голову, и капли отскакивают от кожи на плитки из песчаника. Страхи, тревоги, мысли о доме смыты. И впервые за столь долгое время я вновь обретаю себя.

Глава 6

Когда я стучу в дверь Кристины, в Метони уже сгущаются сумерки. Небо ясное, в глубоком чернильно-синем пространстве парит самолет, а звезды мерцают, как драгоценные камни. Я очень благодарна за предложение поужинать, но понимаю, что полностью полагаюсь на доброту незнакомых людей. Пора научиться доверять инстинктам.

Радушием, яркостью и врожденной раскованностью Кристина немного напоминает маму. Хотя мы сразу нашли общий язык, я ничего о ней не знаю, а теперь нам предстоит совместный ужин. Но лучше принять предложение и отбросить дурацкие сомнения и догадки. А как бы на моем месте поступила мама?

Расставшись с Робертом, я была в отчаянии, что больше никогда не найду любовь. На что мама сказала: «Разбитое сердце – это линия жизни на песке. Не пережив потери, любви не оценишь. Уроки, хорошие ли, плохие ли, всегда что-то значат: твоя задача – выяснить, что именно».

Она как раз вернулась с цикла оздоровительной медитации, делилась новообретенной мудростью гуру. В глубине души я отдавала себе отчет, что Роберт никогда не был моей большой любовью, просто в то время я себя в этом убедила. Мне вовсе не хочется усваивать жестокий урок и лечить разбитое сердце.

Пока мы идем по пыльной дороге в деревню, Кристину приветствуют прохожие: жена мясника, фермер, работница заправки. Мы сворачиваем в переулок с парой заколоченных таверн, сувенирным и универсальным магазинами. Вдоль волнореза гавани аккуратно выстроился ряд фонарей. К мерцающим огням пришвартованных лодок периодически присоединяются красные мигающие огни на большой скале, которые предупреждают моряков об опасности.

Кристина останавливается возле витрины последнего магазина.

– Это магазин Марии Василиу, моей подруги. Здесь можно купить еду и все что нужно. Ее семья живет в Метони много лет. Когда-то мы учились в одном классе – ужас как давно!

Я боялась ехать в Грецию одна, но опасения остаться в одиночестве рассеиваются. Таша обрадуется, что мне встретилась эта чудесная необычная женщина, взявшая меня под крыло. Сегодня вечером на Кристине эффектная туника с цветочным рисунком и шелковые ярко-розовые с сиреневым оттенком шаровары. Броская ткань ниспадает с ее высокой стройной фигуры и вздымается при каждом движении, словно разноцветный парус. Она излучает надежность, хотя мы мало знакомы.

– Я заметила, что, когда вы ко мне вышли, руки у вас были в глине. Вы занимаетесь гончарным делом?

Если Кристина как-то связана с искусством, вдруг она поможет раскрыть тайну пропавшей маминой картины?

Она смеется.

– Да, я художник. Как это по-английски? Гончар? Всегда в глине из-за лепки! Свет здесь волшебный, сами видите, пейзаж меня вдохновляет… Это моя настоящая любовь! А вы чем занимаетесь в Лондоне?

– Я повар, у меня ресторанный бизнес, а мама тоже художница… то есть была…

Слова твердые, словно нож, вонзающийся в кусок мяса, чтобы вырезать горе, и слезы тут как тут. Я смотрю на Кристину и глубоко дышу, чтобы успокоиться.

– Извините, просто… она недавно умерла.

Я роюсь в сумочке в поисках салфетки, смущенная тем, что внезапно разоткровенничалась с едва знакомым человеком. Мы стоим лицом друг к другу. Она берет салфетку и вытирает катящиеся по моим щекам слезы.

– Не извиняйся. Ты слишком молода для такого горя. Мне очень жаль.

Ее рука на моем плече переносит меня в настоящее, и я смотрю в добрые темные глаза новой знакомой, принимая утешение.

– Здесь ты обретешь покой, он тебе нужен.

Я медленно выдыхаю и оказываюсь в ее объятиях.

– Спасибо, – выдавливаю я.

Чувствуя энергичную материнскую поддержку, я признаю свои страхи, нервозность и, отбрасывая их, настраиваюсь двигаться дальше.

– Ты не передумала идти? Или, если хочешь, провожу до дома.

– Нет! Точно нет.

Я боюсь, что милая дама нарушит из-за меня свои планы, и улыбаюсь.

– Музыка и еда – это то, что мне нужно. Кроме того, хотелось бы поближе познакомиться с этим местом.

«И найти одну картину», – думаю я.

Но об этом позже. Сегодня всего лишь первый день. Нужно ко всему привыкнуть, успокоиться, а уже завтра окунуться с головой в поиски. Сегодня не считается: день приезда.

Несколько секунд мы молчим – я прихожу в себя, и мы медленно направляемся в деревню.

А там – чистейшая простота, нетронутый временем девственный уголок Греции, какой она была до того, как туризм вытеснил из нее особый дух.

Непритязательная череда таверн, полоса пляжа и спокойное море, импровизированная дорога, отделяющая фасады закусочных от берега. Снующие туда-сюда официанты пересекают пустынную улицу, принимая заказы. По полосе время от времени проносятся одинокие мопеды, распугивая бродячих кошек под стулья. Открыто всего несколько заведений – в апреле сезон только начинается. Я слышу бренчание бузуки и нежный плеск моря, который помогает стряхнуть затянувшуюся печаль.

Мы сидим за деревянным столом рядом с песчаным пляжем. Стало прохладнее. В углу таверны играет трио музыкантов.

Трогательные парящие звуки и красивые греческие струнные слышатся в меру громко, чтобы посетители могли подпевать, но не заглушают беседу. Из таверны появляется официант с бумажной скатертью и закрепляет ее металлическими зажимами. Поставив перед нами корзинку с хлебом и тарелки, он целует Кристину в обе щеки.

– Это мой племянник, Кристоф. Таверной владеет мой брат, Андрос. В Метони повсюду семейный бизнес. Познакомься с Софи, она остановилась у нас на холме.

Кристоф протягивает мне руку, и я ее пожимаю.

– Yiássou, Christoph.

– Yiássou, Софи. Kalosirthaté! Добро пожаловать в нашу деревню!

Он гостеприимный, как и тетушка, с такими же темно-карими глазами и птичьими чертами лица.

– Сегодня хороший вечер. Играет музыка. Отец приготовил особое блюдо клефтико из ягнятины, овощное рагу бриам и запек свинину в духовке.

Он возвращается к таверне через дорогу, а я беру кусок хлеба и наливаю в блюдечко масло. Кристина зажигает свечу и закуривает, глубоко затягиваясь. Она предлагает сигарету и мне, и я молча беру одну из пачки – видели бы Таша и мама…

– Андрос – мой брат. Он повар, как и ты! Каждый день встает в пять утра, чтобы испечь хлеб. Говорю ему, возьми хлеб в булочной, выспись хорошенько, но нет, он хочет свою выпечку.

Кристина разрывает кусок хлеба пополам и подносит к свече.

– Смотри, каждый кусочек сделан с любовью!

Звеня браслетами на запястьях, она кладет хлеб в рот. Я соглашаюсь и макаю кусок в сладкое масло.

– Я считаю, что, если готовишь в плохом настроении, еда будет хуже на вкус. Хлеб просто потрясающий! Похоже, ваш брат – счастливый человек.

Кристина смеется и выпускает в небо колечки дыма.

– Да, точно! Произведения живописи и скульптуры передают чувства художника. А еда – это тоже искусство, но из особых материалов. Как и посуда, но она невкусная!

Она заливается смехом и подзывает к столу племянника. Он приносит графин с розовым вином, и Кристина наполняет бокалы.

– Ладно, Кристоф, что у нас сегодня? Принеси нам колокитокефт-эдес, цацики, гаврос и бриам.

Мне кажется, что еды слишком много. Оладьи из кабачков, соус-закуска из йогурта, свежего огурца и чеснока, анчоусы и жареные овощи.

Хоть я и проголодалась, сразу перестаю жадно поглощать испеченный с любовью хлеб. Я поднимаю бокал, чтобы в знак благодарности произнести тост.

– Yiámas, Кристина, efharistó poli.

Медленно, но непрерывным потоком появляются блюдо за блюдом, атакуя все органы чувств. Все так свежо и аппетитно, что я с радостью погружаюсь в гастрономическое забытье. Запахи, вкусы и звуки проникают в меня, насыщая душу.

Музыка звучит громче. Из таверны выходит коренастый мужчина, вытирающий руки посудным полотенцем. Бросив его на столик, он шагает на дорогу, притопывая в стиле фламенко и привлекая внимание посетителей. Под томную жалобную песнь он воздевает руки к небесам, словно Атлант, приговоренный вечно их держать.

Он легко поворачивается, то выпрямляя, то сгибая колени, потом внезапно подпрыгивает и приседает.

Мужественность танца и выразительная гордая осанка завораживают, когда он расхаживает, рассказывая свою историю. Музыка ускоряется, и появляется Кристоф со стопкой белых бумажных салфеток, которые он подбрасывает в воздух над танцором. Они медленно опускаются, рассыпаясь у его ног.

Чарующий танец привлекает внимание зрителей, и тут к танцору присоединяется еще один мужчина такого же роста и возраста, примерно лет шестидесяти. Представление продолжается, оба танцора набирают темп. Салфетки на полу взлетают и трепещут от взмахов ног. Толпа подбадривает танцоров, некоторые собирают с земли салфетки и подбрасывают их в воздух, аплодируя прыжкам.

Выступление заканчивается под гром аплодисментов.

– Браво, браво, Андрос, браво, Григор! – кричит Кристина.

Андрос, наверное, ее брат.

Первый танцор подходит к нашему столику и целует сестру, схватив салфетку, чтобы вытереть лоб.

– Так вы Софи? Кристоф сказал, что вы остановились у сестры.

Он тяжело дышит, басит и хрипит, и я вижу, как они с сестрой похожи.

– Андрос, – представляется он, кивая, словно кланяясь, и протягивает руку. – Теперь вы потанцуйте.

Он поднимает нас из-за стола. Сопротивление бесполезно, но меня переполняют сомнения – позориться не хочется. Я в растерянности, не знаю, что от меня потребуется.

Люди быстро выстраиваются в одну линию и кладут руки на плечи друг другу, Андрос с белым платком в руке возглавляет цепочку. Я смотрю на Кристину, и моя новая подруга поощрительно кивает и улыбается. Звучит музыка. Я наблюдаю за ногами Кристины, отчаянно пытаясь запомнить шаги: перекрестный шаг, шаг в сторону, назад, шаг в другую, перекрест вперед ногой на носок, перекрест назад… Я наступаю соседу на ногу.

– Sygnómi! Извините!

Боюсь, бедняге не повезло: мое извинение явно не последнее.

Андрос передает платок танцору слева и уходит в конец цепочки. Так продолжается с каждым из линии, надвигающийся страх перед неизбежным затмевает истинное удовольствие, и я в конце концов оказываюсь впереди.

– Мы идем за тобой… – Кристина перекрикивает музыку.

Я стараюсь побыстрее отделаться от роли неуклюжего ведущего, передаю платок следующему танцору и перехожу в конец цепочки. Обрадовавшись, что сложила с себя ответственность, вновь начинаю веселиться и оглядываюсь. Зрители вокруг улыбаются, хлопают, едят или беседуют, но в толпе выделяется одинокая мужская фигура. У него напряженный взгляд. Он застыл рядом с музыкантами, будто зациклившись на мне. Тот самый мужчина, что танцевал дуэтом с Андросом. Я не могу припомнить его имя. Он по-своему красив: кожа смуглая, глаза блестят при тусклом свете. Со странным выражением лица он не отрывает от меня глаз, именно от меня. Я хмурюсь, но тут же улыбаюсь, и он только шире распахивает глаза, будто узнает меня и не может в это поверить.

Я по рассеянности наступаю еще на чью-то ногу, веселье на мгновение исчезает. Оглядываюсь: мужчина все еще там, остолбеневший, на лице отражается такая палитра чувств, что их невозможно отделить одно от другого: там и печаль, и шок, и страх… Он отворачивается и медленно подносит ко рту сигарету, скрываясь в облаке дыма.

Из рассеивающегося дыма медленно возникает его лицо, он по-прежнему не сводит с меня глаз. Его взгляд вспыхивает, и у меня по коже бегут мурашки. Неужели я допустила какую-то оплошность и обидела старейшин деревни? Никто больше не выделяет меня из толпы, и я стараюсь сосредоточиться на музыке. Но всякий раз, когда смотрю на этого человека, выражение его лица не меняется. Что же я сделала не так? Я не нахожу себе места от неловкости, даже стыда непонятно за что. Неизвестность совершенно сбивает меня с толку и выводит из себя, я на грани паники.

Под гром аплодисментов музыка наконец стихает, салфетки сметают в кучу рядом с таверной. Я, чуть повернувшись, отваживаюсь посмотреть на толпу, на улицу за спиной, ведущую к гавани. Но мужчины не вижу. Ушел.

Я бросаюсь к столику спросить Кристину, кто это был, но ее тоже нет. Нигде. На дороге стоят люди и громко болтают на незнакомом мне языке. Я будто потерялась, а ведь приехала кое-что найти.

Лицо того человека, его взгляд меня пугают. Кто это? Впервые с тех пор, как сюда прилетела, я чувствую одиночество и страх. Может, не стоило ехать в Метони?

– Софи!

Слышу, что меня зовут, но в расстроенных чувствах не пойму, откуда доносится голос.

– Я здесь!

Рядом с таверной замечаю Кристину с племянником, Кристофом. Она отчаянно машет мне, пытаясь перекричать толпу. Я облегченно вздыхаю, одновременно думая: ну что за дура! Разве можно волноваться по пустякам и доводить себя до такого состояния?

Я бросаюсь к ней, благодарная за то, что у меня есть хоть какая-то защита, если глядевший на меня человек вернется. По крайней мере, нас будет двое. Наверное, я так остро реагирую, потому что совершенно вымоталась и от усталости валюсь с ног. Местные и не думают расходиться, но мне бы добраться до постели.

Кристина берет меня за руку.

– Как ты, Софи?

Она смотрит мне в глаза, явно подозревая, что мне не по себе.

– Все хорошо, только до чертиков устала.

Она, похоже, довольна ответом, а я продолжаю:

– Пойду я, спасибо за чудный вечер. Можно расплатиться?

– Нет, нет, – вмешивается Кристоф. – Это наш подарок от семьи. Ты нам нравишься, и мы настаиваем!

– Вы слишком добры, но я не могу согласиться, – отвечаю я, тронутая такой щедростью.

– Даже не думай! Но при одном условии… В следующий раз выпивка за тобой. Договорились? – ловко улаживает дело Кристоф.

Я неохотно принимаю их гостеприимство, но, похоже, у меня нет выбора.

– Ну, как скажете, но в следующий раз плачу я.

* * *

Еле живая от усталости я медленно взбираюсь на холм, домой.

Даже не верится, что продержалась так долго, ведь, не считая короткого отдыха, я не спала двадцать часов. Только не могу избавиться от тревоги, охватившей меня после танцев, хотя первая часть вечера прошла на ура. Я тяжело поднимаюсь по крутому склону. Вокруг стрекочут цикады, шелестят оливковые деревья. В темноте обостряются все чувства. Остановившись передохнуть, я смотрю на море. Все это так романтично и пробуждает воспоминания, но волшебство немного потускнело. Почему тот мужчина так на меня смотрел?

Я жаждала уединения и покоя, цели, которая вытащила бы меня из депрессии – и получила то, что просила, но теперь сомневаюсь, а нужно ли мне это. Глубоко вздохнув и отбросив тревожные мысли, я решаю, что просто встретила деревенского чудака.

Высоко в горах раздаются отдаленные раскаты грома, они отскакивают от скал и эхом отдаются в море. Луна целует края пышных облаков, сгущающихся вокруг вершин Пелопоннеса. Слышится еще один громкий раскат, похожий на барабанную дробь, предвещающую беду. Набегают грозовые тучи, природа будто подслушивает мои мысли.

В квартире телефон ловит wi-fi и подает сигналы о поступающих письмах. Вздохнув, я плюхаюсь на матрац. Сообщения загружаются целую вечность. Пока они скачиваются, я готовлюсь ко сну.

Гроза прокатывается по горам, и от удара грома над головой я вздрагиваю. В ванной, глядя в зеркало, я прогоняю детские страхи. Как я боялась грозу, когда была маленькая! И всегда находила убежище в маминой постели. Она объясняла, что бояться нечего, просто люди на небесах переставляют мебель. Я вспоминаю по-детски наивную картину рая, где ангелы с крылышками передвигают по облакам столы и стулья, и невольно улыбаюсь.

Взяв бутылку воды из почти пустого холодильника, я решаю завтра же отправиться за продуктами. Я почувствую себя как дома, восстановлю душевное равновесие, избавлюсь от неуверенности, если запасусь едой. Так и будет, я знаю. Я, сильная и решительная, научусь полагаться на себя, и нервы меня не подведут.

Звук телефона возвращает меня в спальню. При взгляде на экран пересыхает во рту, по спине пробегает дрожь, но я не могу удержаться и выбираю первое из нескольких писем. Отправитель один и тот же. Я втайне подозревала, что так произойдет и он найдет меня в тот момент, когда я особенно уязвима. Тоска по привычному побуждает меня читать, вопреки здравому смыслу.

От: Роберт Лорд.

Отправлено: 1 апреля 21:14

Кому: Софи Кинлок.

Тема: пожалуйста, открой!

Дорогая Соф, не представляю, как ты переживаешь эту боль, но прошу: доверься мне. Понимаю, ты заблокировала мой номер телефона и сообщения, но я хочу тебя поддержать и помочь пережить трудное время. Я очень уважал твою маму, дорогую Линс, мне ее тоже не хватает. Бог знает, как ты горюешь. Помню, как мы смешили ее в кухне. Готовили воскресное жаркое, и я все испортил, а ты, к счастью, спасла обед своим талантом. Мы так замечательно жили одной семьей, втроем, я часто вспоминаю эти дни. Как самое дорогое. Я думаю о нас, сожалея, как нелепо все закончилось, как дурно я себя вел. Сейчас все было бы по-другому. Ты не заслуживаешь, чтобы с тобой так обращались, но скажи честно, разве у нас не было счастливых минут? Каждый раз слыша чириканье птиц, я вспоминаю то прекрасное время в Риме, а та ария неизменно возвращает к радости жизни. Я часто ее слушаю. Просто дай мне знать, что у тебя все в порядке. Я слышал, что ты уехала, и могу понять желание исчезнуть на какое-то время. Если я тебе нужен, скажи только слово, и я мгновенно окажусь рядом, просто по-дружески, не касаясь заветных струн. А захочешь поговорить, звони, я не выключаю телефон ни днем, ни ночью. Пожалуйста, сообщи, где ты. Я о тебе тревожусь. От меня не спрячешься, я все еще тебя люблю.

Всегда твой, Роберт.

Отключив телефон, я переворачиваю его экраном вниз, чтобы не перечитывать, не анализировать сообщение и не отвечать на него. Роберт застал меня в сомнениях по поводу поездки, и теперь все мои мысли только о нем. Сердце глухо колотится от скрытых угроз между строк. Мне ли его не знать? Великий манипулятор держит руки на пульсе и своего не упустит.

Я обхватываю голову руками. Так нельзя. Нужно как-то остановить боль, прекратить. Я беру телефон и удаляю все письма Роберта, блокирую его новый адрес и яростно швыряю телефон на кровать. Никто не отвлечет меня от цели, ради которой я сюда приехала. Мне нужно найти картину, очень нужно. Глупо, наверное, придавать огромное значение произведению искусства, которое никогда не видела, но кажется, найду его – и жизнь снова обретет смысл. Мама, мне так тебя не хватает.

Я, не сдерживаясь, плачу в голос об утратах: маме, Роберте, обо всем. Захожусь от рыданий. Маленькое убежище, куда так хотелось сбежать, стало символом оставленного за спиной. Свернувшись калачиком, я, как в кокон, закутываюсь в одеяло, щедро пропитывая его слезами. Хочу домой.

Слезы постепенно переходят в сон, и рыдания – последнее, что я слышу до рассвета.

Глава 7

Когда я, замотанная в одеяло и распластанная поперек кровати, открываю глаза, кажется, что еще середина ночи, но я выспалась. В комнате полумрак. Нащупав телефон, вижу, что уже 8:30 утра. Я вскакиваю и распахиваю ставни, чтобы впустить свет.

Из окон открывается прекрасный вид, который заманил меня сюда, и от яркого солнечного света болят глаза. Я жадно впитываю начало второго дня в Метони. На небе ни облачка, вечерняя гроза исчезла, будто ее и не было. Безмятежное спокойствие заключает меня в ласковые объятия.

Сходить бы в деревню за продуктами и выпить чашку крепкого кофе. Это первый полный день в Метони, и нужно продумать план, как найти мамину картину. Ответа от Тони Джовинацци пока нет. Подожду до завтра и потом напомню о себе.

Начинается отсчет трех недель, и я полна решимости осуществить план.

На пляже никого, кроме пары бродячих кошек, промышляющих в кустах. Море ритмично бьется о берег, едва вздымая волну или рябь.

Линия прилива ничем не отмечена: нет ни водорослей, ни пластиковых бутылок, которые найдутся на многих пляжах. Я иду по песку, мимо полосы таверн. Пустые стулья перевернуты и подняты на столы, ставни опущены. Тишина. И не поверишь, что вчера вечером тут играла музыка и было шумно.

Этим утром открыто лишь одно уютное кафе с фисташково-зелеными ставнями и цветочными ящиками на каждом окне. В тот же цвет окрашены столы и стулья. Судя по желтоватой обивке разных оттенков, мебель не раз чинили.

Я поднимаюсь по каменным ступеням.

– Kaliméra! – окликает меня с порога молодая женщина.

– Kaliméra!

Я выбираю место с видом на море и песчаный пляж.

– Ena kafe parakaló, – нерешительно прошу я.

Наверняка говорю с ошибками.

Девушка исчезает в дверях, и я надеюсь, что получу то, что заказала. У окна сидит пара мужчин постарше, мне кивают в знак приветствия, и я в ответ улыбаюсь. Они пьют кофе и играют в нарды.

Я любуюсь морем, настроение поднимается, вытесняя меланхолию вчерашнего вечера. Я забываю и про Роберта, и про не сводившего с меня глаз чудака, и подставляю лицо солнечным лучам.

Потом разворачиваю листок с копией маминой картины и сравниваю с пляжем.

Что-то нигде не видно скалы, выступающей из песка, – пейзаж явно не тот. При ярком свете я замечаю, как размыты штрихи: у таинственного мужчины на картине неясные черты, он – лишь расплывчатая тень. Я разочарованно кладу копию обратно в сумочку. Может, за эти годы море размыло тот камень и пейзаж изменился везде, кроме маминой картины. Бог знает, откуда мне начать поиски.

Официантка возвращается с чашкой кофе и небольшой креманкой с ложкой.

– Спасибо. Efharistó.

Ловлю себя на том, что машинально отвечаю по-английски, и повторяю по-гречески. Она кивает и возвращается к работе.

В креманке белый йогурт, сбрызнутый золотистым медом и сдобренный россыпью орехов. Божественно, хотя я вроде не заказывала – да я и слов таких не знаю… Сливочная масса со сладким медом чудесно сочетается с горечью кофе.

Как приятно сидеть весной на улице, не кутаясь в теплый свитер. Я фотографирую кофейную чашку на фоне морского пейзажа и загружаю снимок в социальные сети: @кухняСофи_ обслуживание мероприятий #вседлязавтрака #поварзаграницей.

Копирую для Таши и прошу позвонить, когда проснется, потом прячу телефон в карман.

Вдали, в самом конце деревни, к самодельному понтону под волнорезом причаливает рыбацкая лодка. Одинокая фигура на борту завершает путь в тихой гавани, и морские птицы бросаются в борьбу за объедки.

Вроде простая работа, известные с древнейших времен охота и собирательство, но какая опасная – один на один со стихией. Каких бы высот ни достиг прогресс, человек, лодка и сети будут жить вечно. Я наблюдаю за одиноким рыбаком, привязывающим к понтону лодку. Он выгружает на берег тяжелые ящики с рыбой и ловко взбирается по ступенькам.

Море манит, и устоять невозможно. Проглотив остатки йогурта, я кладу на стол горсть монет, закатываю штанины льняных брюк и сбрасываю шлепанцы. Повесив на плечо сумку, я спрыгиваю на песок, осторожно ступая по мелководью. Вода прохладная, но не обжигает холодом. Я бреду по мелководью, и с каждым шагом ноги слегка проваливаются в песок.

Кто-то катается на байдарке посреди бухты, скользя по зеркально-гладкому морю. Передо мной возникают скалы, вокруг торчащих из воды вершин бурлит водоворот, и я отхожу подальше.

Я смотрю на крутой обрыв и башню в море, которая была частью настоящей крепости, и снова поражаюсь отзвукам тысячелетней истории, древнему человеку – основателю цивилизации.

Думаю о том, как любила Метони мама, пытаюсь представить на этом самом берегу пятилетнюю девочку, плещущуюся в воде, и почти слышу детское хихиканье.

Наблюдая тот же неизменный морской пейзаж, какой видела мама, я словно смотрю на него ее глазами, чувствую духовную связь, мне будто подсказывают, куда идти и что делать. И несмотря на тяжесть в сердце, я как никогда понимаю маму: мне нравятся ее любимые места. Жаль, что мы не приезжали сюда вместе, когда я повзрослела. Я предлагала совместную поездку много раз, но она всегда отказывалась, откладывая «до следующего года». Да, именно так и было. В то время я не слишком придавала этому значение. Ну а теперь уже поздно.

Вспоминаю лето, когда я была совсем маленькой. Мама вернулась из Греции, подхватив кишечную инфекцию, и ей было так плохо, что пришлось на несколько дней лечь в больницу.

Она списала это на усталость от работы. Пока мама не поправилась, мне пришлось пожить у Таши и ее бабушки. Мне казалось, что после поездок в Метони мама только расстраивается, но я была уверена, что вдвоем мы неплохо бы провели время. Она с такой любовью говорила о Греции, а вместо этого на весенние или осенние каникулы мы летели в Италию или Францию. Только не сюда.

Жаль, что я не спрашивала, не приставала, почему она не берет меня с собой в те места, которые для нее так дороги. Теперь уже не спросишь.

От внезапного укола я вскрикиваю и останавливаюсь. Ногу пронзает мучительная боль. Нагнувшись, вижу красные капли, сочащиеся из ступни и растворяющиеся в морской воде. Я снова кричу и неуклюже прыгаю на берег, острая боль нарастает. Сев на землю, я подтягиваю ногу к себе.

В пятке торчат иголки, от которых исходит пульсирующая боль. Что же делать? До кафе слишком далеко, не дозовешься. Я слышу крик и поднимаю голову. По берегу ко мне бежит какой-то человек. Мужчина.

– Помогите, пожалуйста. Меня ужалило морское чудовище, – жалуюсь я, и слезы градом текут по щекам.

Он садится передо мной на корточки, и у меня перехватывает дыхание.

Я тону в самых зеленых глазах в мире, на время забывая о боли и муках. Глаза цвета абсента блестят, словно изумруды, окаймленные длинными темными ресницами. Замечаю густые черные волосы и тень щетины вокруг упрямого подбородка.

Мне почему-то знакомо это лицо… ногу простреливает еще один приступ боли.

– Не трогайте иголки, – говорит он с сильным акцентом. – Это морской еж. Очень опасный, но очень вкусный.

Он мне подмигивает, и сердце колотится еще быстрее. Оно так громко стучит у меня в ушах, что кажется, мужчина его слышит. Несмотря на ужасную боль, я проклинаю свой непрезентабельный внешний вид и жалею о домашнем педикюре. Но я благодарна этому, несомненно, греческому богу, который мне помогает, не обращая внимания на ногти на ногах.

– Уколы ежа затрудняют дыхание. Как вы себя чувствуете?

Я дышу тяжело, но вряд ли в этом виноват еж…

– Со мной… все… в порядке, – запинаюсь я.

Мужчина нежно держит рукой мою лодыжку и достает из кармана джинсов большие щипцы, отчего я испуганно вздрагиваю.

– Не беспокойтесь. Они у меня для рыбы и лодочных крючков. Но и в этом случае сгодятся. Только не дергайтесь. Будет больно. Потерпите.

Он, наверное, тот самый рыбак, который выгружал ящики до того, как я вышла на опасную прогулку по воде. Не пойму, то ли меня бьет током от его прикосновения, то ли пронзает болью от иголок, только я не могу вымолвить ни слова.

Он ловит мой взгляд, и земной шар словно перестает вращаться вокруг своей оси, тучи закрывают обзор, и я ничего не вижу, кроме него. Он медленно сглатывает, я наблюдаю, как ходит кадык, и мы снова смотрим друг другу в глаза. Постепенно сбрасывая наваждение, он трясет головой и сосредоточивается на неотложном деле. Или мне это только кажется?

Во мне бушуют чувства, и грядущая пытка щипцами пойдет на пользу.

– Считайте, повезло. Все не так уж плохо. Сейчас мы их вытащим.

Он держит мою пятку на уровне глаз и начинает вынимать кошмарные иголки. Он дотрагивается осторожно, но от каждого прикосновения меня бросает в дрожь. Я отшатываюсь и втягиваю сквозь зубы воздух. Меня словно режут ножом.

Он хмурит лоб, глядя на мою ногу, а я тем временем рассматриваю красивое лицо. Белая футболка оттеняет гладкую загорелую кожу. Он, вероятно, мой ровесник. Брови темные, изогнутые, словно лук купидона. От сосредоточенности на его щеках напрягаются мускулы, и от него исходит спокойная мужественность.

Он смотрит на меня и расплывается в широкой улыбке.

– Я Тео. Надо же, какое необычное знакомство.

Он излучает такое сильное соблазнительное тепло, что, будь я на ногах, у меня бы подогнулись колени.

– А я Софи-и, – взвизгиваю я, когда он выдергивает самую длинную иголку. – Ой, больно, больно! Там еще много?

Как ни притворяйся, хладнокровно этого не вытерпеть, я кляну свою дурацкую неуклюжесть и ядовитое морское чудовище. Нашла на кого наступить!

– Еще одна… Ну всё! Жить будете. Теперь бы найти горячую воду и уксус.

Не успеваю я отреагировать на сообщение о дальнейшей операции, он подхватывает меня на руки вместе со шлепанцами и направляется в кафе. Я в панике думаю о том, сколько вешу, но, обмякнув от испуга, машинально цепляюсь руками за его шею. Вдыхаю свежесть насыщенного озоном моря. Пьянящий запах его кожи. И сердце чуть не выскакивает из груди.

Мои мысли прерывают громкими аплодисментами и криками. Мужчины бросают игру в нарды и следят за развитием спектакля.

– Браво, Теофилос! – аплодируют они. – Браво, браво!

Они смеются и, обсуждая что-то, размахивают руками. Что – можно только догадываться. От смущения у меня вспыхивают щеки, боль в ноге тоже не отпускает. Тео отдает распоряжения появившейся официантке. Она кивает и возвращается в кафе. Он аккуратно сажает меня на стул и приседает на корточки.

– Дайте-ка взгляну.

И снова приподняв мою ногу, осматривает рану.

– Все будет хорошо. Промоем ранку, чтобы не занести инфекцию. Как вовремя я вас нашел, Софи.

Он с акцентом произносит имя, и по моей спине бегут мурашки, словно за эхом кроется ускользающее воспоминание.

– Огромное спасибо за помощь, только не надо было меня нести. Сама бы доковыляла.

Неужели?!

– Пустяки. Вы легкая как перышко, не то что ящики с рыбой!

В обычный день я бы ужаснулась сравнению с ящиком дохлой рыбы, но сейчас кажется, что лучшего комплимента в жизни не слышала.

В комнату приносят большой пластиковый таз с горячей водой, от которой поднимается пар, а передо мной ставят ликерную рюмку янтарной жидкости.

– Метакса, – кивает Тео. – Yiámas… от испуга и боли.

Похоже на тост, который можно отнести к последним нескольким месяцам моей жизни. Хотя я не любительница бренди, нужно чем-нибудь успокоить нервы и заглушить боль.

– Хорошо? – спрашивает он.

Я глотаю напиток, его едкий вкус обжигает горло, вызывая на глазах слезы. Тео опускает мою ногу в горячую воду. Я вздрагиваю: очень горячо. Раны покалывает, но жар делает свое дело, вытягивая оставшийся яд. Метакса проникает в кровь, и я немного успокаиваюсь.

– Endáxi, хорошо, подержите ногу. Я принесу из лодки лекарство.

Тео бежит по песку к причалу. Пока я смотрю, как он несется по берегу, боль утихает. Я громко вздыхаю и смущенно оглядываюсь на мужчин, вдруг меня слышат. Они вроде увлечены игрой, шутят, беседуют, только кости стучат громче, чем обычно.

Один из них ловит мой взгляд и что-то говорит, показывая на полувареную ногу. Мне кажется, что я понимаю. Я киваю и пожимаю плечами. Мимика – язык международный.

Тео возвращается по песку, солнце освещает его атлетическую фигуру.

Погодите, я еще не писала об этом Таше. Я машинально лезу в карман за телефоном. А его нет. Паника сжимает мне грудь. Каково это, остаться в чужой стране без телефона. Я вытряхиваю на стол содержимое сумочки. Все на месте, кроме…

О боже, где он?

Вытянув шею, оглядываюсь на столик, за которым сидела раньше. Телефона там нет. На полу тоже. Наверное, выпал из кармана, пока меня лечили и поднимали. Тень закрывает мне солнце, а рука протягивает телефон.

– Ваш? Да? Лежал на песке, там, где я вас нашел.

Я с облегчением прижимаю телефон к груди, радуясь, что он снова со мной.

– Тео, просто не знаю, как вас благодарить. Вы дважды меня спасли!

– Пустяки.

Он держит тюбик с мазью и берет со столика стопку бумажных салфеток.

– Мазь от инфекции. Но за ранкой надо следить.

Он вытирает ногу и накладывает мазь: я взвиваюсь от боли и дрожу от желания. Бывает же рай на земле. На моих губах играет улыбка. Я повторяю мамины слова, которые она написала на обороте фотографии. Только, когда она это писала, ей не оказывал первую помощь красавец-рыбак. Хотя кто знает…

– Мне нужно разнести рыбу в таверны, потом приду и отнесу вас домой.

– Вы и так много для меня сделали. Откровенно говоря, я, наверное, сама…

Но он меня прерывает и настаивает:

– Нога будет болеть, или оставайтесь ночевать здесь, в кафе, или я вас отнесу.

Он хитро ухмыляется, его пронзительные зеленые глаза мерцают в лучах утреннего солнца. Нет, я не хочу оставаться в кафе до утра.

– Ну если настаиваете, спасибо, efharistó, Тео.

Признаюсь, мысль о том, что придется тащиться в гору домой, особого восторга не вызывает, к тому же мне нужно купить кое-какие продукты, но так наглеть неприлично. После уксусной ванны от меня, наверное, пахнет чипсами. Вряд ли это располагает к флирту.

Тео подходит к двери кафе и зовет:

– Селена!

Вновь появляется официантка, и они обмениваются несколькими фразами на греческом, периодически указывая на меня, что откровенно нервирует. Я вижу, как они обнимаются, руша мои глупые надежды. Она взъерошивает ему волосы и нежно целует в щеку, держа за плечи. И бросает на меня взгляд. Они явно не просто знакомые.

– Я скоро вернусь, – говорит он и направляется к лодке.

Я киваю, стискивая зубы, и изображаю подобие улыбки.

Словно выходя из спячки, чувства стряхивают пыль и возрождаются к жизни. Те, что я давно не испытывала. После расставания с Робертом у меня не возникало даже мимолетного влечения к красивому незнакомцу на улице, только пустота и никакого желания ее заполнить.

Попытки друзей меня «сосватать» ничем не заканчивались. Я и своему-то чутью не доверяла, где уж полагаться на чужое мнение. А теперь забытые желания пробуждаются.

Я вздрагиваю, когда боль пронзает мою лодыжку жалящей стрелой. Но, видимо, мысль, что можно чувствовать влечение к кому-то другому, уже не так страшна.

Словно подтверждая свое присутствие и напоминая, чтобы я перестала ворковать с ее парнем, к столу с дежурной улыбкой подходит Селена. Она убирает пустой стакан из-под метаксы.

– Спасибо, – благодарю я.

– Не за что.

Но говоря одно, она имеет в виду совсем другое.

Это предупреждение. Дикая кошка пометила свою территорию.

Я возвращаюсь мыслями к вчерашнему вечеру и в шоке уставившемуся на меня мужчине. Метони кажется идиллией, но под безмятежностью кроется тьма. Тот мужчина и теперь Селена… Меня вдруг охватывает смутная тревога, что мне здесь не очень рады.

* * *

Когда Тео нес меня домой, я вела себя намного сдержаннее. Я не из тех, кто охотится за чужими парнями. Женская солидарность живет и процветает. Завести на отдыхе любовную интрижку и пуститься во все тяжкие мне мешает врожденный «кодекс чести». Но искра уже зажглась, и слишком много времени прошло с тех пор, когда у меня было подобное ощущение.

Тео любезно остановился у местного магазинчика, чтобы я пополнила запасы холодильника. Держа пакет с покупками, я старалась не обращать внимания на удары током, когда его рука касалась моей. Судя по взглядам дамы за прилавком, за обедом нас будет обсуждать вся деревня. Тео настоял на том, чтобы отнести пакеты с продуктами в квартиру, и даже предложил их распаковать. Против его благородства устоять невозможно. Не поддавшись его обаянию и блеску в глазах, я вежливо намекнула, что мне надо бы отдохнуть, и он ушел, сказав, что надеется скоро меня увидеть.

Я сижу на балконе с чашкой чая и смотрю на море. Боль в ноге потихоньку стихает. Мои мечты прерывает входящий видеозвонок от Таши. Нажимая «принять», я выбираю место на фоне шикарного пейзажа.

– Ах, боже праведный, это же прямо пытка какая-то! – восклицает она, сразу обратив внимание на красоты природы. – Всё-всё. Теперь, пока не вернешься, буду принимать только голосовые звонки. В Лондоне опять метет! Черт!

– Не-е-е! А я скучаю по снегу, – хнычу я, вспоминая давний-предавний морозный день в парке.

Мы с Ташей падаем на снег, оставляя на нем снежных ангелов, катаем ком для снеговика. Выламываем палки из живой изгороди и собираем ветки.

Снежинки падают на нас. Мама наблюдает за нами и смеется. После боя снежками убегаем в кафе и на лужайке греемся, держа в руках дымящиеся кружки горячего шоколада со сливками и маршмеллоу.

– Сегодня было чудесное утро, – начинаю я.

Я делюсь пляжной драмой, Таша восторженно слушает, расспрашивая о подробностях и о Тео. Я неохотно рассказываю, не желая больше останавливаться на его сногсшибательной внешности.

– Я только встала пару часов назад, а у тебя уже столько приключений – даже не верится! А я успела сделать себе укол и приготовить чашку мятного чая. Уфф! А как выглядит его подружка?

– Ну-у… симпатичная, темноволосая, худенькая… Я, знаешь, не очень присматривалась, когда поняла, что они вместе.

– Да это же твой портрет. Значит, ты в его вкусе. Может, сделать кукол вуду… Шучу, шучу! – добавляет Таша, видя выражение моего лица.

– Откровенно говоря, он так мило помогал мне и нес на руках…

– Ну прямо как в кино: «Офицер и джентльмен»… или «Повариха и рыбак».

– Да вот же… Ладно, хватит об этом. Расскажи лучше об ЭКО, – прошу я, чтобы оставить Тео в покое.

– Ну, учитывая, что я сделала только один укол, дело продвигается очень медленно. К тому же мне удалось задеть сосуд и наградить себя синячищем. Хотела было заняться утром йогой, но уж слишком холодно, поэтому просто представляю, что моя матка – самое гостеприимное место на Земле. Конечно, Ангус предложил сделать укол, но боюсь, ему это понравится, а, видит бог, зачатие и так лишено романтики.

– Ну ты очень храбрая. Даже не знаю, как ты это выносишь.

Я подняла целую бучу из-за иголок морского ежа, поставив всех на уши. А уж колоть себя преднамеренно – такого даже представить не могу.

– Спасибо, милая, но это не так ужасно, как ты думаешь. Особенно если проделать много раз. Я на этом собаку съела. Но вернемся к главному – как ты ко всему относишься сейчас, в отъезде?

– Честно говоря, несмотря на сегодняшнюю комедию, я считаю, что, приехав сюда, поступила правильно. Может, звучит странно, но мама будто здесь со мной, хотя иногда мне одиноко. Вообще мне нужно побыть одной, чтобы во всем разобраться и попытаться найти эту картину… просто…

Глаза наполняются слезами, и я умолкаю.

– Я так скучаю по ней, Таш. Глупость, конечно, но после происшествия с ежом я схватила телефон, чтобы ей позвонить… Так глупо…

Я не могу вымолвить ни слова, но уверена: Таша понимает.

– И вовсе не глупо, моя дорогая, к этому ты никогда не привыкнешь. Когда что-то случается, машинально хочется с ней поделиться. Я до сих пор себя на этом ловлю, а для тебя это должно быть в сто раз хуже.

– Мне то грустно, то все бесит, и я совершенно измотана.

Слезинки падают на стол – большие тяжелые капли.

– Пройдет немало времени, прежде чем ты примешь то, что ее больше нет и… ну вот, я тоже плачу!

Сквозь слезы я вижу, как моя боль отражается в единственном человеке в мире, который разделяет мои чувства. Среди друзей больше никто не терял родителей. Столкнуться с таким горем, когда тебе нет и сорока, кажется слишком рано, и на поверхность поднимаются пузыри гнева и обиды – как это несправедливо, и почему мы не проводили больше времени вместе.

Стук в дверь возвращает меня на землю.

– О-о, да к тебе гость, – замечает Таша. – Может, Тео пришел поделиться сегодняшним уловом!

– Замолчи, – смеюсь я. – Я напишу тебе позже. Спасибо за встречу. Целую!

– Звони в любое время, не стесняйся. Помни, ты не одна. Я тебя люблю!

Мы заканчиваем разговор, и я благодарна за дружеское утешение. Оно как разношенные тапочки, всегда впору, теплые и надежные. Таша непременно даст дельный совет, направит, особенно сейчас, когда я в последние несколько месяцев постоянно в растрепанных чувствах.

Я ковыляю в комнату, вытирая слезы. Боль в ноге по-прежнему дает о себе знать, но постепенно приглушается.

За дверью стоит улыбающаяся Кристина с прикрытым фольгой блюдом.

– Ну-у, наслышана о твоем сегодняшнем приключении с впечатляющим спасением.

– И не говорите, – улыбаюсь я, заливаясь краской. – Проходите, пожалуйста.

Я приглашаю ее в квартиру, и она передает мне блюдо.

Приподняв фольгу, я обнажаю вкуснейшее произведение искусства.

– Portokalopita! Греческий апельсиновый пирог, точнее торт. Сделано с любовью к тебе и твоей ноге. Лучшая добавка к кофе!

Она хохочет, и в комнате становится светлее. Кто бы знал, что такое изящное существо может производить столько шума. Невероятно!

На ней еще один типичный наряд, смесь цвета и рисунка, снова заляпанный глиной. Она прошмыгивает мимо меня в кухню, обдавая землистым запахом керамики, смешанным с ароматом ивовых веток.

– Я сварю кофе, а потом тебе надо поесть. Сядь, я хочу услышать, что случилось. По деревне ходят разные слухи, но мне хотелось бы узнать из первых уст. Метони как испорченный телефон!

Ну пошло-поехало! Сарафанное радио в действии.

Я ковыляю на кухню и ставлю красивый апельсиновый пирог в центр стола. Он сверкает глазурью, и у меня текут слюнки.

– Как я поняла, ты встретила Тео, и он отнес тебя домой. Кино, да и только!

Она прижимает руки к груди и театрально вздыхает. Ее по-птичьи заостренное лицо дрожит в озорной улыбке. Мой только что погасший румянец разгорается с новой силой, и я повторяю всю историю, хотя и в менее ярких красках, чем для Таши.

– Он был очень любезен и промыл рану. И Селена тоже, – тактично добавляю я. – Торт просто необыкновенный.

Я пытаюсь как можно скорее переключить внимание на другую тему, и, кажется, мне это удается.

– Мой любимый рецепт. Сегодня я пеку, потому что в воскресенье у меня небольшая вечеринка. Это завтра, ты непременно должна прийти. Соберется семья, несколько друзей… можно и рыбака пригласить… Но хочу предупредить…

Она поднимает тонкие темные брови и садится с тарелками и столовыми приборами.

– Все с нетерпением хотят познакомиться с девушкой, которую Тео спас в море!

Хрипло смеясь, она режет сладкую золотистую корочку. Сироп течет на блюдо, и я не в силах дождаться, когда подадут кофе, так разыгрался аппетит. Устоять невозможно. Запах цитрусовых и липкая сладость подталкивают меня схватить вилку.

– Тео… – начинает Кристина и колеблется, – человек непростой… И… опасный… неуживчивый. Не мое дело вмешиваться, но я бы не хотела, чтобы ты лишний раз переживала. Ты и так немало хлебнула горя. По глазам вижу.

Не пойму, почему Кристина предостерегает меня насчет Тео, если все говорит в его пользу. Но запретный плод сладок, и ее слова только подогревают мое любопытство и внезапно усиливают привлекательность Тео. «Опасный»? Может, она не так перевела? Это на него непохоже. Правда, я плохо разбираюсь в людях – стоит только вспомнить о Роберте.

Кристина, улыбаясь, смотрит, как я уминаю пирог.

– Нравится?

Я киваю в ответ, и она радуется. Я сама люблю, когда приготовленная мной еда кому-то нравится. Меня снова тянет к плите после долгого марафона равнодушной готовки дома.

– А завтра я приготовлю больше: пахлава, талумба, может, лукумадес. Мы поджариваем на гриле мясо и рыбу. Еды будет много! Начало в три часа, но, пожалуйста, приходи, когда захочешь.

– Звучит невероятно. Мне нравится. Все такие дружелюбные.

– Большинство – да.

Она снова предупреждает меня взглядом черных глаз, кивает и идет за кофейником. Пока она несет кофе, я беру вилкой еще кусочек и его смакую.

– Мне хочется узнать о работах твоей мамы. Ты говоришь, она была художницей?

– Да. Иногда она преподавала в художественном колледже в Лондоне, но она была хорошо известна среди художников. Линдси Кинлок.

Я достаю уже помятый листок.

– Я пытаюсь найти одну картину, которую она нарисовала в Метони.

Кристина широко раскрывает глаза и ахает, прикрыв рот рукой.

– Твоя мать – невероятная художница. Конечно, я о ней наслышана. Стиль прекрасный, такой выразительный. Тут не ошибешься. Может, я видела это раньше, в галерее в Каламате… или Афинах. Мне почему-то знакома эта работа.

Мое сердце замирает в предвкушении, и внезапно задача кажется менее бессмысленной и выполнимой.

– Вы видели ее в Метони? А человека не знаете?

Она водит глазами по картине и слегка хмурится. Возвращая фотографию, она задумчиво поджимает губы.

– Может, всплывет в памяти. Не помню, где я ее видела? Здесь. Все может быть. А может, и нет. Но этот человек… Я не вижу, кто это, только тень. Извини.

В это мгновение тайна испаряется и уплывает прочь. Мы продолжаем болтать за чашкой кофе о маминой карьере, о работе Кристины, которая, по ее утверждению, всего лишь хобби. Она приглашает меня как-нибудь заглянуть к ней в студию, и я с радостью соглашаюсь. Меня заинтриговала история Тео. Чем он так опасен? Почему Кристина меня предостерегает? Я бы рада увидеть его на вечеринке, только зачем – у него есть Селена. К тому же я сюда приехала за исцелением, а не за свежими ранами.

* * *

Когда солнце садится, разбрасывая по воде разноцветное пожелание «спокойной ночи», кукарекает петух. Он периодически кукарекает и днем.

Еще одна забавная примета волшебного места. Весь день я читаю исторический роман, лежа на диване и положив ногу на подушку. Нога болит меньше, и, к счастью, признаков инфекции нет. Я продолжаю делать ванночки и наношу лосьон, который дал мне Тео.

Ветер убаюкивает, задувая шторы в открытые балконные двери, а морской воздух расслабляет. Еще один день потерян для поисков, нога не дает ничего делать, кроме отправки электронных писем в греческие художественные галереи. Многие письма возвращаются непрочитанными.

Я вспоминаю письмо от Роберта. Его сообщения продолжают приходить с неослабевающей настойчивостью с разных адресов. Он не успокаивается. Стараюсь его не бояться. Но он отказывается признать, что между нами все было кончено еще полгода назад. Я в отчаянии вздыхаю.

В мае прошлого года я забеременела, вспышки гнева Роберта почти сошли на нет. Я вновь увидела любящего человека, с которым когда-то познакомилась. Детей мы не планировали, произошедшее стало шоком для нас обоих.

Я пошла к врачам, заподозрив неладное, когда нарушился цикл и открылось кровотечение. Эктопию устранили, но пришлось делать бесчисленные тесты, поскольку кровотечение не останавливалось. Спустя восемь недель, когда на УЗИ перестало считываться сердцебиение, мне в руки совали брошюры о выкидыше, а медсестры заговорили о «неудачной беременности». Маленькая черная точка на сонограмме, которая начала жить так уверенно, замерла совсем.

После удаления того, что осталось от наших новых надежд и мечтаний, жизнь не стала прежней. В самые мрачные дни Роберт обвинял меня в том, что я даже не хотела ребенка. А я, наверное, сначала и не хотела… и лишь потом…

Беременность открыла ворота в новый мир женской солидарности: онлайн, на улице и в приемных больниц. Я жаждала приобщиться к этому сообществу, с понимающей улыбкой и драгоценной тайной. Я увидела гордость на лицах мамы и Таши, когда поделилась нашими новостями… Но чуду не суждено было сбыться, и казалось, я всех подвела. Я жалела о том, что неожиданность не стала реальностью, о том, чего у меня никогда не было, и о том, что я не справилась. Опустошенность давила на меня, я ее стыдилась, это был мой молчаливый позор. Я забеременела после пикника на Клэпхем-Коммон, на который мы пошли с мамой. Тот день был особенным, счастливым для нас с Робертом, кульминацией которого стал ребенок. Я и не знала, что он желанный, пока его не стало. По крайней мере, появилась мысль, что я хочу стать матерью и однажды стану, только с подходящим человеком.

Я наливаю бокал розового вина и выхожу на балкон.

Море переливается сине-розовыми бликами, к нему медленно спускается пылающий солнечный шар, чтобы поцеловать скалы. Небо – золотисто-оранжевое, как императорская мантия. Его огненная энергия напоминает, что я сама хозяйка своей судьбы: решения принимать только мне, и последствия – только на моей совести. Мысли о Роберте вызывают страх, но я больше никогда не буду ему кланяться и с ним соглашаться.

Как я позволила мужчине так со мной обращаться, уму непостижимо. Мы часами обсуждали это с Ташей, на ее мудрые советы всегда можно было положиться. Видимо, это нечто необъяснимое, на что мы идем ради любви, даже в искаженном виде. Прощаем слабости и недостатки, закрываем глаза на недостойное поведение ради спокойной жизни.

Годы боли и страданий, когда я, наконец, ушла от Роберта в сентябре прошлого года, с глухим стуком рухнули и быстро перешли в возмущение, что я разрешила ему так себя вести. Это было насилие, эмоциональное или физическое, и я больше никогда не попаду в такую ловушку.

Он решал, что мне надеть, какую носить прическу, с кем общаться, куда пойти. Стыд, что я не смогла родить ему ребенка, стыд, что превратилась в заложницу, заставлял меня молчать. Но больше такого не будет.

Я пью вино и закрываю глаза. В мыслях мелькает мамина картина, напоминая, зачем я сюда приехала. Я составляю список близлежащих картинных галерей, их время работы и адреса. Если они не ответят на письма, поеду туда сама.

В Пилосе есть магазин, продающий произведения современного искусства, но по выходным он закрыт. В понедельник первым делом надо выяснить, не поможет ли кто-нибудь найти мамину картину. Вдруг Кристина завтра на вечеринке вспомнит, где ее видела. У нее, наверное, есть друзья-художники, которые тоже могли бы помочь. Я найду эту картину, пусть это будет последняя дань памяти мамы.

Глава 8

Ночью лил дождь. Сегодня утром свежо и прохладно, небо девственно-чистое и прозрачное, и, если верить прогнозу, ожидается жара выше двадцати градусов. Я с радостью встречаю новый день в Метони.

Во мне снова зажглась кулинарная искра, возвращается аппетит. Греция дает мне паузу для размышлений, пробуждая чувства. Я здесь всего третий день, но, как только просыпаюсь, все мысли о греческой кухне и маминой картине. Метони – сама жизнь со вкусом и запахом, травы и специи невероятно яркие, и я возвращаюсь к любимому кулинарному делу. Не то чтобы я о нем забыла – оно просто отступило под натиском горя. Но, как и у Таши, это моя настоящая любовь и движущая сила. Правда, Таше не до этого, она, надеюсь, окунется в страну материнства, а мое детище – работа.

В окна дома проникает громкий голос, резкий и непрерывный. Я выхожу на террасу на разведку. На башне деревенской церкви установлен громкоговоритель, наверное, оттуда доносятся звуки воскресной службы.

Может, те, кому не удалось прийти в церковь, все же получат благословение, заключат выгодную сделку и покаются.

Немного похоже на репортаж со святых скачек, поток слов не прекращается, они превращаются в песнь а капелла, навязчивую и экзотическую. Я бы присоединилась к молитвам, если бы желания исполнялись. Тем не менее я благодарна за это прекрасное место на земле, надеюсь почерпнуть здесь силы, склеить разбитое сердце и с божьей помощью найти мамину картину. Надо набраться смелости и вечером встретиться с небольшой компанией Кристины. Надеюсь повеселиться и не столкнуться на пути с глазеющим на меня мужчиной или Селеной, бросающей в мою сторону недобрые взгляды. Мне не терпится попробовать новые блюда и полностью посвятить себя роли детектива в поисках пятой картины о Метони. Пора начать записывать рецепты и спросить Кристину, как готовить местные деликатесы. Они станут фантастическим дополнением к моей копилке ресторанных блюд, и все эти суперполезные вегетарианские рецепты идеально подойдут Таше и, надеюсь, ее растущему семейству.

В общем… Я поворачиваюсь к окрашенной в охристый цвет церковной башне. Мне есть о чем молиться.

«Пожалуйста, кто там слушает наверху… ниспошлите Таше и Ангусу ребенка».

* * *

Клубы дыма от барбекю разносят по ветру запах ароматного поджаренного мяса. Слышится болтовня и смех, бренчание на гитаре и звон столовых приборов. Не зная, что надеть, выбираю, что попроще: черное длинное платье, сандалии с ремешками и винтажные латунные браслеты. На соленом воздухе волосы становятся пышнее и закручиваются кольцами.

День чудесный, но у меня есть во что завернуться, если позже станет прохладнее, все зависит от того, как долго я продержусь. Мне кажется, что я навязываюсь, хотя и приглашена, и нервничаю, но полна решимости разузнать хоть немного о маминой картине и, не обращая внимания на страхи, подхожу к дому. Собака Кристины на своем обычном месте у двери. Пес поднимает голову и машет хвостом, затем засыпает, решив, что вмешиваться не нужно.

В саду полно людей. Ничего себе «небольшая вечеринка»! Целый карнавал. Между деревьями натянуты гирлянды и развешены бумажные фонарики, стволы искусно драпированы шифоном. Ряд столов на козлах стонет под тяжестью блюд и тарелок, заваленных едой.

Отделившись от толпы, Кристина плывет ко мне с распростертыми объятиями и на удивление крепко меня обнимает. И откуда только силы в худышке?!

– Ты решилась! Я так счастлива, солнце такое яркое. Ты голодная? Надо поесть.

Она, как всегда, в броской одежде, и теплое приветствие сопровождается выразительными жестами.

Кристина провожает меня к барбекю и вручает тарелку.

– Курочка у меня самая вкусная.

Подцепив плоский кусок с гриля, она кладет его на тарелку.

– Знакомьтесь, мой муж, Маркос, а это Софи, о которой я тебе рассказывала. Все зовут его Маркос Карпузи. Он выращивает арбузы, от этого и прозвище.

Я слышу ее неповторимый смех, и огромный как медведь мужчина, вытерев руку о фартук, протягивает ее мне. У него, как и у Кристины, черные как смоль волосы и огромные усы, шевелящиеся от улыбки. В противоположность худенькой и угловатой жене он большой и мягкий.

– Yiássou, Софи. Добро пожаловать на вечеринку. Попробуйте курочку, очень вкусно.

Я пожимаю его руку, похожую на тиски, и чувствую себя рядом с ним лилипуткой.

– Ах, как чудесно пахнет! – говорю я, глядя на тарелку, и у меня буквально текут слюнки.

– Маркос хорошо готовит, но только мясо на гриле. Он пещерный человек.

Кристина снова смеется, а Маркос возвращается к грилю, улыбаясь про себя.

Она ведет меня к столу за ножом, вилкой и салфетками. Стол похож на нескончаемый буфет.

– В общем, поем, танцуем, едим – веселимся! Расслабься, ты здесь своя!

Она бросает меня у стола и исчезает.

Это праздник без повода, с торжественной атмосферой. Незнакомые женщины предлагают попробовать разные блюда, приготовленные дома.

Я стараюсь никого не обидеть.

Найдя скамейку под апельсиновыми деревьями, я сажусь в полутени, наслаждаясь едой. Курочка выше всех похвал: маринованная в лимонном соке, оливковом масле и орегано, хрустящая снаружи и сочная внутри. Я разглядываю группы людей, рассредоточившихся по прекрасному саду. Все здесь подчиняется простым законам жизни – еда, семья, друзья.

Я вижу женщину, которая смотрит на меня через лужайку, и сердце уходит в пятки. Вот тебе на! Еще один наблюдатель. Слава богу, того чудака не видно, но и эта дама производит «прекрасное» впечатление. Я улыбаюсь, но она не отвечает улыбкой.

Мое внимание привлекают трое детей, играющих на клумбах. Их нарядные платьица запачканы травяными пятнами. Словно сговорившись выполнить какую-то задачу, они удивляются и радуются всему, что их окружает.

В памяти всплывает палящая весенняя жара, растянувшаяся на несколько недель. Мы с Ташей загораем в мамином саду, опустив ноги в прохладный детский бассейн. Мама принесла стаканчики с колой, ванильное мороженое со взбитыми сливками сверху, соломинки и зонтик. Мы чувствовали себя такими шикарными в костюмчиках-двойках.

Мама обожала солнце, но, когда я держала ее за руку, замечала, что загара почти не было – она уже медленно умирала. Ее кожа стала полупрозрачной, как фарфор, и тонкой, как папиросная бумага. За долгие дежурства в хосписе и дома я изучила каждую веснушку, морщинку и складочку на ее лице, наблюдая, как она уходит.

Проглотив еще порцию еды, женщина медленно направляется через лужайку ко мне. Мое сердце готово выпрыгнуть наружу. Она садится рядом на скамейку и вздыхает. Ее каштановые волосы спутались, блестит вспотевший от послеполуденной жары лоб. Она устало выдыхает под тяжестью невидимой ноши.

– Yiássas, – с болью говорит она.

– Yiássas, – отвечаю я, не зная, что еще ответить, может, она расскажет, почему так на меня смотрит.

Я жду следующей части этой странной беседы. Она поворачивается ко мне и кивает, снова отводя взгляд. Молчание.

Я ковыряюсь в остатках еды – жирные объедки скользят по тарелке.

– Я Мария Василиу.

– Софи. Рада познакомиться.

От медленно тянущегося разговора меня охватывает разочарование. Ей явно есть что сказать, но ждать очень мучительно. Я припоминаю, что она владелица продуктового магазина, куда Тео отнес меня после борьбы с морским ежом.

– Да. Вы вчера были у меня в магазине.

Она будто читает мысли. Светская болтовня не для нее. Она немного странная, но в каждой деревне есть такие чудаки. В Метони, похоже, их двое.

– Простите, что я смотрю на вас, мне надо вам кое-что сказать. Очень важное.

Я пытаюсь угадать, что она скажет. Она поворачивается ко мне, и ее карие глаза скользят по моему лицу.

– Не хочу вас пугать, но с вами кто-то есть… Стоит сзади.

У меня по спине бегут мурашки. Что она говорит? Может, это плохой перевод. Оглядываюсь, и никого не вижу. Просто корявый ствол дерева. Я ставлю тарелку рядом с собой.

– Вы ее не видите, но она с вами. Вы очень похожи, – продолжает Мария, и волоски на моих руках встают дыбом. – Вы как сестры, такие же глаза… цвет…

Из легких выходит воздух, голова идет кругом, стук сердца отдается в ушах, я задыхаюсь. Солнце заходит за облачко, отбрасывая на сад тень, меня знобит.

– Не знаю, что и сказать… мама…

Я не могу закончить фразу, не в силах отдышаться.

Мария хватает меня за руку. У меня внутри все заледенело. Я не знаю, что страшнее: эта женщина или мысль о том, что мама… стоит за спиной.

– Пожалуйста, не бойтесь. Я вижу тех, кто нас покинул навеки. Многих охраняют ушедшие близкие. Ваша мать с вами. Хочет защитить.

– С ней все в порядке? Вы можете с ней поговорить?

У меня от отчаяния дрожат руки, я жду ответа Марии.

– Нет, они не разговаривают, как мы. Они мысленно посылают мне сообщения, но вижу я их так же ясно, как вас.

Она дважды крестится, смешивая мистику и набожность. В ее голосе скрывается доброта, утешение.

– Ваша мама как-то связана с Метони, да? Я ее вижу. Она говорит, что вы думаете о мороженом с напитками. Показывает мне сад и воду в бутылке.

Мария выкладывает доказательства, немного колеблясь, будто новые слова появились недавно, они подтверждают верность ее сообщения. Несмотря на то, что снова выглянуло теплое послеполуденное солнце, мне кажется, что я в снежном доме. Руки покрываются мурашками, я пытаюсь осмыслить услышанное. Я качаю головой и снова беру тарелку, лишь бы за что-нибудь ухватиться.

– Я… Извините. Дело не в том, что я вам не верю, но почему она разговаривает с вами, а не со мной?

Я перевариваю предполагаемое сообщение, а из глаз так и норовят хлынуть слезы.

Мария пожимает плечами.

– Я говорю о том, что вижу, но ее слова предназначены вам. Вы что-то ищете… да… она предупреждает об опасности. Остерегайтесь.

– Кого? – нетерпеливо спрашиваю я.

Я не могу даже предположить, кого Мария имеет в виду, но от угрозы у меня внутри все холодеет.

– У нее иссякает сила. Она отступает. Все… исчезла. Но она хочет, чтобы вы нашли то, что ищете, вы на правильном пути. Оно здесь.

Я старательно сдерживаю слезы и в смятении не знаю, что обо всем этом думать. Но Мария подтвердила, что я на самом деле найду картину, и во мне загорается искра надежды. Еще бы подтолкнули в нужном направлении.

У скамейки появляется Кристина и сразу оценивает обстановку. Повернувшись к Марии, она что-то быстро ей говорит, так быстро, что я не могу разобрать ни слова.

– Извини, Софи, моя подруга, Мария…

Она понижает голос до шепота и продолжает:

– Она получает сообщения от духов, передает их, когда видит, не зная, насколько это пугает других. Ты побледнела… словно…

– Словно увидела призрака? – перебиваю я. – Я не видела, а Мария, похоже, да. Я просто немного испугалась.

Я вежливо успокаиваю Кристину, но сама вся дрожу. Едва сдерживаюсь, чтобы не расплакаться. И глубоко дышу, чтобы унять сердцебиение.

– Я не совсем понимаю, что означает это сообщение, Мария. Я на самом деле пытаюсь кое-что найти, а именно картину, которую мама нарисовала в Метони. Вы говорите, что я ее найду?

Я ищу на ее лице разгадку, намеки, о ком меня предупреждают.

– Духи не всегда высказываются ясно, лишь направляют. Вы должны ей верить. Она с вами и очень вас любит.

– Все, хватит, – говорит Кристина, выхватывая тарелку из моих дрожащих рук. – Тебе нужно поесть сладкого и не мешает выпить! Мария, хватит, остановись, пожалуйста. Она до смерти напугана!

Я встаю и позволяю увести себя от медиума, чтобы выпить чего-нибудь покрепче. Ноги подкашиваются, иду как по батуту. За столиком с напитками стоит племянник Кристины, Кристоф. Приятно видеть дружелюбное лицо, надеюсь, он не призовет умерших родственников.

– Tha íthela éna polí megálo potíri krasí, parakaló!

Услышав мою просьбу налить большой бокал красного вина, Кристина хохочет, а я выпиваю его тремя большими глотками и протягиваю, чтобы наполнили снова. Мне нужно чем-нибудь усмирить пульс, стучащий в висках. Как ни странно, пугает меня не призрак, а угроза. Мама предупредила меня об опасности.

Я неуверенно обвожу глазами сад. Смеющиеся лица, приветствующие старых друзей, поющие, жующие, но что скрывается за весельем?

Как бы я ни старалась сопротивляться предупреждению Марии и отмахиваться от него как от чепухи, в душе прочно засела крупица страха.

Стараясь не подозревать всех и каждого в угрозе, я болтаю с Кристофом о тех местах, которые можно посетить. Спрашиваю, не знает ли он об объединениях художников или галереях, кроме Пилоса, куда я еду завтра утром. Пытаясь не оглядываться через плечо, проверяя, нет ли там духа, я время от времени встречаюсь взглядом с Марией. Она понимающе улыбается, но моя тревога не утихает.

Кристоф рассказывает о прекрасном амфитеатре всего в часе езды от Метони. Я с радостью отвлекаюсь от экстрасенсорики и задумываюсь, не съездить ли в ту деревеньку. Полностью раскопанное поселение, красивая рыночная площадь – агора с мозаичным полом и большим стадионом гораздо менее многолюдны, чем знаменитая Олимпия. Кристоф явно увлечен наследием и историей Греции, с грустью говорит о бедности и борьбе за права рабочих, особенно в Афинах. Он похож на воробушка и на Кристину, и мне кажется, что я знаю эту семью целую вечность – они такие радушные и гостеприимные. Уж они точно не причинят мне вреда, несмотря на пророчество Марии, поэтому я отметаю его прочь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.