Михаил Харитонов
Подлинная история баскервильского чудовища

Издательский дом «Городец» благодарит за оказанную помощь в выходе издания независимую частную российскую производственную компанию «Праймлайн» (www.prime-l.ru)

ПРАЙМЛАЙН: КОМПЛЕКСНЫЕ ЕРС-ПРОЕКТЫ

© Харитонов М. Ю., наследники, 2024

© ИД «Городец», 2024

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

@ Электронная версия книги подготовлена ИД «Городец» (https://gorodets.ru/)

Тарантелла

– Отвратительно, – сказал доктор Ватсон, складывая газету.

– Ничего особенного, – заметил Холмс, обгладывая ножку холодной куропатки. – Разговоры о растрате средств – обычное ремесло газетчиков. Министерство, как всегда, отмолчится: серьезных доказательств нет никаких. Пошумят и забудут.

– Простите меня, Холмс, за все эти годы я должен был привыкнуть к вашей проницательности, – растерянно сказал Ватсон, – но как? Вы ведь, кажется, не видели сегодняшних газет. И уж точно не могли знать, что я читал сейчас. Могу поклясться, вы даже ни разу не посмотрели в мою сторону!

– Элементарно, Ватсон. – Холмс потянулся к бутылке «Монтраше». – По шороху, с которым вы переворачивали страницы, я определил, что вы читаете «Таймс». В зависимости от размера листа и качества бумаги газеты издают разные звуки. Хотя как-то раз в молодости, распутывая одно дело на континенте, я спутал на слух «Санкт-Петербургские ведомости» с «Дрезденскими известиями». Но ни с чем нельзя спутать тот специфический хруст, с которым раскрываются страницы «Таймс», основанной в тысяча семьсот восемьдесят пятом году типографом Джоном Уолтером, всегда использовавшей самую лучшую бумагу и печатные машины, в частности вальцовый пресс… Образчик респектабельности, тираж около пятидесяти тысяч… Впрочем, с этим ясно. Пойдем дальше, – он осушил бокал и снова принялся за куропатку, – за эти годы я неплохо изучил вас, Ватсон. У вас есть привычка начинать с раздела объявлений, а передовицу оставлять напоследок. Поскольку сразу после чтения вы сложили газету вдвое, значит, ваше восклицание относилось именно к передовице. Я также замечаю, что вы, пораженный человеческим страданием, непременно воскликнете: «Ужасно!», дурные вести из колоний встретите восклицанием «Кошмар!», низость назовете низостью, а вот слово «отвратительно» прибережете для злоупотребления деньгами налогоплательщиков. Наш родной язык так богат синонимами… Ну а про назревающий скандал в министерстве я знал заранее… кажется, от Майкрофта, да это и не важно. Конкурировать с этой новостью могло бы только открывшееся разорение одного банка, но я как раз занимаюсь этим делом и уже принял все меры, чтобы избежать огласки. Как видите, ничего сложного.

– Да, все очень просто, Холмс… после того, как вы мне это объяснили, – вздохнул Ватсон.

Друзья сидели в комнате на Бейкер-стрит. Все вокруг было как обычно: обстановка здесь не менялась годами и даже десятилетиями. Даже насквозь прожженная полка с химикалиями висела на своем законном месте.

Холмс, облаченный в свой привычный красный халат, устроился у камина и с аппетитом поглощал ланч – впрочем, это можно было назвать и завтраком, так как великий сыщик встал около полудня. Ватсон, напротив, провел бессонную ночь у постели больного и оттого был несколько раздражен, что, как известно, не способствует хорошему аппетиту. Поэтому он предпочел куропатке газету.

– А это что за дрянь? – Ватсон с недовольством покосился на обтрепанный женский зонтик, прислоненный к стене рядом с футляром для скрипки. – Вы опять переодевались старухой?

– Что? А… – Холмс махнул рукой. – Да, недавно пришлось. Нужно было проследить за одним высокопоставленным негодяем, развращающим невинных девушек в предместьях.

– Что-нибудь удалось узнать? – встревожился доктор.

– Так, пустяки. Лорд… впрочем, обойдемся без имен и титулов, время еще не пришло… – рассеянно сказал Холмс, подливая себе вина, – разумеется, переодетый, в парике и с накладной бородой, был замечен мной возле одной гостиницы с дурной репутацией. Под руку он вел молодую девицу, скрывающую лицо под вуалью. Девушку мне не удалось разглядеть: было темно. Но по отпечатку каблука в комке лошадиного помета – простите, Ватсон, что я говорю об этом за завтраком, но вы медик… так вот, по отпечатку каблука я определил кое-какие интересные подробности, которые могут дать направление дальнейшим поискам. Но – тс-с-с, Ватсон, об этом рано говорить. Так или иначе, я спасу ее, вырву из лап гнусного негодяя. Пока что моя добыча очень скромна: лорд дал мне пенни.

Ватсон смущенно хихикнул, рыжие усики вздрогнули.

– Кстати, – вспомнил он, – мы пойдем вечером на новую постановку? О ней много говорят.

– Не знаю, – Холмс поморщился, – не знаю. Оффенбах бывает недурен, но мне ближе чисто французская музыка. Не подумайте только, что я разделяю известный предрассудок. Но это как с кухней: если уж пробовать pasta, то поваром должен быть настоящий итальянец, а не giudeo, которому запрещено употреблять в пищу frutti di mare. Так и в музыке. Хотя у него есть одна приятная мелодия… – Холмс попытался засвистеть.

– Кстати, об итальянцах, – поспешно спросил Ватсон. – Вы, насколько я помню, назначили сегодня доктору Струццо? У него к вам было какое-то дело.

– Я никогда и ничего не забываю, – самодовольно заметил Холмс, опуская тонкую белую руку в ведерко с углем, где он предпочитал хранить свои трубки, и готовясь приступить к сложному ритуалу раскуривания. – Ватсон, вы не помните, куда я положил табак?

– Последний раз я находил его в носке персидской туфли, – сообщил Ватсон.

– Отлично, – Холмс ловко вытянул ногу и достал из-под шифоньера вещицу, – он и в самом деле тут… Итак, я сомневаюсь, что доктор успеет вовремя. Во всяком случае, еще несколько минут для наслаждения жизнью у нас есть.

– Сомневаюсь, – подумав, сказал Ватсон. – Давайте применим ваш дедуктивный метод. Доктор Ламберто Струццо – итальянец, но при этом практикует в Лондоне. Итальянскому медику очень сложно устроиться в Британии: мы, англичане, не доверяем чужакам, а врач – лицо доверенное. Причем, насколько мне известно, он специалист по нервным болезням, а это вдвойне деликатная тема. Чтобы создать себе репутацию, он должен быть не только хорошим врачом, но и крайне щепетильно относиться к любым мелочам. Пунктуальность же – это настоящая страсть нашей бесстрастной нации, и пренебрежение ею может стоить провинциалу карьеры. Тем более в важных вопросах – а если уж он обратился к вам, значит, вопрос действительно важен. Как вам мое рассуждение, Холмс?

– Браво, мой дорогой Ватсон! – Холмс зааплодировал. – На этот раз вы превзошли самого себя. Вы не просто применили мой метод – вы сделали это правильно. Собственно, ваш вывод был бы совершенно справедлив, – Холмс сделал паузу, совершая какую-то особенно сложную манипуляцию с трубкой, – но доктора зовут Ламберто, а это значит, что он может быть точным, как часы, всегда, но только не сегодня.

– И каким же образом из этого следует, что именно сегодня он опоздает? – саркастически осведомился Ватсон.

– Да, Ватсон, именно следует, потому что любой итальянец, даже последний farabutto, скорее даст снять с себя шкуру живьем, нежели пропустит церковную службу в день своего святого. А сегодня как раз девятнадцатое апреля. Учитывая расстояние до ближайшей католической церкви и расписание служб…

– Девятнадцатое апреля? – переспросил Ватсон. – Ага, да, понятно… Но почему доктор так настаивал на встрече именно сегодня, даже рискуя опоздать?

– Именно поэтому. Дело, видимо, серьезное, а доктор в глубине души суеверен. Поэтому он предпочел встречаться с нами в свой день: это должно принести удачу. Кстати, еще один повод сходить на службу.

– Вы, как всегда, блестящи, Холмс, – Ватсон развел руками. – Не устаю удивляться, как это вы, с вашими энциклопедическими познаниями, умудряетесь в то же время не замечать очевиднейших вещей. Например, того, что…

– Друг мой, для меня нет ничего очевидного, – заметил Холмс, выпуская первый клуб дыма, – но это не слабость, а сила. Я знаю факты, но лишен предрассудков и предубеждений, опутывающих, подобно сети, даже лучшие умы. Впрочем, я без всякой жалости выкидываю из памяти и факты, если они мне ничем не помогают. Например, я стараюсь не запоминать подробности дел, которые уже закончены. Поверьте, я помню многие свои приключения в основном благодаря вашим рассказам, ну и своей картотеке.

– Охотно верю, – Ватсон пожал плечами. – Но не понимаю.

– А к чему мне помнить все эти подробности? Я не тщеславен. Моя скромная репутация меня вполне устраивает. Единственная награда, которую я желал бы для себя, – сознание того, что в результате моей деятельности воздух Лондона становится немного чище, порок наказан, а добродетель в очередной раз вступила в свои законные права. Разве этого не достаточно для удовлетворенности собой? – В голосе Холмса послышалось неподдельное волнение.

Ватсон промолчал.

* * *

Великий сыщик как раз заканчивал с трубкой, когда зазвенел дверной колокольчик.

– О, а вот и наш доктор, – довольно сказал Холмс. – Он уладил свои дела с Богом на две минуты раньше, чем я ожидал.

Доктор Струццо появился в самом скором времени. Ватсон отметил про себя, что, несмотря на безупречный костюм и манеры гостя, в нем можно с первого взгляда распознать итальянца. Высокий, плотный, с курчавой головой, отливающей цветом воронова крыла, с черными глазами и лихо загнутым носом, доктор производил впечатление типичного южанина.

– Добрый день, мистер Шерлок Холмс, – гость начал говорить прямо от порога, помогая себе энергичной жестикуляцией, – а вы, наверное, доктор Ватсон? – повернулся он к Ватсону, – добрый, добрый день, ужасно рад вас видеть… Простите за мое запоздание, джентльмены: увы, увы, улицы этого города так переполнены…

От Ватсона, однако, не укрылась нервозность, которую гость тщательно пытался скрыть за любезностью и радушием.

– Присаживайтесь, – решительно сказал Холмс, показывая на стул. – И давайте не терять времени. Рассказывайте же, что вас сюда привело: вы, кажется, не из тех людей, которые тратят время на ненужные любезности.

– Да, вы правы, мистер Холмс. – Скорость речи собеседника не уменьшилась, но добродушие из нее пропало, как и маслянистые нотки в голосе. Теперь перед Холмсом и его другом сидел не светский щеголь, а решительный человек, столкнувшийся с тяжелой проблемой, но намеренный ее решить.

– Итак, я пришел к вам по поводу одного необычного убийства, – взял он быка за рога.

– Убийства, как и болезни, обычными не бывают, – философически заметил Холмс, бросив печальный взгляд на оставленную трубку.

– Да, да, но я говорю о случае, необычном и вопиющем даже с точки зрения дилетанта, каким являюсь я в вопросах криминалистики… Два дня назад была убита Анна Кросс, единственная дочь вдовца Эммануила Кросса, художника. Предупреждая дальнейшее: я действую от его имени и по его поручению.

– Вы его друг?

– Смею считать себя таковым. Кроме того, он мой постоянный пациент.

– Почему же он не пришел ко мне сам?

– Он убит горем. К тому же… – доктор слегка замялся, – есть особые деликатные моменты… В общем, я предложил ему свою помощь и посредничество, более того – настоял на этом.

– Это как-то связано с болезнью? – предположил Холмс.

– Не только. Как бы это объяснить… Во-первых, мистер Кросс несколько простоват. У него гениальные руки, и его картины весьма ценятся в обществе, но, по правде говоря, он выходец из предместий. Если бы не наследство дяди, он прозябал бы в самом жалком положении… Недостаток хороших манер…

– Когда речь идет о жизни и смерти, хорошие манеры – вещь второстепенная… Значит, есть еще что-то?

– Я не хотел с этого начинать. Ну что ж. Я уже давно пользую господина Кросса от его недуга. Увы, похоже, неизлечимого…

– Доктор Струццо известен как специалист по нервным болезням, – зачем-то сказал Ватсон.

– Ну, не то чтобы известен, – слегка смутился доктор, – но определенная репутация…

– Хорошо, об этом вы расскажете тогда, когда сочтете нужным, – сказал Холмс. – Мы, сыщики, прежде всего интересуемся тремя вопросами: где, когда и что. Итак, где и когда были обнаружены последствия преступления?

– Труп Анны Кросс был найден позавчера в гостинице на Мерилбон-роуд… – начал Струццо.

– То есть у нас на соседней улице? – изумился Ватсон.

Холмс нахмурился.

– Для человека с рационально устроенным умом должно быть ясно как день, что в Лондоне преступление может совершиться в любом месте: в Вестминстерском дворце, в трущобах или у нас под окнами, – недовольно сказал он своему другу. – Продолжайте, доктор.

– Я и говорю: ее тело было обнаружено в дешевой гостинице на Мерилбон-роуд. – В голосе итальянца прорезалось тщательно сдерживаемое волнение. – Места преступления я не видел. Но я ездил вместе с моим несчастным другом на опознание тела.

– Так-так, – сказал Холмс. – Опишите как можно подробнее то, что вы видели своими глазами.

– Я врач, Холмс, но должен сказать – даже для моих нервов это было суровым испытанием. Тело Анны изуродовано. Особенно пострадала грудь и нижняя часть тела. Честно сказать, ее буквально выпотрошили.

– Характер ран? Вы можете сказать, чем они были нанесены?

– Очень острым предметом, – подумав, сказал итальянец, – но, пожалуй, не слишком длинным. Скорее всего, это был какой-то медицинский инструмент.

– Ланцет? – спросил Холмс.

– Да, скорее всего. Судя по тому, что осталось от груди… Это было просто ужасно. Простите мое волнение, но я хорошо знал покойную, и смотреть на это мне было больно.

– Что ж, мужайтесь. Мне приходилось видеть самые кошмарные вещи, какие только способно измыслить человеческое воображение, – с чувством сказал великий сыщик.

– Или дьявольское! – Итальянская натура гостя наконец дала о себе знать. – Простите, мистер Холмс, но тот, кто сотворил это – сущий дьявол!

– Я сталкивался с людьми, склонными к мучительству, – заметил Холмс, – обычно это дегенеративные типы из низших слоев общества.

– О, если бы! Увы, даже среди высоко вознесенных над толпой смертных попадаются субъекты, достойные виселицы или Бедлама, – с горечью сказал доктор.

– Что же полиция? – Холмс решительно вернул разговор на почву фактов.

– Ведет расследование… Меня приглашали на опознание тела.

– А газеты? Почему в газетах ничего не было?

– Обстоятельства дела деликатны. Насколько мне известно, пока что газетчиков держат в отдалении.

– Откуда вам это известно? – недоверчиво прищурился Холмс.

– У меня есть связи в Скотланд-Ярде. Я пользовал от нервного расстройства… впрочем, это врачебная тайна. Как бы то ни было, я в курсе всех подробностей. Можете задавать мне вопросы как лицу осведомленному.

– Кто обнаружил тело? – Холмс приступил к расспросам.

– Служанка. Она убирала комнаты.

– Она дала показания?

– Да. Более того, я знаю какие.

– И что же? – Холмс наклонился вперед, его ноздри хищно раздувались.

– Служанка подтвердила под присягой, что номер был снят на одну ночь неким мужчиной, представившимся как «мистер Мерри». Разумеется, это не настоящее имя. У него были длинные волосы, усы и борода.

– Парик и накладки, – презрительно сказал Холмс.

– Полиция думает так же… С ним была девушка, которую представили как «мисс Мерри». Это выглядело очень подозрительно. Но он ответил на все вопросы полугинеей поверх счета.

– И, разумеется, заплатил вперед? – спросил Холмс.

– Да, именно так… В общем, он снял номер из двух комнат, на двоих. Девушку он представил как свою дочь, путешествующую вместе с ним. Она это подтвердила – служанка клянется, что добровольно.

– Выглядела ли она напуганной?

– Служанке показалось, что девушка нервничала. Но она поняла это… как бы это сказать, мистер Холмс…

– Она приняла ее за падшую женщину, – резко и грубо сказал Шерлок, – беспокоящуюся о том, заплатит ли ей клиент и не вытолкают ли их обоих в шею. Похоже, эта гостиница – просто притон.

– Как и большинство дешевых гостиниц в Лондоне, – не удержался Ватсон.

– И что же дальше? – не отставал Холмс. – Ночью кто-нибудь слышал крики, звуки борьбы?

– Нет, ничего подобного.

– Как выглядел номер?

– Как лавка мясника, в которую попал артиллерийский снаряд. Говорят, все было в крови, даже стены.

– Очень, очень интересно… Отец знает? – без тени смущения спросил сыщик.

– Знает… и не знает. Видите ли, – замялся Струццо, – это как раз касается болезни… Господин Эммануил Кросс страдает провалами в памяти. То есть он может забыть то, что делал буквально несколько часов или даже минут назад. Малейшее нервное потрясение способно лишить его памяти о прошлом.

– И насколько глубоко простираются приступы забвения? – осведомился Холмс.

– Когда как. Обычно он забывает то, что происходило в течение ближайших часов. Но бывает по-всякому. Однажды он при мне не узнал собственную дочь. Он кричал, что у него нет никакой дочери, и требовал, чтобы я вышвырнул за дверь эту гулящую девку, не стоящую трех шиллингов! Потом все неожиданно прошло, и он снова стал приветлив. Мы больше не возвращались к этому вопросу. К счастью, его недуг не мешает ему рисовать и даже по-особенному обостряет восприятие мира… Так вот, когда ему сообщили о смерти дочери, он держался мужественно и стойко, даже поехал вместе со мной на опознание тела… а потом, по дороге домой…

– Кстати, где он живет? – заинтересовался Холмс.

– Собственный дом на Бедфорд-Роу, – сказал доктор.

– Не слишком-то подходящее место для живописца, – заметил великий сыщик. – На Бедфорд-Роу обитают в основном юристы, а в юристах, как выражался мой первый учитель музыки, мало пленительного.

– Дом достался мистеру Кроссу в наследство от дяди, и он им очень дорожит, – пояснил доктор Струццо. – К тому же молодость он провел не в дурном обществе, так что нравы Бедфорд-Роу ему по душе: там тихо и спокойно. В любом случае его недуг не позволяет ему переменить место жительства: несчастный может просто не запомнить нового адреса, а дорогу к своему дому он изучил еще до того, как болезнь стала прогрессировать. Он, можно сказать, прикован к своему обиталищу невидимой цепью.

– Ужасно, – искренне сказал Ватсон.

– Так вот, – продолжил Струццо, – когда мы возвращались, он как ни в чем не бывало мне и говорит: «Эх, доктор, наша Анна вас небось заждалась».

– Именно такими словами? – Холмс склонил голову набок, как умная собака, почуявшая след.

– Да. Признаться, у меня чуть не брызнули слезы…

– Я о словах, – нетерпеливо перебил сыщик. – Он так и сказал – «небось»?

– Он выходец из предместья, – напомнил Струццо. – В принципе, он говорит нормально. Но когда он взволнован или у него эти проклятые провалы в памяти, он сбивается на родное просторечие… Но какое это имеет значение?

– Все имеет значение, решительно все… Итак, вы считаете, что он забыл о смерти дочери?

– Не знаю. Я не решаюсь заговорить с ним об этом… И тем ужаснее мои подозрения, – неожиданно закончил он.

– Какие подозрения? – Холмс впился в него глазами.

– Что ж, я вынужден сказать и это… Однажды я видел среди набросков картон, на котором была изображена мертвая девушка со страшными ранами. Лицо ее не было дорисовано, но тело… Могу поклясться, это тело Анны! Там были подробности, которые мог знать только тот, кто видел ее полностью обнаженной. Когда я спросил господина Кросса о том, что это такое, он сказал, что это набросок для большой картины, изображающей казнь одной древнеримской мученицы. Но картина так и не появилась. Вы понимаете, о чем я теперь думаю, о чем я не могу не думать? Ведь несчастный Эммануил и в самом деле не помнит, что делал во время этих своих приступов…

– Этот набросок до сих пор цел? – спросил Холмс.

– Думаю, да. Если мне будет предоставлена такая возможность, я его опознаю… Но не подумайте только, что я и в самом деле верю в то, что несчастный мистер Кросс виновен, – с жаром сказал итальянец. – Напротив, я хотел бы снять с него все подозрения – именно потому я так откровенен, именно потому я делюсь с вами самыми черными мыслями… Но я хорошо знаю Эммануила Кросса – и как врач, и – смею произнести это слово – как друг. Это благороднейший человек. И если он узнает или хотя бы подумает, что в порыве безумия совершил нечто страшное и непоправимое – он больше не сможет жить. Он умрет от горя. Или убьет себя.

– Вот как? Вы уверены? – спросил Холмс со странной интонацией. – Самоубийство – тяжкий грех.

– Клянусь Пречистой Девой, я больше всего боюсь именно этого – что он наложит на себя руки. Счастье его жизни составляли искусство и дочь, а теперь он лишился половины – и, наверное, лучшей половины. Если же он возьмет в голову, что он повинен в гибели Анны… нет, хотя бы в небрежности, в недостаточном внимании к ней… Уже одно это может погубить его. Как видите, я думаю не только о мщении за мертвую, я борюсь за жизнь живого, более того – за участь его души в грядущей вечности. Я найду настоящего убийцу – с вашей помощью или без нее. И когда он будет найден, я употреблю все средства, чтобы пустить в ход машину правосудия… если только не растерзаю негодяя собственными руками! – Как бы в подтверждение этих слов доктор Струццо выбросил руки перед собой, так что Ватсон невольно отшатнулся.

– Остановитесь, доктор. Убийство – тоже тяжкий грех, – сказал Холмс.

– Да, да, вы правы… Я сказал все. Итак, вы беретесь за это дело? Я знаю ваши расценки, мистер Холмс, равно как и вашу репутацию, – добавил он.

– Я должен подумать, – неопределенно ответил великий сыщик, – сейчас я веду сразу несколько дел, а мои силы не безграничны. Приходите послезавтра за окончательным ответом.

– Благодарю за то, что выслушали меня, – сказал доктор, вставая. – Надеюсь, в любом случае это останется между нами.

– Не беспокойтесь, – Холмс любезно улыбнулся, – за это я ручаюсь.

– Если вдруг вам срочно понадобятся какие-то дополнительные сведения, – уже уходя, сказал доктор, – меня можно найти каждый день около семи в итальянском трактирчике на улице Королевы Анны, в том же доме, что «Хорек и Ручейник».

* * *

– Итак, – сказал великий сыщик, снова берясь за трубку, – это одно из тех дел, которые я раскрываю, не сходя с места. Впрочем, нужно будет еще известить Скотланд-Ярд. Ах, какой наглый, ловкий негодяй!

– Кто? – переспросил Ватсон. – Этот несчастный сумасшедший, отец девушки?

– Ее отец – такая же жертва итальянца, как и сама несчастная, – сказал Холмс. – Но какая наглость! Совершить преступление и явиться ко мне, чтобы моими руками переложить ответственность на невиновного! Этот человек, похоже, привык воспринимать людей как марионеток, а себя считает кукловодом, который дергает за ниточки. Но со мной этот номер не пройдет! – Холмс в негодовании выпустил клуб сизого дыма.

– О чем вы, Холмс? – спросил в изумлении Ватсон. – Ведь все обстоятельства указывают…

– Прежде всего, Ватсон: все эти так называемые «обстоятельства» известны нам только со слов этого господина. Впрочем, здесь я склонен ему доверять. Он прекрасно знает, что мне ничего не стоит перепроверить его сведения непосредственно в полицейском управлении. Поэтому само дело, его обстоятельства, показания служанки – все это, скорее всего, соответствует действительности, ну а что касается мелких деталей, это всегда можно списать на то, что его неназываемый источник сообщил не все или что-то спутал… Нет, разгадка скрывается не здесь.

Ватсон задумчиво почесал переносицу.

– Смотрите, Ватсон. – Холмс вытянулся во весь свой немалый рост и выпустил еще несколько клубов табачного дыма. – Прежде чем принять этого Струццо, я навел о нем справки. Вы совершенно правильно предположили, что итальянцу в Лондоне устроиться не так-то просто. Однако же этот доктор и в самом деле известен. Его особая специализация – женские нервные расстройства. Здесь он слывет настоящим кудесником.

Холмс выпустил еще один клуб дыма.

– Но в кругах, далеких от высшего света, о докторе знают другое. От своих верных агентов в самой пучине лондонского дна я узнал, что человек, чрезвычайно похожий на доктора Струццо, был некогда известен в Неаполе как хирург. Говорят, что он не имел систематического медицинского образования. Он освоил ремесло, наемничая в Африке и набив руку на несчастных абиссинцах…

– Это еще не доказательство, – упрямо наклонил голову Ватсон. – Все итальянцы похожи друг на друга.

– У меня есть доказательство. Помните, как этот комедиант, изображая гнев, неосторожно показал нам руки? У него очень интересные пальцы. Длинные, тонкие, но сильные. Ногти острижены коротко, но очень аккуратно, без единого заусенца – такие ногти бывают у пианистов, взломщиков и хирургов. На левой руке едва заметный порез, который может нанести только бритва или ланцет. Если бы мне удалось понюхать эти пальцы! Я уверен, что учуял бы следы эфира или хлороформа: эти запахи въедаются в кожу навсегда. Это руки хирурга, Ватсон!

– Боюсь, Холмс, для присяжных это не покажется убедительным, – сказал Ватсон. – В конце концов, даже если он когда-то работал хирургом…

– О, вот тут-то начинается самое интересное. По тем же сведениям, он работал не где-нибудь, а в одном из самых известных неаполитанских борделей. Вы не хуже меня знаете, Ватсон, что именно входит в компетенцию медиков, устроившихся в подобном месте.

– Лечение венерических болезней и аборты, – догадался Ватсон.

– Вот именно, Ватсон, вот именно… Теперь поговорим вот о чем. В нашем высоконравственном обществе, – Холмс не скрыл сарказма, – женщины, претендующие на порядочность, столкнувшись с подобными проблемами, обычно симулируют нервные расстройства, надеясь таким способом избежать ненужных вопросов, выиграть время и найти ловкого человека, который окажет им особого рода услуги. В таких вопросах, кстати, доверяют больше людям чужим, особенно иностранцам: они все-таки не совсем свои в нашем обществе и зачастую не разделяют нашу строгую мораль, считая ее набором предрассудков… Не удивлюсь, если выяснится, что все пациенты доктора Струццо женского пола.

– Ну, дорогой Холмс, уж одного-то пациента-мужчину мы с вами знаем. Это Эммануил Кросс, отец несчастной девушки.

– А так ли это? Во-первых, непонятно, с каких пор модный итальянский доктор пользует старого нелюдимого художника, привязанного к своему дому и, видимо, к соседям. Такие люди очень консервативны – во всяком случае, в вопросах, касающихся их самих. Если Кросс и в самом деле болен… что нужно еще доказать… думаю, он обратился бы к старому, проверенному доктору, живущему неподалеку. Дочь – другое дело. Если она внезапно заболела… и отказалась лечиться у кого-либо, кроме знаменитого Струццо… Понимаете меня, Ватсон?

Ватсон склонил голову в знак согласия.

– Теперь о причинах заболевания. Помните, как этот негодяй, пытаясь очернить отца девушки, описывал сцену, когда Кросс кричал, что у него нет дочери, и требовал выгнать гулящую девку? Я склонен предположить, что это происходило на самом деле, но не имело никакого отношения к провалам в памяти. Семейный позор – вот что приходит на ум. Скорее всего, Анна не была хрупким цветком добродетели. Ее обуревали низкие страсти, она ходила по краю бездны, и – как знать? – может быть, ей уже случалось падать столь низко, что… – Холмс утер выступившую на лбу испарину рукавом халата. – Как бы то ни было, в один далеко не прекрасный день ей понадобились услуги Струццо. Скорее всего, речь шла об аборте.

– Аборте от кого? – спросил Ватсон.

– Сейчас неважно, кто это был. Так или иначе, итальянец пообещал все сделать без шума. Отец, скорее всего, предпочитал делать вид, что он ничего не знает о новом падении дочери. В частности, это объясняет, зачем понадобилась дешевая гостиница. Доктор Струццо и был тем самым «мистером Мерри». Но их ждала не ночь любви, а ужасная, кровавая операция, по сути убийство. И я не сочувствую – слышите, Ватсон? – да, не сочувствую этой молодой потаскушке, которая ради сохранения репутации – уже изрядно подмоченной – согласилась убить во чреве младенца, пусть даже зачатого в низком разврате…

– Но почему тогда никто не слышал криков? – нашел Ватсон новый аргумент.

– Элементарно, Ватсон. Доктор усыпил несчастную хлороформом, чтобы она не чувствовала боли. Что произошло дальше, сказать трудно. Скорее всего, во время операции доктор допустил какую-то ошибку и убил свою пациентку. Так или иначе, оставлять труп с явными следами абортивного вмешательства было нельзя – я уверен, что доктора и без того подозревают… И этому мерзавцу пришло в голову замаскировать свое преступление еще более чудовищным преступлением! Как известно, лист следует прятать среди других листьев, книгу среди других книг, а злодеяние – среди других злодейств. Он изуродовал труп, особенно потрудившись над нижней частью тела, превратив ее в кровавую кашу и тем самым уничтожив все следы беременности и аборта. Все это можно было выдать за преступление маньяка, какого-нибудь нового Джека Потрошителя. Но каков негодяй! С каким изумительным хладнокровием он расписывал нам подробности своего преступления! Впрочем, в одном месте его все-таки занесло. Помните этот сюжет с эскизом мертвой женщины, древнеримской мученицы? Он сказал: «Там были подробности, которые мог знать только тот, кто видел Анну обнаженной». Но каким образом врач, лечащий нервные заболевания, мог видеть несчастную девушку обнаженной? Хирург – другое дело: ему показывают даже то, что не всегда показывают любовнику. Он выдал себя, Ватсон!

– Простите, Холмс, – осторожно заметил Ватсон, – ваша версия очень правдоподобна, но что вы скажете о словах несчастного отца – «Анна, наверное, вас уже заждалась»? Если это не ложь, то они доказывают, что бедняга и в самом деле страдает провалами в памяти. А это, увы, означает, что его пока нельзя списывать со счетов как возможного участника преступления – или даже преступника…

– Именно эти слова и убедили меня в моей правоте, – сказал Холмс. – Отец знал, что дочери предстоит аборт, хотя и делал вид, что не знает этого. Он понимал, что доктор Струццо – виновник ее гибели. И он сказал ему: «Анна вас уже заждалась» – там, где она сейчас пребывает, то есть по ту сторону земного бытия. Это был не провал в памяти, это была угроза! И, видимо, доктор воспринял ее всерьез. Иначе бы он не пришел ко мне.

– Но чего он добивается? – спросил Ватсон.

– Очевидно, того, чтобы отца несчастной признали убийцей и безумцем. Проще, конечно, второе. Благо для этого всего-то и нужно что два врача. Кстати, вы, Ватсон – подходящая кандидатура для его дьявольского плана. Правда, у вас нет соответствующего медицинского образования. Зато есть репутация, а английское правосудие в таких случаях проявляет исключительную гибкость… И, конечно, мой авторитет этот мерзавец тоже попытается использовать в своих целях… Я сегодня же свяжусь со Скотланд-Ярдом.

– Лучше напишите письмо, как обычно, – посоветовал Ватсон. – Я, наверное, захвачу его с собой: мне все равно проходить мимо почты.

– Очень любезно с вашей стороны, – пробормотал Холмс, устраиваясь у бюро и доставая из папки лист писчей бумаги. – Кстати, Ватсон, вы не помните, куда я мог подевать новые перья?

– Наверное, вы сочли их местоположение фактом, недостойным вашего внимания, – мстительно сказал Ватсон.

Холмс рассмеялся:

– Дорогой друг, не будем обмениваться булавочными уколами. Перед нами стоит задача: передать преступника в руки правосудия. Помогите мне найти письменные принадлежности – и за дело!

* * *

Доктор Ватсон запахнул полы пальто. Ветер, сырой и промозглый, продувал переулок насквозь.

Он миновал знакомую вывеску «Хорька и Ручейника» – недурного паба, где он, бывало, позволял себе пропустить пинту-другую. Ему приходилось слышать о том, что совсем рядом находится какое-то итальянское заведение, но он никогда не придавал этому значения. Будучи истинным британцем, доктор искренне не понимал всеобщего увлечения континентальной кухней.

Найти нужное место оказалось непросто. Ватсон обошел фасад дома, пока наконец не обратил внимание на низкую дверь без вывески, откуда доносился характерный шум. Решительно потянув на себя дверное кольцо, он открыл ее и зашел внутрь.

Обстановка поражала своим убожеством. Свет единственной горелки с грехом пополам освещал крохотный зал, в котором впритык умещались четыре столика. Три из них были заняты какими-то подозрительными субъектами, едящими pasta и галдящими на своем гортанном языке. У жалкого подобия стойки суетилась какая-то подозрительная особа в ярком тряпье – видимо, хозяйка заведения. Откуда-то тянуло подгоревшим оливковым маслом.

Когда Ватсон вошел, все сразу замолчали.

Он присмотрелся и увидел наконец доктора Струццо. Тот сидел за угловым столиком возле единственного окна и сосредоточенно орудовал ножом. Рядом с ним стояла оплетенная бутыль с прозрачной жидкостью.

– А, вот и вы, Ватсон, – безо всякого удивления сказал доктор. – Присаживайтесь. Не желаете ли составить мне компанию? Здесь подают почти терпимое vino secco и съедобную carne di maiale.

Он крикнул что-то по-итальянски в зал. Хозяйка ответила на том же языке. Ватсон обратил внимание, что обстановка изменилась: пожиратели пасты вновь загалдели.

– Я вижу, вас тут хорошо знают, – сказал Ватсон.

– О, еще бы, – доктор широко улыбнулся. – Я иногда оказываю различные услуги моим соотечественникам, волею судеб заброшенным в этот громадный город. За это я имею право рассчитывать на их расположение. Вы, британцы, живете каждый в своей раковине, а мы, итальянцы, держимся друг за друга, как корни травы… Вы уверены, что не хотите вина? Да, и, наконец, снимите пальто, здесь натоплено так, чтобы даже южанин не чувствовал холода.

– Нет, – решительно сказал Ватсон. – Я пришел сюда по делу и не собираюсь задерживаться.

– Ваш друг уже нашел какие-то нити в том деле, о котором мы говорили сегодня утром? – прищурился Струццо. Любезность из его голоса куда-то пропала – как нитка, выскочившая из игольного ушка.

– Не будем испытывать терпение друг друга. Я намерен сделать вам предложение, – сказал Ватсон. – Десять тысяч фунтов за то, чтобы вы забыли эту историю и уехали из Лондона на родину.

– Десять тысяч? – презрительно сказал Струццо. – Это не деньги.

– Это почти все, что у меня есть, – спокойно сказал Ватсон. – Соглашайтесь и уезжайте. Вы больше ничего не получите.

– Нет, дорогой коллега, нет. У нас совсем другие планы. – Лицо итальянца исказила гримаса злого торжества. – Но начнем сначала. Ведь это вы убили Мери Кросс, не так ли?

– Да, – Ватсон сказал это без всякого волнения. Лицо его не дрогнуло ни единым мускулом, как у хорошего игрока в покер.

– Я это знал, – сказал Струццо.

– Каким образом? – поинтересовался Ватсон.

– Я расскажу вам об этом… чуть позже. Пока лишь намекну, что маленький бизнес Кроссов находился под моей защитой.

– Бизнес, нуждающийся в вашей защите? – поднял бровь Ватсон. – Ведь вы говорили, что Эммануил Кросс – модный художник?

Струццо неожиданно захохотал. В эту минуту никто не принял бы его за светского человека: столь явственно дала о себе знать неукрощенная натура дикаря.

Отсмеявшись, он налил себе стаканчик вина и сказал:

– О да, о да. Теперь, со смертью Анны, британская живопись понесла невосполнимую утрату. Девочка была практически незаменима. Такое сочетание невинности и бесстыдства надо еще поискать. Ничего, найдет другую.

– Что вы имеете в виду? – голос Ватсона дрогнул.

– Вам ли не знать, дорогой доктор? Анна была горячей, как печка. Вся в отца. А Эммануил Кросс был изрядным распутником, пока не получил свое от одной красотки.

– Вот, значит, как? Так от чего же вы его лечили на самом деле?

– От сифилиса, – осклабился итальянец. – Правда, застарелый сифилис неизлечим, вы это знаете не хуже меня, не так ли. Но Кросс – тот еще типчик. Перестав быть мужчиной, он остался настоящим блудодеем. У него была эта маленькая cunty, Анна – и он использовал ее по полной. Знаете, какими художествами Кросс прославился больше всего?

– Догадываюсь, – Ватсон сжал губы.

– Он начал рисовать свою девочку, когда ей было пять лет. Обнаженную, в различных позах, – доктор Струццо неприятно причмокнул губами, – отдающуюся, насилуемую, в пыточном подвале, израненную, мертвую: все как пожелает заказчик. Некоторые почтенные джентльмены, коллекционирующие подобные вещи, платили за эти картины кругленькие суммы. Особенно ценились картины, на которых девочка изображалась вместе с клиентом. Впрочем, тут есть тонкость: клиент не всегда был ценителем искусства, но картину покупал всегда… Вы понимаете, к чему я клоню?

– Нет, – Ватсон встретил взгляд итальянца, не моргнув глазом.

– А вы неплохо держитесь, надо отдать вам должное, – оценил Струццо. – В общем-то, вы жертва вполне банальной ситуации. Почтенный человек, отдавший сок жизни сначала армии, а потом скучным больным и никчемной семье… И тут вам попадается эта паршивка. Интересно, кстати, при каких обстоятельствах… Впрочем, попробую догадаться. Применю дедуктивный метод вашего друга Холмса. Анну можно было встретить в салонах для богатых развратников, куда ее водили особого рода ценители… но вы туда не вхожи. Или на улице – она не брезговала и малой мздой. Как-то раз эта ненасытная шлюшка отдалась случайному прохожему за три шиллинга – и отец выставил девочку из дому и заставил хорошенько померзнуть на улице. Я не отказал себе в удовольствии вспомнить об этом маленьком эпизоде: я-то был уверен, что вы оцените тонкий юмор ситуации. Нет? Значит, вы всегда платили исправно… Ладно, неважно, – Струццо подлил себе еще вина. – Нет, вы не могли снять уличную девку. Значит, самое банальное: врачебные услуги. Кто-то из ее клиентов срочно нуждался в докторе… Так?

– Это не ваше дело, – сквозь зубы процедил Ватсон.

– А вы злитесь. Не переживайте, Ватсон, эта девочка сводила с ума даже членов Парламента. Вы были всего лишь очередным мотыльком, привлеченным пламенем свечи. Мотылек знает, что пламя губительно, но все же бросается в него, повинуясь неодолимому инстинкту. Вот и вы бросились в пламя, зная, что рано или поздно в нем сгорит ваше состояние, положение и репутация в глазах общества. Но вас подталкивал основной инстинкт, заложенный в мужской природе. Лично я вас не осуждаю.

– И напрасно, – сказал Ватсон.

– Что это? Раскаяние? Не слишком ли поздно, дорогой доктор? Ведь вы давали девочке соверены за ее нехитрые услуги. Что вы при этом чувствовали? Молчите?

– Если вас это интересует – ничего, кроме отвращения, – холодно сказал доктор.

– Бросьте, Ватсон, бросьте! Отвращение, сожаление – это все пустые слова. А вот горячая плоть – это реальность. Она была очень аппетитна, эта маленькая чертовка, настоящий лакомый кусочек. А помните, как вовремя у старика Кросса случались эти его знаменитые провалы в памяти? Он, должно быть, даже не узнавал вас, когда вы утром, крадучись, выходили через черный ход? О человеческая наивность! У старика Эммануила Кросса все в порядке с головой, по крайней мере когда речь идет о деньгах. Рано или поздно эта парочка – отец и дочь – принялась бы доить вас по-настоящему. Обычно партию начинал отец. Но маленькая Анна решила сыграть в свою игру – ей нужны были деньги, а папаша Кросс скаредничал… Она ведь сказала вам, что беременна?

– Какое это сейчас имеет значение? – пожал плечами доктор.

– И верно, никакого. Но для вас тогда это имело огромное значение. Ваша семья, ваше положение, даже ваша слава – а репутация летописца деяний Шерлока Холмса чего-нибудь да стоит – все оказалось под угрозой из-за мимолетной страсти… А ведь бедная девочка хотела от вас всего лишь сотню фунтов – не так-то и много. Но вы испугались так, что решили смести с дороги это случайное препятствие. Что ж, это по-мужски. Мы, итальянцы, люди с горячей кровью, уважаем людей, способных на риск. Вы рискнули и проиграли, доктор. И теперь вы находитесь в наших руках.

– Вы поторопились выкладывать карты на стол, – сказал Ватсон. – У вас ничего нет, кроме моего предложения и моего признания, сделанного здесь, в этом притоне, в компании подозрительных лиц. Если я смог отрезать груди и вспороть живот Анне Кросс, я смогу и солгать под присягой. У вас нет никаких доказательств. Пожалуй, я засиделся в этом грязном кабаке, – добавил он, собираясь вставать.

– Che cazzo! – итальянец ударил по столу кулаком. – Вы думаете, что сорвались с крючка? Не тут-то было! Тот эскиз, о котором я упоминал, – он вас обличает. Старик начал рисовать очередную картину, и на сей раз главным героем были вы. Как вы понимаете, сюжет был очень вольный. Но вы бы оценили этот шедевр и обязательно приобрели его. В противном случае он ушел бы к другим людям… а вы так дорожите своей репутацией…

– Вы блефуете, Струццо, – Ватсон посмотрел на итальянца с плохо скрываемым презрением. – Никакого рисунка не существует.

– Вы говорите это мне? – прищурился итальянец. – Эскиз находится у меня, и там изображены именно вы, во время утех с маленькой Анной. Кросс недурной живописец, но на сей раз он превзошел самого себя. Мне оставалось только показать рисунок той служанке, чтобы она вас опознала…

– Вы блефуете, Струццо. Никакого рисунка не существует, – повторил Ватсон слово в слово.

– Понимаю. Вы выкупили и уничтожили одну из копий, думая, что она единственная. Ха! Какая наивность! Старик всегда делал несколько вариантов…

– Ваша наглость начинает меня утомлять, – холодно сказал Ватсон. – Примите к сведению: я знаю, что у вас нет никаких рисунков. Более того, вы их не видели. Потому что их не было.

– Похоже, – не без удивления в голосе признал Струццо, – в этой партии вы готовы поднимать ставки до самого верха и дальше. Что ж, пасую. У меня и в самом деле нет такого эскиза. Я блефовал и проиграл. Что вы хотите получить в качестве приза?

– Правду. Почему вы решили, что это сделал я, и как вы меня нашли?

Струццо помолчал. Слил себе в стакан вино, оставшееся на дне бутыли, посмотрел на просвет.

– Вы сильный противник, – признал он. – Что ж, получайте свою правду. Когда я шел к вашему другу – кстати, идея нанять Холмса принадлежала Кроссу, – я и в самом деле собирался его нанять для проведения расследования об убийстве Анны. Разумеется, я исказил кое-какую информацию – мне нужно, чтобы Холмс нашел преступника, но не лез в наши приватные дела. Но в силу некоторых причин… о которых вы узнаете чуть позже… я хороший физиогномист. С первого же взгляда, который я бросил на вашу благообразную английскую физиономию, – в голосе итальянца неожиданно прорезался сарказм, – я понял, что вы живете двойной жизнью. Когда человеку есть что скрывать, это налагает на лицо отпечаток, который можно скрыть, но невозможно стереть.

Ватсон вздрогнул.

– Но это еще ни о чем не говорит, – продолжал Струццо, в забывчивости жестикулируя вилкой, – каждый второй британец хранит в своем платяном шкафу парочку скелетов. Нет, в тот момент я вас не заподозрил ни в чем конкретном. Но потом, когда я стал излагать обстоятельства дела, я увидел ваши глаза. Вы боитесь, и вы боитесь именно того, о чем я говорил. Тут мне стало все ясно.

– Итак, у вас нет никаких доказательств… – протянул Ватсон.

– А вы полагаете, что Холмс их не раздобудет? – ухмыльнулся итальянец. – Разумеется, он ваш друг. Но истина, истина – она дороже дружбы. И, обливаясь слезами, ваш друг отправит вас за решетку. Вы не думали о такой перспективе? А ведь она реальна. И так уж получилось, что оказать помощь можем только мы.

– Чего вы хотите? – переспросил Ватсон. – Я уже назвал сумму, она окончательная.

– Полноте, доктор! Меня и моих друзей не интересует ваше жалкое состояние. Более того, мы готовы его пополнить. Да, да, не удивляйтесь. Итальянцы – очень хорошие друзья. Как я уже говорил, мы держимся друг за друга, как корни травы. Вы слышали что-нибудь о mafia?

– Насколько мне известно, это итальянское тайное общество, что-то вроде карбонариев, – подумав, ответил Ватсон.

– О, гораздо, гораздо больше. Мафия – это сообщество друзей, преданных друг другу до конца. Для mafioso мафия и ее интересы важнее всего, в том числе законов чести и уж тем более писаных кодексов законов, принятых в парламентах невежественными глупцами. Взамен mafioso получает помощь и поддержку в любой ситуации – даже там, где против него закон и обычай.

– То есть это обыкновенная шайка, – сказал Ватсон.

– Нет, Ватсон, нет. Не обыкновенная шайка. Наша власть очень велика. Зародившись на юге Италии, мы простираем руки к европейским столицам, а теперь и к берегам Альбиона. Самые выгодные вложения средств, самые хитроумные мошенничества, самые смелые преступления – все это мы. Мы имеем множество друзей и не меньшее число врагов, но все-таки выигрываем. Мы…

– Вы также покровительствуете притонам, – добавил Ватсон. – Чем вы отличаетесь от уличного сутенера? Покроем платья, не более.

– Ничем, – усмехнулся Струццо. – Я начинал свою карьеру на улице. У меня было две девочки, две ободранные кошки, а я продавал их ласки английским туристам. Мне приходилось колотить их до синяков, чтобы отобрать у них деньги. Позже я перебрался в бордель – разбираться с клиентами, которые не хотели платить… Но я чист перед английским законом. Все мои прегрешения остались на континенте.

– Но вы же сами признались, что покровительствовали Кроссу? Я так понимаю, что именно вы помогали ему вести двойную жизнь? Вы не боитесь, что когда-нибудь это выплывет наружу?

– Ха! Несчастный старик, который ничего не помнит! Он не может быть свидетелем в суде. Впрочем, и отдать его под суд за что бы то ни было будет крайне затруднительно, если вообще возможно. Какой спрос с безумца?

– В самом деле, – медленно проговорил Ватсон, – какой спрос с безумца?

– Хватит об этом, – Струццо отхлебнул еще вина. В голосе его появились нотки, характерные для человека, считающего себя хозяином положения. – Как бы то ни было, сейчас я занимаю достаточно высокое положение в той организации, тайну которой я перед вами приоткрыл. С недавних пор я – capo del personale мафии в Лондоне.

– Что вам от меня нужно?

– Как я уже сказал, наши возможности весьма велики. И они стали бы гораздо больше, если бы не одна проблема. Та же, что и у вас, Ватсон. Ее имя – Шерлок Холмс.

Ватсон попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

– Признаюсь честно, – доверительно наклонился Струццо к собеседнику, – я преклоняюсь перед вашим другом. По моим оценкам, титаническая работа, проделанная Холмсом в одиночку, может быть совершена разве что многолетними усилиями секретной службы, наделенной особыми полномочиями. Вот что значит гений! Однако у этого гения есть уязвимое место: вы. Он доверяет вам… и совершенно напрасно…

Ватсон вскочил.

– Я готов пожертвовать жизнью и репутацией, – начал он, заикаясь от негодования, – но ваше гнусное…

– О, не так быстро, – ухмыльнулся итальянец. – Неужели вы подумали, что мы предполагаем убить вашего друга? Если бы мы планировали подобное, то без вашей помощи. Нет, мои планы тоньше. Мистеру Шерлоку Холмсу ничего не угрожает. Более того, мы даже готовы оказывать ему помощь в некоторых делах: у нас есть конкуренты, и мы не против того, чтобы они все отправились за решетку. Просто иногда вы, дорогой Ватсон, будете снабжать нас сведениями о ходе расследований… только некоторых, поверьте. Только тех, которые касаются нас. Ничего более.

– Что, шпионить за Холмсом?

– А чего вы хотели? Вы – развратник и убийца, дорогой доктор. Если вы хотите сохранить доброе имя, свободу и состояние, вы будете делать то, что от вас требуем мы.

– Струццо, – спокойно сказал доктор, – лучше бы вы согласились на десять тысяч фунтов. Что ж, я сделаю вам другое предложение, от которого вы уже не сможете отказаться. Впрочем, – он всмотрелся в лицо собеседника, – кажется, вы его уже приняли. Прощайте.

Ватсон встал и молча вышел.

Через несколько минут послышался пронзительный женский вопль, дверь распахнулась, выбежали люди с фонарями в руках. Но улица была пуста.

* * *

Майкрофт Холмс, некоронованный владыка Британской империи, задумчиво вертел в руках небольшую металлическую трубку.

– Насколько я понимаю, там есть пружина. Стреляет, скорее всего, отравленной иглой. Что за яд? Кураре или что-то подобное?

– Гораздо сильнее, – сказал Ватсон. – Останавливает дыхание практически сразу. Последняя разработка Кью. По моему скромному разумению, майору Бутройду стоит повысить жалованье. Это его лучшее достижение после того духового ружья. Я держал эту штуку в рукаве пальто.

– И выстрелили под столом?

– Да. Насколько я понимаю, попал в колено или в верхнюю часть бедра. Смерть наступила через пять секунд. Сообщите это Кью.

Они сидели в роскошном клубном кабинете. Тяжелые бархатные портьеры отливали фиолетовым. Бронзовые светильники, выполненные в виде небольших статуэток, держащих в руках, подобно факелам, газовые рожки, освещали комнату ровным мягким светом. На полу лежал персидский ковер, шитый золотой нитью. Все указывало на то, что здесь собираются солидные, уважаемые люди, не испытывающие ни в чем недостатка. Но в атмосфере этого уютного места было нечто неуловимое, некий отсвет того грозного величия замыслов, которые пронизывали атмосферу этого кабинета. Здесь, в тишине и покое, вызревали бури, сотрясающие старый привычный мир и влекущие его к неизведанному будущему. Здесь решались судьбы правительств и государств.

– И все же, зачем вы убили его, майор? – досадливо поморщился Майкрофт. – Теперь мафия пришлет сюда другого capo del personale, который будет осторожнее. А мы окажемся отброшены на исходные позиции.

– Он подошел слишком близко к правде, – нехотя сказал Ватсон. – Даже когда я взял вину на себя… он мне поверил, но все-таки не до конца.

Майкрофт Холмс ссутулился – как сутулится крестьянин под привычной ношей.

– Ватсон, а вы точно уверены, что это именно он? – спросил он.

– Кто же еще? Все как во времена Джека Потрошителя. Тот же инструмент, те же раны. Он снова сделал это, сэр, и я не успел ему помешать.

– Месячный отчет, – потребовал величайший из подданных Ее Величества.

– Как обычно, – сказал Ватсон. – В феврале он был относительно здоров. Я даже обходился без обычных лекарств. Потом началось обострение. Он стрелял из пистолета в стену. Может быть, хотя бы отнять у него огнестрельное оружие?

– Увы, Ватсон, увы. Оставьте ему эту игрушку. Тем более он никогда не стрелял в людей.

– Как скажете, сэр. Но вчера я провел у его постели всю ночь: ему было очень нехорошо. Все как обычно в конце марта.

– Март у него привычно выпадает, – сказал Майкрофт.

– Да, конечно. Сегодня на его календаре девятнадцатое апреля.

– Как он себя ведет?

– Как всегда во время обострений. Еще он каждую ночь играет на скрипке, как он это называет. Я не мог слушать эти жуткие звуки – вы сами знаете, что это такое, – и отсыпался в клубе. Дозу успокаивающих пришлось увеличить, так что это стало заметно. Пришлось несколько раз пожаловаться в клубе, что он опять злоупотребляет наркотиками.

– По-своему это даже забавно, – с усилием выговорил Майкрофт Холмс.

– Не очень. Один клиент, заядлый кокаинист, проявлял чрезмерное любопытство к его состоянию. Я сказал, что Холмс недавно перешел на какое-то новое средство, но он мне, кажется, не поверил.

– Ничего, забудет… Что дальше?

– Как обычно. Один припадок – ну, знаете, как это у него бывает. Несколько раз переодевался женщиной.

– Старухой? Этой, как ее…

– Домовладелицей, якобы сдающей мне комнату. Он в таком состоянии себя называет «миссис Хадсон». Пытался прибираться, взбивать подушки… все как всегда. Но я не уследил за ним, и он в этом ужасном старушечьем наряде выбрался на улицу.

– Это все обычно. Но как он смог?..

– Пока не знаю. Сегодня утром он мне признался, что шлялся возле гостиницы – думаю, той самой, на Мерилбон-роуд – и клянчил милостыню. Потом принялся рассуждать о том, что в результате его деятельности воздух Лондона становится чище, ну и про порок и добродетель. Все признаки.

– Но как он заманил девушку в номер?

– Он ее не заманивал. Девушку привел в номер клиент. Холмс дождался момента, когда он выйдет, и проник в номер. После своей обычной работы девушка, скорее всего, отдыхала, закрыв глаза, а на шаги не обратила внимания, думая, что это клиент. Дальше он действовал по своей обычной схеме: перерезал горло, потом выпотрошил. Надо будет, кстати, найти того клиента, прежде чем это сделает полиция. Он мог видеть старуху – а тогда у нас будут проблемы.

– Но как Шерлок проник в гостиницу?

– Скорее всего, его просто впустили. В округе все знают: мистер Холмс иногда переодевается старухой, чтобы следить за преступниками. И всячески готовы помочь… Теперь, после убийства, его репутация великого сыщика только укрепится, – с горькой иронией сказал Ватсон.

– Эта гостиница – просто притон, – сказал Майкрофт. – Надо бы ее прикрыть или хотя бы почистить. Откуда он взял ланцет?

– Наверное, украл, – вздохнул Ватсон. – Или купил. Я и так стараюсь не выпускать его лишний раз на улицу и не давать ему денег, но он все равно где-то их достает. Иногда занимает, а я вынужден потом разыскивать кредиторов и объяснять, что мозг великого сыщика устроен особым образом и о некоторых мелочах ему нужно напоминать. Лучше бы вы мне разрешили контролировать его более плотно, сэр.

– Нет, – сказал Майкрофт. – Он должен сохранять самостоятельность, насколько это возможно. Давайте решать вопрос с этой Анной. Кто ее убил – по нашей версии?

– Струццо, конечно. Кто же еще?

– Мой брат уже сочинил про это историю?

– Да, еще до того, как я разделался с этим типом. Вы же знаете, как он это ловко умеет.

– Единственное, что осталось от прежнего Шерлока – так это эрудиция и артистизм, – Майкрофт облокотился на столешницу.

– Это создает большие проблемы, сэр, – осмелился Ватсон. – Сегодня ему пришло в голову, что он может по шороху газетных страниц отличить одну газету от другой. Моментально слепил в голове целую версию о том, какую газету я читал и что там прочел.

– И какова же была его версия? – поинтересовался Майкрофт.

– Не помню. Кажется, по его мнению, я читал «Таймс», про какой-то скандал в министерстве. Я едва успел спрятать свой «Обсервер» – ему могло прийти в голову проверить себя.

– Это вряд ли, он слишком уверен в собственной непогрешимости. Итак, версия Шерлока?

– Струццо делал подпольный аборт и убил пациентку.

– Ха! – Майкрофт потер руки. – Это очень изящно. Пишите рассказ, Ватсон.

– Скользкая тема, сэр, – заметил майор. – Читатели могут не понять…

– Ерунда! Современный читатель просто жаждет скабрезностей и крови. Я прослежу, чтобы рассказ был опубликован вовремя. Зато мафия решит, что Холмс сел в лужу и ничего толком не знает. Кстати, как мы объясним смерть Струццо? Нужно предложить какую-то убедительную версию.

– Может быть, он случайно выпьет яд, сэр?

– Что еще за яд? – великий человек посмотрел на подчиненного, как британский сержант на нерасторопного сипая.

– Ну… – начал на ходу фантазировать Ватсон, – например… представим себе, что у него был с собой какой-нибудь яд. Которым он хотел отравить Холмса. Но по ошибке принял его сам. Неплохая идея, а?

– Забавно, но неправдоподобно. Придумайте что-нибудь получше, майор.

– Сэр, я не литератор. Если бы вы наняли нормального газетчика, который стал бы писать эти чертовы рассказы…

– И что я буду ему объяснять? Нет, продолжайте в том же духе, это приказ… Кстати, о делах. Что у нас там с клиентами?

– Вот, – Ватсон достал папку с бумагами. – Месяц назад к Холмсу обратились по поводу пропавшего рубина магараджи. Холмс взялся за это дело.

– Что сделано?

– Весь седьмой отдел работает без отдыха, но просвета не видно, – вздохнул майор. – Молодой Бонд говорил мне, что камень, наверное, уже в Бомбее или в Амстердаме.

– Великий Холмс не может потерпеть неудачу в таком деле, – строго сказал Майкрофт, – это подорвет его репутацию почище, чем то дело в Ливерпуле. Удвойте усилия. Вопросы с финансированием я решу. Что еще?

– Дартмурское дело о краже лошади. Исчезновение фаворита, который должен был участвовать в скачках на кубок Уэссекса, и убийство тренера. Раскрыто третьим отделом.

– Кто убийца?

– Некий Фицрой Симпсон. Но Шерлоку взбрело в голову, что убийца лошади – тренер. Он же мертв!

– Делайте что хотите, но подтвердите версию Шерлока. А что, он ездил в Дартмур?

– Я не смог помешать поездке. Разумеется, я был с ним. Он там сильно напугал людей. Копался в грязи, вообще вел себя странно.

– Ничего страшного. Скажем, что он собирал улики. Когда Холмс делает что-то такое, всегда объясняйте, что он собирает улики. Улики, кстати, тоже изготовьте. Есть еще что-нибудь?

– Совсем свежее. Дело Джозии Эмберли. Пропажа жены. Предположительно, убежала с любовником. Утверждает, что направлен к Холмсу из Скотланд-Ярда.

– Какой негодяй! Никто его не направлял. Стоит обвинить мошенника в убийстве жены. Кстати, проверьте эту версию – она вполне вероятна… Все?

– Сэр, – набрался смелости Ватсон. – Вы держите меня на этом задании много лет. И все эти годы я не могу получить ответы на три вопроса. Почему? Как? И зачем?

Великий Майкрофт Холмс посмотрел на подчиненного искоса. Помолчал, собираясь с мыслями.

– Что ж, Ватсон, вы имеете право знать хотя бы часть истины. Вы хотите знать, как я додумался до того, чтобы выдавать своего несчастного брата за гениального сыщика? Как известно, лист следует прятать среди листьев, книгу среди книг, а преступника, пусть невольного – среди других преступников. Однако не в качестве преступника, потому что в таком случае ему грозит то же, что и им. Но кто ближе всего к преступному миру? Сыщик! Скажу больше: у сыщика – в глазах общества – есть некие исключительные права. Он может появляться в компании самых подозрительных типов, он может совершать странные поступки и даже мелкие преступления, если только он сможет оправдать их интересами закона и справедливости. Сыщик может прилюдно возиться в грязи – ведь он ищет улики. Он может переодеваться в женское платье – ведь он следит за опасным преступником. Он может безнаказанно истязать животных – ведь он ставит опыты, имеющие большое значение для судебной медицины. При некоторых условиях он может даже нарушать неприкосновенность чужого жилища: вдруг ему показалось, что в запертой комнате томится невинная жертва? Помимо всего прочего, сыщик может быть мизантропом, наркоманом, кем угодно еще. И чем более знаменит сыщик, тем большие экстравагантности ему прощаются, ибо раскрытие преступлений – слишком важное дело для общества, чтобы проявлять излишнюю щепетильность. Разумеется, для этого преступления нужно все-таки раскрывать. Но я, как глава самой могущественной секретной службы Империи, могу бросить все ее силы и ресурсы на поддержание репутации Шерлока Холмса. Я ответил на ваш вопрос?

– Благодарю, сэр. Но как вам пришла в голову сама идея?

– Элементарно, Ватсон. От отчаяния. Впервые это случилось, – Майкрофт чуть прикрыл глаза, вспоминая, – почти сразу после той катастрофы, которая навеки сломила разум несчастного Шерлока. – Тогда мне казалось, что он поправляется… Мы строили планы его возвращения к театральной жизни, к свету рампы, к славе… А потом была зарезанная белошвейка и мой брат, ползающий в грязи с окровавленным ланцетом в руке. Полиция должна была прибыть с минуты на минуту. Мы не могли его увезти, не могли спрятать. Я был в отчаянии, но оно же придало моему уму небывалую остроту. Когда прибыли полицейские, я объяснил им, кто я такой, а Шерлока представил сотрудником нашего секретного отдела, изучающим улики. Бобби приняли все за чистую монету… Как принимают и теперь.

– У меня последний вопрос, сэр. Мы оба знаем, что Шерлок – душевнобольной, к тому же он опасен для общества. Джеком Потрошителем до сих пор пугают детей, а сколько жертв было до и после этого? Почему бы, наконец, не запереть его в Бедламе? Или хотя бы в небольшой частной клинике, с вежливым обхождением, где ему будет покойно…

– Мы уже пробовали, Ватсон. Помните ту маленькую швейцарскую клинику? Сколько он продержался? Год?

– Да, мы тогда дали маху, – вздохнул майор. – Несчастный профессор Мориарти… Такая нелепая смерть!

– Если бы не его уверенность, что он вернет разум моему брату, я никогда не согласился бы на это, да мне и не было бы это позволено, – сурово сказал Майкрофт Холмс. – А другого такого специалиста по душевным болезням больше нет.

– Но почему? – взмолился Ватсон. – Ведь вы не просто покрываете безумца и убийцу, вы сделали из него кумира публики. Почему это?

– Вы правы. Мой несчастный брат – ненормальный, более того, он преступник, – тихо проговорил великий человек. – Когда-то я его любил всем сердцем, потом столь же сильно ненавидел, теперь же я несу крест вины и преступления, смирившись с волей непостижимого Промысла. Я вынужден продолжать этот гнусный спектакль, потому что на карту поставлено нечто большее, чем мое положение, моя жизнь и даже моя честь. Больше я вам ничего не скажу, Ватсон.

* * *

– Интересное дельце, – оживленно рассуждал Шерлок Холмс, поглощая йоркширский пудинг. – Казалось бы, все очевидно, а на самом деле – двойное дно. Кто бы мог подумать, что этот мерзавец…

– Струццо? – Ватсон отвлекся от берикса с анчоусами, чтобы взять еще вина.

– При чем тут Струццо? Доктор Струццо – честнейший человек. Я имею в виду так называемого отца несчастной девушки. Разумеется, он никакой ей не отец. Я навел справки. От своих верных агентов в самой пучине лондонского дна я узнал, что человек, чрезвычайно похожий на Эммануила Кросса, был известен в Ливерпуле в качестве посредственного живописца. По тем же сведениям, он не имел систематического художественного образования. Он освоил ремесло, работая рисовальщиком на судебных процессах и набив руку на несчастных преступниках…

– И что дальше? – устало спросил Ватсон.

– Сам по себе он был бездарен, – продолжал Холмс, блестя глазами, – но однажды в грязном притоне, который Кросс регулярно посещал – о, разумеется, он был распутником, грязным распутником! – он заметил девочку, в которой почуял искру гения. Она была гениальна… гениальна… Ватсон, я сбиваюсь с мысли. Она рисовала картины, которые этот мерзавец выдавал за свои. Так он стал великим… и знаменитым… и убил ее, не в силах выдержать чувства ее растущей гениальности… гениальности… он убил ее. За что? Он стал великим… она сделала его великим… кровь, ужас, искра гения в порочном сосуде… Дело можно считать раскрытым. Но есть несколько мелочей, которые не дают покоя. Ватсон, мне нужна скрипка. Немедленно. Она помогает мне думать.

Доктор Ватсон встал и подал Холмсу футляр.

– Как вы отлично знаете, Ватсон, звуки музыки настраивают мой мозг, подобно камертону. Сейчас я сыграю… сыграю… сыграю тарантеллу. Итальянский средневековый танец, размер три восьмых, чаще шесть восьмых. Вы видите связь? Итальянская тема, Струццо. Для человека с рационально устроенным умом должно быть ясно как день, что итальянец в Лондоне может совершить такое же преступление, которое может совершиться в любом другом месте: в Вестминстерском дворце, в трущобах или у нас под окнами. Тарантелла – стремительный танец, исполняется парами. Парами, понимаете? По легенде, танец изображает судороги человека, ужаленного скорпионом. Понимаете, Ватсон, что это означает? Судороги – символ нравственного падения: прыг-скок, прыг-скок! Скорпион – символ похоти и блуда, в астрологии этот знак отвечает за темную страсть к плоти, к уязвлению ее жалом срамного уда. Это блудные извивания, Ватсон, вы совершенно правы, вы превзошли самого себя! Скрипку, Ватсон, немедленно скрипку, или я сойду с ума!

– Она у вас в руках, – напомнил доктор.

– Итак! – Холмс извлек из футляра инструмент, прижал его подбородком и взмахнул смычком. – Тарантелла собственного сочинения. Не жду от вас похвал, Ватсон, я знаю, вы не любите моего музицирования… но, может быть, на этот раз…

Воздух комнаты разрезал жуткий щемящий звук. Холмс терзал несчастную скрипку, буквально пиля ее смычком и извлекая из струн страшные, потусторонние звуки, исполненные боли и ужаса.

– Вот так, вот так… – шептал он, блаженно улыбаясь, – прыг-скок, прыг-скок…

Скрипка выла.

– Сейчас… сейчас… – бормотал Ватсон, наполняя заранее простерилизованный шприц лекарством.

Одна струна со звоном лопнула.

– А-а-а-а! – закричал Холмс. – Этот мерзавец Струццо подпилил струны! О, как я был слеп! Ватсон, нельзя терять ни минуты. Мы должны найти девочку. Анна жива, в этом нет ни малейшего сомнения. Они прячут ее в номерах, а на ее место положили труп из анатомического театра. Это же ясно как день!

– Лекарство, – сказал Ватсон, приближаясь к Холмсу со шприцем. – Вам нужно лекарство.

– Что? – Холмс недоуменно посмотрел на шприц. – Сейчас, когда мы должны спешить… спешить… мы куда-то едем, Ватсон, я отдал все необходимые распоряжения… Мои верные агенты ждут на своих местах. Мы захватим преступников врасплох. Мне уже донесли, что негодяи скрываются в Рио-де-Жанейро. Рио – главный город Бразилии, укреплен, около шестисот или семисот тысяч жителей, они намерены укрыться за его стенами, которые считают неприступными, и без помех развращать невинных девушек в предместьях. Какое коварство!

– Лекарство, – напомнил доктор.

– Нет, Ватсон, и не уговаривайте меня! Сначала мы помчимся на скоростном поезде до Ливерпуля, а потом возьмем билеты на «Магдалину» и спрячемся в угольном трюме. Это будет погоня, Ватсон! Не забудьте свой револьвер и известите Лейстреда. Немедленно!

Ватсон достал из-под стола «Обсервер» и накрыл им остатки пудинга.

– Вы ничего не ели, – сказал Ватсон, глядя в глаза больного, – и нуждаетесь в энергии, иначе упадете без сил.

Взгляд Холмса метнулся в одну сторону, в другую, пытаясь укрыться от глаз доктора.

– Вы ни-че-го не е-ли, – медленно проговаривая каждое слово, повторил Ватсон.

– В самом деле, – Холмс втянул голову в плечи. – Я запамятовал. Это все музыка. Когда я играю…

– У нас нет времени, – напомнил Ватсон.

– Да, да, – бормотал Холмс, закатывая рукав. – Давайте свое зелье. У меня исколоты все вены… Ватсон, почему?..

Игла вошла в руку.

Через пару минут Холмс спал, откинувшись в кресле, его острый кадык подрагивал при каждом вдохе.

Ватсон посмотрел на безумца с привычным, притупившимся за долгие годы состраданием, смешанным с таким же усталым отвращением. Тяжело вздохнул и вернулся к недоеденному бериксу.

* * *

На сей раз покои госпожи Майкрофт Холмс были обставлены в китайском стиле: бумажные ширмы, фонарики, пузатые бронзовые божки. На видном месте стояла трехлапая нефритовая жаба, держащая во рту большую золотую монету.

В полузакрытом окне можно было увидеть небольшую тихую лондонскую улицу. Дом супругов Холмс располагался почти в центре города, но в нелюдном месте. Супруги не любили шума – но, в отличие он подавляющего большинства жителей столицы Империи, могли себе позволить подобную фобию.

– Дорогая, – недовольно сказал Майкрофт, осторожно пристраиваясь на крохотном лакированном стульчике, – ты могла бы меня предупредить, что сменила обстановку.

– Я хотела сделать тебе сюрприз, дорогой, – нежно прощебетала Ирен Холмс, целуя мужа.

– Ты же понимаешь, что я не помещаюсь на этой штуке, – недовольно сказал Майкрофт.

– Так и было задумано, – ответила его супруга, – я заметила, что ты слишком много времени проводишь в креслах… а не в моей постели, – добавила она с той прямотой, которая бывает уместна только между любящими супругами, чьи чувства выдержали проверку временем, не потеряв ни глубины, ни пылкости.

Майкрофт улыбнулся. Его тяжелое лицо, на котором годы и заботы оставили неизгладимые следы, на миг словно помолодело.

– Все-таки ты остаешься сумасбродной американкой, – проворчал он, напуская на себя важный вид. – Настоящие английские леди никогда не говорят о некоторых вещах.

– И, разумеется, никогда не думают об этих «некоторых вещах», – подхватила Ирэн, – но все-таки они их делают, хотя бы иногда, иначе непонятно, откуда берутся настоящие английские леди…

– Их рожают американки, – заключил Майкрофт. – Как там наша Дороти?

– Я справлялась в пансионате. Мне сказали, что наша дочь – живой и бойкий ребенок, но излишне развита для своих лет! Как будто развитие бывает излишним… Но ты меня не слушаешь! – она внимательно вгляделась в лицо супруга. – Что там у тебя? Твоей обожаемой Империи грозит очередная опасность? Да стоит ли поддерживать жизнь столь хрупкого организма?

– Нет. Я не хотел тебе говорить… Он опять принялся за старое.

– О господи, – прошептала Ирэн. Радость в ее глазах погасла, как пламя свечи от внезапного порыва холодного ветра. – Как это было?

– Как обычно.

– Сколько жертв? – Ирэн взяла себя в руки.

– Всего одна. Проститутка в гостиничном номере.

– Ты принял меры?

– Да.

– Хорошо.

– Ирэн, – Майкрофт сделал паузу, решаясь, – я давно хотел поговорить с тобой…

– Нет. Все останется по-прежнему, – женщина каким-то образом сумела вложить в эти слова и горячую любовь, и непреклонную волю.

– Дорогая, – великий человек тяжко вздохнул, – ты не понимаешь всей сложности ситуации. Он опасен. Он погубил множество невинных душ, включая свою и наши. Ибо Провидение, от которого не сокроется ни единый помысел, осудит за его преступления нас. Ему будет лучше, если мы, так сказать, несколько ограничим его свободу…

– Позволь, любимый, – кротко сказала Ирэн, – я кое-что тебе напомню. Когда я была помолвлена с Шерлоком…

– Помолвлена! – подчеркнул Майкрофт. – Всего лишь помолвлена! Ты была Ирэн Адлер, а не миссис Холмс! Я не отнимал жену у брата, – сказал он без всякой уверенности в голосе.

– Конечно, не отнимал. Я ушла к тебе сама, – гордо вскинула голову Ирэн.

– До сих пор не могу в это поверить, – искренне сказал Майкрофт. – Я же был всего лишь бледной тенью блистательного Шерлока. Он уже был великолепным актером, а стал бы величайшим. Все верили в него… и никто не замечал меня.

– И я тоже верила в него, – сказала женщина, смахивая слезу, – но Шерлоком я только восхищалась, а тебя полюбила, полюбила сразу и навеки. Ты стал моей жизнью, Майкрофт. Ты как кровь и дыхание: я не могу жить без них, и без тебя я не могу жить ни минуты… Молчи же, мой повелитель. Я тоже знаю, что ты меня любишь.

– Я тебя люблю, Ирэн, я люблю тебя больше жизни и даже чести, – сказал Майкрофт, неуклюже опускаясь на колени и ловя губами тонкое запястье супруги.

– Подожди, Майкрофт, – страсть в голосе Ирэн непостижимым образом переплеталась с холодным металлом, – я должна напомнить еще кое-что. Я никогда не стала бы твоей, если бы не твое обещание. Ты помнишь его? Когда мы решились… Когда мы признались друг другу…

– Я помню каждую секунду, каждый миг, – Майкрофт поднялся с колен и сел на шаткое сиденье.

– Тогда ты помнишь, что я ответила тебе, когда ты предложил мне свою руку и сердце.

– Ты сказала – «я люблю тебя, но наш союз убьет Шерлока», – тихо сказал Майкрофт.

– Я сказала больше. «Шерлок любит меня до безумия. Если я уйду от него и стану твоей, это убьет Шерлока или надломит его душу так, что он никогда не станет тем, чем он должен стать. Мы отнимем у мира великого артиста – ради того, чтобы быть счастливыми самим. Не слишком ли ничтожна наша любовь по сравнению с его гением?» И ты мне на это ответил…

– Да, я ответил. Я поклялся сделать возможное и невозможное, чтобы Шерлок стал не просто знаменит, но и любим. Отняв у него любовь одной женщины, я воздам ему любовью миллионов мужчин и женщин. Тогда я еще не знал, как я этого добьюсь, но чувствовал в себе силу титана. Поэтому я дал клятву без колебаний – зная, что я смогу ее исполнить.

– И ты добавил: «Я буду верен своему слову, что бы ни сделал мой брат».

– Я имел в виду – против меня! – вскричал Майкрофт. – Кто же знал, что он бросится под твою карету?! Что лучшие врачи столицы будут выхаживать его несколько месяцев? И что в результате всех трудов на этом свете останется лишь тень прежнего Шерлока Холмса, безумная, жалкая тень с окровавленным ланцетом в руке?

Ирэн промолчала.

– Но я все-таки выполнил свое обещание, хотя и ужасной ценой, – с горячностью продолжал великий человек. – Мой брат обрел ту славу, которую заслуживали его дарования – во всяком случае, внешне. Он требует огромных гонораров, но от клиентов нет отбоя. Истории о великом сыщике публикуются гигантскими тиражами, и уже появилось множество подражателей. Шерлок Холмс – признанный король частного сыска, защита слабых, надежда оскорбленных, кумир бессмысленной толпы… Не слишком ли много для Потрошителя?

– Не мучай себя. – Прохладная ладонь любящей жены опустилась на разгоряченный лоб супруга. – Ты делал все правильно… а сейчас заставил меня задуматься. Даже великие актеры уходят на покой… Но я не позволю запереть его в сумасшедшем доме. Найди другой способ.

– Я присмотрел на такой случай небольшую ферму в Сассексе, – признался Майкрофт, целуя руку. – Чистый воздух, единение с Природой. Там ему будет хорошо и покойно.

– Ферма? – миссис Холмс наморщила лоб. – Поселить его рядом с животными – не очень хорошая мысль. Помнишь ту собаку, над которой он «ставил опыты»? Он может не удержаться, и кому-нибудь это станет известно. Животные, которых режут заживо, очень громко кричат. По округе пойдут разговоры.

– Нет, нет. Ни коров, ни овец. Это пасека. Там только пчелы.

– Пчелы? Может быть, это выход… – задумчиво сказала миссис Холмс. – Но хватит об этом. Ты же не хочешь, чтобы у меня сегодня разболелась голова? Как раз когда у тебя выдался свободный вечер? Я не шутила насчет постели.

– О, Ирэн, – выдохнул Майкрофт Холмс. Деловитое бесстрастие окончательно покинуло его лицо, уступив место совсем иным чувствам. – Ирэн, моя жизнь, моя душа, мое наслаждение…

Женщина застонала и бросилась в объятия любимого.

* * *

Эммануил Кросс последний раз оглядел просохший холст, нанес острым концом кисточки два или три булавочных мазка, после чего удовлетворенно приложился к стакану с джином.

– Это мы еще могем, – похвалил он сам себя, поскольку посторонних в мастерской не было.

Мастерская располагалась на чердаке дома на Бедфорд-Роу. Просторное, но неуютное помещение, пропахшее дешевыми красками – старик Кросс не любил лишних расходов, – освещалось единственной керосиновой лампой, стоящей на колченогой табуретке. Там же стояла початая бутылка дешевого пойла.

Старик привычным жестом отодвинул глухую штору. Грязные пальцы мазнули по стеклу, теплому и скользкому, как обсосанный леденец. На улице как раз доживал последнюю минутку поздний вечер.

Откуда-то снизу, из жилой части дома, донесся тяжелый звон часовой пружины, готовящейся к бою. Потом раздались мерные удары – полночь пошла по Лондону медными шагами вдоль многотысячного строя салютующих маятников.

– Вот так-то, – сказал Кросс, присаживаясь на вторую табуретку и рассматривая творение своих рук. Симпатичная девушка в белом платьице и шляпке сидела в лодке, плывущей по водной глади. За ее спиной виднелась фигура гребца – темная, неразборчивая. В ногах у красотки можно было разглядеть корзинку для пикника. Розовая ленточка на шляпке развязалась и летела по ветру, как маленький флажок.

Старик встал. Подвинул табурет поближе к керосинке, выкрутил фитиль повыше. Потом взял с подоконника истрепанную тетрадь в черной обложке. Открыл. Перелистал несколько страниц, иногда задерживаясь на каких-то местах. Иногда он зачитывал про себя – медленно, шевеля губами, как читают не слишком грамотные жители предместий.

«Картина в масле насчет девки и зверей два фута и четыре с моей девкой. Обычная цена… Обезьяна с полной выправкой и змеи кусают за грудя. Для лорда Гарри. Картина в масле большая четыре на восемь три мертвые девки все места наружу. Девки Струццо. Насчет цены не сговорились. Для лорда Гарри». Ниже было добавлено – «сговорились на две».

«Пять картин три фута и шесть моя девка во всех видах и негр с большим хозяйством. Для леди Джейн. Для ней же мущина в виде лорда Милфорда те же виды сзади и леди Джейн как мущина. Сговорить цену».

«Картина моя девка с сэром Фельтоном. Тот же размер. Сговорились как раньше».

Старик послюнил палец и пролистал несколько страниц подряд.

«Три картона сэру Вайтфилду моя девка на колу как для лорда Гарри. Струццо хочет процент за клиента».

«Ушли все наброски с повешенной. Струццо опять приходил за деньгами».

«Девка с пони китайские пытки отрубание рук и ног все ушло. На отрубание головы сговорились с тем коммерсантом что брал повешение девки голой. Струццо хочет денег».

Еще несколько страниц легли на левую сторону тетради.

«Нет заказов. Струццо не ищет клиентов. Хочет больше денег».

«Пошел к Одноглазому Билли. Тот говорит Струццо он не тронет. Боится проклятых иностранцев».

«Нет денег. Отправил Анну заниматься на улицу делом. Струццо бил меня и Анну силой взял отнял деньги ушел. Куда это годится».

«Струццо привел клиента, потребовал рисовать бесплатно с натуры моя девочка и этот чертов итальяшка. Как зверь все сделал прямо в мастерской у меня на глазах. Не заплатил. Анна не могла после него работать лежала. Болело у нее внутре видать намял он ей там. Выгнал на улицу. Очень нужны деньги».

«Струццо требует больше денег говорит мы ему больше такие не нужны».

На этом записи кончались.

Старик ухватил цепкими пальцами карандаш и вывел внизу: «Струццо больше не придет». Положил тетрадь обратно на подоконник, снова уселся напротив портрета. Приложился к бутылке.

– Ты там на папашу Кросса не очень серчай, – сказал он, обращаясь к смеющейся девочке в цветах. – Хучь ты мне и не дочь была, а я, почитай, к тебе как к дочке относился. А насчет того, чем мы с тобой хлеб добывали – так что ж поделать, уж так все устроено. Зато тебя большие люди видели, и ты больших людей повидала. Ну, может, не с той стороны, где у них воспитание, а с другого конца, где мы все одинакие, что лорд, что угольщик. Лорды так и похуже иного угольщика случаются, сама знаешь. Ну, давай, что ли…

Бутыль с джином покорно забулькала, отдавая содержимое.

– Но и ты пойми. Мне этот Струццо проклятый весь бизнес порушил. Сначала-то все прилично было, он меня защищал, я ему платил. Он меня еще по части здоровья пользовал, потому как больной я от невоздержанности жизни, и брал недорого. Клиентов опять же приводил, потому как много с кем на короткой ноге он был. Ладили мы с ним, почитай что друзья, ну или там партнеры. Но как повысили его в этой ихней мафии, закружилась у него голова, стал много тратить. Короче, стало у него в карманах пустовато, а через то и у нас с тобой пошли злоключения. И деться некуда: никто не хотел с мафией этой проклятой связываться, больно длинные у них руки. Я уж было совсем загрустил, да тут кстати кой-чего сошлось, что лучше и не придумаешь.

Снова забормотал-забулькал джин, проваливаясь в вялое горло старика.

– Я тебе, может, говорил, а может, нет. Была у меня тоже девочка, забыл, как звали ее, бедняжку. Я ее на твоем месте держал – рисовал в смысле, ну в смысле развлечения джентльменов тоже, значит, того… жить-то надо. И вот был случай – пошла она, значит, с одним хорошим господином в гостиницу: потереться, значит, животами за небольшую денежку. Да вот только тот веселый господин, как увидел ее, значит, раздетой до готовности, достал нож хирургический и ну на нее с этим ножом. Убежать-то она убежала, да вот только порезал он ее сильно. Как она обратно до меня добралась – ума не приложу. Крови-то из нее текло, что из свинюшки. Потом убираться да отмывать пришлось ужас просто. Зато с того дела я кровь рисовать настоящим образом научился. Так что все-таки своя польза, как ни крути, со всего бывает, только вот не каждый ее увидеть могет. Потому-то башковитые в тепле сидят, как сейчас вот мы с тобой, а другие на холоде жмутся… Ну, еще немножко промочу глотку, так-то оно веселее…

Джина осталось на донышке.

– Эх, крепкая штука! Ну ты слушай дальше. Та девка – забыл, как же звали-то ее, совсем память ни к черту стала… Так вот, она не только женским местом работала, но и головой немножко себе помогала. Работала, значит, на полицию, стучала на кого надо. Особенно хорошо у нее выходило лица запоминать и потом словами их описывать. А я с тех рассказов картоны рисовал, прямиком господам полицейским на досмотрение. Что делать: жить-то надо… Так вот, она, пока живая была, успела до самой что ни на есть подробности того типа с ножом обсказать. Я со свежих слов за ночь его нарисовал. Правда, пока я рисовал, девка та богу душу отдала. Ну да что делать: в прежнее ремесло она все равно не годилась, так как всю красоту ей тот полоумный попортил, а на что другое ей учиться поздненько было. Так что все к лучшему вышло. Я ее, бедняжку, в саду у нас закопал, чтоб с полицией не объясняться. А полицейским, когда они ко мне подвалили, заявил, что видел ее с одним скользким типом. Тот тип как раз меня защищать набивался – то есть жирок с меня скрести, как Струццо потом. Не знал я, куда от него деваться: опасный был парень, лихой. Вот я и решил – чего добру-то пропадать? Сдам-ка его полиции, пусть покочевряжится. И выгорело: сцапали голубчика да и засадили за решетку за все про все и за это тоже. Очень правильно все склалось. А то ведь как получается? Художника обидеть может каждый…

Старик последним глотком прикончил остатки пойла.

– Ну а тут как-то попался мне на глаза портрет знаменитого сыщика Шерлока Холмса. Очень он мне в душу запал, потому как рожа-то знакомая, вона и портрет у меня имеется. Ну а я на такие дела любопытный: никогда ведь не знаешь, где твое счастье лежит. Начал я наводить справки с двух концов – у самых что ни на есть подонков, а еще среди клиентов моих, среди которых есть и которые из самого хорошего общества. Ну да ты небось помнишь еще, какие у них специальные вкусы… ну да я не о том толкую. Короче, разнюхал я, что этот самый Холмс – странный тип, и поговаривают о нем всякое: кто одно, а кто совсем даже другое. Да вот только ходу этим разговорчикам нет, потому как у Холмса этого крыша сверху почище любого Струццо, на самой то есть макушке. И никто ему ничего не сделает, а если кто в те дела полезет, тот сам огребет по первое число. Вот тут-то мне в голову и вступило…

Кросс взял пустую бутылку, опрокинул ее над разинутым ртом и пошлепал ладонью по донышку. Из горлышка вылетело несколько капель.

– Короче, – продолжал он разговор с портретом, – дальше ты сама помнишь. Решил я этого Холмса на тебя, как на живца, выловить. Ты все спрашивала, чего это я в ту гостиницу тебя вожу, парики всякие на голове ношу и смешными именами называюсь. «Мистер Мерри», хе-хе. Но ты у меня послушная была и вопросов лишних не задавала, за что спасибки отдельное. Хлопотно, конечно. Ну да времени убили почитай всего ничего – неделю от силы. Тебе-то хорошо было – хоть выспалась напоследок, от мужиков отдохнула, с грубостью ихней. Правда, связывать тебя пришлось, да и с кляпом неудобно. Да сама понимаешь, нельзя было по-другому. Ну да ты привычная была, хе-хе. Зато мне-то каково было: от Струццо прятаться да Холмса караулить. Он старухой переодевался, там это все знали, да верили, остолопы, что это у него такая сыщицкая метода. Ну да меня не проведешь: как глянул я на этого Холмса в бабском тряпье, так и понял – психический он, к доктору не ходи. Я, значит, к нему тонкостно, со всем обхожденьицем. Монетку сначала кинул, вроде как милостыню – вроде признал за старуху, а тот и рад. Потом разговорил его. Он все про порок и добродетель расписывал, что твой проповедник. Как есть психанутый. А я ему этак задвигаю: вот, мол, есть девочка, красавица, только-только на улицу вышла, еще не испорченная, вы бы с ней поговорили… Он аж взвился – до того ему засвербило. Ну, провел я его той ночкой прямиком к тебе. Ты-то этого уже не помнишь – я на такой случай тебя снотворным успокоил, чтобы, значит, с тобой у него меньше проблем… Кто ж знал…

Бутылка еще раз взлетела над головой, дно отозвалось гулким звуком, но в рот не упало ни капли.

– Ну ты не думай, не зря все было. От Струццо мы таки избавились. Я с ним потом уже встретился – так, говорю, и так, девочку нашу убили, а мне хоть в омут головой, жить не могу, работать не буду. Итальяшка-то раздулся, как индюк – да кто посмел, да это мне оскорбление, вы под моей защитой, из земли выкопаю, живьем съем, у-у-у. У меня, дескать, и в полиции связи есть, и в обществе, да я, да мы. А я ему этак тихонько говорю: найми Шерлока Холмса, он-то любого из-под земли достанет, последние денежки отдам, только бы найти, кто убил. Убедил. Поехал, значит, он к Холмсу… да так и не возвертался. Эти, друзья его большие, видать, поверили, что это Холмса опять угораздило на девку руку поднять. Ну и стали убирать всех свидетелей. И чуется мне, не в тюрьму его упрятали, а подальше, сразу под четыре доски. Там ему и место, ублюдку.

На улице послышался глухой стук копыт: ехал поздний экипаж.

– А ведь он меня заподозрил, этот итальяшка, ей-богу заподозрил. Очень уж он на меня нехорошо посмотрел. Я ведь ему возьми да скажи: «Наша Анна вас, доктор, заждалась». Ну в смысле поторопился бы, что ли, со своими розысками. А он это как-то по-своему понял и косо на меня так посмотрел. Ну да чего уж теперь-то.

Копыта процокали, и на улице снова стало тихо. Потом послышался далекий крик избиваемого ребенка: видимо, припозднившийся отец семейства вздумал на ночь глядя поучить жизни нерадивого отпрыска.

– Ох, сколько же мне перепугу пришлось с этого перетерпеть! Кто ж знал, что у этого Холмса в голове клепка не в ту сторону повернется? Я думал, он на тебя кинется, сразу все и сделает. А он уже и занес этот свой ланцет, да вдруг в лице переменился, железку свою выронил и хлоп в обморок. Потом встает и уходит, спокойно так, вроде как ничего и не бывало. Не помнит, значит, себя. И до того мне обидно стало, просто ужас! Пришлось все самому… Прости уж, не серчай. Ты теперь, наверное, там в раю, за такую смерть чистый рай полагается… Так ты ангелам замолви словечко за старика Кросса. Хоть я как есть распоследний грешник и с тобой под конец нехорошо обошелся, а все-таки тебя не обижал, кормил-поил. Как отец тебе был, почитай. А напоследок смотри, какой тебе портрет сварганил – как приличной мисс, безо всяких этих пакостей. Сам дивлюсь, как справно вышло.

Штора чуть колыхнулась. Тонкий луч фонаря проник сквозь отверстие в шторе, коснулся картины, на миг осветил улыбающееся лицо девушки.

Старик умиленно осклабился в ответ.

– Спасибки, – сказал он непонятно кому. – Я на тебя холста не пожалел. Тут ведь как раз портрет был, тот самый, холмсовский. Ну да теперь он мне без надобности, а холст хороший. Все складно получилось… складно… складно…

Бутылка с глухим стуком упала на пол. Эммануил Кросс этого даже не заметил: джин, долго клубившийся в крови, выстрелил наконец в голову.

Он все-таки нашел в себе силы сползти с табуретки и спуститься вниз. Не раздеваясь, присел на разобранную постель и, кряхтя, начал стаскивать с себя башмаки. Сквозь пьяную дрему пробивались мысли, что картину будет сложно продать, что ему теперь нужна новая натурщица и новые выходы на клиентов и стоит ли обращаться к Одноглазому Билли за покровительством.

Потом его окончательно сморил сон – хороший, крепкий сон, какой милосердный Господь приберегает для умаявшихся за день тружеников.

Ему ничего не снилось.

Баркарола

Надежде, моей супруге

Фayст. Что там белеет? говори.
Мефистофель. Корабль испанский трехмачтовый,
Пристать в Голландию готовый:
На нем мерзавцев сотни три,
Две обезьяны, бочки злата,
Да груз богатый шоколата,
Да модная болезнь: она
Недавно вам подарена.
Фayст. Все утопить.

А. С. Пушкин. Сцена из Фауста

Черт, я порезал палец!

Король шантажа

14 апреля 1912 года. Ночь

Доктор Абрахам Меслов лежал на узенькой кроватке, свернувшись калачиком, с головой забившись под одеяльце, и никак не мог проснуться.

Ему снилось, что он лежит на узенькой кроватке, свернувшись калачиком, с головой забившись под одеяльце, и никак не может заснуть. Чтобы отвлечься, он размышлял об учении епископа Беркли: существует лишь то, на что смотрит живое существо, а прочие вещи существуют потому, что их наблюдает Бог, – тот самый, который некогда сказал Моисею, что никто не может увидеть Его и остаться в живых. Доктору казалось, что Бог каким-то неясным образом опровергал самонадеянного епископа. Ему захотелось записать эту идею, чтобы впоследствии с ней разобраться. Поэтому он встал – то есть ему приснилось, что он встает, – и, держа перед собой свечку (которая светила каким-то условным светом, без пламени и дыма, и, конечно, без капли тепла), побрел к далекому – где-то на горизонте, сказал бы он, если б вспомнил о существовании горизонта – письменному столу. Движение – не шаги, а скорее длящееся усилие воли, пытающейся вырваться из собственных пут и влачащей их за собой, – было утомительно тщетно, ни на йоту не приближая цель: стол оставался недостижим, точнее, непостижим, словно кантовская «вещь сама по себе»: концепция, которую доктор не разделял, но не мог опровергнуть. Меслов решил, что не хочет больше двигаться – и вдруг понял, что, оказывается, все это время сидел за столом и купленный в Цюрихе тагебух, раскрытый на чистой странице, заговорщицки подмигивает ему латунным уголком.

Укутавшись в неведомо как собравшийся на плечах халат – призрачный дар Морфея не грел: доктор отчаянно мерз, – он принялся мельчить карандашиком по листу, намереваясь написать о взглядах Беркли на взгляд Бога, но запутался в каком-то нелепом описании сопутствующих обстоятельств: как встал, как шел к столу, свеча тоже требовала внимания, а главное – нужно было объяснить (кому, зачем?), кто такой епископ Беркли, какое отношение он имеет к Господу Богу и почему он, Меслов, человек науки, заинтересовался этим курьезным писателем – а именно из-за прочитанной в студенческие годы «Новой теории зрения», которая интересовала его как попытка философски осмыслить микроскопию, каковая, в свою очередь, была важна для будущего адепта естественных наук, каковым он стал в силу обстоятельств, о которых писать отнюдь не следовало. Подробности громоздились и громоздились, заводя в тупики и отдаляя цель высказывания, и бесконечный этот анабазис был подобен мученьям Ахиллеса, Пелеева сына, коего Господь покарал за надменность, бросив его, подобно Сизифу и Иксиону, во мрачный Аид вечно догонять черепаху – про которую теперь, раз уж она пришла на ум, тоже нужно что-то написать.

Эта непонятно откуда взявшаяся неодолимая надобность – писать про черепаху – показалась доктору настолько нелепой, что он внезапно очнулся.

Меслов приподнялся на руках, отбрыкиваясь от вязнущего в ногах одеяла. Вокруг было темно, промозгло, сыро: судя по всему, какие-то проблемы с отоплением. Ночная рубашка из тонкого полотна, противно влажная, прилипла к спине. Слева в ребра упиралось что-то твердое.

Он отчаянно зевнул – до боли в челюсти. Слева под ухом что-то мерзко скрипнуло, мелькнула мысль, что так, наверное, скрипит мокрое дерево в трюме какой-нибудь пиратской барки или галеона – на чем там плавали пираты? Потом стукнула кровь в виске, удар отдался двойным эхом в глазных впадинах, и голова загудела от привычной утренней боли.

Все, понял доктор, все. Придется подниматься. Перекинуть ноги за край кровати, ловить босыми ногами хитрые, прячущиеся тапки, потом встать, пошатываясь и хватаясь мокрыми пальцами за воздух. Спичка, свечка, стакан воды, средство от мигрени, но сначала очки, без очков он видит только сны, а потом еще снимать ночнушку через голову, стараясь не сбить окуляры с носа, – или лучше сначала снять, а потом искать? но нет, он так замерзнет, – потом еще искать халат, надевать халат… и вся эта последовательность действий ужасала своей неопределенностью.

«Лучше уж писать про черепаху», – с запоздалым раскаянием подумал Меслов, и ему отчаянно захотелось, чтобы и это злосчастное пробуждение оказалось тоже сном.

Ах, проснуться бы сейчас у себя, в Берлине! Он частенько засыпал в лаборатории за работой, особенно если какой-нибудь сложный опыт затягивался до утра, сны эти были похожи на глубокие обмороки, он приходил в себя к рассвету, с головой одновременно тяжелой и какой-то прозрачной, как бы изнутри залитой твердым хрусталем, – и тут же, в косых лучах утреннего солнца, просматривал сделанные накануне записи, а вот и Джим, молчаливый и аккуратный, уже несет кофе, масло и горячие булочки… А теперь – никакой определенности, под ногами бездна, а вокруг – гнетущая тишина.

«Почему так тихо?» – подумалось ему.

– Still! – свистнуло из темноты.

Доктор даже не успел испугаться, когда ему в плечо уперлось что-то твердое и, скорее всего, опасное.

– Shut up. Молчите. Не двигайтесь. – На этот раз по-английски.

Твердый предмет настойчивее вжался в плечо. Доктор замер, боясь шевельнуться.

– Вот так и сидите, – приказал невидимка. – Можете говорить. Только тихо, коротко и по существу.

Меслов попытался справиться с толкотней мыслей в голове. Получалось плохо: они в ужасе заметались внутри черепа, цепляясь друг за друга, и унять это мельтешение было совершенно невозможно. Все, что удалось выжать из себя доктору, – тихий стон.

– Это-то к чему? – Голос из темноты был недоволен. – Вы же не склонны к обморокам и истерикам, не так ли?

– Не склонен, – механически ответил Меслов.

– Вот и хорошо, – подтвердила темнота. – Все, что мне нужно, – так это обсудить некоторые вопросы, представляющие взаимный интерес.

Пока непрошеный гость произносил свою тираду, доктор успел собраться с мыслями и даже обрести некое подобие хладнокровия – благо проклятая мигрень юркнула куда-то и затаилась, видимо от испуга.

– Я привык беседовать в иной обстановке и не намерен менять свои привычки, – произнес он фразу, которую вычитал неделю назад в дешевом немецком романчике про полицейских.

Невидимый незнакомец издал странный звук: что-то среднее между хмыканьем и коротким сухим смешком.

– Хех. А чем вам не нравится обстановка? Нет света? Это не так уж плохо. À propos, месяц назад в Париже я присутствовал на премьере пьесы из современной жизни, где весь первый акт в зале было темно, как в трюме: зрители слышали только голоса. Во втором акте дали полный свет и показали героев. Оказалось, актеров подобрали так, чтобы сделать их непохожими на уже сложившиеся в воображении образы. Например, мужчина, которого принимали за красавца – так он говорил и держался, – оказался коротконогим фатом. Обладательница девичьего сопрано обернулась неопрятной старухой. А надтреснутым старческим голосом говорил молодой человек приятной наружности, туберкулезник в последней стадии… И когда до зрителей дошла шутка, как вы думаете, что они сделали?

– Мне-то откуда знать? – нервно огрызнулся доктор, пытаясь как-то сориентироваться. Насмешливый голос незнакомца не столько пугал, сколько сбивал с толку. Кто бы ни был этот человек, он, похоже, знал, что делает. В отличие от него – полуголого, беспомощного, застигнутого врасплох.

– Зрители возмутились, – незнакомец произнес это с нескрываемым удовлетворением. – Ошикали пьесу и ушли. Постановка провалилась. Французские буржуа не любят, когда их дурачат, даже на сцене.

Слово «буржуа», произнесенное безо всякого уважения, навело доктора на мысль.

– Вы революционер? Анархист? – спросил он, осторожно отодвигаясь от твердого предмета, продолжавшего давить на плечо.

– Да не дергайтесь, – в голосе незваного гостя прорезалась усталая досада учителя, всю жизнь втемяшивавшего балбесам начатки наук и не сильно в том преуспевшего. – Это не револьвер, это всего лишь деревянная палочка. Палка не стреляет, но это не значит, что она не может служить оружием, особенно в моих руках. Я могу убить и палочкой. Я не революционер и не анархист, даже скорее наоборот. Но это не значит, что я безопасен. Я принес больше горя сильным мира сего, чем все парижские анархисты, вместе взятые. Которые, между прочим, собирались взорвать бомбу на том самом представлении. Ее должен был бросить со сцены главный герой, тот самый молодой человек приятной наружности, больной чахоткой. Кстати, и в самом деле чахоточный. Мишенью был британский консул. К счастью для всего просвещенного человечества, – досада в голосе уступила место кисловатой иронии, – он был вовремя предупрежден.

В голове доктора провернулась шестеренка, отвечающая за добропорядочность и правопослушание.

– Вы полицейский? – с надеждой спросил он.

– Я не служу в полиции. Это полиция мне служит. И служит скверно. Такое впечатление, что все толковые люди подались в лаборанты.

– Где вы видели толкового лаборанта? – искренне возмутился Меслов: растерянный рассудок зацепился за привычную тему и с облегчением выдал обычную реакцию.

– А где вы видели толкового полисмена? – тем же тоном ответили из темноты. – Хех! Впрочем, в Глазго я знавал одного небезнадежного человека в инспекторской должности. Сейчас он ушел со службы и торгует сыром.

– Может быть, вы все-таки объясните свое появление? – Доктор попытался быть решительным. – Я спать хочу, а не слушать про сыр.

– Нет уж, терпите, сами виноваты. Хотя отчасти это и моя вина: в последний момент я вас упустил. Вы собирались очень скрытно и никого не предупредили, даже своего верного Джима. Хорошо еще, что я успел до вашего отбытия. А теперь вы заперлись и не выходите наружу. Хорошо, что эти замки для меня не препятствие… Да и спать вы не хотите. Вы и заснули-то с трудом. Хлоралгидрат?

– Веронал, – вздохнул доктор. – У меня общее расстройство нервной системы.

– Да, я в курсе, – рассеянно подтвердил незнакомец.

– Все-таки я предпочел бы зажечь свет, – решил настоять на своем доктор.

– Право же, не стоит. Темнота безопасна. Она кажется угрожающей и рождает чудовищ, но эти чудовища призрачные, и мы это знаем. Не случайно приговоренному к смерти завязывают глаза или надевают на голову мешок. Ему, конечно, страшно. Но пока он не видит последних, самых ужасных приготовлений, он волен воображать, что все это сон, что он вот-вот проснется… ну или казнь отменят. Осознать свое заблуждение он уже не успевает. Свет в этом отношении гораздо хуже.

– Собираетесь меня убить? – произнес доктор почти без дрожи в голосе.

– Вас? Не хотелось бы. Тем более что меня просили не причинять вам вреда. Но, возможно, мне придется вас огорчить. Да, пожалуй, огорчить вас придется в любом случае. Вам не холодно?

– Очень, – признался Меслов.

– Подозреваю, что это наша недоработка. Но не будем об этом. Есть конкретная проблема, будем решать ее в тех рамках, в которых мы находимся… Знаете что? Ложитесь-ка обратно. И накройтесь. Лично я предпочитаю размышлять в горизонтальном положении. Насколько мне известно, у вас нет подобной привычки, но вам еще не поздно ее приобрести. И не продрогнете. Тремор мешает общению.

Доктор вздохнул:

– Под этим одеялом я тоже мерзну.

– Значит, плед… Все-таки придется зажечь свет, – с несколько наигранным недовольством произнес незнакомец. – Шнур над вами.

Меслов вспомнил про электричество и невольно задался вопросом, почему и зачем ему приснилась горящая свеча. Спохватился, зашарил рукой по стене. Нащупал витой шнур, кстати вспомнил индийскую притчу о веревке и змее, уже всерьез рассердился на себя за неуместный в данной ситуации ход мысли и потому дернул изо всей силы.

Шнур тяжело скрипнул, сверху посыпалась какая-то пыль. Доктор с недовольством отметил про себя, что удобства, заявленные как первоклассные, предполагают иной уровень комфорта.

Под потолком налился желтизной стеклянный круг цвета дегтярного мыла. Свет был слабенький, дохловатый: никакого сравнения с дуговыми фонарями в главном корпусе берлинской лаборатории. В желто-сером тумане расплывались темные контуры предметов. Зрение доктора, и без того дрянное, в последние годы совсем сдало.

– Вы не видели моих очков? – спросил он, отдаваясь на милость незнакомца.

Из тумана протянулась рука с чем-то блестящим:

– Возьмите. Признаться, у меня было искушение остаться невидимкой, но раз уж наш tête à tête получил столь неуместное освещение…

Первое, что увидел доктор, – аккуратно закрытую дверь и новенький, невытертый коврик под ней. Потом – собеседника.

Незнакомец с удобством расположился в кресле, вытянув длинные ноги в клетчатых брюках. Худые руки, тощее, поджарое тело, светло-серый вязаный жилет. Белый стоячий воротничок обертывал шею. Лицо незнакомца было очень выразительным, но каким-то незапоминающимся – взгляд скользил по нему, как пальцы по куску мокрого мыла, не цепляясь ни за одну деталь. Доктор вдруг подумал: если закрыть глаза, то через пару секунд уже не сможет вспомнить, как, собственно, выглядит этот тип, тем более описать его – ну разве что дурацкие клетки на штанинах да прислоненный к креслу скрипичный смычок.

– Вы разглядываете меня так, как будто собираетесь снять мерку, – незнакомец открыл рот, и чары как ветром сдуло. У постели доктора сидел пожилой англичанин, худой и длинный, всем своим видом выражающий главную английскую добродетель – невозмутимую компетентность. Такие лица бывают у дорогой, знающей себе цену (но и свое место) прислуги – старых камердинеров, опытных распорядителей в дорогих отелях, портных с Сэвил-Роу. Доктор почему-то решил, что из такого человека получился бы вполне сносный лаборант.

– Сейчас вы придете в себя и приметесь выяснять, кто я, откуда и что мне надо. Если расхрабритесь, спросите, не собираюсь ли я в этот поздний час дать концерт. Не исключено, что попробуете закричать или убежать, но это вряд ли. Вне лаборатории вы беспомощны. К тому же вам уже интересно. Вы же интеллектуал.

Доктор в смущении потер лоб. Ему нравилось, когда его называли интеллектуалом, но в данном случае, как он понимал, это был не комплимент. Но и не оскорбление, а что-то третье… что-то худшее. «Диагноз» – нашел слово доктор. Да, именно диагноз. Судя по тону – из таких, за которыми следует неблагоприятный прогноз.

– Ну, ну, – англичанин чуть подвинулся в кресле, показав краешек подбородка, – а теперь вы сбиты с ног простейшим риторическим приемом. Нет, я не собираюсь давать концерт – во всяком случае, сейчас. Убежать я вам не позволю, а звать на помощь бесполезно. Да, на всякий случай: я вполне вменяем, дееспособен, и что там еще обычно говорится в таких случаях. Что подтвердил бы любой дипломированный психиатр, если бы наблюдал эту сцену со стороны. Разумеется, я нарушил некоторые условности. Но это входит в мои профессиональные обязанности.

Упоминание о профессиональных обязанностях включило в голове доктора одну из привычных функций.

– Вы говорите слишком быстро, – заметил он.

– Ага-ага, – англичанин осклабился, – это в вас врач проснулся. Люди надевают на других людей маски, и без этих масок мы друг друга не видим. Вы сначала надели на меня личину убийцы, потом полицейского, а теперь, когда я подставился, видите пациента: взволнованного, неуверенного в себе, подозревающего худшее – или уже уверенного в худшем. Такие к вам обычно и ходят, не так ли? Что ж, отчасти вы правы. Я слишком много говорю, поскольку чрезвычайно взволнован. Для меня это нетипичное состояние. Да-да, дорогой доктор, вы наблюдаете редчайшее зрелище. Многие хотели бы полюбоваться. Увы, ничего интересного: я просто начинаю неудержимо болтать.

– Как вы назвали себя? – переспросил доктор.

– Очень немецкий оборот речи – «как вы назвали себя». Но вы правы, я забыл представиться. Меня зовут Холмс, Шерлок Холмс. Я частный сыщик-консультант. Возможно, вы обо мне слышали.

– Что-то припоминаю, – осторожно сказал Меслов.

– У нас куда больше общих знакомых, чем вы думаете, – англичанин никак не мог остановиться, все тараторил и тараторил, – но вряд ли они рассказывали вам обо мне. А мне – о вас. Мы в каком-то смысле коллеги: занимаемся вещами, о которых не говорят. О дьявол, я и в самом деле слишком много болтаю.

– Выпейте успокоительное, – предложил доктор. – У меня есть.

– Спасибо, не стоит. Вот от чего бы я уж точно не отказался, так это от пары затяжек. Я весь на нервах, а тут еще и воздержание.

– У меня на табачный дым аллергия, – вздохнул доктор.

– Помню-помню. Но трубка быстро привела бы меня в норму. А так я весь – как перетянутая струна. Хотя, с другой стороны, взвинченные нервы – не такая уж плохая штука, если относиться к этому хладнокровно. Звучит оксюмороном, но такое возможно… Все же постараемся соблюсти минимум приличий. Итак, я сыщик. Моя работа – раскрытие преступлений. Иногда я берусь и за ликвидацию последствий. В настоящий момент я занят ликвидацией последствий преступления, жертвами которого станут миллионы людей, большая часть которых ни в чем не повинны, кроме естественных человеческих слабостей. Боюсь, мне придется принять тяжелое решение. К сожалению, другого выхода нет. Но вы-то не прогадаете, это я вам обещаю.

– Все это какая-то чушь. И при чем тут я? – попытался сопротивляться доктор.

– Вы принимаете в этом преступлении самое непосредственное участие, – сухо сказал англичанин.

– У вас нет никаких оснований… – начал было Меслов, но незнакомец стремительно вытянул вперед правую руку, призывая к молчанию. На безымянном пальце сыщика сверкнуло кольцо из темного металла.

– Давайте вернемся к этому вопросу чуть позже. Мы ведь знакомимся, не так ли? Продолжим. Я представился, а про вас я и так все знаю. Вы – доктор Абрахам Меслов, уроженец Бреслау, родители приняли крещение. Первое образование филологическое, второе – медицинское. Постоянно проживаете в Берлине. Действительный член берлинского отделения Общества Социальной Гармонии. Закоренелый холостяк. Пользуетесь определенной известностью как биолог, но больше – как популяризатор биологических знаний, пишущий также на отвлеченные темы – в основном метафизические и моральные. Самые известные работы – «Эволюция метафизических иллюзий», а также статья «Наследственность и нравственное здоровье». Однако основной род ваших занятий иной, и далеко не столь возвышенный. В настоящее время вы имеете репутацию крупнейшего в Европе специалиста по известного рода заболеваниям…

Доктор почувствовал приступ привычного раздражения: мистер Шерлок Холмс не побоялся нарушить его покой, но боится называть вещи своими именами.

– Как врач я специализируюсь по заболеваниям, передающимся половым путем, именуемым также венерическими, – проговорил он с нажимом. – Сифилис, например. Или гонорея. Неприличные заболевания, которыми иногда страдают приличные люди. Надеюсь, вы не по этому вопросу. Я сейчас не принимаю.

– Ну как сказать… В каком-то смысле… Кстати, у герцога недавно родился сын. Если ребенок его, то с вашей стороны это замечательное достижение.

– Случай был не запущенный… – принялся объяснять Меслов и осекся.

– Не пугайтесь, ваши сотрудники на высоте, никто не сболтнул лишнего. Мне эту историю рассказал сам герцог. Как я уже говорил, у нас немало общих знакомых… Да, продолжу. Итак, вы – крупнейший в Европе специалист по венерическим болезням, с недавних пор – владелец собственной клиники в Берлине. Роскошное здание, современнейшее оборудование. В Лондоне нет ничего подобного, а ведь наша столица так нуждается в специалистах подобного рода. Лордам приходится ездить на континент, чтобы поправить пошатнувшееся… здоровье, – сыщик выделил голосом маленькую паузу, наполненную ядом.

Меслов поморщился.

– И вы бросили все это ради Америки?

– Вы хотите побеседовать о моих коммерческих перспективах? – попытался съязвить Меслов.

– Нет, – серьезно сказал Холмс. – О вашем преступлении.

– Я не совершал ничего противозаконного, – снова начал доктор и снова был прерван энергичным жестом.

– Может быть, все-таки дадите плед? – вспомнил Меслов. – Он где-то здесь.

– Он лежит рядом с вами, справа. Вы предусмотрительны, доктор, но рассеянны. Опасное сочетание. Как и ваш интерес к морализированию – это тоже опасная страсть. О, это что у вас такое? Вон там, справа? – Холмс внезапно подался вперед.

Доктор зашлепал руками по простыням и нащупал что-то твердое. Взял в руки, близоруко приблизил к глазам.

– Вот, – виновато сказал он, подавая Холмсу книжечку.

Холмс взял томик в голубом переплете, брезгливо отодвинул обложку, заглянул внутрь с выражением лица прозектора, вскрывающего несвежий труп.

– Сочинение какого-то Робертсона, – пробормотал он, пролистывая страницы. – «Он остановил взгляд на молодой женщине с золотистыми волосами и глазами морской голубизны», – прочитал сыщик с отвращением и захлопнул книжку. – Экая дрянь. Лучше бы вы отравляли себе мозг сочинениями господина Уэллса.

Меслов внезапно, как будто вдохнув нашатыря, ощутил всю ирреальность ситуации. Эта ночь, этот холод, это нелепое вторжение и, наконец, цитата из бульварного романа – о нет, нет. Это сон, самый обычный, заурядный кошмар, веронал подействовал, он наконец-то заснул и видит какие-то глупости. Он проснется в Берлине. Джим принесет кофе и булочку, и масло в синей масленке и, как всегда, забудет нож…

Доктор зажмурился и затряс головой. Очки соскочили с носа, кувыркнулись в воздухе и упали на пол стеклами вниз.

– Опять пытаетесь проснуться? – Холмс снова расплылся в туманное пятно, от которого шел голос. – Не буду вас разубеждать, хотя это несложно. Ну давайте посмотрим на вещи с этой точки зрения. Если это сон, вам нечего бояться и нечего стыдиться. Представьте себе, что вы читаете роман. Что-то вроде этого Робертсона.

– Я это читал, чтобы заснуть, – соврал доктор, с трудом наклоняясь, чтобы пошарить на полу.

– Так ли? У вас в платяном шкафу целая гора подобной макулатуры. В основном бульварщина и полицейские романы. Интересно, почему вы ее прячете именно там.

– Как вы смеете… – начал доктор.

– Смею, смею, – Холмс добавил в голос немного холода. – Вообще-то, вы у нас в руках. Если бы мы хотели узнать что-то по-настоящему важное, то разговаривали бы в другом месте. У нас есть отличные специалисты по дознанию, они способны вытрясти правду даже из чиппендейловского гарнитура. Но меня просили не причинять вам лишних страданий. Да я и сам успел к вам привыкнуть за это время. Не то чтобы полюбить или хотя бы простить, но и привычка – это тоже немаловажно.

– Что значит – привыкнуть? – не понял доктор.

– Потом. Меслов, ответьте мне на один вопрос, только честно. Почему вы бросили… а, черт. – Расплывчатое пятно колыхнулось, раздался характерный стук: похоже, Холмс бросил книжку на пол. – Почему вы бросили филологию?

Вопрос настолько выбивался из общей канвы, что доктор опешил, как лошадь, увидевшая живого единорога.

– Это-то вам к чему? – наконец спросил он.

– Не люблю лакун в общей картине, – заявил Холмс. – Итак, почему вы бросили филологию? Я очень любопытен и не отстану, даже не надейтесь.

Деревянная палочка снова коснулась плеча доктора, и тот внезапно ощутил себя червяком, над которым зависла стеклянная пипетка с каким-то опасным веществом.

Меслов решил, что пока будет слушаться, а по ходу дела – прощупает собеседника и поймет, что же ему на самом деле известно. Мысль ему понравилась, хотя само слово «прощупать» всплыло, увы, со страниц какого-то приключенческого романчика, только не немецкого, а американского.

– Раз вы так настаиваете… – начал доктор, воспользовавшись фразой из того же источника. – На самом деле меня интересовала не столько филология, сколько литература. Я писал рассказы. Несовершенные, наверное, но что-то в них было. Хотел сесть за роман, но…

– Кто вам сказал, что в ваших текстах «что-то было»? – Холмс наклонил голову, как умная собака. – Это не ваши слова. Вас кто-то обнадеживал, не так ли? Профессор Рейнхарт, я полагаю? Знаменитый филолог, ваш учитель?

– Вы и это знаете? Да, Георг Рейнхарт. Он проявлял интерес к моему творчеству. Какое-то время. Пока я не попросил его прочитать один мой опус.

– И что же? Он разнес его в пух и прах? – поинтересовался Холмс.

– Хуже, – голос доктора дрогнул. – Он взял мой рассказ и переписал его заново. И показал мне. Почти те же самые слова, но разница – как между мазней ребенка и наброском Рескина. Я прочел, поблагодарил, а потом поинтересовался, чем мне стоило бы заняться в жизни, чтобы иметь успех. Он порекомендовал медицину. «У вас есть вкус к мелким физиологическим подробностям, совершенно избыточный для литератора, но важный для клинициста» – до сих пор помню эти слова… Через год самостоятельных занятий я поступил на медицинский.

– Трогательно. Не жалеете?

– Георг Рейнхарт был прав, – вздохнул Меслов. – Как литератор я безнадежен. Например, эта озабоченность подробностями. Ну, например, когда я описывал пробуждение героя, то должен был сначала изобразить, как он встает с постели, потом ищет свечу, зажигает, и все это в мелких деталях, вплоть до каждого жеста… Иногда это превращалось в настоящий кошмар.

– Обилие деталей облегчает чтение, – заметил Холмс. – Люблю точность.

– Не понимаю, чего вы от меня добиваетесь, – вздохнул доктор.

– О, непонимание – это нормально. Я тоже многого не понимал. Например, почему ваш учитель, которого вы боготворили, с такой жестокостью растоптал ваше литературное самолюбие. Пока не выяснил детали. Вы были благонравным юношей. И симпатичным, как думал ваш учитель, – добавил Холмс. – Который завлек вас к себе домой, напоил – первый и последний раз в жизни – и попытался совратить. Попытка оказалась неудачной. К тому же вы спьяну назвали его вонючим швулем. Профессор Рейнхарт пришел в ярость и выставил вас вон. Вы были так пьяны, что ничего не запомнили. Хотя потом вы каким-то образом выяснили правду и даже ее записали. Кстати, весьма выразительный текст.

Повисло молчание. Где-то снаружи раздался тяжелый гул и тут же смолк.

– Какая чушь! – вздохнул Меслов. – Какая нелепая чушь!

– Отрицаете реальность? – насмешливо спросил сыщик.

– Какая уж тут реальность… – Доктор замялся, потом махнул рукой. – То, о чем вы говорили, – литературный опыт. Тот самый, о котором я говорил. Мой рассказ. Точнее, вариант профессора Рейнхарта.

– Написанный вашим почерком? – Холмс прищурился. – Не смешите меня, доктор.

– Вы и в самом деле ничего не понимаете, – Меслов откашлялся: холод забрался в горло. – Совсем. Хоть и рылись в моем архиве. Кого вы подкупили? Джима? Во что вам обошлись его услуги?

Холмс неожиданно рассмеялся.

– Ну-ну, – с трудом выговорил он, вытирая глаза рукавом. – Старина Джим не получил ни пенни. А вот я, похоже, где-то дал маху. Хотя… почему в тексте – подлинные имена? О нет, не надо объяснений, – он снова выставил руку вперед, – я сам догадаюсь. Вы таким образом признались профессору в своих чувствах, не так ли? И описали желательный для вас вариант развития событий, в мелких подробностях. Что его и оттолкнуло. Мужеложцы обычно сентиментальны и на дух не переносят, когда вещи называют своими именами. Ваша ошибка была чисто стилистической, Абрахам. Но именно такие ошибки оказываются роковыми.

– А вот это – не ваше дело, – сказал Меслов.

– Ага! – Холмс поднял палец вверх. – Теперь мне более понятны причины, толкнувшие вас на преступление. Я-то думал, что вы – жертва домогательств старого мужеложца. Оказывается, вы – отвергнутый поклонник, к тому же вас отвергли столь оскорбительным образом. Вами побрезговали. Неудивительно, что вы остались девственником. И занялись лечением скверных болезней. Жалкий вид венерических больных, их страдания, их страх перед разоблачением – все это укрепляет вас в вашем отношении к половой сфере, и особенно в той ее части, что отклоняется от так называемой нормы. Но вашим чувствам необходима пища, желательно – регулярная, поэтому большинство ваших клиентов – именно педерасты, которых вы лечите и которых ненавидите…

– Прекратите нести чепуху, – неожиданно резко оборвал его доктор. – Может быть, у вас котелок и варит, – добавил он с отвращением, – но то, что в нем варится, скверно пахнет. У вас отшибло нюх, Холмс.

– А вы ведь это всерьез, – с некоторым удивлением протянул сыщик. – Похоже, я и в самом деле в чем-то ошибся. В чем именно?

– В главном. Холмс, как вы думаете, зачем я переписал рассказ?

– Ах, ну да, вы его переписали… Текст профессора был неразборчив… Какая чушь! Хотели выдать за свое? Нет, зачем тогда копировать самому… Нет, не понимаю.

– Да ни черта вы не понимаете, – с горечью сказал доктор. – Вот и я тоже не понял, как он это, черт возьми, сделал! Почему у него это получилось ярко и достоверно, а у меня – нет.

Холмс хлопнул себя по лбу:

– О-о-о! Ну конечно! Вы переписали текст от руки, чтобы хоть так понять, в чем секрет. А ведь профессор был прав – у вас сугубо научный подход… Постойте-постойте. Стоп! Вот оно! – Холмс в возбуждении щелкнул пальцами. – Вы ведь не гомосексуалист и никогда им не были, вы не испытываете тяги к мужчинам, – длинный палец сыщика уперся доктору чуть ли не в переносицу. – Вы взяли эту тему именно потому, что пытались проникнуть в недоступную для вас область чувств. Страсть к исследованиям!

– Наконец-то, – Меслов грустно улыбнулся.

– И, конечно, имена в вашем тексте были другие. А ваше и свое вставил сам Рейнхарт. Чтобы вас унизить и задеть. Потому что для него эта тема была глубоко личной и весьма болезненной. Чего вы, разумеется, не учли. А может быть, даже не знали? Простите за откровенность, но вы и в самом деле плохой литератор: при всей своей страсти к исследованиям, у вас проблемы с глазами, ушами и житейским чутьем, а хороший писатель должен всем этим обладать почти в такой же мере, как и хороший сыщик… Но оставим это, – Холмс чем-то звонко щелкнул – видимо, крышкой часов.

– В любом случае у нас еще есть время, – пробормотал он. – Ладно. В каком-то смысле я у вас в долгу. Расскажу-ка в таком случае другую историю, тоже связанную с литературой. Когда меня спрашивают, почему я не читаю романов, я обычно отвечаю, что не хочу захламлять свой чердак, – раздался характерный звук: похоже, Холмс постучал пальцем по черепу. – На самом деле причина не в этом. Хотите знать правду?

– Нет, – сказал доктор. – Мне это неинтересно, – повторил он.

– И все-таки послушайте. Не знаю, как вы, а я просто места себе не нахожу. Мне нужно отвлечься, да и вам не помешает. Итак, однажды… это было в молодости, когда я бросался на любую задачу, достойную моего интеллекта, как волк на свежее мясо… так вот, однажды мне в руки попал какой-то роман. Из тех, которые вы читаете по вечерам, когда не заняты ни людьми, ни лягушками. Имя автора вам ничего не скажет, название тоже. Дурацкая история о молодом человеке и наследстве, которое он стремился получить. Автор в конце кое-как свел концы с концами, женив героя на богатой вдове. Никакой художественной ценности роман не представлял, но что-то заставляло меня перечитывать его раз за разом – так, как я впоследствии перечитывал раз за разом свидетельские показания в поисках зацепки. И, представьте себе, на восемнадцатой странице я нашел улику! Самую настоящую улику. Дальше я стал разматывать клубок, выискивая обмолвки, случайные детали, все то, на что сам автор не обращал никакого внимания. Книга сопротивлялась анализу, как олеронская устрица ножу, но я был настойчив. В конце концов события выстроились в стройную картину. Роман оказался подобным айсбергу – у него была подводная часть. Преступление – дерзкое и коварное, особенно потому, что почти все события совершались как бы на виду. Кстати, преступницей была вдова, а молодой человек – всего лишь ее орудием… Впрочем, неважно. Я столкнулся с двумя вещами. Во-первых, я твердо убежден в том, что все мои выводы справедливы. Я применил к роману дедуктивный метод, который никогда меня не подводил в реальности, и получил однозначный результат. И, во-вторых, я столь же твердо убежден, что автор не вкладывал в свой опус двойного смысла – во всяком случае, сознательно. Этот пошлейший писака даже не догадывался о том, что на самом деле происходило между его героями! А теперь подумайте, какой из этого следует вывод?

– Пока не понимаю, – осторожно сказал доктор.

Холмс глянул на него искоса, как ворона.

– Как сказал некий не очень удачливый сочинитель – точнее, его герой, – откиньте все невозможные версии, и та, которая останется, будет правдой, как бы невероятна она ни была. Итак, в романе содержалось то, чего автор туда не вкладывал. Это означает, что так называемая художественная литература не является чистой выдумкой, плодом произвола.

– Текст обладает внутренней логикой, это вам скажет любой филолог, – заметил Меслов.

– Вот, вот! А то, что обладает своей внутренней логикой, то есть своими законами, уже не является совершеннейшей фикцией. То есть миры, создаваемые писателями, в каком-то смысле реальны, – хотя, разумеется, их не существует в том же смысле, в котором существуем мы с вами. Но для самих себя они реальны, хотя, наверное, не все. Во всяком случае, я изучил еще несколько сочинений того же автора и не нашел ничего похожего на расследованное мною дело: там не было ничего, кроме грубых ниток, на которых дергались бессмысленные марионетки. Но тот роман, ничем не выделяющийся – он описывал настоящие события, я в этом уверен. Из чего мы можем заключить кое-что о природе Божества, – неожиданно завершил незнакомец.

– Каким образом? – поинтересовался доктор: в голове всплыли размышления о Беркли. Их догнала мысль о том, что наблюдаемое, пусть даже внутренним образом, с помощью воображения, и в самом деле реально – а хорошая литература создает именно оптический эффект. Меслов подумал, что эту мысль стоило бы развить.

– Я предполагаю, – сказал Холмс, и в его голосе прозвучала своего рода наигранная неуверенность, – что Бог создал мир примерно таким же образом, каким мы сочиняем художественную прозу. «В начале было Слово» – это прямое указание на природу нашей реальности. Наша свобода воли – то же самое, что и свобода воли литературного персонажа. Автор волен написать все что угодно, но некая толика свободы все-таки не может быть полностью отнята у несчастной марионетки, и нам иногда удается провернуть кой-какие делишки под самым носом сочинителя…

Меслов осторожно запрятал мерзнущую левую руку под плед.

– И если уж на то пошло, – продолжал разглагольствовать сыщик, – Бог – довольно скверный литератор. Пейзажи и описания природы у него выходят неплохие, но вот сюжетная сторона никуда не годится. Хотя если рассматривать наш мир как груду черновиков, это объяснимо. Большинство судеб – продукт божественной графомании, тщетные попытки выписать какой-нибудь мелкий эпизод. Миллионы домохозяек живут и умирают потому, что Господь никак не может завершить одну-единственную сцену на кухне или в детской… В таком случае мы все – жертвы стремления Творца к совершенству. Но если даже и так – кто-то должен воспрепятствовать развитию некоторых сюжетов. Или, наоборот, завершить их.

Доктор осторожно пошевелил пальцами на ногах – плед был коротковат, пальцы занемели от холода.

– Тут практически не топят, – пожаловался он. – Не пойму, за что я платил деньги.

– Мы тут делаем некоторые приготовления и, кажется, задели какую-то отопительную трубу, – озабоченно сказал Холмс. – Мне тоже зябко. Но признаю, что вам приходится хуже: у вас плохое кровообращение. Остается согреваться беседой. Так, может быть, все-таки расскажете, как это было?

– Что было? – вздохнул доктор.

– Кто к вам обратился. Почему именно к вам. Что вы знаете о болезни. Почему согласились на предложение. Все подробности. Еще раз: мы все знаем. Все или почти все. Вы уже свыклись с этой мыслью. Остались мелкие детали. Итак, кто к вам обратился?

Меслов втянул в себя сырой, холодный воздух. Теперь ему хотелось только одного – согреться.

– Это был адвокат, американец. Он представлял интересы клиента, страдающего пневмонией, но убежденного, что стал жертвой болезни, неизвестной современной науке и при этом – передающейся половым путем. По словам адвоката, американские врачи отнеслись к нему с предвзятостью, так как он чернокожий. Поэтому он поехал в Европу, чтобы обратиться в мою клинику. Сумма, предложенная за обследование, меня впечатлила.

– Вы не подумали, почему вам предлагают такие деньги и откуда они? – прищурился Холмс.

– Он представил рекомендации от бруклинского Общества Социальной Гармонии, членом которого являлся, – отрезал Меслов. – Я не видел причин не доверять своим коллегам и единомышленникам или отказывать им.

– Да, понятно, – сыщик зевнул, аккуратно прикрыв рот тыльной стороной кисти. – Итак, вам предложили осмотреть негра. Как он вам?

– Обычный негр, с уровнем развития, характерным для этой расы, – пожал плечами Меслов. – Он не умел толком говорить ни на одном европейском языке. Но его болезнь меня заинтересовала.

– Чем?

– Сначала я посчитал ее редкой формой легочного заболевания и стал настаивать, чтобы его осмотрел хороший специалист по туберкулезу. Но адвокат настаивал, чтобы он наблюдался именно у меня.

– Настаивал, открывая кошелек пошире?

– Можно подумать, вы работаете из любви к человечеству! – возмутился Меслов. – Я знаю, чем занимаются сыщики, и по сравнению с этим… – он не закончил фразы.

– Ну-ну, не кипятитесь, – примирительно сказал Холмс. – И насчет сыщиков вы правы. Самая доходная статья в бюджете любого детектива – сбор сведений о чужой личной жизни, обычно о супружеской неверности и связях на стороне. Учитывая вашу специальность, можно сказать, что ваши клиенты – это наши недоработки.

Доктор улыбнулся, почти против воли.

– Вам виднее, Холмс, – сказал он. – В общем, я не стал возражать, тем более что болезнь была хроническая. Но потом она внезапно активизировалась. У пациента началось истощение, потом – симптомы, отчасти напоминающие туберкулезные: сухой кашель, одышка и нечто вроде лихорадки. Я пытался применить метод Стивенса, но тщетно. Все завершилось бурно развивающимся фиброзом… Вам, наверное, неинтересны эти подробности, – остановился он.

– Не беспокойтесь, я не настолько невежествен в медицине, – Холмс сделал недовольное лицо. – Итак, ваш пациент умер. Ваш клиент настоял на тщательном изучении тканей. Скорее всего, с юридической стороны все было обеспечено наилучшим образом?

– Да. Пациент завещал свое тело науке.

– Завещание оформил и расходы оплатил все тот же адвокат? Не отвечайте, и так понятно. Думаю, к тому моменту ваше исследовательское любопытство было в достаточной мере разожжено. Вы вскрыли труп. И что вы нашли?

– Нечто весьма любопытное. Я изучил легочные ткани и не обнаружил в них ничего, кроме обычных пневмацистов. Это микробы, которые в принципе способны вызвать воспаление, но иммунитет организма их подавляет. Создавалось впечатление, что болезнь каким-то образом подавляет иммунную систему. Впоследствии мои изыскания подтвердили это.

– Кстати, как вы назвали эту болезнь? Своим именем? – перебил сыщик.

– Я об этом думал, – признался Меслов. – «Пневмония Меслова» или что-то в этом роде. Но пока использую условное название: Acquired immunodeficiency Syndrome. Cиндром приобретенного имуннодефицита.

– A-I-D-S. AIDS. Звучит недурно, в меру зловеще, – отметил сыщик. – Так, значит, пресловутый адвокат уговорил вас продолжить исследования. На что он сослался? На то, что есть и другие больные? И настаивал именно на половом способе заражения?

– Не помню точно, что он говорил, – признался Меслов. – К тому моменту его интерес к болезни уже казался мне подозрительным. Я предположил, что он сам болен. Или болен кто-то из его близких. Но скорее всего – какой-нибудь высокопоставленный человек, который боялся огласки почти столь же сильно, сколь и смерти. Вы же знаете этих американцев, они все помешаны на здоровье. Физическом, умственном и нравственном.

– К сожалению, не все, иначе бы мы с вами не беседовали в столь неподходящее время… Кстати, время…

Снова звякнула крышка часов. Этот звук напомнил доктору берлинскую клинику. Свет дуговых фонарей, кафель, белые столы, Джим катит тележку с позвякивающими инструментами… Он мотнул головой, отгоняя видение.

– Да где же они там, уж пора бы, – процедил сквозь зубы сыщик. – Ладно, продолжим. Вам удалось выделить возбудителя заболевания?

– Вибрион? Увы, нет. Чем бы он ни был, он – за гранью возможностей наших микроскопов. Возможно, в Америке я смогу заняться этим вопросом, используя новейшую технику… Но я выяснил, что заболевание передается через кровь. Мне удалось заразить обезьяну. Я использовал вытяжку из лимфатических узлов.

– К тому времени вы уже знали, в чем состоит американский план?

– Видите ли…

– Смелее. Или мне помочь?

– Все дело именно в способе заражения. Насколько я успел разобраться, возбудитель не контактен к слизистым как таковым. Для того, чтобы заражение произошло, нужны разрывы слизистых – трещинки, ранки. Появление таковых вероятно в случае неестественного или нежеланного контакта с органом носителя заболевания. Это означает… – доктор задумался, подыскивая формулировку.

– Ну, ну, – с недовольством протянул Холмс. – Давайте уж прямо. Под неестественным контактом вы понимали содомизирование. А под нежеланным – естественное соитие, но в ситуации, когда женщина не хочет или не готова. Что указывает либо на насилие, либо, что вероятнее, на занятие проституцией. Профессионалки обычно занимаются своим ремеслом бесстрастно… Итак, наибольшие шансы заразиться «пневмонией Меслова» имеют либо мужеложцы, либо продажные женщины.

– А также их клиенты, – уточнил доктор. – Недостаточно увлажненные ткани слизистых повреждаются при интенсивных фрикциях…

Туманное пятно, обозначающее Холмса, шевельнулось.

– Давайте без этих подробностей. Продолжу сам. Ваш клиент сообщил вам, что Общество Социальной Гармонии считает эту болезнь хорошим способом очистить американскую нацию от нежелательных элементов. То есть от мужеложцев, в том числе высокопоставленных, а также от проституции. Американцы, как вы удачно выразились, помешаны на здоровье, физическом, умственном и нравственном – и, более того, не видят особой разницы между его видами. Хотя, конечно, лечить нравственные болезни посредством физических – это все-таки сомнительный способ, вы не находите? Хотя в свое время американцы продавали индейцам одеяла, зараженные оспой. То, что вы задумали, – примерно то же самое.

Меслов помолчал, собираясь с мыслями.

– Я думал об этом. Да, Холмс, такой путь оздоровления нравов может показаться жестоким – для сентиментальных барышень, которые падают в обморок при виде вскрытого фурункула. Но я-то знаю, насколько жестокими могут показаться некоторые методы лечения. Увы, такова цена, которую приходится платить за изнеженность и порочность. Лечение больного общества тоже не может обойтись без болезненных процедур. К сожалению, в наше гуманное и просвещенное время хирургические средства не в чести. Поэтому приходится прибегать к терапии, которая может оказаться еще более жестокой. Это цена, которую приходится выплачивать за понимание вечной истины – мы созданы естественным отбором и можем двигаться вперед только за счет постоянного совершенствования нашего рода и отсечения гнилых ветвей. Интересы расы стоят выше частных интересов.

– А с вами хорошо поработали, – протянул Холмс. – Чешете как по писаному… простите мне подобное просторечие, но оно здесь уместно. Вы сами-то заметили, как изменился ваш голос, построение фраз и так далее? Как будто читаете вслух пропагандистскую брошюру. Чью?

– Я произносил речь на эту тему в Обществе Социальной Гармонии, – пожал плечами доктор.

– Интересная, очень интересная организация это ваше Общество. Насколько я понимаю, пресловутый Мальтус имел к нему самое непосредственное отношение?

– Он был одним из основателей, – строго поправил доктор.

– Ну, это вы зря. Общество гораздо старше. В каком-то смысле оно существовало – под разными именами – всегда. И многое сделало для того, чтобы привести человеческие порядки в согласие с естеством…

– Вы так говорите, как будто в этом есть что-то предосудительное.

– Ну что вы, право, – голос Холмса сделался очень неприятным. – Что может быть предосудительного в том, что называется естественным? Тот же отбор, например.

– Вы против естественного отбора? – удивился Меслов.

– Обожаю свою страну, – процедил сыщик. – Мы, британцы, просто гении по части лицемерия. Например, слово «естественное». В Дарвина поверил весь мир. Хотя в большинстве случаев слово «естественное» нужно понимать как «английское», а точнее – «выгодное правящим кругам Британии».

– Очищение общества выгодно всем, – сказал доктор убежденно.

Холмс издал непонятный звук – что-то вроде «тьфу».

– Может быть, вы недурной врач, Меслов, но вы ничего не понимаете в вопросах общественного устройства. Вы над ними даже не задумывались. Хорошо, попробую кое-что объяснить, хотя это не в наших правилах. Эпидемия «пневмонии Меслова» будет использована для того, чтобы представить Новый Свет источником опасности. Никто не захочет иметь дело с американцами. Чего и добиваются силы, стоящие за этим вашим социально-гармоническим обществом.

– Что значит «не захотят иметь дела»? – не понял доктор.

– Вы все прекрасно поняли, – сухо сказал сыщик. – Вы ведь хорошо осведомлены о нравах высших классов современной Европы.

– Да, я это хорошо знаю, – признал Меслов. – Именно это меня и убедило.

– Но вы не задумывались, почему они именно таковы. Вы просто называете все это испорченностью, как будто это слово имеет какой-то смысл и что-то объясняет… Подумайте вот над чем. Социальные низы объединены голодом и ненавистью к верхам. Но чем объединены социальные верхи? Что общего у двух лордов, двух миллионеров, двух политиканов? Ведь они – конкуренты. Лорд стремится отобрать у другого лорда место в Палате, миллионер разевает рот на чужой миллион, а как ненавидят друг друга представители разных политических направлений! Что же принуждает их держаться вместе, а не вступить в смертельную схватку, с привлечением низших классов?

– Очевидно, боязнь последствий, – пожал плечами Меслов. – Вellum omnium contra omnes в наше время может привести к социальной революции.

– Этого мало. Всегда существовала некая тайна, объединяющая высших. Тайна возвышенная или низменная, но тайна. Нечто такое, в разглашении чего не заинтересован никто. Раньше это было участие в скрытых от постороннего взора мистериях орденов, в тайных обрядах и жертвоприношениях, запрещенных Церковью. Но сейчас никто не верит в Бога: научное мировоззрение подвигает к атеизму, а оно сейчас главенствует… Значит, нужно что-то другое. Если тайна не может быть возвышенной, она должна быть хотя бы постыдной. Жертвоприношения заменились тайными оргиями. При которых совершаются действия, способствующие заражению этой вашей болезнью. Позвольте обойтись без подробностей… Как бы то ни было, иных методов поддержания единства европейской элиты не осталось. Поэтому исключение американцев из общей системы вызовет самые катастрофические последствия для Соединенных Штатов. Они станут изгоями, париями. Более того, их собственная система закрытых клубов тоже развалится. А это сделает Америку легкой добычей британской интриги. Причем это лишь одна сторона дела. Вторая – это AIDS, пошедший в массы. Низшие классы низки и нравственно. Об этом вы, судя по всему, не подумали.

– О моральном облике так называемых простых людей я знаю достаточно, – доктор потер ладони, пытаясь разогнать кровь, – но вы преувеличиваете. Для того, чтобы болезнь пошла в массы, необходимо полное падение нравов, свойственное разве что дикарям.

– Вот именно, Меслов! А вы не задумывались о том, чем наша экономика обязана дикарям? Например, к чему приведет эпидемия этой болезни среди чернокожих? Например, в Африке и других колониях? И как это отразится на мировой системе?

– Почему вы мне все это рассказываете? – перешел в атаку Меслов. – В конце концов, чего вы от меня хотите?!

Холмс откинулся на спинку стула, явно чем-то довольный.

– Ну наконец-то вы задали правильный вопрос. Точнее, половину вопроса. Вы так и не удосужились спросить, кого я, собственно, представляю.

– Очевидно, британское правительство, – проворчал доктор.

– Британское правительство сейчас играет на стороне Общества. Да и вообще интересы британской верхушки меня не волнуют. Я работаю на континентальную организацию, отвечающую за безопасность белой расы в целом. В которой, кстати, состоят и многие ваши знакомые. В том числе – очень старые.

Сыщик скрутил с пальца кольцо и кинул на колени собеседнику. Меслов механически взял вещицу, поднес к глазам. Кольцо было из темного металла, с печаткой в виде пчелы. На спинке насекомого доктор разглядел череп.

– Это наш символ, – сказал сыщик, протягивая руку. – Мы – «Фауст», – он осторожно накрутил кольцо на палец. – Тайная организация, отвечающая за порядок в Европе.

– Претенциозно. К тому же чем вы отличаетесь, например, от того же Общества? – поинтересовался доктор.

– Я мог бы говорить долго, но вряд ли это произведет на вас сильное впечатление. Скажем так: мы – часть той силы, что иногда совершает зло, дабы сохранить благо… Вы меня поняли?

– Опять вы мне угрожаете, – вздохнул доктор.

– Нет, не угрожаю. Речь идет о рациональном выборе. Вот сейчас для него настал момент. Меня интересует один вопрос. Вы можете солгать, и тогда вы останетесь здесь. Я имею в виду – навсегда.

Он замолчал.

– Или? – голос доктора предательски дрогнул.

– Или сказать правду. Тогда мы вас спасем. Вы даже не промочите ноги. Итак?

– Что вас интересует? – Меслов вздохнул.

– Всего лишь один мелкий эпизод. Помните Джима, вашего лаборанта? Который каждое утро приносил вам кофе и булочку с маслом и всегда забывал нож? Однажды он разбил пробирку и порезался о стекло. Помните? Это было совсем недавно, три дня назад. Что было в пробирке?

Доктор посмотрел на туманное пятно перед собой. Прищурился. Потом медленно кивнул.

– Симптомы? – осведомился он.

– После пореза – небольшое повышение температуры, головная боль… Это оно?

В каюте повисло молчание. Оно длилось недолго – секунды три, но было очень напряженным.

– Я ничего не обещаю, но при регулярных проверках и надлежащем уходе Джим может протянуть достаточно долго, – Меслов заговорил совершенно другим тоном, жестким и уверенным. – К тому же, быть может, мне удастся найти способ лечения. Для этого мне понадобится оборудование и определенные средства. Надеюсь, ваша организация ими располагает. Кроме того, вы должны предоставить мне защиту. Общество Социальной Гармонии будет очень недовольно. Я должен исчезнуть…

– Ну что ж, – вздохнул Холмс, – будь по-вашему. Вы исчезнете. Ап!

Неуловимо быстрым движением сыщик выбросил вперед правую руку, в которой каким-то образом оказался смычок.

Твердое дерево пронзило левую глазницу доктора, пробило ее и вошло глубоко в мозг.

Абрахам Меслов вскинулся, хватаясь за лицо, и упал на кровать. В горле у него булькнуло – но звук был уже неживой, как из бутылки с водой.

Холмс тяжело, с шумом вдохнул. Подержал сырой холодный воздух в легких, потом быстро выдохнул. Наклонился и подобрал с пола очки доктора. Потом внимательно посмотрел в обезображенное мертвое лицо.

– Я же говорил: вы не прогадаете в любом случае, – сказал сыщик, обращаясь к мертвецу. – Это гораздо лучше, чем то, что здесь скоро начнется.

В коридоре раздались шаги, остановившиеся у двери. Потом осторожный стук – та, та-та, та, та.

– Наконец-то, – сказал Холмс. – Входи.

Дверь каюты беззвучно приотворилась. Внутрь бочком пробрался высокий грузный человек в черном. Лицо его скрывал капюшон.

– Ты его все-таки убил, Шерлок, – осуждающе сказал он.

– И к тому же испортил хорошую вещь, – грустно усмехнулся Холмс, смотря на торчащий смычок.

– Тебя же просили не делать этого!

– Мне жаль, Майкрофт, – сказал Холмс, – но мы не можем ему доверять.

– Почему?

– Я дал ему понять, что лаборант Джим – это я. Он неглупый человек и прочел немало полицейских романов, так что знает, как меняет внешность грим и парик – а при желании можно подделать и голос. Кстати, с голосом у меня были проблемы: насилие над горлом мне дается с трудом, не то что раньше. Но Джим был неразговорчив… В общем, он поверил. Потом я напомнил ему, как Джим порезался о разбитую пробирку. А после этого – спросил, не заразился ли Джим той болезнью. Меслов знал, что в той пробирке не было ничего опасного. Но не знал, что я это знаю.

– И что же? Он солгал?

– Да. Стал предлагать помощь на своих условиях. Он говорил очень уверенно – как будто точно знал, что я болен. Из чего я сделал вывод, что он решил заразить меня при первом удобном случае. Как он это делал со своими пациентами.

– Вот даже так? Жаль. Но я все же хотел сохранить его для нас. Он больше всех знал об этой болезни. К тому же… а-а-апчхи! – Майкрофт чихнул, потом выпростал из балахона огромный клетчатый платок и вытер лицо. – …Досточтимый мастер Рейнхарт будет очень огорчен, – закончил он.

– Под старость досточтимый мастер стал чересчур сентиментальным, – процедил Холмс.

– Мастер считает, – вздохнул Майкрофт, – что отчасти виноват в этой истории. Если бы не его совет, этот Меслов так и остался бы обычным графоманом. Может быть, даже научился бы строчить романчики.

– Ну это вряд ли, у него были проблемы с развитием действия, – протянул Холмс. – Но досточтимый мастер в чем-то прав. Когда-нибудь какой-нибудь посредственный художник с горя займется политикой…

– И мир взвоет, – в тон ему ответил Майкрофт.

– Давай о деле, – сказал Холмс. – Итак, основной контингент больных здесь. Общество Социальной Гармонии положило все яйца в одну корзину. Даже не верится. Они обычно так осторожны.

– Они уверены, что эта корзина очень прочная, – усмехнулся Майкрофт. – Корабль считается абсолютно непотопляемым.

– Но мы хорошо поработали над этим, – усмехнулся Холмс.

– И очень скоро увидим результат, – Майкрофт усмехнулся. – По радио с «Калифорнийца» сообщили, что прямо по курсу – подходящий айсберг. Столкновение – около полуночи, если все пойдет по плану.

– Значит, у нас еще полчаса. Кто принимал передачу с «Калифорнийца»?

– Все под контролем наших людей, Шерлок. Ты же знаешь, я неплохой организатор.

– Корпусные работы проведены? Не придется взрывать переборки?

– Я тебе говорил уже десять раз: все было сделано еще в Саутгемптонском порту.

– Что с пассажирами?

– Замки кают испорчены, сейчас наши люди заваривают решетки.

– Сколько доберется до шлюпок? – Холмс потер лоб, что-то прикидывая в уме.

– Из второго и третьего класса – процентов двадцать, может быть, меньше. То есть около ста человек. Среди них, возможно, останутся зараженные. Их мы добьем позже, в воде.

– Постарайтесь сохранить женщин и особенно детей: они, скорее всего, здоровы, – серьезно попросил Холмс. – Что с первым классом?

– Благодаря твоим сведениям, дорогой брат, у нас есть полные списки клиентов Меслова. Гуттенхейм, например. Или супруги Страус.

– Ну, за этих я не волнуюсь. Они потонут так, как подобает людям из высшего общества. Слава богу, аристократия еще не потеряла представления о чести и долге… Но второй и третий класс внушает опасения.

– Вот и проследи за этим, Шерлок, – сказал Майкрофт. – Мы должны уничтожить заразу полностью. А Общество Социальной Гармонии должно понять, кто хозяин положения.

– Не надейся, – вздохнул сыщик. – Сейчас они, конечно, подожмут хвост. Но у них наверняка имеются образцы зараженных тканей, а может быть, и… о черт, – под ногой Шерлока что-то хрустнуло, как раковина улитки. Он наклонился и увидел раздавленный голубой переплет романчика Робертсона. На обложке было написано «Тщета».

– Подходящее к случаю название, – пробормотал он. – Когда-нибудь они снова попытаются.

– Но это будет не скоро, – Майкрофт потянул брата за рукав. – Пойдем. Пора.

– Пора, – сказал Холмс, вставая с места.

…Ночь была безлунной и очень тихой. Огромный корабль шел по курсу со скоростью в двадцать один узел, убивая бортами плоские серые волны.

Впереди стоял холодной стеной арктический лед.

Подлинная история баскервильского чудовища

– Всякое сравнение хромает, как Полифем, – назидательно изрек Шерлок Холмс, тщетно пытаясь разворошить тлеющие в камине угли лаковым рожком для обуви.

– Особенно это, – усмехнулся Ватсон. – Полифем не хромал. Он был одноглазым.

Холмс поднес руку ко лбу, сосредоточиваясь. Длинная тень метнулась по стене, украшенной портретом Ее Величества и следом от пули.

– Нет, – с уверенностью сказал великий сыщик, поправляя левой рукой шаль, в которую он кутал тощую шею. – Полифем хромает. Последний раз, когда я его видел на Пикадилли, он едва волочил свое левое копыто. Посмотрите, Ватсон, нет ли поблизости от вас какой-нибудь газеты, на растопку…

Ватсон молча подал другу смятую «Дейли».

– О, кстати, – заметил Холмс, бегло просматривая лист, перед тем как скормить его огню, – уголовная хроника. Единственное, что может интересовать разумного человека в наше время. Кроме разве что объявлений о розыске пропавших родственников.

– А как же политика, Холмс? – вздохнул Ватсон.

– Это самый неинтересный раздел уголовной хроники… Впрочем, иногда они соприкасаются. Вот, например, – он поднес газету ближе к глазам, чтобы разглядеть слипающиеся в полумраке буквы, – кража серебряной посуды в Клубе рыболовов… Преступник, к сожалению, уже найден, – с недовольством добавил он. – А вот поджог библиотеки… Скорее всего, обычный пироманьяк, если только в ней не было чего-нибудь такого, что необходимо было уничтожить. Я допускаю, что Александрийскую библиотеку сожгли только для того, чтобы испепелить какое-нибудь примечание на полях пыльного свитка. Да только ли библиотека? Несколько последних военных конфликтов… О, ну-ка, ну-ка… Смотрите-ка: «Д-р С. Т. Н. извещает друзей о своем прибытии и просит как можно скорее связаться с ним известным им образом». Как я это пропустил… Я хочу сказать, что за таким объявлением может скрываться что угодно – или, точнее, кто угодно, вы не находите, Ватсон?

– Ерунда какая-то, – проговорил доктор сквозь зубы, отчаянно пытаясь подавить рвущийся наружу зевок.

– И в самом деле. Мы ведь говорили о чем-то интересном, а я читаю вслух вчерашнюю газету… Так вот, о Полифеме. Полифем хромает. Недавно это помешало ему удрать от полисмена, который и препроводил его в участок как подозреваемого в мелком вымогательстве наличных денег у почтенных джентльменов. Проще говоря, в попрошайничестве… – он снова взялся за рожок, пропихивая бумагу к угасающим угольям.

– Я вообще-то имел в виду мифологическое чудовище, а не ваших сомнительных знакомых, – пробурчал Ватсон, шаря рукой под креслом. – Холмс, оставьте эту штуку. Для углей есть кочерга.

– Вы ее видите, Ватсон? – осведомился Холмс, не прекращая своего занятия.

– Нет, – Ватсон скрючился, пытаясь достать до пола, где, по его предположениям, она могла лежать.

– И я не вижу, – констатировал Холмс, кутаясь в красный персидский халат, – а между тем в нашей комнате всего лишь десять градусов по Реомюру. Это довольно холодно – даже для такого промозглого ноября, как этот.

– Вы способны с такой точностью определять температуру? – оживился Ватсон.

– Способен, как и всякий человек, у которого перед глазами градусник, – острый подбородок Холмса вынырнул из потрепанной шали и дернулся вверх, указывая направление.

Над дверью поблескивал старинный французский градусник с алой каплей подкрашенного спирта в стеклянном брюшке.

Доктор тяжело вздохнул:

– Холмс, я столько времени провел в вашей комнате, но никогда не обращал внимания на эту штуку. Я все-таки очень невнимателен.

– Люди вообще мало на что обращают внимание, – отметил великий сыщик с плохо скрываемым самодовольством. – Иногда кажется, что они слушают глазами и смотрят руками… О дьявол! – он выдернул из камина затлевший рожок и замахал им в воздухе, распространяя запах паленого.

– Да, Холмс, и к вам это тоже отчасти относится, – заключил Ватсон, подавая Холмсу кочергу.

– Благодарю, – сухо ответил Холмс. – Где вы ее откопали?

– Нашарил под креслом. Как видите, руки иногда способны увидеть то, чего не видят глаза, так что ваше сравнение хромает, – не удержался доктор от колкости.

– Возможно, и хромает, зато оно зорко, – рассеянно сказал великий сыщик, разбивая кочергой обгоревшую головню.

– Зорко? Как Полифем? – дожал Ватсон, подволакивая кресло ближе к камину: оттуда наконец повеяло теплом.

– Ну хотя бы, – невозмутимо ответил Холмс. – Если, конечно, иметь в виду не короля лондонских нищих и не злополучного пленителя Одиссея, а его более счастливого тезку – лапифа-аргонавта, ставшего киосским царем. Мореплаватели обычно отличаются хорошим зрением.

– Э-э-э… Я думал, вы не читаете художественной литературы, – сказал Ватсон не слишком уверенно.

– И в этом вы совершенно правы, – легко признал Холмс, – зачем тратить время на чертовски занудных греков, когда есть Британская энциклопедия? Тем не менее мне однажды пришлось ознакомиться с соответствующим эпизодом легенд об аргонавтах, и весьма подробно.

– Но зачем? – Ватсон вытянул ноги к огню. Сырая мгла, наполнявшая комнату, чуть отодвинулась от каминного зева, но недалеко: спине доктора было неуютно.

– Зачем мне это понадобилось? – Холмс откинулся в скрипучем кресле, издавшем подагрический стон, и принялся раскуривать давно погасшую трубку. – Ну раз уж оперу на сегодня отменили, развлечем себя воспоминаниями. Как-то мне довелось разбираться в одном чрезвычайно запутанном деле. Не буду посвящать во все подробности, в данном случае несущественные. Скажу лишь, что ключом к важнейшему документу, проливающему свет на все, был шифр, записанный на полях какой-то книги. Увы, владелец библиотеки, в которой находилась книга, не смог мне ее даже назвать. Ножевые ранения очень мешают беседе, особенно когда задеты легкие. Все, что он успел, так это произнести непонятное слово «гилас». В результате мне пришлось основательно познакомиться с классической древностью, в частности со смазливым сынком царя дриопов Теодама и нимфы Менодики, пользовавшегося особой благосклонностью Геракла: мальчика звали как раз Гилас. Во время стоянки «Арго» в Мисии юноша пропал. Лапиф Полифем принимал участие в его поисках, но опоздал к отходу корабля. Потом Гераклу сказали, что юношу утащили нимфы, – добавил Холмс, усмехаясь. – Версия, которая не могла бы обмануть даже инспектора Лейстреда. Очевидно, паренек удрал по весьма уважительной причине: выдерживать объятия Геракла было, наверное, нелегко… Роль лапифа тоже вполне ясна. Впоследствии, как я уже говорил, он стал местным царьком. Ловкий малый.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.