Человек в темноте
Серия «Мир детектива»
Джон Фергюсон

Переводчик А. Владимирович

© Джон Фергюсон, 2024

© А. Владимирович, перевод, 2024

ISBN 978-5-0064-1318-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Серия «Мир детектива»

Хьюм Ф. Человек в рыжем парике
Смолл О. Дж. Образцовая загадка
Фримен Р. Остин. Тайна Анджелины Фруд
Хрущов-Сокольников Г. Джек – таинственный убийца: большой роман из англо-русской жизни
Хрущов-Сокольников Г. Фараоны
Хрущов-Сокольников Г. Кто убил? Детективные повести и рассказы
Хрущов-Сокольников Г. Гордиев узел. История сторублевой бумажки
Хрущов-Сокольников Г. Осада столицы: романы, повести, рассказы
Мейсон А. Э. В. Дело в отеле «Семирамида». Бегущая вода
Мейсон А. Э. В. Часы и дилеммы
Мейсон А. Э. В. Страшнее тигра
Александров В. Медуза
Александров В. Без исхода
Панов С. Убийство в деревне Медведице. Собрание сочинений С. Панова
Детектив на сцене. Пьесы о Шерлоке Холмсе
Бьюкен Д. Охотничья башня
Мьюр Р. Тайна старой усадьбы
Мари Ж. Ошибка доктора Маделора
Гейнце Н. Под гипнозом: уголовный роман из петербургской жизни, или приключения сыщика Перелетова
Гейнце Н. Жертвы азарта
Гейнце Н. Кто убийца?
Гейнце Н. Столичные хищники. В каменных объятиях
Гейнце Н. На рынке любви
Гейнце Н. На золоченом дне
Лабурье Т. Черная банда
Ракшанин Н. Тайна Кузнецкого Моста
фон Перфаль А. Месть десперадо. Эпизод из жизни Хоакино Мурьеты
Бело А. Королева красоты
Хрущов-Сокольников Г. Рубцов
Макнейл Г. С. Черная банда. Второе приключение Бульдога Драммонда
Зарин А. Змея
Зарин А. Проклятое наследство
Чесни У. Таинственный изумруд
Матулл К., Бланк М. Путешествия Шерлока Холмса
Пономарев И. Василий Кобылин. Трилогия
  Русский Лекок: агент сыскной полиции
  Преступная мать
  Под давлением судьбы
Пономарев И. За нас Европа
Цеханович А. Темный Петербург
Цеханович А. Петербургская Нана
Цеханович А. Кровь невинных
Тоннер Ж. Тайная сила, или Король воров
Ковен А. Кровавая рука. Роза Валантен
Иванов Ф. Темное дело. Пещера тысячи голов
Иванов Ф. Тайны Замоскворечья
Иванов Ф. Убийство в Зарядье
Животов Н. Банкир и Роза
Шкляревский А. Новая метла
Вудхауз П. Г. Шерлок Холмс

Человек в темноте

I. Убийство в Илинге

Глава I

Туман на Набережной был гуще, нежели на Стрэнде. Кинлох даже удивился, что на таком близком расстоянии разница может быть так велика. Туман, действительно, был много гуще. Серный вкус, смешанный с острым запахом реки, сильнее ощущался во рту и ноздрях.

Идти по Набережной было легче. На Стрэнде он на каждом шагу наталкивался на какого-нибудь пешехода. Какими грубыми стали люди! Правда, большинство избегало столкновения, вовремя вытягивая руки, но другие нарочно норовили ушибить плечом или локтем. Для человека в положении Кинлоха путешествие по улице было настоящим кошмаром. Но на Набережной, хотя шел он робко и неуверенно, чувствовалось больше места, дышалось свободнее, кругом было тихо и спокойно, как на дороге посреди шотландской деревни в воскресный день.

Странные вещи все-таки ощущает пешеход, бредущий в тумане. Некоторые звуки глохнут, другие, наоборот, расширяются до громового раската. Чихание или кашель слышны с другой стороны улицы; поезд, проносящийся по мосту, гремит и сотрясает все кругом, а колокола Вестминстерских часов звонят слабо, серебряным шепотом, будто с далекой небесной высоты.

На углу Вильерс-стрит Кинлох вновь попал в людской поток. Зато он знал, что ошибки не будет. Станция подземной железной дороги находилась в нескольких шагах. Следуя за толпой, он спустился по лестнице под землю. Люди спешили и толкались, у окошка кассы торопливо звенели металлические деньги. А Кинлоху спешить было некуда. Никто его дома не ждал. Время не имело значения. Туман?.. Даже в такую погоду дорога туда и обратно займет вряд ли больше двух часов. Странно, до чего он ощущал свое одиночество. Спускаясь по лестнице, он держался одной рукой за перила, пропуская вперед обгонявших его людей. В ушах стоял непрерывный шум поспешных шагов. Ощущение одиночества было тягостно, но была в нем и другая сторона. Может быть, судьба нарочно отделила его от толпы, предвидя дальнейшие события ночи. Судьба обычно так поступает. Она использует людей для целей, о которых те не имеют понятия. Идет человек по улице, подобно прочим пешеходам, ничего не подозревая, и вдруг случается нечто, что меняет затем всю жизнь. Это бывает чаще, чем многие думают.

Когда Кинлох сошел с поезда в Илинге и поднялся из метро, по-прежнему стоял туман, холодный и густой. Дышать, однако, было легче, серный привкус исчез. Справившись о направлении у шофера такси, который по одежде догадался, что Кинлох не пассажир для него, наш путник двинулся в сторону Олбани-Роуд. Там жил Питер Данн: а на Питера Данна была вся надежда. Человек, живший с Кинлохом в одной ночлежке, нашел его имя в телефонной книге, он же дал деньги на дорогу в Илинг. Хороший человек, хотя профессия у него неважная: специалист по составлению прошений. Совместного капитала хватило только на билет от Чаринг-Кросса до Илинга: если затея Кинлоха не удастся, обоим придется без ужина лечь спать.

Первый раз в жизни Кинлох обращался за помощью. Хотя он не сомневался в успехе, потому что доктор был давним другом, путешествие в Илинг было неприятно. Это удивляло его. Ему казалось, что он очерствел и потерял последние остатки достоинства. А вот, как будто, живы еще остатки дурацкого самолюбия… Вышагивая во тьме, он мысленно подсчитывал случаи, когда жизнь сводила его с Питером Данном. Ничего хуже сделать он не мог: вспоминать о прошлом! Зачем? Только напрасно растравить себя. Вот кем он был и кем стал. Глядя на себя теперь, он вспоминал, каким был раньше.

Познакомил их впервые Юз Аберкромби, дорогой, чудный Юз, одинаково дружный с обоими. Все трое были тогда студентами. Они встретили друг друга, ощетинившись, как псы, ревнующие к хозяину. Но Юз делил между ними дружбу поровну, повода для ревности не было. Данн имел тайное пристрастие к литературе. Правда, страсть эту он скрывал и не позволял ей мешать научным занятиям, однако, она сблизила обоих. Много они тогда пережили вместе, хорошее было время… Кинлох вспомнил затем о последней встрече. Казалось, это тоже было очень давно. После первого ранения его доставили в госпиталь в Булони. Он лежал на носилках, плохо сознавая, что происходило вокруг. Когда Данн вышел во двор в белом халате, то сразу узнал раненого и подошел. Но глаза Кинлоха видели плохо. Наклонившись к уху, Данн начал читать его собственные стихи. Стихи, написанные на школьной скамье.

Вздрогнув при звуке знакомых слов, Кинлох уставился на человека в белом халате, сердце его быстро и радостно забилось.

– Питер!

Данн положил руку на его плечо и дочитал стихи до конца… Да, это, была удивительная встреча. С волнением вспоминал о ней Кинлох, бредя по улицам и переулкам Илинга. Странно, что воспоминания ослабляли уверенность. Вероятно, от сознания того, как глубоко он пал с тех пор. Чем ближе подходил он к дому Данна, тем яснее сознавал падение. Данн вышел в люди, а его жизнь не удалась. Что он теперь? Бродяга, попрошайка. Кроме того, – шесть лет он не видел Питера Данна. Мало ли что могло случиться за шесть лет! Страшно было найти старого друга с женой, может быть, с детьми, преуспевающего врача, с хорошей, разросшейся практикой. Поэт, разумеется, давно умер в душе лекаря, ведь даже студентом он смотрел на пристрастие к стихам, как на болезнь. Ясно, что вылечился! Женился, наверное… При этой мысли сердце Кинлоха окончательно упало. Данну будет стыдно представить жене старого друга, павшего так низко, а если соберется с мужеством и представит, то жена встретит его застывшей улыбкой и холодным взглядом, с опасливой мыслью о том, что подумает горничная…

В нерешительности Кинлох остановился на перекрестке. Чувство стыда боролось с сознанием неотложной нужды. За спиной раздались вдруг тяжелые шаги полисмена.

Судьба остановила его и вмешалась. Дальнейшее теперь уж не зависело от его воли. Тяжелая рука полисмена легла на плечо.

– Что вы тут бродите?

– Я сбился с дороги, – смущенно объяснил Кинлох.

Он испугался, как ребенок, внезапно очнувшийся от сна. Сбился с дороги! Это верно. Но случилось это много раньше, чем сегодня. Смутная мысль об этом увеличивала растерянность. Полисмен же видел в этом сознание вины. Выхватив трость из дрожавшей руки Кинлоха, он крикнул грозно:

– Ладно! Явный случай бродяжничества. Я уж полчаса слежу за вами. Идем в участок.

Рука полисмена взяла Кинлоха за шиворот.

– Я ищу номер 28, на Олбани-Роуд, – возразил Кинлох, вполне очнувшийся.

Полисмен усмехнулся.

– Может быть, живете там?

– Нет… я… к доктору Данну.

– Мог бы сбрехнуть чего умнее. Доктор Данн таких больных не принимает… разве только в мертвом виде для вскрытия. Идем!

Он грубо толкнул Кинлоха под ребро и наступил тяжелым сапогом на ногу. Прежний Сэнди Кинлох ожил на мгновение, с молодым гневом он оттолкнул полицейского.

– Прочь, негодяй!

Полисмен со звериной радостью навалился на него, обхватив плечи мускулистыми руками. Кинлох слышал рассказы о таких случаях. С трудом он удержался от сопротивления, поняв, что оно только ухудшило бы его положение. Разве невиновный человек сопротивляется? Кинлох знал по опыту, что многие полисмены стараются нарочно создать преступников, чтобы оправдать собственное существование.

Поджав больную ногу и сделав над собой усилие, чтобы не дать сдачи, он сказал с напускным равнодушием:

– Ладно… Мне все равно, сам ли я доберусь до доктора Данна, или вы приведете его ко мне.

Вы когда-нибудь пробовали переубедить полицейского? Трудновыполнимая задача. Кинлох был поражен успехом. Возможно, что равнодушный тон его слов произвел впечатление. Вероятнее, впрочем, что полисмен вспомнил про выговор, полученный недавно от начальства за подобный случай. Так или иначе, он выпустил ворот Кинлоха и взял его под руку.

– Олбани-Роуд по дороге. Зайдем к доктору и проверим.

Уверенность его, однако, ослабела. Олбани-Роуд оказалась соседней улицей. Полисмен распахнул калитку. Кинлох услышал, как открылась и захлопнулась дверь на крыльце. Вышел кто-то или вошел? Почувствовав, что рука закона отпустила его, он привычным жестом поправил галстук. Голос в дверях спрашивал:

– В чем дело, констебль?

Полисмен толкнул пленника вперед.

– Вот этот тип, сэр, я задержал его за бродяжничество. Говорит, будто знает вас и шел к вам.

– Знает меня? А ну, посветите фонарем…

Секунду спустя раздалось изумленное восклицание:

– Сэнди… Сэнди Кинлох, Боже мой…

Голос оборвался. Профессиональный глаз врача заметил то, что укрылось от взгляда полисмена. Полисмен, словно обжегшись, выпустил руку пленника.

– Сэнди, бедный Сэнди!

Полисмен вернул трость и сошел с крыльца. С облегчением он спешил покинуть усадьбу. Вот уж чуть было не попал впросак!.. Данн взял под руку старого друга.

– Идем, дружище, идем.

– Но, Питер, ваша… ваша жена, – пробормотал Кинлох, упираясь.

– Жена?

– Вид у меня уж очень плохой. Что она подумает?

– Кто вам сказал, что я женат?

– Никто. Я сам догадался.

– Не угадал, Сэнди: ни одной бабы в моем доме нет, даже прислуга мужская. Вытри ноги на пороге и входите.

Данн говорит, что сразу понял положение Кинлоха. Это, наверное, так. Профессиональный опыт подсказал ему то, чего не замечали другие. Он говорит, что вначале не сказал об этом ни слова, и только шутливо обратил внимание на необычайно длинные волосы друга. Кинлох ничего не ответил. Вероятно, потому, что в той среде, в которой он жил в течение последнего года, стричь волосы считалось предрассудком.

В кабинете Данна, после ужина, какого у него давно не случалось, Кинлох рассказал свою историю. Повторять ее здесь не стоит. Не потому, что она полна тяжелых и не вполне пристойных подробностей, а потому, что прямого отношения к дальнейшему рассказу не имеет. Настоящая история, собственно, началась именно в эту ночь, хотя оба собеседника о том не подозревали.

Данн выслушал рассказ молча, изредка прерывая его возгласами возмущения. Когда Кинлох закончил, он стукнул кулаком по столу с такой силой, будто то была голова Макстона. Макстон был тем издателем, который обманул Кинлоха и выгнал на улицу.

Голос доктора дрогнул.

– Я никогда не мог понять, Сэнди, зачем ты это сделал?

– Что сделал?

– Взялся за дурацкое бумагомаранье и погубил блестящее будущее, которое перед тобой открывалось.

– Я не мог иначе.

Данн с сомнением покачал головой.

– Я сам увлекался стихами, но потом нашел, что это искушение, от которого не так уж трудно устоять.

Кинлох рассмеялся. Впервые рассмеялся за много дней.

– Как же, помню! Но только, друг мой, вы никогда не знали радости творчества… радости облекать мысль плотью, создавать жизнь из ничего.

– И которая… обращается в ничто.

В голосе доктора прозвучало нескрываемое презрение. Кинлох был необыкновенно чувствителен в эти дни. Он решил, что Данн догадался, зачем он пришел, и испытывал смущение. Мысль эта произвела на него действие холодного душа. Вместе, с воспоминаниями, в Кинлохе проснулась прежняя гордость. Он покажет этому Данну, что ему ничего не нужно. Приняв упрек за предостережение, он поднялся. Но Данн не обратил внимания на его жест.

– Мне пора идти, – сказал Кинлох, покраснев.

– Куда?

– Туда, куда приводит увлечение стихами… в ночлежку на Раутон-стрит, – ответил он с горечью.

Данн силой усадил его назад в кресло.

– Ты не должен обижаться. Это просто глупо. Если я огорчен, то только за тебя, Сэнди, потому что знаю, каким талантливым человеком ты был. Боже мой, Боже мой, как может человек испортить свою жизнь!

Данн всегда был прямым на язык, и Кинлох это знал. Но самолюбие его было так чувствительно, столь болезненно раздражено воспоминаниями, что знание не могло помочь.

– К чему упреки? – возразил он хмуро. – Обстоятельства так сложились, что, все равно, ничем другим я заняться не мог бы. Какой бы врач вышел бы из меня после того, что сделала со мной война?

– Да, – горячо ответил Данн, – но если бы ты был врачом, тебе не пришлось бы сидеть в окопах, и ты, возможно, избежал бы увечья.

Кинлох зло усмехнулся:

– Разумеется, если бы я сидел в тыловом госпитале…

***

После этого все пошло скверно. Нет сомнений, что Данн искренно хотел помочь другу. Когда Кинлох потом об этом думал, он сознавал это. Данн был не из той породы людей, которые подыскивают в кармане слова для отказа. Он, вероятно, собирался оказать помощь, даже большую, чем Кинлох рассчитывал: именно поэтому, как тупоголовый шотландец, он счел себя вправе сделать предварительно нравственное внушение.

Разрыв произошел внезапно, неожиданно для обоих. Данн, разгорячившись, начал читать проповедь, а Кинлох, подавленный сознанием собственной гибели, отомстил, чем мог.

Данн вскочил, как ужаленный.

– Ты говоришь теперь о тыловом госпитале. А я говорю, что для тебя, может быть, было бы лучше, если бы ты умер там. Это избавило бы тебя от такого падения.

Оба были на ногах. Данн больше не удерживал друга. Он тяжело дышал: рука, открывшая ящик, дрожала. Но Кинлох отказался от предложенных денег: иначе поступить он не мог после того, что сказал. В раздражении Данн пожал плечами.

– Как угодно.

– К счастью, я не так уж нуждаюсь, – объявил Кинлох с напускным достоинством. – Брать деньги после оскорбления…

– А я и не собирался оскорблять.

Кинлох промолчал.

Когда они вышли на крыльцо, Данн воскликнул:

– Господи, я совсем забыл!

– Что? – удивился Кинлох, невольно остановившись.

– Туман. Я не могу отпустить тебя. Сейчас туман еще больше сгустился. Даже собаку хозяин не выпустит в такую погоду!

Может быть, то, что он назвал его по фамилии (раньше он был для него просто Сэнди), а, может быть, нечаянное сравнение с собакой опять резануло самолюбие Кинлоха. Без слов, он спустился с крыльца и быстро направился к воротам.

– Вернись, Сэнди, – кричал Данн, едва поспевая за ним. – В такую ночь…

– Туман или не туман, мне все равно, Данн, – крикнул Кинлох в ответ и, громко рассмеявшись, захлопнул калитку.

Чувствуя угрызения совести, доктор побежал за ним, но беглецу достаточно было сделать несколько быстрых шагов, чтобы исчезнуть в тумане.

Кинлох не успел выйти на улицу, как опомнился. Он сознавал безвыходность положения. Был двенадцатый час ночи, от ночлежки на Раутон-стрит его отделяло несколько миль, а в кармане не было ни пенса на дорогу. В отчаянии прислонился он к дереву на пустынной, полутемной улице и простоял так около получаса, с досадой и злобой вспоминая о том, как глупо повел он себя с Данном. Хлипкая одежда тоже пострадала в короткой схватке с полисменом. Потертый костюм был когда-то сшит из хорошей материи, и Кинлох относился к нему с особенной заботой. Костюм имеет огромное значение для бедняка, опускающегося на дно. Поскольку он помогает сохранить приличный вид, и бедняк еще чувствует себя человеком. При найме на случайную работу, стоптанные башмаки можно более или менее спрятать от взгляда, дырявую шляпу можно небрежно держать за спиной, но дырявый костюм не скроешь. А все зависит от первого впечатления. Не эта мысль, впрочем, мучила Кинлоха. Он думал о том, как добраться на Раутон-стрит. В подземку не сядешь без билета. Может быть, на станции Илинг удастся незаметно пробраться в вагон? Станция большая… А доехать можно до Паддингтона, где всегда много народа и, может быть, удастся миновать контролеров у выхода. А если не удастся, то отведут в участок. Все равно, ночь пройдет под кровлей.

Он прошел полдороги до станции, когда в голову пришла новая мысль, которой не было раньше: если арестуют, нужно постараться скрыть фамилию. Странно, что он стал чувствителен к таким вещам. Вероятно, от того, что вспомнил о прошлом. Остановившись посреди тротуара, он тщательно обыскал все карманы и уничтожил бумажки, которые дали бы полиции возможность установить его личность. Чтобы Данн не узнал… вероятно, эта мысль двигала им. Разбросав клочки бумаг в тумане и убедившись, что ничего в карманах не осталось, он продолжал путь.

Туман, как будто, стал еще плотнее. Кинлох знал, что за непроницаемой молочной стеной по обеим сторонам улицы стоят дома. Но он шел, будто по мертвому городу.

Когда нечаянно наткнулся он на толстую чугунную решетку, очевидно, построенную на общественные деньги, он понял, что вышел за городскую черту. Дорога начала подниматься на холм. Сомнения перешли в уверенность: он шел в неправильном направлении.

Жуткое чувство охватило Кинлоха. Как выбраться из тумана? Нерешительно он постоял, не зная, куда двинуться. Сырость проникала под одежду, по спине пробегала холодная дрожь. Бродяга чувствовал себя собакой, выброшенной на улицу. Напряженно прислушивался он, стараясь поймать какой-нибудь шум, но слышал только, как стучали капли сырости, падая с деревьев на тротуар.

Ощупью нашел он какой-то забор и ворота. Может быть, здесь скажут, куда идти. Не размышляя, он поднялся на крыльцо и потянул ручку звонка. Слух напряженно ловил приближение шагов или человеческий голос. Вокруг стояла мертвая тишина. Никто не ответил. Кинлох подергал несколько раз звонок прежде, чем понял, что усадьба пуста.

Он снова вышел на улицу и побрел, в поисках другого жилья. Сколько раз он ломился в запертые ворота, уже не помнил. Но хорошо запомнил, что на каком-то углу вдруг столкнулся всем телом с каким-то человеком… плотным человеком среднего роста, в меховой шубе. Человек обеими руками ухватился за Кинлоха, чтобы не упасть.

– Черт! – воскликнул он раздраженно. – Вы слепой, что ли?..

Неожиданность встречи больше, чем сотрясение от удара, лишили Кинлоха языка.

– Простите, сэр, – пробормотал он, очнувшись, – вы шли слишком быстро.

Человек, успевший пройти мимо, остановился.

– Гм!.. По крайней мере, хоть извинился… Вы, по-видимому, узнали меня.

Кинлох поспешил объяснить. Незнакомец тихо свистнул и, вернувшись назад, спросил с сочувствием:

– Заблудились в этих местах?

Не понимая, кто это, полагая, что все прохожие должны знать его в лицо, Кинлох признался, что не знает, куда попал. Он был бы очень благодарен, если бы ему указали путь к ближайшей станции подземной железной дороги. Плотный господин стоял несколько секунд молча, что-то обдумывая.

– Я, пожалуй, мог бы приютить вас на ночь, – сказал он медленно. – Вы, как раз, такой человек, какой мне нужен. В этой встрече есть что-то провиденциальное. Да, сэр, я человек не суеверный, но вижу в этом перст Божий.

Рука, тронувшая Кинлоха, дрожала от возбуждения. Кинлох не понимал, чем незнакомец так взволнован или встревожен, и насторожился.

– Постойте, – сказал он, энергично высвободив плечо. – Что вам от меня нужно?

– Небольшая услуга, за которую я хорошо заплачу.

– Сколько?

Господин нерешительно помолчал. Его, вероятно, поразило, что Кинлох спросил о размере вознаграждения раньше, чем о характере услуги. Но решение его было принято.

– Пять фунтов за полчаса времени.

Кинлох рассмеялся. Действительно, чудеса!.. Свалилось счастье, откуда не ждали. Господин в шубе неправильно истолковал смех и сказал:

– Пять фунтов. Это вполне достаточно.

– Неизвестно. У меня бывали в жизни такие полчаса, каких я и за пятьсот фунтов не хотел бы пережить снова.

– Вам придется просто посидеть полчаса в кресле в тихой комнате и шуршать газетами.

Сердце Кинлоха упало при мысли, что господин в шубе, вероятно, сошел с ума. Разумеется, сумасшедший! Разве стал бы здоровый человек, в меховой шубе, высовывать нос на улицу в такую ночь?.. Да еще требовать, чтобы прохожие узнавали его в лицо! Сумасшедший, конечно. Надежды Кинлоха рассыпались прахом.

– Если вы скажете, где живете, я провожу вас, – сказал он мягко. – Дома у вас, вероятно, беспокоятся.

– Вы считаете, что это мало? – спросил господин раздраженно.

Кинлох покачал головой.

– Наоборот, слишком много: если только ничего за этим не кроется.

– То, что за этим кроется, вас не касается. Я предлагаю вам такую сумму потому, что откровенно говоря, если бы я обыскал весь Лондон, то не нашел бы человека, более подходящего, чем вы…

– Идем, у меня мало времени. Согласны?

Но Кинлоху было нелегко отделаться от подозрений.

– Вы должны сначала все объяснить, – настаивал он упрямо, сам не понимая, почему ему так не хочется уступить господину.

В ответ раздалось нетерпеливое восклицание.

«Человек, привыкший командовать, – подумал Кинлох. – Во всяком случае, не сумасшедший в принятом смысле слова. Не привык сдерживать эмоции».

С видимым усилием незнакомец овладел собой и сказал:

– Сейчас в моем доме состоится важная встреча. Ко мне придет один человек, и очень нужно, чтобы при этой беседе присутствовал кто-нибудь третий. Можно не наблюдать, а тем более, слушать, просто посетитель должен знать, что я в доме не один. Разумеется, я не тот человек, что хочет угодить впросак. Если бы вы знали мое имя, вы в этом не сомневались бы. Такой свидетель обещал быть: но не явился. Виной проклятый туман… Вот из-за этого я предлагаю вам пять фунтов. Согласны?

– Сэр, – ответил Кинлох, – судьба была жестока со мной. Для того чтобы заработать пять фунтов, я на многое согласен.

Господин в шубе усмехнулся.

– Так я и думал! Человек, выброшенный за борт… Для моих денег лучше не надо. Не понимаю, почему вы так долго сомневались.

Шутливый тон, однако, произвел не то впечатление, на какое рассчитывал незнакомец.

– Я сказал, что на многое согласен. Но не на все. Крупицы совести у меня остались.

– Ваша совесть может быть спокойна. Будь вы добродетельной старой девой, и то могли бы принять мое предложение. Я не заставляю вас вламываться в чужой дом, или совершать насилие. Никто арестовать вас не может, потому что я веду вас в мой собственный дом. Вы мне нужны для этого дела, и за это дело я несу ответственность, а не вы. Вам довольно этого? Или нужны еще какие-нибудь объяснения?

– Нет, довольно, – ответил Кинлох с облегчением. – Раз полиции это не касается, я готов принять пять фунтов.

Незнакомец взял его под руку и повел по улице. Шли молча. Войдя в какую-то усадьбу и поднявшись на крыльцо, господин в шубе открыл дверь своим ключом. Судя по размерам двери, это был главный вход. Кинлох прошел по коридору в кабинет. Комната была большой и обставлена хорошей мебелью. В камине горел огонь. Хозяин провел ночного гостя во вторую комнату, отделенную от первой широкой аркой и усадил в кресло за ширмой.

– Вот ваше место, – сказал он. – Роль бессловесная. Все, что от вас требуется, это обнаружить свое присутствие, когда я подам знак. Тогда вы пошуршите газетами и уроните несколько книг на пол. Но ни в коем случае вы не должны показываться или говорить. Помните так же, – его рука легла на плечо Кинлоха, – возможно, что я вообще не подам знака. Тогда сидите смирно и не шевелитесь!

– Какой будет знак?

– Три удара карандашом по столу. Сейчас прорепетируем.

Было ясно, что хозяин приготовил все заранее. Услышав три удара, Кинлох с шумом смял газетный лист и сбросил книгу на пол. Хозяин вернулся, вполне довольный, и сунул в руку Кинлоха новенькую бумажку.

– Вот сомните теперь это, шуршит гораздо приятнее… Не правда ли?

Кинлох с удовольствием сложил бумажку в пять фунтов и спрятал. Он заметил, однако, что шуршание газеты может не дойти до слуха посетителя во время разговора. Расстояние слишком велико.

– Пожалуй, вы правы, – согласился хозяин. – В таком случае, лучше кашляните. Погода сырая, кашель вполне уместен. Это хорошая идея! Покашляйте несколько раз (после того, как подам знак, конечно), чтобы напомнить о вашем присутствии.

После этого он ушел, оставив Кинлоха одного. Куда он ушел и что делал, Кинлох не знал. Да это его и не интересовало. С наслаждением мечтал он о том, как истратит пятерку. Новенькая, плотная бумажка приятно хрустела в пальцах. Сколько времени прошло, он не знал. Но судя по тому, сколько вещей он мысленно успел купить на эти деньги, условленные полчаса кончились.

Вдруг из дальнего конца комнаты донесся шум голосов. Хлопнула дверь. Кинлох вздрогнул и насторожился. Задвигались стулья. Неизвестные посетители уселись. Звякнул стакан. Хозяин угощал гостя или гостей.

Кинлох с трудом улавливал обрывки разговора. Хозяин и гость беседовали вполголоса. Беседа шла мирно. Удобно развалившись в кресле и ловя одним ухом звуки из соседней комнаты, Кинлох блаженно размышлял о свалившейся с неба удаче.

Затем вдруг разговор оживился, стал резче. Кинлох насторожился и приготовил газету. Голос говорил гневно, с ненавистью:

– Вы думаете, что поставили меня в безвыходное положение!

Кинлох моментально понял: шантаж.

– Все зависит от вас.

– Каким образом?

– Что вы?! Вы человек из общества и должны понимать, что вопрос лишний.

– Лишний? Да… но не с таким дьяволом, как вы!

– Не с дьяволом и не с ангелом, а с деловым человеком, готовым выслушать разумное предложение. Не говорите, будто я застал вас врасплох.

– Разумеется, нет. Я приготовился.

Что-то в тоне этих слов заставило Кинлоха вздрогнуть. Гостю ответил спокойный смех.

– В таком случае, не будем терять времени и приступим к делу.

Хозяин подчеркнул эти слова тремя ударами по столу. Кинлох немедленно отозвался, как было условлено. Продрогнув в тумане, он кашлянул вполне натурально.

– Что это?

– Это значит, что мы не одни, – произнес насмешливый голос хозяина. – Я тоже приготовился к сегодняшней встрече.

Наступила пауза. Гость, видимо, взвешивал новое положение, связанное с присутствием Кинлоха. Размышлял он недолго.

– Ага, вот значит как? Но это вам не поможет, сударь!

Собеседники вскочили. Стакан опрокинулся и со звоном покатился по полу.

– Назад, назад!..

Дикий, пронзительный крик хлестнул по нервам Кинлоха. Инстинктивно он бросился туда, где падали стулья и столы от сцепившихся тел. Человек, нанявший его, отступал в его сторону, зовя на помощь. Но прежде, чем он сделал шаг, он услышал звук более страшный, чем крик ужаса или боли – глухой, короткий стон и падение тяжелого тела на пол… В темноте Кинлох наткнулся на ширму, запутался в ней, потерял равновесие. Встав на четвереньки, он шарил обеими руками по полу, стараясь найти трость, единственное оружие: руки наткнулись на что-то теплое и влажное.

– Ага, крыса вылезла из норы! – произнес злобный голос.

Незнакомец шел к нему. Шел медленно и тяжело, будто был ранен или ушиблен опрокинутой мебелью. Кинлох бросился к стене, смутно надеясь найти окно или дверь. Слыша шаги противника за спиной, он инстинктивно увернулся от протянутых рук. В комнате стало тихо. Так тихо, что в темноте Кинлох слышал быстрое дыхание врага. Да, этот человек, несомненно, сам был ранен в схватке. Он дышал неровно, спотыкался.

Вдруг тишину пронзил женский крик:

– Нет, нет… Не надо!

Ошеломленный неожиданностью, Кинлох остановился. В то же мгновение человек навалился на него. Рука схватила за волосы, оттянула голову назад. Безумец обладал нечеловеческой силой.

– Все равно, одним больше, одним меньше! Один ответ…

В ужасе Кинлох упал на колени и взмолился, повторил слова женщины:

– Нет, нет… Не надо! Посмотрите на меня, я…

Что-то ударило в голову. В глазах блеснули искры и потонули во мраке. Глухо простонав, Кинлох свалился на пол.

Глава II

Неизвестно, сколько времени спустя Кинлох очнулся. Ему казалось, что он медленно выплывал из бездны на поверхность. Первым сознательным впечатлением был ровный, ворчливый и непрерывный шум, непонятного происхождения. Было похоже, что шумела голова. Вспомнился страшный удар. Кинлох чувствовал себя отвратительно. Тело ныло и болело. Он сделал инстинктивное движение, чтобы сменить позу, и понял, что лежит на спине. Испугавшись, он вновь застыл неподвижно, ожидая второго удара. Но удара не было. Он все же не двигался. Если не будет шевелиться, на него, может быть, не обратят внимания.

Лежал он так долго. В голове проносились отрывочные мысли о скверной, дурацкой истории, в которой он очутился. Произошло убийство. Достаточно проявить малейший признак жизни, чтобы убийца закончил дело. Притаившись, сознавая страшную опасность, Кинлох старался уловить на слух движения врага.

Трудно что-нибудь услышать из-за этого непрерывного, жужжащего шума в голове. Он старался вслушаться сквозь шум и не мог. Было холодно и сыро. Совершенно такое же ощущение, как в Ла Буазель, где он пролежал раненый на поле всю ночь.

Была, однако, разница. Тогда он не испытывал злобы к тому, кто свалил его наземь. То была схватка не на жизнь, а на смерть, в равных условиях. Теперь же он сознавал себя беспомощным, беззащитным в руках рассвирепевшего убийцы. Стыдно было вспомнить, что он молил о пощаде. Стыдно, мучительно лежать, сознавая неспособность к борьбе. Умирать, как собака, в темном углу. Беспомощно встречать такую смерть? Лучше было умереть тогда в Ла Буазель. По крайней мере, умер бы, как мужчина. А так тошно, холодно, страшно… Вдруг сознание пронзила мысль: не лежит ли он слишком долго… дольше, во всяком случае, чем нужно стоящему над тобой человеку, чтобы проверить, жив ли ты или мертв? Зашевелилась надежда. Вспомнив, что он упал около стены, Кинлох осторожно протянул правую руку.

Рука тронула не стену, а нечто, от чего из груди вырвалось изумленное восклицание. Тотчас над ухом металлически что-то щелкнуло, будто кто-то взвел курок револьвера.

– Черт! – простонал он, испугавшись, что выдал себя.

Чья-то рука легла на его плечо.

– Не бойтесь. Вам больше ничто не грозит.

Это был женский голос. Голос женщины, пытавшейся остановить убийство.

– Он ушел? – прошептал Кинлох.

В ответ вновь послышалось металлическое щелканье.

– У вас револьвер, – сказал он и, подняв руку, почувствовал, что его голова и лицо обвязаны бинтами.

– Нет, это электрический выключатель. Я повернула, чтобы посмотреть, в порядке ли вы. Постарайтесь заснуть. Я должна смотреть на дорогу.

Но ему было не до сна. Он лежал, стараясь понять ее слова. Почему она должна смотреть на дорогу? Шум в голове мешал думать. Непрерывно гудела буква «ррррр…» и так быстро, что ее не могли выговорить человеческие губы.

Наконец, он сообразил. Боль была в голове, а шум шел снаружи.

Кинлоху стало ясно, что это жужжал автомобиль. Слова женщины об электрическом выключателе и о дороге стали сразу понятны. Она везла его куда-то. Они покинули дом и находились на какой-то дороге!

Осознание произвело мгновенные изменения в Кинлохе. Пока он думал, что шум стоял в голове, он испытывал беспредельную слабость. Теперь он вдруг ободрился, повеселел, с удовольствием вслушиваясь в тихое, ровное рычание. Было приятно знать, что опасность миновала, что его увозят от убийцы. О женщине и о том, куда его везут, он не думал: он даже не спрашивал себя, кто эта женщина. Жадно вслушивался он в старательную, торопливую работу мотора. Машина была почти живым существом, уносившем его от смерти. Слава Богу! Теперь не опасно… спасен…

Следующей вещью, которую помнил Кинлох, был звон… звон колокола на церковном соборе. Колокол пробил шесть раз, с равными промежутками времени. Странно, что маленький город имел такую хорошую колокольню. Потому что город был маленький. Эхо мотора, отражавшееся на улицах, длилось недолго: снова наступила тишина, когда автомобиль выехал на шоссейную дорогу.

Потом он часто цеплялся за это воспоминание. Но в ту минуту душе было не до звона. Кинлох переживал мучительный стыд. Женщина слышала, как он молил о пощаде, как блеял, как баран, от страха… Ничего более позорного не бывало с ним в жизни. Жалость женщины звучала обидой, в ней чувствовалось презрение.

Опять послышался металлический щелк.

– Вы опять зажгли свет, – простонал он невольно. Он не желал, чтобы она видела его в эту минуту.

– Нет, я потушила фары… Скоро будет день.

Они, видно, ехали по лесной дороге, потому что Кинлох слышал теперь чириканье птиц. Начинался рассвет. Кинлох, лежал и слушал. Воздух был свежий, но сухой. Через некоторое время птичье щебетанье утихло, оставшись позади.

Женщина заговорила снова:

– Зачем вы связались с этим негодяем? Лицо у нас… не похоже на преступника.

После блаженных мыслей о женщине и автомобиле, вопрос поразил его и обидел.

– Разве достаточно светло, чтобы видеть это? – спросил он насмешливо.

Она, как будто, не сразу поняла.

– Если вы сядете и посмотрите, то увидите, что уже день… вокруг нас лес… и… птицы. Но, – прибавила она, сменив тон, – вряд ли вас такие вещи интересуют.

– Да… нет… не сейчас.

– А обычно интересуют? Я хотела бы думать, что вы не совсем пропащий человек.

Тон ее обозлил Кинлоха.

– Слушайте, – сказал он резко, – вы о душе моей не мучайтесь. Нравственность моя не лучше моей внешности.

Невольно он спрашивал себя теперь, кто эта женщина. Его нерешительный ответ она истолковала по-своему и подумала, что упоминание про природу тронуло в нем лучшую часть души. Значит, она считала его негодяем, злодеем? Правда, забинтованный, небритый и немытый, в порванной одежде он должен был выглядеть неважно. Особенно, в лучах нарождающегося утра. Контраст легко представить. Но, все-таки, считать злодеем! Самолюбие Кинлоха было раздражено.

Он молчал. Женщина тоже больше не говорила. Кинлох размышлял. Когда автомобиль свернул с шоссе и, замедлив ход, выехал на боковую дорогу, он решил, что имеет право задать вопрос:

– Куда вы меня везете?

– Теперь недалеко… Я высажу вас на дороге.

– Высадите на дороге! Зачем?

– Чтобы избавиться от вас… вы должны быть благодарны за участь, которой не заслуживаете.

Это напомнило ему про действительность.

– Он умер?

– О, да. Но есть вещи похуже смерти, вы знаете.

Кинлох внутренне содрогнулся. Уж не намекала ли она на его недостойное поведение, когда он молил о пощаде.

– Вот как? – усмехнулся он. – Интересно, что он думает теперь об этом. За это полагается виселица, вы знаете?

– Вам она, во всяком случае, не грозит… если не попадете в полицию.

– Понимаю, все это делается, чтобы спасти убийцу. Вы думаете, что я видел его, и ради него стараетесь убрать меня подальше. Тоже нашли свидетеля! Одним словом, выбрасываете меня на дороге?

После паузы женщина холодно ответила:

– Да, я заинтересована в его безопасности. Вы должны быть благодарны за это Богу, потому что иначе вам было бы еще хуже.

Это был опять намек на его преступную натуру. Видно, она считала случайностью, что не он совершил убийство. Обозленный Кинлох сделал усилие и сел.

– Ваша заботливость об убийце прямо трогательна, – усмехнулся он. – Не понимаю, как вы могли связаться с таким человеком… вы, кажется, имеете такие высокие понятия о нравственности, любуетесь солнечным восходом и пением невинных птичек?

Слова задели ее. Он слышал, как она глубоко вздохнула. Видно, она хотела что-то сказать, но промолчала. Когда автомобиль въехал на гору и начал спускаться вниз, она заметила:

– Во всяком случае, я спасла вас от ареста и, может быть, от смерти. Естественно, я хочу, чтобы мои усилия не пропали даром и чтобы вы оказались не таким дурным человеком, как я думаю.

– Высаживайте меня здесь, – грубо сказал Кинлох. – Ваша проповедь мне надоела.

Тотчас шаркнули тормоза, машина стала.

Кинлох нащупал дверную ручку, но не мог открыть. Она отстранила его и распахнула дверцу. Неловко Кинлох вылез на дорогу.

– Черт! – пробормотал он, – деловая вы женщина, я вижу. Сколько вам лет?

– Меньше, чем это может казаться сегодня утром.

Стоя против нее на дороге, Кинлох громко рассмеялся. Он сейчас скажет ей такое, от чего она ахнет. Забавно будет поразить ее.

– Если бы вы были умнее, вы просто отвели бы машину в гараж, а сами пошли бы спать: отвозить меня так далеко не было смысла.

– Китти ничего не имеет против.

– Китти? – удивился он.

– Так я называю свою машину. Хорошая Китти, на нее можно положиться.

Беспечный ответ и то, что пришлось задержаться со словом, которое должно поразить ее, опять наполнили Кинлоха раздражением. Он оперся рукой на крыло машины и спросил нагло:

– А на вас можно?

Щелкнул рычаг переключения скоростей. Мотор загремел на холостом ходу.

– Будьте добры отойти в сторону, – сказала женщина холодно. – Я оставляю вас…

Но Кинлох не отпускал крыла и стоял прямо перед ней.

– Я хочу, чтобы вы знали одну вещь, – объявил он со сдержанным злорадством. – Я никогда не видел убитого и не видел того, который… который убил, поэтому, опасным свидетелем я быть для вас, все равно, не мог.

– Неправда! Для этого нужно было быть совершенно слепым.

– Верно, – повторил он, – для этого нужно быть слепым.

Прошла секунда или две, прежде чем она поняла. Потом вдруг мотор перестал шуметь, будто нога съехала с акселератора.

Кинлох чувствовал, что женщина смотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Слепой, – прошептала она. – Боже!.. это… не может быть… не может быть! Я сама, значит, слепая, если не заметила этого.

– Более проницательные взгляды, чем ваши, – рассмеялся Кинлох с горечью, – не заметили этого вчера ночью, потому что был туман. Все вы вели себя, как слепые.

Женщина, казалось, не слушала.

– Боже, что же теперь делать? Что делать? – шептала она, глядя в невидящие глаза человека на дороге.

Ужас в ее голосе поразил Кинлоха. Не все ли ей равно, слепого или зрячего высаживать в поле? Наоборот, она должна чувствовать себя в большей безопасности. Он вспомнил про человека в меховой шубе. Тот обрадовался, узнав, что он слеп. Рассмеялся даже. Так и ей следовало бы. Правда, она совершила бесполезное путешествие, всю ночь зря гоняла автомобиль по дорогам, зато теперь может быть спокойна. Почему же она молчит? Почему не уезжает? Слепота Кинлоха должна быть хорошей вестью для нее и для… Слух слепого вдруг поймал необычный звук: женщина плакала.

Глава III

Это было так неожиданно и совершенно непонятно, что Кинлох растерялся. Не такого поведения он ждал от нее. Вела она себя хладнокровно, уверенно, расчетливо, и он почти не сомневался, что имел дело с пожилой, опытной женщиной или с девушкой той современной породы, которой неизвестны добрые чувства даже к самим себе. Она была крепкой натурой, это, несомненно. Но вот, оказывается и ее прорвало. Стоя около нее и не зная, что сказать, он услышал вдруг гудок автомобилиста на дороге.

– Кто-то едет, – предупредил он поспешно. – Возьмите себя в руки.

Сам он опустился на колени около заднего колеса, сделав вид, будто что-то поправляет. Если она не успеет утереть слезы, пусть проезжий думает, что отчаяние вызвано неисправностью в машине. Засунув голову под машину, он слышал, как автомобилист проехал мимо, и поднялся, когда гудок прозвучал где-то вдали.

– Он смотрел на вас, – шепнул женский голос.

– Кто это?

– Полисмен… деревенский полицейский объезжает округу.

Неприятно, что с полицией пришлось встретиться так быстро после ночных событий. Плохое предзнаменование. Но Кинлох был доволен уловкой, благодаря которой укрылся от полицейского взгляда.

– Я сделал вид, будто надувал шину.

– Тогда нет ничего удивительного, что он обернулся и смотрел на вас. Разве вы не заметили, что это литые шины?

Он протянул руку и проверил. Никогда раньше не приходилось ему слышать про автомобили на литых шинах.

– Лучше скорее уехать, – сказала она, открывая дверцу. – Это плохое начало.

– Полиция, наверное, ничего еще не знает.

– Нет, но когда узнает, то полисмен вспомнит про нас.

Кинлоха удивила ее уверенность.

– И! – пожал он плечами. – Дело, может быть, нашумит немного в Илинге, а потом…

Странный звук прервал его, Кинлох не верил ушам. Она смеялась. Но ей не было весело. Это он ясно почувствовал. Смех оборвался внезапно.

– Чего вы смеетесь? – спросил он резко. – Смеяться нечему.

– Я не смеялась.

Кинлох почувствовал подозрение.

– Ведь, это было в Илинге?

– Да.

– Ну?

– Если бы… если бы шум поднялся только в Илинге! – вздохнула она.

Кинлох помолчал и сказал:

– Уезжайте… Вы, как будто, не плохая женщина, а мое общество слишком опасно.

– Нет. Я не могу оставить вас здесь.

Голос звучал решительно. Но Кинлох подумал, что она говорит так из женской слабости, не отдавая отчета в опасности.

– Милая, взгляните на меня, а затем посмотрите на себя. Ну, разве мы пара… чтобы вместе сидеть в автомобиле? Всякий обратит на это внимание. Разница слишком бросается в глаза.

– Тогда нужно как-нибудь разницу сгладить. Во всяком случае, оставить вас здесь я не смею. Вас поймает полиция.

Кинлох стоял, сознавая, что боль в голове мешает ему обдумывать положение. Пока он размышлял нерешительно, женщина крикнула:

– Боже мой, этот полисмен возвращается сюда. Я так и думала. Садитесь скорее!

Кинлох влез в машину и ощупью нашел место. Машина рванулась и полетела стрелой.

В течение получаса они молча носились по дорогам. Кинлох боялся, что от неосторожного слова нервы женщины опять разыграются. По ухабам и особенностям дороги он понял, что они давно съехали с шоссе. Наконец, она начала дышать спокойнее и слегка замедлила ход. Кинлох недоумевал, чем все это кончится. События развивались с необыкновенной быстротой.

– Куда вы меня везете?

Она ответила твердо:

– Туда, где я сама собираюсь остановиться на некоторое время… маленькая глухая деревня на вершине этого холма. Усадьба, окружена большим парком и чугунной решеткой. От нее до деревни около мили. Нас никто не заметит.

– А потом?

– Там есть дом… моих знакомых, которые проводят там лето. Старуха-соседка хранит ключ. Она знает меня и пустит. Вам придется пожить там несколько дней, пока вы поправитесь, и мы узнаем, что случилось, и напала ли полиция на какой-нибудь след… О том, что вы там будете жить, никому знать не нужно.

– Как называется деревня?

Она промолчала в нерешительности.

– Не хотите говорить?

Так как она продолжала молчать, то он прибавил с усмешкой:

– Ладно! Я знаю, что это недалеко от Чичестера.

Слова слепого поразили ее и испугали.

– Почему вы так думаете?

– По колокольне, часы на которой пробили шесть, и по времени, которое прошло с тех пор. Кроме того, мы все время поднимаемся с холма на холм, а может это быть только в Суссексе.

Помолчав, она сказала:

– На вашем месте я не пыталась все это разузнать.

Было ясно, что она решила сообщать ему как можно меньше информации. Хорошо, пусть так и будет. После слез и волнения, она, очевидно, пришла в себя. Принимая меры предосторожности, она учитывала теперь слепоту пассажира.

Близ деревни она высадила его на опушке рощи и уехала разговаривать со старухой. Задача, видно, была нелегкая, потому что отсутствовала она около двух часов. Вернувшись, она принесла еду. Старуха, тем временем, приводила дом в порядок. Неожиданный визит не удивил ее. Городская публика вообще ведет себя странно, даже когда не вполне сходит с ума. Все это она рассказала, пока Кинлох с аппетитом уплетал бутерброд с холодным мясом. Но говорила она так, что при всем желании догадаться о том, куда она привезла его, он не мог.

– Как называется деревня? – спросил он, забыв, что раз уже не получил отказ.

– Я называю ее Минни.

По ее тону он понял, что так деревню никто, кроме нее, не называет.

Он обратил внимание еще на одну вещь: говорила она быстро и много, но временами слова обрывались. Видно, она напряженно о чем-то думала. Мысли были нервные, тревожные и спутанные. Во время пауз из глубины рощи доносился топор дровосека.

Пройти в дом, разумеется, Кинлох не мог до наступления темноты. Стало быть, придется в роще ждать сумерек. Когда женщина ушла, ничто не мешало предаться размышлениям. Мысль вернулась к событиям в Илинге. С какой целью человек в меховой шубе шантажировал другого? Бомон – вряд ли это было его настоящее имя – писец попрошайка с Раутон-стрит, рассказывал множество историй на эту тему. Нет, сам Бомон шантажом не занимался. Он признавался, что кишка у него «слишком тонка». Но по нынешним временам, это самое прибыльное дело. Хотя опасное. Бомон говорил еще одну вещь: почти во всех случаях шантажа бывает замешана женщина. Женщина из высшего света, готовая выложить большие деньги, чтобы спасти свою репутацию. Мысль Кинлоха обратилась на ту, которая только что оставила его. Не из-за нее ли и вышла вся история? Она, очевидно, знала, для чего мужчины встретились ночью. Но вмешалась слишком поздно. Туман задержал, вероятно. Человек, несомненно, явился с намерением убить. Человек, способный убить одним ударом, – а Кинлох слишком часто слышал предсмертные вздохи, чтобы не сомневаться, что хозяин испустил дух от первого же удара – берет нож только тогда, когда идет заведомо на мокрое дело.

Кинлох с содроганием вспомнил, что его рука попала в лужу крови через секунду после удара.

При этой мысли он выронил трубку изо рта и сел под деревом. Не оставил ли он там следов? Человек, сознательно предпочитавший бесшумный нож громкому револьверу, сумел, разумеется, скрыться бесследно. А Кинлоху было не до того… Со страхом он вспомнил, что на месте преступления осталась трость.

Да, конечно, безопаснее переждать где-нибудь несколько дней. Какая ни была бы глухая деревня, а газеты все-таки приходят. Тут в безопасности можно будет следить за развитием следствия. Никто не видел, как они приехали сюда, и никто не будет знать об его присутствии в усадьбе. Так, по крайней мере, она сама сказала. Это хорошо, потому что так он, может быть, узнает подробнее о деле. О деле и о ней самой. Любопытство разбирало Кинлоха. Первое чувство антипатии прошло. Женщина была не такой, как он думал вначале. Во всяком случае, разобраться ближе не мешает.

Холодно и неуютно лежать на траве под деревом. Но в жизни Кинлоха бывало и хуже.

Утешала мысль, что, пусть январские дни прохладные, но зато короткие.

Глава IV

Очнулся он от шороха шагов в траве и понял, что задремал. Легкая рука тронула его плечо.

– Идем, – тихо сказал женский голос, – теперь можно.

– Темно? – удивился он.

– Да… уже ночь.

С трудом поднялся он и размял руки и ноги, затекшие от холода и долгого лежания. Рана на голове заныла. Взяв Кинлоха под руку, женщина уверенно повела его сначала по полю, потом по дороге.

Шагая рядом, он слышал, как взволнованно билось ее сердце. Она боялась новых опасностей или вспоминала о событии в Илинге? Через несколько минут они вошли в ворота усадьбы.

– Теперь быстрее, – шепнула она, – тут открытое место, и нас могут увидеть.

Рука ее сжалась крепче на плече Кинлоха. Быстро увлекая его вперед, женщина оглядывалась с испугом. Вокруг стояла тихая, неподвижная ночь. Жители деревни Минни, наверное, уже легли спать. Не зная, куда его ведут, и что ждет его в неизвестном доме, Кинлох испытывал неприятное, тошнотворное чувство. Прежде, чем он успел разобраться в этом, он очутился на крыльце.

Впустив его в дом и закрыв дверь на цепь и чугунные засовы, женщина вздохнула с облегчением. Обессилев от волнения и страха, она упала в кресло. Предоставленный самому себе, Кинлох ощупью нашел стул. Мебели в комнате было мало. В камине горел огонь. Кинлох с наслаждением впитывал в себя тепло от пылавших поленьев. Согретая кровь начинала циркулировать. Головная боль утихла. Кинлох возвращался в нормальное состояние.

Первой заботой женщины после того, как она передохнула, было перевязать его раненую голову. Она сняла бинты, состригла ножницами волосы вокруг раны, тщательно промыла и снова наложила повязку. Действовала она, как опытная медсестра. Вероятно, работала где-нибудь сестрой милосердия во время войны. Затем по звукам Кинлох догадался, что она приступила к приготовлению ужина.

Несколько минут спустя, когда он грел руки возле камина, она подошла и опустилась на колени около пламени.

– Как вы себя чувствуете?

– Подобно баранине, размораживаемой на огне.

Этим он хотел сказать, что ему все еще было холодно. Но она больше обратила внимание на первое слово и заметила:

– Вы не должны винить себя за то, что случилось.

Голос ее звучал моложе, чем раньше.

Винить себя! Вот уж действительно! Хотел бы он, чтобы человек, ударивший его, пришел сюда. Он поговорил бы с ним насчет вины. Рано или поздно он, все равно, сведет с ним счеты… Он задаст ему такую взбучку, что тот будет помнить! Но о своих намерениях слепой молчал.

– Именно, как баран, – сказал он. – Отвратительная роль…

Она поправила поленья в камине. По ее механическим движениям было понятно, что она серьезно размышляла. О чем?.. Поднявшись с колен, она молча оставила его.

Кинлох напряженно прислушивался, пытаясь узнать, нет ли еще кого-нибудь в доме. Первым чувством, вернувшимся к нему после того, как он пришел в нормальное состояние, было любопытство. Его интриговала эта женщина. То, что она с головой замешана в это истории, было ясно. Ясно было так же, что она увезла его для того, чтобы облегчить положение убийцы. Стало быть, она была, если не преступницей, то соучастницей. Интересно, кто она такая и как выглядит. Об этом он сейчас думал больше, чем о ее роли в илингской трагедии. У людей, потерявших зрения, прочие чувства приобретают необыкновенную остроту. Слух улавливает звуки, недоступные нормальному человеческому уху, осязание обладает силой ясновидения. К этому нужно прибавить острое воображение и память. Люди, считающие слепых беспомощными существами, ошибаются. Они правы, поскольку речь идет об одном из пяти чувств: зато в отношении четырех других слепые имеют преимущество.

Можно было подумать, что Кинлох, стараясь представить себе образ этой женщины, ставил невозможную задачу. Он не разделял такого мнения. Наоборот, многое уже было ясно. Сидя около камина, он спокойно и методически искал ответы на разные вопросы. Никакого чувства признательности он не испытывал. Если она вытащила его из трудного и опасного положении, то сделала это не ради него, а в своих собственных интересах. Она боялась оставить в Илинге неудобного свидетеля. Полиция, арестовав Кинлоха, могла бы поверить его рассказу. Тогда положение ее друга и ее собственное могло стать чересчур опасным.

Женщина, по-видимому, много думала и никак не могла успокоиться. Почему она привезла его в деревню Минни? Потому, вероятно, что с этим домом связаны воспоминания о счастливом прошлом, и тут легче, и спокойнее думать о настоящем. Ответить на этот вопрос Кинлох, впрочем, не мог. Женщина была не расположена к откровенности. Наоборот, было ясно, что она старалась говорить, как можно меньше. Видно, она не переставала наблюдать за невольным гостем, потому что после ужина, когда он хотел вернуться к камину, она решительно взяла его под руку и вывела из комнаты.

– Пора спать, – сказала она. – А дальнейшие планы можно обсудить завтра.

Утром Кинлох убедился, что даже в этой одинокой усадьбе нельзя считать себя в безопасности. Очень рано его разбудил громкий стук в дверь. Пора завтракать. Голос женщины звучал решительно и нетерпеливо: она привыкла командовать. Но ему не хотелось так рано вставать. Давно он не нежился в такой мягкой, теплой постели. А когда он встал и потрогал рукой щетину на подбородке, всякая охота выходить из комнаты пропала. Он рад был, что не мог видеть в зеркале, на что стал похож.

За завтраком она сказала, что скоро придет старуха, делать уборку. Ему придется просидеть часа два взаперти в пустой комнате. Так, как старухе известно, что комната пуста, убирать ее она не будет. Посидеть взаперти, разумеется, не трудно, но все-таки… Положение, оказывается, не было так просто. Не успели они покончить с завтраком, как старуха уже стучалась на крыльце. От желания угодить, она пришла раньше времени. Кинлоха поспешно втолкнули в тесный чулан где-то в конце коридора. Дверь за ним захлопнулась, в замке повернулся ключ. Кинлох слышал через дверь, как вошла старуха.

– Доброе утро, мадам. Я пришла пораньше, потому что думала, не случилось ли чего после первой ночи.

– Вы очень милы миссис Спеддинг. Но что могло случиться? Вы думали, что я могла сжечь ветчину или пролить молоко?

Миссис Спеддинг усмехнулась.

– Нет, барышня, я не думала… Но я не знаю, умеете ли вы готовить. Я думала, что, может быть, вам страшно было спать одной в доме, особенно после всех этих историй с ворами и грабителями, о которых пишут в газетах.

Молодая женщина рассмеялась. Кинлох знал, что она стояла, прислонившись спиной к двери чулана, и боялась явившуюся уборщицу больше, чем миссис Спеддинг могла предполагать. Боялась она так же и того, что могла нечаянно выболтать словоохотливая старуха.

– Ну, видите, а мне не было ни капельки страшно, – ответила она храбро.

Но по сорвавшемуся голосу Кинлох понял, что она дрожала от ужаса. Старуха, однако, ничего не замечала.

– Нет, барышня… простите, барыня… все-таки, цвет лица у вас другой. Бледная вы какая-то. Вчера я думала, что это с дороги, а сегодня вижу, что вообще пропал ваш румянец. Уж не больны ли вы?

Голос старухи вдруг оборвался. Наступила жуткая пауза. Раздался робкий, испуганный вопрос:

– Что, с вами, миссис Спеддинг?

– Я думала, вы одни приехали.

Что увидела старуха, Кинлох не мог понять. Ясно было, что игра провалилась.

– Почему вы думаете, что я не одна?

– Стол накрыт на двоих… две чашки от кофе!..

После новой паузы старуха рассмеялась.

– Ага, я понимаю… Вы вчера пили кофе и не убрали. Вот это вчерашняя чашка, а вот это сегодняшняя…

– Я вчера очень устала, миссис Спеддинг.

Старуха зазвенела посудой, приступив к уборке. Кинлох напряженно прислушивался, ожидая нового замечания. Старуха должна была видеть, что обе чашки не успели остыть.

– Тут вы, даст Бог, быстро поправитесь, – болтала миссис Спеддинг. – Помните, как вы гуляли, когда были девочкой?

Она вздохнула и продолжала растроганным голосом:

– Мы не забыли вас, мисс Стелла. Господи, что тут было в деревне, когда увидели в газетах вашу фотографию по случаю свадьбы! Толпат – вы помните Толпата, который служит на почте? – читал газету и даже не понял, что это вы. Разве у мужчин есть глаза? Как только миссис Пребль увидела фотографию, она сразу сказала: «Да это наша мисс Стелла!» Она сразу же вырезала снимок и потом всем показывала. Очень хорошая фотография, помните? Вы выходите из церкви в подвенечном платье, а перед вами стоят офицеры и держат над головой обнаженные шпаги. И лицо у вас было такое счастливое, такое счастливое! По одной улыбке нельзя было не узнать вас. Я как увидела улыбку, так сейчас же сказала: «Господи Боже, да это…»

Дверь чулана, в котором сидел Кинлох, слегка треснула от тяжести прислонившегося тела. Слух его поймал звук, похожий на вздох или глухое рыдание. Миссис Спеддинг, занятая уборкой и собственной болтовней, ничего не слышала.

Старуха вернулась с кухни, продолжая говорить:

– Джейн Пребль положила фотографию в молитвенник, чтобы все в церкви видели. Вы не можете себе представить, что творилось в воскресенье. Люди стояли целой толпой. Фермер Нокс первый взял фотографию, а другие смотрели через его плечо. Раньше, чем он надел очки, на нос, кто-то прочел подпись под снимком и закричал: «Да это наша мисс Стелла!» Тогда он тоже прочел и всем показал: «Смотрите, – говорит, – это, правда, мисс Стелла. Кто бы сказал, что эта знатная леди скакала когда-то, как мальчишка, на моем пони Буллере?» А старый Джек Уич сказал: «Да, всегда она была сорви-головой. Не поверишь теперь, что я ее два раза ловил в саду, когда она воровала у меня вишни и яблоки». Тут Боб Эймс тоже что-то вспомнил, а бабы затрещали как сороки. Но старый Нокс снял очки и сказал: «Мало ли что было, теперь она настоящая леди. Смотрите, за какого красавца-парня вышла замуж!» А Джейн Пребль вырвала у него из рук фотографию и возмутилась: «Да как ты смеешь так говорить! Это же барон! Мужиком ты был, мужиком и остался!» Вот как она ему ответила… Язык у нашей Джейн такой, что она всякому рот заткнет.

Старуха, видно, что-то заметила. Потому, что словесный поток вдруг оборвался. Наступила пауза.

– Вы плохо себя чувствуете, барыня… простите, миледи, я хотела сказать…

Миссис Спеддинг была поражена и встревожена.

– О, нет… просто я… Да… я немного устала после вчерашнего. Дайте мне воды, пожалуйста…

Старуха поспешила на кухню. В то же мгновение дверь чулана раскрылась. Кинлох был схвачен за руку и водворен в одно мгновение обратно в свою комнату, по другую сторону коридора. От поспешности у него захватило дыхание. Женщина, которой только что едва не стало дурно, оказывается, притворялась. Напрасно он испытывал сочувствие. Внезапная слабость и просьба принести воду, были придуманы для того, чтобы остановить опасную болтовню и убрать миссис Спеддинг на минуту из коридора. Она не доверяла ему. Она отказалась сообщить название деревни. А теперь прибегла к обману, чтобы заткнуть рот старухе… Симпатия, которую Кинлох начинал испытывать, рассеялась. Поэтому, когда старуха ушла, он спросил:

– Итак, вас зовут Стеллой?

– Да.

– Стелла значит «звезда».

– Да.

– Я не знал, как обращаться к вам: довольно неудобно иметь дело с особой, которая не только безымянна, но и невидима.

– Можете называть меня Стеллой.

– А я не желаю. Звезда ничего не значит для слепого… не существует.

Она промолчала.

– Старуха называла вас «миледи», – напомнил он. – Так, пожалуй, лучше.

– Это ничего не значит: просто крестьянская вежливость…

– Стало быть, раз я не знаю вашей фамилии, мне придется звать вас Стеллой?

– Обстоятельства так сложились, что я даю вам это право.

– Гм! Не слишком ли это фамильярно после одних суток знакомства?

Ответа не было.

– Одним словом, мне не полагается ничего знать?

– Чем меньше будете знать, тем лучше.

– Лучше для кого?

– Для вас.

– Ага! Угроза?

В ответ хлопнула дверь. Она вышла из комнаты.

Глава V

С этого дня началась молчаливое противодействие. Обиженный недоверием и, презирая предостережения, Кинлох решил выяснить все, что можно, насчет трагедии в Илинге и людей, замешанных в этом событии. Женщина, как будто, продолжала воображать, что знать он может лишь то, что ей самой угодно будет сказать.

Он не пользовался разрешением называть ее Стеллой. Когда приходилось обращаться к ней, он говорил «миледи», приняв при этом полушутливый тон, потому что не верил, что она имеет право на титул.

Намерение Кинлоха разобраться в деле было самым серьезным. Вывести эту публику на чистую воду было теперь его долгом. Против женщины он ничего не имел. Наоборот, она скорее нравилась ему. Рука, промывавшая ему рану, была нежна и ласкова. А он привык разбираться в людях по прикосновению. Однако, виновна ли она или невиновна в илингской трагедии, он все равно обязан узнать правду ради собственного спасения, а может быть, и в ее интересах…

Часами перебирал он в мыслях то, что уже знал или о чем с уверенностью догадывался. Почему она не оставила его в Илинге вместе с убитым? Зачем увезла? Разве не было бы лучше для нее, если бы полиция нашла его рядом с жертвой? Как он мог бы объяснить полиции свое присутствие на месте преступления? Кто поверил бы ему?.. С точки зрения полиции, дело было бы ясным: с одной стороны, убит хозяин богатой виллы, а с другой, тут же схвачен бродяга с дурной репутацией. Кто поверит, что хозяин сам привел его ночью на виллу? Да его и слушать не станут! Собственно говоря, улики против него были серьезнее, чем мог думать настоящий убийца. Орудием преступления для слепого, разумеется, должен быть нож, а не револьвер. Убийца мог бы даже сунуть ему нож в руку для большей очевидности. Тогда виселицы не миновать… Кинлох внутренне содрогнулся.

Все-таки, было понятно, почему его увезли. Ведь, его самого чуть не убили: доказательством служит рана на голове. Если бы его нашли на месте преступления, то первым вопросом полиции было бы, «кто нанес рану?» Разумеется, не мертвый! А если рана была нанесена до убийства, то так же очевидно, что Кинлох не мог ответить ударом. Значит, на месте преступления находился кто-то третий. Это обстоятельство могло внушить доверие к его рассказу.

Его рассказу? Кинлох с сомнением качал головой. Конечно, если бы его нашли в комнате, он рассказал бы все честно и откровенно. Но стоит ли являться с этим рассказом теперь? Стоит ли давать показания? Ища ответа на этот вопрос, Кинлох понял, почему его увезли из Илинга…

Несомненно, не в интересах убийцы было, чтобы полиция нашла в комнате бесчувственное тело человека, который, придя в себя, мог бы (так рассуждал убийца) сообщить подробные приметы собеседников убитого. Но убийца так же понимал, что теперь, когда его рана почти зажила, Кинлох явиться сам в полицию уже не мог. Кто поверит ему, что он был ранен во время убийства и потерял сознание? Особенно, если он вынужден будет признаться, что не знает даже названия деревни, куда его увезли!..

Со всей ясностью он видел теперь первую задачу. Узнать, во что бы то ни стало, название деревни. Необходимо, на случай возможных осложнений, точно установить, где он находился. Долго он сидел на кровати, ломая над этим голову. Впервые он с ясностью сознавал твердое намерение женщины скрыть от него местопребывание и страшную опасность, которую это на него навлекало. Отчаяния, впрочем, не испытывал. Задача не казалась безнадежной. Он помнил про колокольню с часами и маленький город, через который проезжал автомобиль. Деревня, несомненно, находилась где-то в Суссексе. Припоминалась болтовня миссис Слединг. Как легко могла она выболтать название деревни! Не выболтала, чертова старуха…

Правда, она назвала ряд имен. По фамилиям можно иногда догадаться о местности. Тильдесли, например, значит Ланкашир. Фостерсы распространены в Востершире. Типичны ли Пребль, Эймс, Толпат для Суссекса? Этого Кинлох не знал: но другие должны знать. Специалисты, наверное, сумеют определить, к какой части Англии относятся такие фамилии. Впрочем, прока от этого мало. Это как соломинка, за которую хватается утопающий. Но как иначе найти деревню, которую она называет Минни? Задача была двойной: узнать, где он находился, и узнать так, чтобы она не догадалась. Потому что если ей станет известно, что он знает, его положение может стать опасным.

Несколько дней Кинлох размышлял об этом, но был неспособен продвинуться в своих догадках.

Наконец, тайна чуть случайно не раскрылась сама. Благодаря той же миссис Спеддинг. Конечно, после первого дня Стелла приняла меры к устранению возможных сюрпризов. Но тут она просчиталась.

Ее главной заботой было, пока уборщица работала в доме, держать Кинлоха на таком расстоянии от старухи, чтобы он не мог слышать ее болтовни. Дверь его комнаты держалась на запоре. Но в это утро так случилось, что дверь была открыта, когда миссис Спеддинг вошла в коридор. Он явственно услышал ее голос.

– В вашем списке, мисс Стелла, наверное, ошибка.

– Покажите.

Послышалось шуршание бумаги.

– Не может быть, чтобы вы уже израсходовали все припасы. Разве только Бен Хоррон бесстыдно обвесил вас.

Кинлох вдруг почувствовал приближение новой, непредвиденной опасности. Почувствовала это, очевидно, и Стелла.

– Я… мне… я хотела бы иметь некоторые запасы.

– Господи, Боже мой, мисс Стелла, неужели вы так много кушаете нынче? Вот уж не сказала бы, глядя на вас! Вы сильно похудели с той поры, как я помню вас.

Молодая женщина ответила с деланным смехом:

– Разве я… плохо выгляжу, миссис Спеддинг?

Старуха почувствовала ее волнение, но истолковала по-своему:

– Миледи, насчет этого можете не беспокоиться. Вы у нас красавица. Люди говорят в деревне, что второй такой на всем берегу не сыскать. Даже у такого старика, как Джейкоб Уич, закружилась голова, когда он вчера вас увидел. А Боб Эймс прямо ест вас глазами, когда вы проходите мимо. Я сама слышала, как старый Оден говорил, что вы прекраснее царицы Савской в колеснице, которую он расписывал на стенах церкви в Бруки шестьдесят лет назад. Но я не о том думала, а я…

Старуха понизила голос, и дальше Кинлох не слышал.

Но он долго и крепко размышлял над тем, что поймало ухо. Собственно, на первый взгляд он, как будто, ничего нового не узнал. Разве только то, что миледи выглядела красавицей. Для слепого это малоинтересно. По голосу он считал ее немного старше, чем она теперь оказалась. Зато смысл трагедии в Илинге стал ясен! Бомон недаром говорил, что в основе всех преступлений кроется женщина. Такая женщина должна быть красивой. Кинлох слышал, какое впечатление она произвела на старого Одена. Это будило воспоминания о собственной молодости. В голове пробегали имена знаменитых красавиц, вроде Прекрасной Елены, Клеопатры, Марии Шотландской, чары которых сеяли разрушение и смерть.

За преступлением в Илинге крылось, значит, больше, чем он предполагал. Вода оказывалась глубже, чем он думал. Теперь больше, чем когда-либо, нужно узнать, где он находится.

Что, собственно, выболтала миссис Спеддинг? Не так уже много. Но это немногое было крайне ценной информацией. Во-первых, она назвала церковь в Бруки. Ясно и определенно. Правда, церковь могла находиться от деревни в нескольких милях: все-таки это было нечто точное, положительное. Во-вторых, старуха произнесла два или три неизвестных слова, очевидно, на местном диалекте. Кинлох запомнил их… О смысле их он догадывался, но раньше никогда не слышал. Профессиональный сыщик, однако, мгновенно определил бы по ним местность. Кинлох не имел намерения обращаться к сыщикам, но решил слова запомнить.

После этого в течение нескольких дней не было ничего нового. Вечное наблюдение со стороны женщины действовало на нервы. Она следила за каждым его движением. Однажды она вдруг сказала:

– Ну, узнали что-нибудь?

Впервые она открыто призналась в борьбе, ведшейся между ними. Судя по тону, она считала его потерпевшим поражение. Она говорила даже как будто со снисходительным сожалением, как с неразумным ребенком.

– Не много, – ответил он.

– Просто ничего!

Она явно чувствовала себя госпожой положения.

– Только то, что вы моложе, чем я думал, да еще, что вы, оказывается, красавица.

– Вы этого не ожидали? – рассмеялась она.

Кинлох заметил с угрюмой усмешкой:

– К женской красоте, как вы, вероятно, уже догадались, я малочувствителен. Головы мне вашими прекрасными глазами вы не вскружите.

Это было сказано, чтобы скрыть смущение. Он отлично знал, что она не собиралась кружить ему голову. Она вообще не считалась с ним. Он не признавал поражения, но испытывал досаду. Встав из-за стола, он вышел из комнаты. Сидя на кровати и кусая губы, он вновь долго обдумывал положение. Она издевалась над ним. Какая самоуверенность? Можно подумать, что она, правда, держит его в кулаке. Ладно, он подождет, пока… Внезапная мысль пришла в голову с такой силой и ясностью, что Кинлох вскочил с кровати. Его осенил гениальный план!

Вечером, спустив шторы на окнах, они сидели в креслах перед камином. Сильный холодный ветер шумел в саду. Даже если бы кто-нибудь бродил под окнами, то не мог слышать их голосов.

– Я думаю о том, какой у меня должен быть ужасный вид, – сказал Кинлох после молчания.

– Вас никто не видит, кроме меня.

– Дело не в том, что мне неловко. Но не думаете ли вы, что будет опасно, если кто-нибудь застанет меня в таком виде?

– Опасно?

– Оборванец в вашем доме…

– Вас никто не увидит.

– Это может выйти случайно. Нельзя ручаться. Во всяком случае, это риск, которого следует избежать. Вы могли бы достать мне новую одежду.

Он почувствовал на себе недоуменный взгляд, когда в руках его зашуршала пятерка, полученная от человека в меховой шубе.

– В ближайшем большом городе вы найдете для меня приличный костюм. Надеюсь, это не далеко?

– Нет, не очень далеко, – ответила она уклончиво. – Я могу завтра съездить в автомобиле после того, как миссис Спеддинг сделает уборку.

Она, кажется, обрадовалась, что он подумал об опасности, мысль о которой не приходила ей в голову. Кинлох помог снять мерку при помощи шпагата.

Его ждало разочарование. Уехав на следующий день после полудня, она вернулась без костюма. Магазины закрылись слишком рано в неизвестном городе, она опоздала.

– Вы не знали? – спросил он с упреком.

– Нет, обычно магазины закрываются по средам, а сегодня четверг.

Кинлох тотчас примирился с неудачей. Он получил новое ценное сведение. Сопоставив разные факты, он пришел к заключению, что деревня находилась недалеко от морского берега, в десяти или двенадцати милях (судя по времени, сколько длилась ее поездка) от города, где магазины закрываются по четвергам.

– А завтра, вероятно, ярмарка, – заметил он.

– Почему вы так думаете?

Слова сорвались быстро, тревожно.

– Если ярмарка, то в магазинах будет много народа.

– Не беспокойтесь, завтра вы получите костюм, – ответила она, так и не сказав, бывает ли ярмарка по пятницам в этом городе.

Если бы она видела, с каким злорадным выражением лица он вскрывал на следующий день пакет, она встревожилась бы больше. Но он вскрыл пакет не перед ней, а запершись наедине в своей комнате. Первое, что он сделал, это ощупал дрожавшими от волнения пальцами ворот нового пиджака. Пальцы нашли, что искали. Да, с внутренней стороны ворота, к подкладке, был пришит небольшой квадратик шелка с названием магазина… названием и, это ясно говорили пальцы, полным адресом! Прочесть букв он не мог: дать кому-нибудь прочесть тоже нельзя. Но, бреясь новой безопасной бритвой, он мысленно поздравлял себя с тем, что будет носить на себе ценнейшую справку!

Теперь будет детской игрой установить не только название деревни, но и личность красавицы. Зная город, ничего нет легче, найти в десяти милях от него деревню, где крестьяне носят фамилии Пребль, Эймс, Толпат, Уич и Оден, не считая фермера Нокса. А относительно дома, он может описать каждый угол. Но этого не нужно. Достаточно будет найти миссис Спеддинг, и личность прекрасной «мисс Стеллы» мгновенно раскроется.

Кинлох был так доволен собой и обрадован, что, переодевшись, вернулся в гостиную, не думая о том, насколько изменился его внешний вид. Испуганное восклицание раздалось в комнате, когда он переступил через порог.

– Что? Случилось что-нибудь? – встревожился он и тут вспомнил о своем виде. – Разве так плохо?

– Я… я… не сразу узнала вас, – пробормотала она. – Я думала… Удивительно, как одежда может менять человека!

– Вы не удивились, а испугались.

– Нет.

– Вы думали, что это…

– Нет, я не думала. Идите сюда, сядьте в кресло.

Кинлох протянул руку. Она взяла и повела его. Тонкие холодные пальцы дрожали, как испуганная птица в его руке. Разумеется, она приняла его за полицейского. Он чувствовал, что глаза ее с напряжением прикованы к его лицу.

– Что случилось? – спросила она, когда они сели.

– Случилось? – удивился он, в свою очередь.

– Вы совершенно иначе выглядите сегодня… счастливее.

Мысленно Кинлох проклял свое слишком открытое лицо.

– Конечно, счастлив. Вы не можете представить себе, как приятно сбросить лохмотья.

– Жаль, что я раньше не подумала об этом.

– Я тоже жалею, что не подумал. Чувствуешь себя много лучше.

Верно, он чувствовал себя много лучше. Шелковый квадратик под воротом приятно щекотал кожу на том месте, где петля охватывает шею висельника.

Глава VI

В последнюю неделю января стояла ужасная погода. На дом налетали порывы холодного, пронзительного ветра, с утра до вечера лил дождь. Жители деревни прятались под крышами, никто не решался высунуть нос наружу. В эти дни даже миссис Спеддинг не приходила с уборкой. В течение недели добровольная затворница и ее пленник жили в полном одиночестве.

Естественно, что они стали несколько ближе друг другу. Странный каприз судьбы столкнул их при необычайных обстоятельствах, посеяв недоверие и подозрение между ними. Но постепенно они привыкали друг к другу. Случайная связь начинала соединять их какими-то новыми неясными нитями. Нося ключ к тайне под воротом нового пиджака, Кинлох перестал испытывать враждебность. Молодая женщина чувствовала перемену и, не догадываясь о причинах, отвечала тем же. В ее глазах Кинлох, собственно, был второй жертвой того, покрыть которого она старалась с таким упорством.

Однажды вечером, расчесывая волосы, – она, очевидно, не считала неприличным причесываться в присутствии слепого – она спросила:

– Разве вам не дали пенсию, как участнику войны?

Кинлох прислушивался к мягкому шороху волос о гребень, стараясь определить их длину. Вопрос застал его врасплох.

– Да, – ответил он, улыбнувшись, – но я обменял ее на единовременное пособие.

Движение гребня остановилось.

– А пособие промотали, конечно. Вы смеетесь?

– Нет, меня забавляет ваша любознательность. Так заботливые, старомодные жены, ложась спать, расспрашивают мужей.

Гребень снова заработал, но медленнее. Она смотрела на слепого задумчивым взглядом сквозь пряди распущенных волос.

– Нет, – сказал Кинлох обиженно, – я не «проматывал» денег… в том смысле, как это принято понимать. Деньги были обращены в акции чайной компании Калинда, по совету друзей. Они продавались тогда по девять пенсов штука. Записано на мое имя несколько тысяч, но теперь они не стоят ни гроша. Акции принадлежали тому самому другу, который советовал купить и который клялся, что они непременно поднимутся в цене.

Зачем он это сказал, он сам не знал. По-видимому, не хотелось, чтобы она думала о нем плохо.

Но если она всегда была готова и даже рада завести разговор о его прошлом или будущем, обычно мгновенно умолкала, как только он касался ее собственного прошлого. Она боялась вопросов. Для того чтобы отвлечь его мысли и занять чем-нибудь, она часто читала ему вслух и заставила даже изучить систему Брайля для слепых. Ему надоедало водить пальцами по выпуклым буквам в течение трех часов, пока миссис Спеддинг производила уборку в доме. Успехи все-таки он делал и большие. По вечерам они занимались вместе. Как ребенок, он запинался, останавливался на трудной букве, задавал вопросы или просил помочь. Как ребенок, радовался, когда овладел наукой и с гордостью показал, что может без запинки прочесть целую страницу. Тогда она одобрительно и ласково похлопала его по спине, от чего душа его наполнилась счастьем. Незаметно, но прочно установилось ее превосходство. Она была учительницей, а он школьником.

Настал, впрочем, день, когда в нем проснулся мужчина. Они сидели вечером около камина под лампой, держа большую книгу на коленях. Ее рука осторожно легла на его руку. Так бывало и раньше, когда она хотела испытать его успехи, раскрывая незнакомую страницу Брайля. Но теперь прикосновение было иное. Вслушиваясь в шелест страниц, он невольно сжал ее руку, и по телу вдруг разлилось блаженное тепло. Это длилось ровно секунду. Она поспешно уткнула его пальцы в страницу.

– Прочтите вот это.

Но голос ее дрогнул и не звучал больше, как голос учительницы. Склонившись над страницей, он чувствовал ее теплое дыхание возле щеки, а душистая прядь волос щекотала кожу.

Он вскочил. Черт! Уж не собирается ли она околдовать его, подчинить себе, сделать рабом? Покорить и уничтожить, чтобы чувствовать себя в безопасности? Подозрение обожгло Кинлоха.

– Что с вами? – спросила она, как будто, с искренним удивлением.

– Довольно, сегодня. Вы… вы слишком гоните меня вперед.

– Простите. Почитать вам вслух?

– Да, теперь ваша очередь.

Она поднялась и переставила лампу ближе к своему креслу.

– Что вам прочесть?

– «Путешествие с ослом», – сказал он угрюмо, досадуя на собственную глупость.

– Но у нас нет Стивенсона.

– Тогда прочтите газету.

Он не верил, что она согласится читать газету. По ее словам, газет вообще не бывало в доме. Поэтому легко понять удивление Кинлоха, когда он услышал шорох газетного листа. Еще больше он изумился, когда услышал первые слова. Уж если читать газету, то, наверное, она должна была выбрать статью на первой странице, что-нибудь насчет металлургической промышленности или заметку о вывозе обуви за границу… А вместо этого, голосом не вполне твердым она начала:

«Загадочное убийство в Илинге.

Та часть общественного мнения, которая давно уже выражает недовольство устаревшими методами полиции, сегодня справедливо видит новые причины для беспокойства в связи с драмой в Илинге. Несмотря на все наше уважение к полицейским чиновникам из Скотланд-Ярда, мы не можем, однако, не указать с полной откровенностью на совершенно недопустимое положение: прошло две недели со времени преступления, но до сих пор не произведено ни одного ареста. Очевидно, полицейские методы, дававшие отличные результаты сорок лет назад, устарели и никуда не годятся сегодня. Появился новый тип преступника. Если мы желаем бороться с этим злом, должны противопоставить ему новый тип полицейского. К сожалению, на это мало надежд. Слишком велика рутина наших административных учреждений. До сих пор требуется почему-то, чтобы инспектор сыскной полиции проходил предварительно стаж постового полисмена. Бессмысленность таких правил особенно бросается в глаза, если мы вспомним, что в полицию набираются люди не по признаку умственных качеств, а по признакам наличия физической силы…»

Впервые Кинлох слышал голос извне о преступлении. Событие предстало теперь под новым углом. Оно как-то вырастало в значении. Собственная роль принимала иной оттенок. Он долго молчал после того, как она окончила чтение, и спросил спокойно:

– Зачем вы это прочли мне?

– Потому что вы просили.

– Нет! Я желал знать правду, а об этом тут нет ни слова. Зачем вы выбрали именно эту статью?

Она медленно сложила газетный лист.

– Чтобы успокоить вас. Полиции ничего неизвестно. Скоро мы сможем покинуть это убежище.

– Стало быть, если мы до сих пор прятались здесь, то потому, что газетные новости были не утешительны?

– Отчасти, – призналась она.

– Вы по газетам знали, что мы не могли чувствовать себя в безопасности?

– Да.

На душе у Кинлоха стало мрачно и жутко. Он мысленно видел, как силы закона, поддерживаемые силами печати, гонятся за ними…

– Я буду теперь знать, что думать о вас, если вы будете по-прежнему скрывать от меня новости.

Она промолчала и села около камина. Он слышал, как она бросила газету на стол и рассеянно шевелила щипцами горевшие уголья.

Возможно, что они расстались бы друг с другом на следующее утро, если бы не внезапно выпавший снег. Возможно так же, что она ждала сначала инструкций от человека, ради которого все это делалось. Кинлох, во всяком случае, хотел поскорее уехать. Но дурная погода стояла целую неделю. Целую неделю, во время которой он слонялся как неприкаянный по дому, вспоминая маленькую ручку, которую он держал в своей руке, чувствуя, что кожа горит все жарче в том месте, где щеки касались ее волосы. В душе бушевала буря подозрений. Зная из газет, что скоро можно будет уехать, она желала подчинить его себе, околдовать женскими чарами? Возможно, что она действовала так на основании инструкций – ласкала его по приказу! Кинлох ходил взад и вперед по комнате, со скрежетом бормоча проклятья.

На четвертый день бури он сказал:

– Ничего нет в газетах?

– Я не читала. За газетами нужно ездить в … – она запнулась, – далеко отсюда… Но завтра я поеду, как бы ни была ужасна погода.

На следующий день он нетерпеливо ждал ее возвращения.

– Ну?

– Ничего, – ответила она, – ни одного слова об этом деле.

По тону, каким это было сказано, Кинлох понял, что она лжет.

– Ничего не пишут, тем лучше. Чем же вы так испуганы? – заметил он презрительно.

Он думал, что она будет отрицать, но ошибся.

– Вы… вы думаете, они не могут вас найти? – спросила она нерешительно.

– Разумеется, нет.

– Вы думаете, что может обнаружиться ваше участие… в том, что случилось?

– Не понимаю, как оно может обнаружиться. Там осталась только моя трость.

– По трости могут добраться до вас.

– Ну, это не такая трость! – улыбнулся Кинлох. – В той среде, где я жил последнее время, не принято гравировать на тростях инициалы или адрес.

– Но полисмен, который остановил вас ночью, может узнать вас?

– Возможно. Я, однако, не собираюсь с ним встречаться.

– Он должен был заметить, что вы слепой.

– А именно этого он не заметил. Иначе вряд ли он стал бы задерживать меня за бродяжничество. То короткое время, что мы шли вместе, он вел меня под руку. Я не говорил ему, что я слепой: я собирался сказать это в полицейском участке. Готовил ему, так сказать, сюрприз, потому что наглеца надо было проучить.

– Но, наверное, есть кто-нибудь, кто ищет вас, беспокоится о вашей судьбе?

Кинлох мрачно рассмеялся.

– Ни одной души. Разве только Бомон, профессиональный попрошайка, который дал мне денег на дорогу в Илинг. Да и он ничего о моем исчезновении не скажет.

– Почему?

– Потому, что для него ясно, что я исчез, чтобы не возвращать ему денег. Весьма сожалею об этом: у него и без того представление о человеческой натуре не очень высокое. А тут, еще такое разочарование… Но скажите мне, что значат ваши вопросы? Вы прочли что-нибудь в газете?

– Нет, в газетах нет ничего о деле. Есть только кое-что о вас.

– Обо мне? – переспросил Кинлох с недоверием.

– Вот, я сейчас прочту. В отделе «Розыски»:

«Разыскивается Александр Давид Кинлох, которого последний раз видели в Илинге, вечером в понедельник, 15 января. Всех, кто может сообщить о нем сведения, просят снестись с нотариальной конторой Сельвин и Смит, Девон Чемберс, Чэнсери-Лэн. Хорошее вознаграждение».

Кинлох был совершенно ошеломлен.

– Кто-то ищет вас по какому-то делу, – заметила она, глядя на него пытливо.

По растерянному лицу Кинлоха пробежала улыбка.

– Во всяком случае, не Бомон… с потерей он давно смирился.

– Тогда полиция?

– Возможно. Прочтите еще раз.

Вслушиваясь в слова, он обратил внимание на странную форму объявления. Оно не обращалось, как обычно, к самому Александру Кинлоху. Почему? Стало быть, объявители знали, что он не может отозваться или не захочет. Особенно важно было указание «последний раз видели в Илинге». Кто видел? Чем больше Кинлох размышлял, тем меньше ему это нравилось. Если даже не полиция дала объявление, то, несомненно, оно привлечет ее внимание. Потому что понедельник 15 января, когда он был в Илинге, был так же днем убийства в Илинге. Такое совпадение, очевидно, может навести полицию на след.

– Похоже на то, – пробормотал он, – что мое дело плохо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.