Евгений Ильичев
Ворожей Горин. Зов крови

Глава 1

Все персонажи данной книги, равно как локации, названия организаций и события – вымышлены. Любые совпадения случайны. А если вам показалось, что где-то вы подобное уже видели, слышали, осязали или ощущали иными органами чувств, то вам не показалось. Вы заворожены.

«Вот же зараза… Только тебя мне тут не хватало!» – мысленно ругнулся я, оглядываясь по сторонам.

А ведь на этой тропинке я как минимум с тремя людьми уже разминулся. От метро я шел на автомате – типичное поведение зомби-жителя мегаполиса. В таком состоянии мозг вообще не обращает внимания ни на что, кроме основной цели – добраться из точки «А» в точку «Б». Тем не менее конкретно сейчас память услужливо подсказала, что по этой неприметной тропинке один за другим мимо меня прошли двое мужчин, а за ними и женщина с сумками. Ее я запомнил, потому что разминуться было тяжело – сугробы вокруг, а тропинка узкая. Этот проход между домами был удобным, поскольку экономил горожанам, спешащим к метро, минут пять-семь. Не так уж и мало по нынешним временам, особенно если спешишь с утра. Стало быть, размышлял я, люди здесь точно проходили, и никто не остановился, никто не помог. Сволочи. Хоть бы скорую вызвали…

Я вновь перевел взгляд на сугроб, где лежало уже немного припорошенное снегом тело. Рядом с человеком (кажется, это была женщина) лежала початая бутылка дешевой водки, старая потертая сумочка из кожзама и два костыля.

Вот, что, блин, с этим миром не так? Не могли же те люди не увидеть эту даму с костылями…

– Вот же…

На ум приходили только некультурные слова. Все они видели, все понимали, но тем не менее решили пройти мимо. Предпочли не вмешиваться в судьбу этого человека. Да, асоциального, бесспорно, опустившегося донельзя, но все же человека. А ведь она, возможно, чья-то жена, чья-то мать, чья-то дочь…Интересно, как им после этого работаться будет? Какие сны будут сниться? Шевельнется ли хоть что-нибудь в их изгаженных душонках? Что-то сильно я сомневался в этом. Ничего у них не шевельнется, (ну или шевельнется, но только в штанах и не по этому поводу), и спать они, скорее всего, будут преспокойно. Это не их беда, так чего же им тогда переживать? Вот придет на их порог страшная старуха с косой, тогда и будут горевать. А так, моя хата с краю – ничего не знаю. Не люблю таких, прямо зло берет.

– А вам, Григорий Олегович, видимо, больше всех надо? – спросил я сам себя, забираясь по колени в сугроб: нужно было проверить, жив ли этот подснежник или уже окоченел. Оба варианта гарантировали мне незабываемые полчаса-час общения с государственными службами. В первом случае со службой здравоохранения, во втором – правопорядка. И это еще если сильно повезет. А так, кто ж ее знает, сколько она тут лежит?

В ботинки тут же набился снег, усугубляя и без того не самые приятные ощущения от раннего подъема, поездки в переполненном вагоне метро и пробежки по морозной Москве до ГКБ.

– А? Чего надо? Вали на х… отсюдова! – еле ворочая языком, отозвалось из сугроба пьяное замерзающее тело.

– Так, живая и в сознании. Уже неплохо, – констатировал я и полез знакомиться с дамой ближе.

В ответ на мои тщетные попытки нащупать пульсацию шейной артерии пьяное существо выдало еще пару «ласковых» в мой адрес. Кстати, думаю, другие бы на моем месте тут же руки в ноги взяли бы да и свалили, поскольку наглости пострадавшей было не занимать – ей помогают, а она еще и матом тебя кроет. Но то – другие. Себе я такого позволить не мог. Почему? А хрен его знает. Не такой уж я и хороший человек на самом деле. Для некоторых, прямо скажем, вообще тот еще подонок. А вот в таких случаях ничего не могу с собой поделать. Ну как тут не вмешаться? Уже как минимум трое мимо прошли. Я четвертый и, если уйду, возможно, окажусь последним, кто видел эту барышню живой. Мороз с ночи еще не ослаб, чудо, что тетка вообще до сих пор дышит.

– Давно тут валяешься? – как можно небрежнее спросил я женщину, понимая по цвету ее лица и общей заторможенности, что адекватного ответа не дождусь. Пульса я, кстати, так и не нащупал – бомжиха явно замерзала, хотя и сопротивлялась моим попыткам оттянуть кверху ее веки и осмотреть зрачки. На свет, к слову, зрачки тоже уже почти не реагировали.

– Да иди ты в ж… (непечатно), – повторила бомжиха, вяло отмахиваясь от меня руками без перчаток. С каждым новым разом адрес, куда мне следовало, по ее разумению, удалиться, она указывала все неувереннее. Наконец ее речь стала полностью бессвязной, а сознание отключилось.

В пользу того, что передо мной именно бездомная женщина, говорило многое: и ее одежда с чужого плеча, мешковатая, грязная и слишком уж не соответствующая сезону, и запашок, исходящий от нее, со стойкими нотками перегара и свежеобосранного исподнего. Впрочем, «запашком» вонь, исходящую от этой женщины, назвать можно было лишь условно. В последние несколько дней она явно справляла физиологические потребности, не снимая порток.

Многие бомжи зимой действительно так делают – ходят под себя, не особо заботясь о гигиене и прочих неудобствах. Не беспокоят их ни мнение окружающих, ни собственный дискомфорт. Сам несколько раз видел подобную картину. Правда, делают они это в местах, где можно сразу согреться – у метро прямо на выходе из стеклянных дверей, обдуваемые теплым воздухом подземки, или у торговых центров. Бывает, ютятся в подъездах ветхого или аварийного жилья, если находят таковые незапертыми. Чаще же их временным прибежищем в такую вот «нелетную» погоду становятся притоны, подвалы, заброшенные стройки, теплотрассы или ночлежки. Последних в городе, кстати, не сказать что много, да и не пускают туда совсем уж асоциальных товарищей. И это еще столица – то, что творится в регионах, даже страшно представить.

«Моя» же бомжиха выбрала не самое подходящее место, чтобы лежать обделанной. Утром на термометре было двадцать семь градусов со знаком минус. Январь. Крещенские морозы на носу. Я и сам уже изрядно продрог, хотя одежда на мне была сухой и под стать погоде. Глаза от ветра слезились, ресницы на морозе постоянно слипались, пальцы на руках без перчаток мгновенно замерзали.

Я оторвался от женщины, вновь вышел на тропинку и взглянул на картину в целом. Выводы не заставили себя ждать – бомжиха лежит здесь не так давно. Видимо, ходила за спиртным в ближайший ларек, да так и не дошла обратно до места своей дислокации. Часа на таком морозе было более чем достаточно, чтобы замерзнуть насмерть, но она была еще жива и даже материлась. Стало быть, лежит недолго, но сути дела это не меняло. Ее посиневшие кисти с негнущимися уже пальцами, затухающее сознание и не таящий на лице снег говорили о том, что действовать нужно немедля.

– Нет, ну что мне с тобой делать? – вновь задался вопросом я, доставая из внутреннего кармана пуховика телефон. Экран вспыхнул, показав время – без четверти восемь. Я уже опаздывал. – Вот зараза! – выругался я и задубевшими пальцами набрал на телефоне номер службы спасения.

Вся кутерьма с бомжихой, начиная от подробного описания происшествия диспетчеру службы спасения и до передачи уже почти безвольного тела с рук на руки бригаде скорой помощи, отняла полчаса моей жизни. Кроме всего прочего, меня еще и обматерили. Сперва отметилась женщина-фельдшер, а после и ее водитель, с которым мы на пару грузили бомжиху в старенькую газель. Фельдшер не постеснялась вставить мне шпильку о том, что «эту … (назвала она пострадавшую так, что и сказать стыдно) ни один приемник не возьмет», а водитель кастерюжил меня двухэтажным чисто за компанию. У них с фельдшерихой, видимо, слаженный тандем был.

– Вызывают, мля, на такую херню… Сердобольные, мля, все стали… – бубнил себе под нос водитель. – А я, между прочим, не нанимался, мля… У меня, между прочим, грыжа… Хай бы себе дохли, паразиты… Естественный отбор, мля, в действии!

– Да заткнись уже, Михалыч! – осадила водителя фельдшер, шагавшая за нами и на ходу запрашивающая место в ближайшем стационаре. – Или ты мне самой предлагаешь носилки тягать? Ты, кстати, еще неплохо устроился, пень трухлявый! Тебе только баранку крутить, а мне с ней в обнимку ехать, а потом еще сдавать в приемник! Вот оно тебе надо было?! – последняя фраза была адресована уже мне. – Тринадцатая же рядом!

– А мне что, мимо надо было пройти? – возмутился я. – Поступить, как все? Только для того, чтобы вам было приятнее дежурство завершать? Или прикажете по сугробам ее в больничку на себе переть? Откуда я знаю, может, у нее переломы или травма спины. Таких трогать нельзя, вам ли не знать.

– Медик? – с каким-то странным сочувствием в голосе уточнила фельдшер. Я лишь угукнул в ответ. Как уж она догадалась, не знаю, да только верно тетка подметила – студент-медик я. Точнее, ординатор первого года – никак не привыкну к новому статусу.

Женщина-фельдшер ничего больше вслух не сказала, но в спину мне явно прилетело несколько крепких пожеланий. Такое чувствуется даже на расстоянии. Впрочем, обращать на это внимания я не собирался. Моя совесть чиста, я мимо не прошел. Кем бы эта бомжиха ни была, она чья-то дочь, чья-то жена, мать или какая другая родственница. А что до фельдшера – тут уж кто на что учился. Выбрала такую профессию – будь добра испить сию чашу до дна со всеми вытекающими. И потом, у каждого своя судьба, каждый свой собственный крест несет. Мой, к примеру, крест – быть таким вот сердобольным и вечно за это получать по башке от суки, которую некоторые неразумные граждане судьбою величают. Вечно пожалею кого-нибудь, впрягусь, а после разгребаю за троих. И ведь знаю же, что чаще всего такое вмешательство в чужую судьбу боком выходит – нет же, все равно лезу и лезу. И так раз за разом, одни грабли за другими. Бэтмэн хренов…

На дежурство я, разумеется, опоздал. Третий раз за месяц. За такое по головке не погладит никто. Первой, естественно, начнет возбухать моя соученица, Настюха Ярцева, которой вместо своих трех «лежаков» наверняка еще и моих осматривать пришлось. Мы с ней одну палату на двоих ведем. Самую пожилую, к слову, палату. Туда сгружают весь «валежник» из приемки, а мы эти Авгиевы конюшни с Настюхой подчищаем. Чаще путем назначения правильного лечения и выписки, но бывает, что и в патологоанатомическое отделение своих «одуванчиков» отправляем. Редко, но все же бывает. Я, кстати, еще никого не «хоронил» и молил всех существующих богов на свете, чтобы меня сия участь миновала. Головой понимаю, что у каждого врача свое кладбище имеется, но все же всеми силами стараюсь отсрочить торжественное открытие сего заведения скорби в своей медицинской карьере.

За моей однокурсницей, разумеется, взбеленится и Любовь Владимировна Жабина, заведующая отделением кардиологии, где мы проходим ординатуру. Угадаете с трех раз ее погоняло?

Разумеется, не обойдется и без шпилек от тройки верных жабьих головастиков: Шпаги, Курицы и Борща – штатных врачей-кардиологов вышеупомянутого отделения кардиологии 13-й ГКБ. Они нас, ординаторов, якобы уму-разуму учат.

И, кстати, это не я такой невоспитанный – клички им, как, впрочем, и нам, ординаторам, придумала сама Жаба, так что я тут не при делах. На самом же деле наших незабвенных педагогов и наставников в миру звали иначе: Екатерина Валерьевна Шпагина, Татьяна Васильевна Курочкина и Жанна Викторовна Борщева. Вся святая троица – врачи высшей квалификационной категории. Жаль только, что с категориями не раздают человечность.

Впрочем, отвлекся. К врачам своим мы обращались, разумеется, по имени и отчеству, как того требует этика и деонтология. Лишь наша Жаба не снисходила до уважительного обращения к своим подчиненным и обращалась к ним исключительно по кличкам. Хотя, на мой взгляд, панибратское обращение к себе Жабы Владимировны наши врачихи действительно заслуживали. Уж не знаю почему, но с самого первого дня нашей ординатуры они принялись нас изводить. Их прямо хлебом не корми, дай довести своих ординаторов до истерики. И ведь как только они над нами не издевались: и клички придумывали, и личную жизнь нашу, нисколько не стесняясь, обсуждали вслух, и неудачами в работе тыкали, намекая на нашу лень, некомпетентность и никчемность… Мне-то что, я в армии служил, а вот моим соученикам действительно было тяжко.

Из свежих примеров могу привести вот историю. Где-то месяц назад, в середине декабря, готовились мы всей группой к новогоднему корпоративу. Дело было в пятницу. На работу мы все в приподнятом настроении пришли, предвкушая вечернее алкогольное возлияние и моральное разложение локальной группы индивидуумов. Но у нашего отделения на сей счет было иное мнение. Частенько такое бывает у медиков, потому-то мы и суеверные все до безобразия. Таракана не дави, сумки на стол не клади, корпоратив на пятницу не загадывай и так далее. В общем, в тот день в отделении было семь или восемь остановок сердца, троих мы в реанимацию отправили, а четверо померли у нас на руках. И что самое ужасное, все четверо были из одной палаты, курировал которую наш однокашник Саша Сойкин. Он, главное, и кардиологом-то не планировал становиться. Учился, как училось – не отлично, но и не ужасно, просто учился и все. Учился в надежде стать терапевтом и свалить в поликлинику к себе в Задрыщинск. Уж не знаю, чем ему там намазано было, но вот факт – планировал простым терапевтом работать на амбулаторном приеме. Разумеется, такое решение «недалекого» ординатора наши мегеры восприняли, как дар с небес. Сашка стал их «любимчиком». А в тот злополучный день перед корпоративом в его палате словно врата ада разверзлись. Бывает такое – не в Сашке дело, просто так карта легла. Но врачихи наши своего не упустили – довели они тогда парня чуть ли не до истерики. К вечеру на нем уже лица не было, поскольку висело на нем четыре посмертных эпикриза и четыре похода в анатомичку. Какой там, к черту, корпоратив после этого? И нет бы парня поддержать… А вот хрен! Последняя шутка, которую отпустила в тот день Шпага, звучала приблизительно так:

– Сашок, ты б взял маркер да над палатой своей написал девиз на латыни: «Оставь надежду, всяк сюда входящий!»

Как Сойкин не свихнулся в тот день, я так и не понял. На корпоративе мы его водкой отпаивали всей группой. И это притом, что он вообще никогда не пил крепкого алкоголя. Довели парня, одним словом…

В общем, занимались наши доктора неприкрытой травлей и откровенным буллингом. День за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. В глаза мы им, разумеется, ничего и никогда не говорили, никаких бунтов не замышляли. Да и что, собственно, можно сказать тем, от кого зависят твои итоговые оценки? В целом за полгода ординатуры мы к такому обращению привыкли и даже иногда подыгрываем нашим кураторам. Но в душе все же ненавидим эту троицу лютой ненавистью и уже считаем дни до того момента, когда все это закончится.

Говоря «мы», я имею в виду себя, Григория Горина, двадцати восьми лет от роду, и свою группу из одиннадцати ординаторов первого года. И учиться нам в этом гнилом, (чего уж греха таить) отделении осталось еще полгода. Так что расслаблять булки пока рановато. Второй год ординатуры обещал быть куда проще, поскольку там мы начнем выбирать специализацию и сменим восемь отделений за год.

Черт, сегодня еще и понедельник, вспомнил я, проходя через КПП и ныряя в неприметную дверь, ведущую в подвал нашего корпуса. Косяк – наш замглавврача по лечебной части – наверняка с меня скальп снимет за пропуск его еженедельной конференции, которую мы за глаза называли не пятиминуткой, а «пятипобудкой» (там, как вы поняли, не «побудка», а другое созвучное этому слово употребляется). Ну и хрен с ним, достал. Что он мне сделает? В очередной раз унизит? Дежурить заставит? Так у меня этих дежурств и без того выше крыши. Я в этой больнице еще и подрабатываю – дежурю сутки через трое в паллиативном отделении. Работенка непыльная, и платят неплохо, поскольку работа в паллиативе считается психологически тяжелой. Много смертей, много вскрытий, много посмертных эпикризов. А по факту мне всего-то нужно ночь в отделении отсидеть да скорректировать лечение, если что внезапное случится. На крайний случай – вызвать реаниматолога (это если кто из пациентов крякнуть надумает), ну и «покачать», разумеется, «помирашку» до его прихода. В такие ночи, правда, приходится принимать участие и в других реанимационных мероприятиях, как то интубация, искусственная вентиляция легких или же катетеризация мочевого пузыря, но случается такое нечасто, так что я привык.

– А ты не торопишься, как я погляжу, – первой встретив меня на этаже, съязвила Шпага. Женщиной она была вполне себе… Как говорится, все было при ней, но вот характер… – Борщ тебя уже ждет не дождется. Обещала кастрировать прилюдно. Она твоей Ирочке всю маковку прогрызла, – тут Шпагина резко скривилась и даже демонстративно отшатнулась. – Фу… А чем это от тебя воняет, Гриш?

– Форс-мажор у меня, – буркнул я в ответ и быстро нырнул в ординаторскую. Нужно было переодеться (запашок от меня действительно был еще тот, спасибо бомжихе) и хлебнуть чего-нибудь горячего. Замерз я все-таки крепко.

– О, явление Христа народу! – тут же взялась песочить меня Жаба, но, осознав, что весь ее труд пропадает даром (в ординаторской никого, кроме нас двоих, не было), выключила фонтан своего остроумия и просто спросила: – Гришенька, а у тебя вообще личная жизнь планируется, или как?

– Доброе утро, Любовь Владимировна, – дежурно улыбнулся я Жабе и побрел к своему шкафчику переодеваться. – Вы это с какой целью интересуетесь?

– Да Косяк, эмм, тьфу ты… – она притворилась, что оговорилась, и тут же поправилась. – Косяков про тебя на конференции вспоминал.

– Недобрым словом, полагаю?

– Интересовался, какое из воскресных дежурств ты себе возьмешь за прогул, хочет лично в этот день приехать и в глаза тебе посмотреть.

– Ну да, как же, приехал один такой в свой выходной…

– Нет, Гриша, ты не прав, Кирилл Иванович человек хоть и занятой, но за своих ординаторов всегда горой. Он так сегодня переживал за тебя, что даже забыл все слова… кроме матерных. Ты б забежал к нему, показался. Мол, все со мной хорошо, Кирилл Иванович, не извольте беспокоиться.

– Любовь Владимировна, ну не специально я в истории всякие влипаю… – начал было оправдываться я, слишком поздно сообразив, что у фельдшерихи со скорой можно было какую-нибудь бумажку попросить в подтверждение своего алиби.

– Да мне-то что? – пожала плечами заведующая. – Как по мне, так можешь вообще не приходить. Вы мне тут как шли, так и ехали. От вас одна морока.

Это, кстати, она наговаривала. Была от ординаторов польза, была. Мы много текучки выполняли за докторов: кому посмертник написать, кому выписной эпикриз, кому ЭКГ снять в палате, кому анализы справить поскорее… А пока мы всей этой мишурой занимаемся, «настоящие» доктора, те, которые надежда и опора отделения, «платных» пациентов смотрят да кассу общую делают. Это только на бумаге у нас в стране бесплатно лечат в городских стационарах, на деле же всегда есть простые палаты, а есть не очень простые. Там и пациенты чуть благодарнее, и отношение к ним чуть лучше. А чтобы это отношение показать, им время нужно уделять. А где его взять, это время, если у тебя писанины выше крыши и другие палаты валежником из «простых» и «неблагодарных» завалены? Правильно, можно использовать «рабский», простите, праведный труд ординаторов первого года. Им же, кроме пациентов, в этой жизни что еще нужно? Правильно – ничего им, кроме пациентов, не нужно, поскольку опыт – его за деньги не купишь. Любой случай уникален и рано или поздно приведет ординатора к вершинам врачевания, стало быть, отказываться от такого благого занятия не имеет права ни один из нас. Хотя нет, вру: помимо пациентов, любой ординатор просто жаждет подежурить. Вот прямо хлебом их, то есть нас, ординаторов, не корми, дай лишнюю ночь отработать в приемнике.

– В общем, бомжиху я спасал… – перебил я Жабу и вкратце рассказал о том, что произошло.

– Ну, я же сказала, мне без разницы, где ты там шарился. Ты это все Косякову расскажи и будь паинькой, возьми себе лишнее дежурство до того, как он на тебя наорет. Не гневи ни меня, ни его, ни главврача.

– Понял, – тяжело выдохнул я, вешая на шею стетоскоп и кидая в карман пульсоксиметр. – Пойду каяться.

– Куда? – не поняла Жаба.

– Как куда? К Косякову…

– Ты дурак?

– Простите, вы же сами сказали…

– Ты к нему иди после обеда, дурень! А сейчас дуй в свою палату, бестолочь, и пациентов новых принимай! Ты чего думал, за тебя уже всю работу Настюха сделала?

На самом деле, была такая мысль. Принимать первичных, а после докладывать их Жабе – то еще удовольствие. А у меня перед выходными как раз пустая палата оставалась, всех своих пациентов я благополучно выписал в пятницу, ибо койко-дни никто не отменял – вынь да положь оборот койки. Так что сейчас меня наверняка ждало как минимум три первичных пациента. А после них доклад с привычными уже унизительными комментариями наших наставников по поводу бездарно назначенного мною лечения. А в завершении трудового дня, как вишенка на торте, «наиприятнейшая» беседа с замглавврача по лечебной части Косяковым. Не день, а сказка.

Хотя, справедливости ради, день мог оказаться еще хуже, пройди я мимо той тетки. Не факт, что все эти неприятности меня миновали бы, да и привык я уже ко всему этому. А вот угрызения совести от того, что где-то по моей вине, точнее даже, из-за моего бездействия мог человек насмерть замерзнуть, терзали бы меня еще долго. А так не терзает ничего – значит, уже не зря прожил день. Значит, прорвемся.

Глава 2

– Да не кисни ты, могло быть и хуже. И ты того, не стесняйся, давай ешь! – Саша Павлов вновь пихнул мне бутерброд, завернутый в фольгу. – Бери-бери, я не обеднею, мне вообще на ночь жрать вредно.

Медбрат демонстративно похлопал себя руками по уже оформившемуся пузику, на собственном примере демонстрируя верность постулатов ЗОЖников о вреде питания на ночь и в сухомятку.

– Да неудобно как-то, – замялся я. – Ты ж на меня не рассчитывал, когда в ночную собирался.

– Неудобно мочевой катетер молоденькой девице ставить, а это… – он указал на сегодняшний график дежурств, где уже красовалась моя фамилия, – …это нужда, брат. Ты же не виноват, что Косяк тебе дежурство влепил, не отходя от кассы.

Я лишь покривился. Разговор с Косяковым действительно выдался не из приятных. Сегодня он что-то в особом ударе был: на меня и угрозы отчисления из ординатуры сыпались, и нотации, и даже панибратское обращение на «ты», чего в медицинской среде никто и никогда не приветствовал. К нам даже в институте с первого курса все преподы на «вы» обращались. Драли – это было. Взятки порой вымогали – это да. Но чтобы кто-то тыкать начал или голос повышать – такого отродясь не было. А тут нате, получите и распишитесь – хамское общение в стиле: «Я начальник, ты дурак». И чего этот Косяков до меня докопался, ума не приложу. Иной раз вроде смотришь на него – нормальный мужик. Дело свое знает и любит, ординаторов и интернов уму-разуму учит, опыт свой передает. А порой так доколебет, что хоть волком вой. Мог этот цербер нашей юдоли скорби и печали кого угодно до белого каления довести, но более всего он любил доводить именно меня. И чаще всего мне для этого даже косячить не требовалось – было вполне достаточно просто существовать и периодически попадаться ему на глаза.

В общем, настроение у меня после косяковской выволочки было ниже плинтуса, а потому я поспешил сменить тему разговора на более приятную:

– А что, у тебя и такое было? – неподдельно удивился я и, лукаво подмигнув медбрату. – Это я про катетер молоденьким девушкам…

– Эх, если бы, – мечтательно поглядел в потолок Сашка. – Кто ж меня, такого красавца, до своих прелестей допустит?

Наш медбрат, Саша Павлов, всегда был балагуром и душой компании. Женская половина коллектива любила его, причем не столько за внешность (она у Сашки была вполне заурядной), сколько за отлично подвешенный язык и способность раздуть из любой истории сценарий, достойный МХАТ. Мне Сашка тоже нравился, несмотря на все свои закидоны. А впрочем, у кого их нет, закидонов этих? Сашка вот любил приврать маленько, а иногда и не маленько. Короче говоря, все, что он нам рассказывал, можно было смело делить на два, а потом еще раз пополам – вот тогда его история худо-бедно могла сойти за правду. Признаться, я думал, он и сейчас завернет какой-нибудь потрясный водевиль про катетер вроде тех, которые он нам на том злополучном корпоративе месячной давности рассказывал.

Помню, мы с ним тогда здорово накидались. Вернее, я мало что помню, потому и говорю, что накидались мы тогда знатно. Ну, а что у трезвого на уме, как говорится, то у пьяного на языке. Сашка тогда много чего интимного из жизни нашего отделения порассказал. И про врачей наших, как оказалось, на поверку не таких уж и святых, и про средний медперсонал. И даже про кое-кого из руководства. Фигурировала в Сашкиных рассказах и история про отношения Косякова с одной странной, но очень привлекательной ординаторшей второго года. Лет пять назад как дело было, а все, кто в курсе, до сих пор ее помнят. Уж и ординаторши той давно нет в больнице, а история все живёт. Вот уж поистине правду народ глаголет: не плюй в колодец, из которого пьешь.

Вот зараза, опять этот Косяк на ум лезет! Никак он у меня из головы сегодня не идет. Может, потому что утром мне ему докладываться на конференции? Ладно, фиг с ним, с Косяком, своих дел по горло.

Сейчас мы с Сашкой сидели в нашей ординаторской на седьмом этаже и пили чай. Время близилось к полуночи, и, признаться, для понедельника дежурство было вполне себе сносным. Я успел посмотреть всех своих пациентов на этаже, принял еще двоих из приемника и даже назначил им лечение, согласовав его с дежурным терапевтом Варосяном. Куда там, я даже успел сбегать покурить на мороз в курилку, где встретил еще одного своего начальника – Женьку Соловьева, заведующего паллиативным отделением.

– Ты чего так поздно-то? – поинтересовался Соловьев, ежась на морозе и быстро, затяжка за затяжкой, выкуривая свой вонючий айкос. По какой-то неведомой мне причине он отказывался курить это новое чудо пропаганды нездорового образа жизни у себя на этаже. То ли нажаловался кто, что носками вонючими в туалете пахнет, то ли сам так решил, не знаю. Курить он ходил на улицу, как и все «староверы», предпочитающие стандартно тлеющие никотиновые палочки любым новомодным гаджетам.

– Да, Косяк на дежурство оставил, – признался я, прикуривая свою сигарету трясущимися от холода руками.

Стоять в курилке на открытом воздухе было невыносимо холодно. Под куртку, небрежно накинутую на плечи, проникал ледяной ветер, пробирающий до почек. Ноги в стареньких кроксах уже успели задубеть, простые штаны от хирургички вообще не спасали ни от ветра, ни от холода. Пальцы на руках жгло морозом нестерпимо, даже горячее дыхание не помогало. Вот как, скажите мне на милость, эта дурацкая вредная привычка заставляет нас, курильщиков, так страдать, да еще и добровольно? В общем, не выдержали мы с Женькой, докурить решили на ходу. Пока шли в корпус, я вкратце рассказал начальнику о своих утренних злоключениях, приведших к опозданию на работу и, как следствие, в кабинет Косякова.

– Блин, фигово вышло, – посочувствовал мне Соловьев, придерживая тяжелую дверь в корпус и давая мне время дососать сигарету до фильтра. Он знал, что в следующий раз я покурю не раньше утра, а потому терпеливо ждал, позволив взять от этой вечерней сигареты все до последней капли никотина. – Слушай, – все еще придерживая тяжелую дверь запасного выхода, сказал он, – раз уж ты все одно ошиваться до утра тут будешь, можешь одолжение сделать? Пригляди за Семеновой из седьмой палаты, а?

– Да не вопрос, – кивнул я. – А что с ней не так?

– Да чувствую, покинет нас Варвара Петровна сегодня ночью.

У Соловьева, к слову, на такие дела чуйка была нереальная. Как он это делал, я так и не понял, но факт – всегда, когда он вот так пророчил, пациент действительно помирал. Кто-то скажет: мол, что тут такого – посмотрел грамотный доктор анамнез, анализы свежие оценил, исследования там всякие, да и прикинул, что вот-вот свершится переход безнадежного больного в мир иной. Ан нет, скажу я вам, бывало и так, что Женька и о вполне себе сохранных пациентах так говорил. И, что удивительно, все такие предсказания сбывались в ту же ночь. Все, как один.

– Ну, хорошо, – кивнул я начальнику, уже предвкушая утреннюю выволочку от Косякова, – посмотрю за ней. А ты чего?

От этого вопроса я все же не удержался – больно уж не хотелось мне брать на себя такую ответственность. И потом, у меня сегодня дежурство по приемнику было, а не по паллиативному отделению, где я на полставки подрабатывал уже полгода.

– А что я? – удивился Соловьев. – Я домой пойду. Может, хоть помыться успею. Уже третьи сутки тут впахиваю. Мне тебя сегодня само провидение на дежурство оставило.

– Не провидение меня оставило, а Косяк, – досасывая горький дым из окурка и выкидывая его в урну, ответил я. – Его и благодари.

– Завтра, Гриш, все завтра. Ты давай, обход у себя делай – и к нам в паллиативку. Проводи бабку Семенову в последний путь, напиши ей некролог, а утром я подпишусь под ним и Косякову сам доложусь. Вся ответственность на мне, лады?

Некрологами молодой заведующий паллиативным отделением посмертные эпикризы называл. Их в его отделении писали пачками, потому как специфика…

– Лады, Евгений Степаныч. Иди, помойся да выспись. Сделаю все в лучшем виде.

– Вот и ладненько, – обрадовался Соловьев. – Ты только, Гриш, это… сильно ее не качай. Я ей уже и так все ребра переломал. Она у меня неделю назад отойти пыталась, не вышло.

– А чего ты за нее так держишься? – удивился я.

Пациентку эту я хорошо знал, она у нас из старожилов. Четвертая стадия рака, канцероматоз брюшины, колостома, мочевой катетер и полное отсутствие сознания. Сиделку ей и вип-палату кто-то из родственников удаленно организовал. Деньги поступали исправно, а потому вопросов к содержанию бедной бабули у нас никаких не было, делали все честь по чести. Правда, толку от этого было ноль целых хрен десятых. Все в отделении понимали, что бабка долго не протянет. Ну не бывает на свете таких чудес – слишком уж пестрым был букет ее заболеваний. Она и без того с такими-то диагнозами все мыслимые и немыслимые рекорды живучести била, любая другая на ее месте уже давно бы богу душу отдала. А эта нет, держится еще. Непонятно как, за что и чем, но держится, даже не приходя в сознание.

Подошел лифт, бодро звякнув стареньким колокольчиком. Мы вошли и нажали каждый свой этаж. На секунду мне в голову даже мысль крамольная закралась, что Женька свою пациентку из соображения окупаемости койко-места на этом свете удерживает. Соловьев мой гнилой намек понял и тут же объяснился, ничуть не смутившись:

– Это не то, о чем ты, придурок мелкий, сейчас подумал. Со мной родня ее связалась. Они где-то в Европах обитают и то ли визу никак получить не могут, то ли паспорта выправить. Не суть важно. Главное, что просили они приложить все усилия, чтобы любимая бабуля дотянула до их визита. Попрощаться хотят как-то по особенному.

– Так пускай нам холодильник в морге оплатят и прощаются потом, сколько влезет, – удивился я. – Все дешевле будет, чем живой ее держать.

Лифт остановился на моем этаже, я вышел и вопросительно уставился на Женьку. Тот лишь руками развел и придерживать закрывающиеся двери кабины не стал. Только прокричал уже из шахты:

– Хозяин – барин! Попросили дотянуть до их приезда, вот я и тяну.

Лифт с Соловьевым уехал наверх, оставив меня в темном коридоре моего родного кардиологического отделения.

– Не дотянул, значит, – буркнул я себе под нос и пошел в ординаторскую писать отчет к утренней конференции.

Ночевать я планировал в вип-палате бабки Семеновой. Во-первых, в своем отделении оставаться было опасно – не ровен час, наши гаврики, пациенты то есть, прознают, что в отделении на ночь остался местный доктор – так заколебут, что мало не покажется. А так по легенде в больнице ночью лишь один дежурный терапевт и врачи-«узкари». Все не экстренные вопросы из разряда «Мне показалось, что давление повысилось, измерьте, пожалуйста…», «И мне!», «И мне тоже!» – ждут до утра.

И потом, за время работы в паллиативном отделении я к тем стенам, как ни странно, привык. Мне там и думается лучше, и дышится легче, и учится сподручнее. Кроме того, под мерное шептание аппарата искусственного дыхания и пиканье пульсоксиметра мне всегда чудно спится. А чего еще желать в незапланированное дежурство?

В целом ночь выдалась относительно спокойной. Сашке я сказал, что буду на телефоне, и объяснил, где именно меня найти в случае чего. Сам же умылся, почистил пальцем зубы пастой из одного на всю ординаторскую дежурного тюбика «Колгейта» и направился в паллиативное отделение наблюдать за Семеновой.

За чтением тестов к грядущему зачету по терапии меня разморил сон. Где-то в третьем часу ночи завибрировал телефон, на связь вышел Варосян. Сонным голосом дежурный по больнице попросил меня глянуть какого-то пациента из четвертой терапии. Оказалось, ложная тревога – мнительный мужик за шестьдесят, которого мы принимали часа четыре назад с гипертоническим кризом, никак не мог дождаться терапевта. Жена ему, видите ли, сказала, что как только он ляжет в больницу, его посмотрят, обследуют и назначат лечение.

– Как таблетки назначат, тут же сфотографируй их и пришли мне в ватсап! – гласило итоговое наставление супруги в приемнике.

Исполнительный и послушный «каблук», видимо, принял наставления жены под козырек и все это время терпеливо дожидался своего лечащего врача.

– Ага, как же, – сурово отчитал я мужика больше чем вдвое старше себя, – в два часа ночи ваш лечащий врач бежит и спотыкается, чтобы вас посмотреть.

Про себя же добавил: «Держи карман пошире, а то не унесешь».

– А разве нет? – искренне удивился мужик, на что я только тяжело вздохнул. Святая наивность в его глазах заставила меня набраться терпения и объяснить потерявшему всякие жизненные ориентиры пенсионеру, что да как у нас в медицине происходит.

– Сергей Иванович, вас осмотрели я и дежурный терапевт по больнице. Вам назначили превентивное лечение. Давление мы вам снизили. В палату определили. Инфаркт исключили. Теперь – до утра. Утром придет палатный врач и займется вами.

– А сейчас он где? Он что, не может сейчас подойти?

Я лишь глаза к небу закатил, мысленно попросив у провидения сил и терпения.

– Сейчас ваш лечащий врач дома. Спит. На работу ей только к восьми утра. Прямо сейчас она ну никак не появится. Так что вам остается только смириться и лечь спать.

– Точно?

«Нет, блин, я съел ее, а останки закопал в горшке из-под фикуса!»

Вдох, выдох.

– Точно, Сергей Иванович.

– Ну, тогда я спать? – протянул мужчина, недоверчиво поглядывая мне за плечо, словно пытаясь разглядеть палатного терапевта, прячущегося от своих настырных пациентов в густой тьме коридоров дремлющего стационара.

– Доброй ночи, – на автомате пожелал я, выходя из палаты, и сразу же пожалел об этом. В ответ мне в спину мгновенно прилетело:

– И вам, доктор, спокойной ночи!

«Вот, блин, мудак…» – довольно искренне выругался я на самого себя и нырнул к лестнице – ждать лифт под пристальным взглядом назойливого пациента вообще не улыбалось.

И ведь знаю, что не нужно ничего желать пациентам, чтобы не услышать от них ответные пожелания. Нет же, все равно ляпнул «Доброй ночи». И мужик этот тоже хорош. Ну кто в здравом уме и светлой памяти доктору на дежурстве спокойной ночи желает? Теперь все – хрен тебе поспать, хрен тебе почитать, хрен чаю попить. После такого пожелания о спокойной ночи можно забыть. Проверенная примета. Хуже только таракана тапком прихлопнуть в ординаторской, сидя жопой на столе, где твоя же сумка лежит.

И правда, не успел я обратно к бабке Семеновой зайти и расположиться в удобном гостевом кресле (вип-палата и такими удобствами располагала), как мерное шипение кислородного редуктора разорвал писк аппаратуры, сигнализирующий об остановке сердечной деятельности.

«Ну, вот и началось…» – только и успел подумать я и кинулся качать пациентку.

Далее время полетело очень быстро. Это только в кино в экстремальной ситуации у главного героя перед глазами все замирает и плывет, словно в замедленной съемке. В жизни же все иначе. Когда оно, это самое время, необходимо, словно воздух, его как раз и не хватает.

На тревожный сигнал прибежала заспанная медсестра Маринка.

– Чего тут? – деловито спросила она, откладывая в сторону «амбушку» (Амбушка, или мешок Амбу – механическое ручное устройство для выполнения временной искусственной вентиляции лёгких). Захватила, видимо на автомате, не сообразила, что бабка Семенова и так на аппарате ИВЛ (ИВЛ – искусственная вентиляция легких).

– Да вот, – пропыхтел я, ритмично качая пациентку и чувствуя, как под руками хрустят свеженькие переломы ее хрупкой грудной клетки, – решила наша Семенова сегодня нам статистику подпортить.

Маринка мельком глянула на кнопку вызова реаниматолога, которую я нажал еще до того, как начать реанимационные мероприятия, и успокоилась. На том ее работа, по сути, и заканчивалась.

– От меня нужно что-то, Гриш?

– Да нет, – пыхтел я, – открой им двери только, сейчас ломиться начнут.

Буквально через минуту ворвались реаниматологи. Деловито разместившись в палате, они начали выкладывать из своего оранжевого чемоданчика необходимый для реанимации инвентарь. Дежурный реаниматолог (его, кажется, Семеном звали, а отчество из головы вылетело) спросил:

– Давно качаешь?

– Минуты две.

Со лба скатилась капелька пота. Качать человека, на самом деле, не такая уж и легкая задача. Опять же, в фильмах про медицину, которые я, к слову, терпеть не могу, это мероприятие до безобразия простым кажется. Знай себе качай да покрикивай на окружающих, чтобы вкололи столько-то кубиков того-то и приготовили дефибриллятор. Чушь и бред в кино показывают, доложу я вам. Там актеры не качают, а так, гладят слегка. Настоящий непрямой массаж сердца надо с душой делать, так, чтобы грудная клетка на пять-семь сантиметров внутрь прогибалась. Не каждые молодые ребра такую нагрузку выдержат, что уж говорить о ребрах пожилых пациентов. Ломаются, как прутики, после первых же толчков. Старые реаниматологи даже присказку такую знают: «Не сломал ребер – не делал реанимацию». А для реанимирующего врача сей процесс больше на очень интенсивное кардио в спортзале смахивает. Без должной подготовки обычного человека минут на пять-семь хватит, далее начнутся проблемы с техникой, а после и вовсе эффективность реанимационных мероприятий скатится до нуля.

Про дефибриллятор я вообще молчу – им в кино шарахают всех налево и направо, хотя по факту этот прибор нужен лишь для одной цели: изменить ритм сердца с неправильного, а именно с фибрилляции желудочков, на правильный, синусовый. Все. Только для этого и ни для чего иного. Против остановки сердца он не годится, тут нужно качать. Качать и колоть. Колоть и качать. Чем, собственно мы сейчас и занимались. Я качал, а реаниматолог готовил нужные препараты.

– Интерн? – готовя растворы по вене, спросил Семен.

– Ординатор первого года, – уже почти задыхаясь от ритмичной нагрузки, пропыхтел я.

– А тебя, ординатор, на монитор ЭКГ смотреть не учили?

– А чего на него смотреть? – возмутился было я, переводя взгляд на экран, который, кстати, в спешке действительно не удосужился изучить, как следует – так, увидел изолинию и давай качать. Рефлекс, чтоб его.

– Ну-ка, руки убери, – скомандовал реаниматолог. Я остановился и поднял руки, так чтобы их было видно всем. – Ну, а я что говорил?

Я взглянул на монитор ЭКГ, где весело скакала кривая фибрилляции желудочков. Я, кстати, такое впервые видел, но диагноз распознал сразу.

– Что делаем, ординатор? – сухо поинтересовался Семен, явно намекая, что сейчас будет экзаменовать меня по реанимации.

– Дефибрилляцию?

– Догадлив, – задумчиво протянул реаниматолог и отодвинул меня в сторону, давая место своему помощнику, чтоб тот развернул прибор. Маринка тем временем уже разрезала ночную сорочку нашей многострадальной пациентки, оголив ее иссохшуюся грудь. В области грудины уже растекалась довольно большая гематома – явный плод моих реанимационных усилий. Кажись, перестарался я.

– Семен… – я запнулся, так и не вспомнив отчество реаниматолога.

– Борисович, – подсказал реаниматолог.

– Семен Борисыч, а может… – и я красноречиво показал скрещенные руки, намекая на то, что мучить бабку еще и дефибриллятором будет, на мой взгляд, уже перебор.

– Ты ее рожал? – сурово посмотрев на меня, спросил врач.

– Нет, конечно.

– Так и не тебе решать, когда ей помирать следует. Есть протоколы. В них четко сказано, что да как выполнять.

Я лишь руками развел. Пристыдил меня реаниматолог, хотя по факту я был прав. Бабка все одно не жилец, так стоило ли умножать ее страдания, продлевая агонию? С другой стороны, если так рассуждать, то можно и мне самому вопрос задать: мол, коли не хотел, чтобы бабка страдала, зачем реанимацию вызывал, зачем качал ее до их прихода? Дал бы помереть ей спокойно, коль такой гуманный. Нет же, действовал по протоколу. Была остановка – ты начал качать. Все правильно. Другое дело, что мои труды вылились в неправильно восстановившийся ритм. Редко, но бывает такое. Правда, Семен Борисович, скорее всего, Косяку доложит, что я вместо дефибрилляции бабке с нарушением ритма начал ребра крушить. И вылечу я уже с утра из ординатуры, а вместе с этим и из медицины, как пробка из-под шампусика.

Но все это будет завтра. А сейчас я чуть поодаль наблюдал за тем, как бывалые реаниматологи работают. Тихо они все делали, размеренно, неторопливо – любо-дорого смотреть. И в то же время все четко, все легко и просто у них выходило. Вот уже и катетер свеженький в вене. Вот уже и аппарат зарядили. Вот уже и гель на утюжки нанесли.

– Всем отойти! – скомандовал реаниматолог. – Разряд!

Тело Семеновой выгнулось дугой. Ритм не восстановился.

– Еще заряжай, – спокойно скомандовал врач. За командой последовал противный звук набора заряда – старенький у нас был дефибриллятор, не сразу мог нужную мощность выдавать.

– Руки! Еще разряд…

Опять безрезультатно.

–Давай ещё.

Пошла зарядка. А пока она длилась, я увидел то, чего не заметил реаниматолог. На шее у пациентки Семеновой висела тонюсенькая цепочка. Пока заряд не набрался, я потянулся было к ней, чтобы сорвать с пациентки – обуглится же, след на шее останется. Потом объясняй, что да как было и почему в паллиативном отделении цепочку не сняли еще при приемке…

– Не лезь! – рыкнул на меня реаниматолог.

– Я только цепочку снять…

– Да вижу я ее, но уже поздно. Пришкварилась она уже. Уйди, зашибу! Разряд!

И тут случилось то, чего никто не ожидал. Отходя от койки пациентки, я наступил на что-то сколькое. Как выяснилось позже, это был гель для дефибриллятора – его помощник реаниматолога случайно мимо утюжков выдавил, пока готовил прибор к работе. В суматохе никто на это внимания не обратил, тем более что помощник быстро исправился и утюжки все-таки смазал, как следует.

Вот на этот-то гель я и наступил. Нога тут же поехала, а я ничего умнее не придумал, как ухватиться за единственную имеющуюся в наличии опору – за саму Семенову. Хватался я, разумеется, не осознанно, а чисто инстинктивно, как хватаются за стол или диван, когда спотыкаются. Но беда была в том, что мое прикосновение к коже пациентки и удар ее дефибриллятором произошли одновременно.

Помню лишь сильную боль в руке, сжатые до скрипа челюсти, искры из глаз и удар затылком обо что-то твердое. Затем на короткий миг в палате погас свет – вернее, мне тогда так показалось. На самом же деле свет погас лично для меня, причем погас он не образно, а в прямом смысле слова – этот божий свет для меня померк, и на короткий миг я, кажется, помер.

Глава 3

Объяснить простому обывателю, что было дальше, крайне сложно, но я все же постараюсь. Правда, для этого мне придется зайти издалека. Из очень и очень далекого далека, так что наберитесь терпения, друзья.

Дело в том, что в медицину я попал не то чтобы по собственному желанию – меня туда попросту затащило. Кто-то скажет – судьба, кому-то сподручнее верить в высшие силы – в бога, например. Тут вариабельно, благо выбор у современного человека не такой большой, как у наших предков. Я же называю это по-простому – жизнь. Во всем виновата сама жизнь, никто больше.

Так вот, дело в том, что я верующий. И я сейчас говорю не о религии – верю я в то, что мы, то есть люди, наделенные определенными антропометрическими данными (рост, вес, цвет кожи, разрез глаз и так далее), не есть суть только биологическая оболочка. Человек – это нечто более грандиозное и сложное.

Да, скажет кто-то, погляди, как сложно устроен наш организм, какие в нём процессы протекают и так далее. Неужели вот этот венец творения, гений природы, божественное создание (ну или кто там нас создал?) для тебя не является доказательством акта творения? Неужели все эти циклы окисления трикарбоновых кислот, работа АТФ, ДНК и прочая сложная биохимия, протекающая в нас, для тебя не является четким подтверждением того, что мы, то есть человек как биологический вид, и есть конечный продукт эволюции? Ну, или конечный продукт замысла божьего.

Да, отвечу я, все это замечательно и крайне увлекательно. Да, человеческий организм уникален и по своей сути представляет практически совершенный биологический продукт. Но, во-первых, есть на нашей планете организмы и посложнее человеческого, те же осьминоги или дельфины. И в этих организмах протекают ровно такие же сложные биохимические процессы, что и в наших с вами телах. Я немного о другом. Я про то, что человеческий организм в моей системе координат человеком, по сути, не является. Наши тела, какими бы сложными они ни были, это не мы сами. Наши организмы – лишь оболочки, в которых временно пребывает то, что и делает нас нами. Наше тело – лишь простое вместилище для настоящих нас. И самый главный вопрос бытия для меня не в том, что есть наши тела, тут как раз все понятно. Наши тела – это всего лишь биологические роботы, выполняющие определенные программы, заложенные в нас извне. Самый главный вопрос, с моей точки зрения, в том, кто мы есть на самом деле.

Сложно? Да, согласен. Однако предпосылки для такого рода мыслей в моей голове есть, и сейчас я о них расскажу.

Всего два эпизода моей жизни заставили меня полностью пересмотреть свое отношение к этому миру, к своему организму и к природе всех вещей на земле. Первый эпизод произошел со мной в четырнадцать лет. Я тогда был сильно увлечен эстрадными танцами. Ну, как увлечен? Мать с бабушкой настаивали на том, чтобы я вместо бесцельного и бесконтрольного шастанья по улицам был постоянно чем-то занят. Всю мою неуемную энергию (а было у меня этой энергии хоть отбавляй) с раннего детства направили, как говорится, в мирный атом. Время было лихое – девяностые, провинция. Возможно, именно это решение моих родителей и уберегло меня тогда от незавидной участи большого числа моих спившихся, искурившихся и снаркоманившихся одногодок. Но не в том суть. Как-то летом, прямо перед днем города, где наш ансамбль должен был выступать чуть ли не в качестве хэдлайнеров, получил я на местном диком пляже довольно мерзкую травму. Какой-то забулдыга закопал в песке разбитую бутылку горлышком вниз, «розочкой» вверх. Мы с двоюродным братом дурачились, пытаясь побороть друг друга в этом самом песке. Брат сделал какой-то хитрый прием, и я весело полетел на ту самую «розочку», которой и распахал себе колено до кости. В общем, шок, кровь, сорванный отдых. До ближайшей больнички меня тогда донес на руках мой родной дядька. Однако в приемном отделении, куда мы поступили «самотёком», помощь оказывать мне отказались, поскольку (цитата дежурного хирурга, небрежно глянувшего на мое окровавленное колено во время перекура): «Там всего пару швов нужно наложить, езжайте в травмпункт».

Где у нас травмпункт, мы толком не знали (гугла тогда ещё не было, навигаторов тоже). Вредный хирург, осматривавший меня, сильно разобиделся на моего дядьку, поскольку тот, особо не сдерживая своих эмоций, высказался насчет отказа эскулапа зашивать меня на месте, так что адресочек нужного нам лечебного учреждения он не подсказал. Это к чему я все рассказываю? Медицинскую помощь в итоге я получил слишком поздно. А рана, как оказалось, была не такой уж и пустяковой, как о ней отозвался первый попавшийся на нашем пути медик. Время было упущено, и даже после того, как мою рану обработали и зашили, она вскоре загноилась. На лечение и восстановление ушло больше года, так что о танцах мне пришлось забыть. Не хватило силы воли вернуться в коллектив и уже с другой группой, младшей, наверстывать потерянное время.

Так, к слову – вот так из-за действия, а порой даже из-за бездействия одних людей судьбы других могут измениться кардинально. В тот момент у меня действительно здорово получалось танцевать, и я планировал поступать в хореографическое училище. А вот не срослось.

Но история даже не об этом. На следующий день после травмы, утром, я проснулся в доме своей бабушки. Помню, вкусно пахло блинами. Где-то на кухне гремел чем-то дед, лилась вода из-под крана – вероятно, он мыл посуду. Бабушка размешивала стареньким венчиком основу для блинов. Обычно она блины жарила сразу на двух сковородках, так что к привычному бытовому шуму примешивались и периодические шипящие звуки жарки.

Мне захотелось по малой нужде. О своей травме я оперативно вспомнил и очень порадовался тому, что нога не болит. Невдомек мне тогда было, что с вечера она не болела из-за вколотой мне местной анестезии, а утром она не болит лишь из-за того, что покоится на двух подушках и обездвижена. Тем не менее тревожить колено я побоялся и хотел было уже позвать бабушку, чтобы та помогла мне добраться до туалета, как вдруг заметил, что рядом с изголовьем стоит мой детский горшок. Тогда такие вещи не выбрасывались просто так, хранилось все и подолгу. Так, на всякий случай хранилось, мало ли что. Как раз это самое «мало ли что» со мной тогда и приключилось. И бабушка, предвидя мои утренние проблемы с туалетом, загодя подсунула мне этот самый горшок, дабы я не скакал на одной ноге до туалета.

Я медленно встал, опираясь на здоровую ногу, приспустил трусы, вывалил приборчик и, подставив тот самый горшок, приступил к делу. И так мне в процессе хорошо стало, так приятно (ну, вы понимаете это ощущение), что я не заметил, как расслабился и чисто машинально перенес свой вес на обе ноги. Ох, не стоило мне этого делать… Боль в колене мгновенно прострелила все мое тело до самой головы. Да так прострелила, что я попросту отключился.

И тут бы истории и завершиться, но нет, тут она только начинается. Вместо того чтобы постепенно прийти в себя, как это обычно и бывает у людей во время обморока, я пережил совсем иной опыт. Я почему-то оказался вне себя. Увидел мир собственными глазами, вот как вы сейчас глядите в текст или вокруг себя, да только глаз у меня не было. Ни глаз, ни рук, ни ног – ничего вообще. Я обнаружил себя парящим над полом на привычном уровне своего роста. Посмотрел вниз – и обомлел, увидев самого себя лежащим на диване без чувств. И тут мне бы испугаться или вообще принять все за странный сон. Но нет, я в тот момент почему-то сосредоточился на собственных ощущениях. И ощущения эти, скажу я вам, невозможно передать словами. Представьте невесомость, ну, вроде как вы, полностью расслабленные, парите в толще воды. Вода эта – той же температуры и плотности, что и ваше тело, то есть водой не ощущается. Она полностью обволакивает вас, вы же ощущаете чувство бесконечного покоя и полного релакса. Подобные ощущения испытывают люди в камерах сенсорной депривации. Но ощущения тела (которого нет), то есть условные внешние ощущения были ничем в сравнении с внутренними ощущениями того странного состояния. Хотя, признаюсь, в тот момент грань между внешним и внутренним была довольно условной, но для полноценного объяснения будет правильно употребить именно такую терминологию. Так вот, внутренние ощущения тогда были куда ярче, нежели внешние, физические.

Первое, что вас удивляет и доводит до щенячьего восторга, – это то, что вы парите над землей и ничего вам это не стоит. Вот совсем никаких усилий прилагать не нужно. Вы просто есть, вы просто парите. Во-вторых, вы не просто парите, но и можете произвольно менять свое положение в пространстве. То есть речь уже шла о настоящем полете. А кто бы на моем месте не был в восторге от такого? И третье, что меня поразило, – чувство полного счастья, покоя, тепла, разливающегося по всему телу. То было ощущение абсолютного здоровья и абсолютной безмятежности. У тебя ничего не болит, нигде не зудит. Тебе не хочется ни по-маленькому, ни, извините, по-большому. Тебе не надо зевать, не надо есть, не надо пить. Тебе вообще ничего не нужно, поскольку у тебя нет тела. Тебе как личности, тебе как сути вообще не нужно ничего, кроме самого бытия. Все земное, все бренное осталось там, на диване, вместе с твоим хрупким телом, вместе с твоим вместилищем.

Именно тогда я и понял простую истину: мы – это не наши тела. Мы – это даже не наш мозг. Наш мозг – высокоорганизованный биологический компьютер, причем не самый совершенный, если учесть, сколько в нем бывает органических сбоев и как бывает просто взломать его извне и сбить с толку. Но об этом позже. Я тогда понял, что мы – это мы, и по-другому уже не объяснить. Кем именно я тогда был в этом мире, я сказать не могу. Был ли это мой дух или душа, или я был простым сгустком энергии – не знаю. Но вот факт – я был, и я все осознавал. А где есть сознание, там может быть и воля. Где есть воля, там будет и действие.

Паря вот так над самим собой, я решил вдруг, что было бы неплохо получить на будущее некие доказательства своего текущего пребывания в столь странной ипостаси. Я решил пролететь на кухню и в деталях запомнить все, что там происходит. После я наведу справки у бабушки и дедушки и пойму, причудилось ли мне все это или же я и впрямь парил в воздухе.

Сказано – сделано. Я двинулся с места, лететь было легко и приятно. Как в компьютерной игре-авиасимуляторе, только без сложных команд, кнопок, джойстиков и без какой-либо физики полета. Простое движение в пространстве, ничего лишнего. Я вылетел из зала. Дверь открывать не пришлось, я просто просочился сквозь стекло. Почему-то я был уверен, что именно так и нужно делать – проходить сквозь предметы. Затем я повернул налево в коридор, пролетел еще метр и вновь повернул налево, в кухню. Там я увидел ту самую картину, которую и должен был увидеть. Картину, которую я должен был запомнить. Дедушка стоял в семейных труселях и майке возле раковины и сосредоточенно мыл посуду. Бабушка жарила у газовой плиты блины сразу на двух сковородках. Я медленно пролетел мимо деда в надежде миновать бабушку и вылететь в окно. А кто на моем месте не захотел бы полетать на свободе, а не в ограниченном пространстве квартиры? К сожалению (а может, и к счастью), моим планам не суждено было сбыться. Подлетев к бабушке, я увидел, как она насторожилась и прислушалась.

– Вить, ничего не слышал? – спросила она, отвлекаясь от своих сковородок.

– Чего? – дедушка выключил воду и тоже прислушался.

– Ничего. Ты грохот не слышал? Что-то там Гришка наш заворочался… Пойду, проверю.

И с этими словами бабушка пошла прямо на меня. Я растерялся, опешил. Полёт, конечно, полётом, но делал я это впервые, так что увернуться от внезапно возникшей передо мной преграды не смог. А дальше все было, как в страшных фантастических фильмах. Увернуться ты не можешь, а через тебя проходит живой человек. Вернее, это ты пролетаешь сквозь него, наблюдая попутно все его внутренности. И это в четырнадцать-то лет! Было страшно. Но еще более страшным оказался крик бабушки из комнаты, оттуда, где лежало мое брошенное тело:

– Мать твою, Гришка, что ты тут натворил!

И вот этот крик бабушки вместе с привычным чувством вины, настигающим, если ты накосячил и этот косяк внезапно всплыл, заставили меня буквально за секунду обратно втянуться в свое тело. Выглядело это, как в обратной ускоренной перемотке. Раз – и меня просто внесло обратно в свой организм. Тут-то я и понял, что за тепло растекалось у меня по всему телу и почему, собственно, бабушку взволновал не факт моего обморока, а другая вещь. Я очнулся с тем самым горшком на голове. Все содержимое горшка я, разумеется, вылил на себя и на огромную перьевую подушку. Вот именно из-за этой подушки бабушка-то и взбеленилась.

Странные приоритеты, скажете вы, но я за бабушку свою затуплюсь. Во-первых, она не могла знать, что именно произошло. Для нее я встал, пописал, опрокинул горшок на голову и лег обратно спать. Более того, я облил своей уриной самое ценное, что было на тот момент в ее доме из постельного белья – подушку из натурального гусиного пуха, сшитую ею в незапамятные времена собственноручно, а затем еще несколько раз так же собственноручно перебранную и перешитую. Намочить такое чужой мочой означало для нее перечеркнуть труд всей ее жизни. Это сейчас все просто – сходи в «Икею» да купи себе подушку, а тогда подобные вещи были на вес золота и являлись достоянием семьи и приданным. Во всяком случае, в мире моей бабушки было именно так.

Так я получил свой первый опыт внетелесного существования. Второй подобный эпизод был уже много позже, лет в девятнадцать, я тогда в колледже медицинском учился. Был жаркий сентябрь, я перегрелся на паре и был очень голоден. Именно эти два фактора привели к моей временной отключке и очередному сеансу полёта наяву.

Ну а третий и последний на сей день такой опыт случился в тот самый момент, когда реаниматолог Семен ударил мою пациентку Семенову дефибриллятором, а я имел неосторожность схватиться во время разряда за ее тело.

И вот я парю над своим телом и телом Семеновой, ощущаю уже знакомое чувство бесконечного восторга, тепла и лёгкости. Готовлюсь вернуться обратно в своё земное вместилище. Я же точно знаю: долго такие полёты не длятся. Сейчас на меня начнут орать, станут бить по щекам, дадут подышать нашатырем или, того хуже, перейдут к непрямому массажу сердца. В общем, приведут меня в чувство насильно, и я вернусь в своё бренное тело. Вернусь как миленький, поскольку контролировать длительность пребывания вне тела так и не научился. Не то чтобы я тренировался или же искал «то самое» ощущение по жизни – нет, ничего такого. Просто тех первых красочных эмоций хватило, для того чтобы понять: мы – это не физические тела, но и пребывать в первородном состоянии чистой энергии нам долго никто не даст. Если время ещё не пришло, нас буквально впихнут обратно в нашу оболочку, нашу тюрьму, если хотите.

Но время шло, а ничего не происходило. Я видел, как над моим телом суетятся медики, видел, как Семен бросил заниматься бабкой и присел возле меня. Кажется, он давил мне на болевые рецепторы под носом и под глазом.

«Ну, нет – так нет», – подумал я и решил продолжить исследовать свое странное состояние.

Если по-честному, я попросту решил подурачиться и даже сделал несколько кульбитов в воздухе, но неописуемый восторг от чувства свободного полёта внезапно сменился замешательством. После одной из таких лихих мёртвых петель я замер, не в силах что-либо сказать или даже осознать. Передо мной парило то, что и словами-то описать трудно. Представьте себе полупрозрачный клубок тумана, светящийся изнутри матовым белым светом. Как лампа дневная, только сотканная из невесомой ваты и шарообразной формы. Форма, впрочем, постоянно менялась, как и положено туманной субстанции.

По ощущениям, на изучение этого дива у меня ушло секунд десять, по прошествии которых меня озарило:

– Варвара Петровна? – догадался я.

Сразу после моей догадки эта странная субстанция зашевелилась, разрослась до полноценного тела молодой и очень привлекательной женщины. Правда, женщина эта была полупрозрачной, голой и совсем не походила на то сморщенное состарившееся человеческое существо, которое я пытался откачать минутой ранее.

– Ну, и чего ты пялишься? – я опешил и ничего ответить не смог. А что можно было ответить бесплотному духу, выглядевшему настолько соблазнительно, что глаз не отвести. Дух Семеновой (назовем это явление именно так) меж тем заливисто рассмеялся, облетел меня по кругу и вновь предстал передо мной. – Нет, ну это ж надо, как все обернулось! – опять заговорила молодая Семенова. – Кому расскажешь – ведь засмеют. Ни дочке, ни внучке, ни даже правнучке… Впрочем, выбора уже нет.

Женщина вдруг насторожилась и посмотрела куда-то в сторону. Я тоже перевел свой взгляд туда, где в углу палаты что-то чернело. Черная клякса становилась все гуще, с каждой секундой наливаясь формой.

– Значит так, сынок, – быстро затараторила голая женщина, встав между мной и черным сгустком, – ты меня прости, если что, и это… не обессудь.

– Чего? – я вообще ничего не мог понять. Все мысли были лишь о том страшном черном нечто, растущем за спиной полупрозрачной женщины.

– Да ничего, пень ты тупой! Ржать, говорю, все будут над тобой, когда узнают. Сперва поржут, а после прибить тебя задумают. Ты особливо моей правнучки бойся, она на эту силу больше всех зарилась! Да не срослось у них, потому что дуры тупые.

– Кто дуры? – выглядел я, должно быть, довольно глупо, поскольку женщина смотрела на меня, как на умалишенного юродивого на паперти.

– Ладно, все одно времени нет. Так прощаешь меня али нет? – голос ее зазвучал крайне властно, я даже немного перепугался. Да и в целом вся эта обстановочка начала меня напрягать, от былого ощущения блаженства и бесконечной неги и следа не осталось. Особенно сильно пугало то существо, которое сейчас позади бабки, эммм, женщины… (непечатно)… да что тут вообще творится?! Мамочки, страшно-то как… Если кратко, то особенно сильно пугало существо, которое позади девушки Семеновой стояло, от него буквально веяло ужасом и безысходностью.

– Да ни в чем вы не виноваты, – прошептал я, только сейчас сообразив, что тоже потихоньку обретаю форму собственного тела. У меня уже появилось некое подобие рук и ног, даже что-то между ними вырисовываться начало. Я покосился вниз на свое бренное тело, над которым вовсю колдовали мои коллеги, и ужаснулся – я их уже почти не видел. Они вроде как и были, а вроде как и не было их уже. Все было в каком-то сизом тумане и почему-то от меня удалялось.

– Вот послал Род дерево! – закатила глаза Семенова, с виду ставшая уже более реальной, чем тот я, который лежал сейчас на полу. – Прощаешь али нет? – заорала она на меня исказившимся до неузнаваемости голосом. Изменилось и ее лицо – изо рта показались клыки, нос ввалился и превратился в две узкие щели, а глаза выкатились из глазниц, как при Базедовой болезни.

– Прощаю! – заорал я в ответ, отшатнувшись.

Девушка тут же приняла свой прежний облик, улыбнулась и послала мне воздушный поцелуй. А вместе с ним мне в рот влетело нечто маленькое, беленькое и очень-очень вкусное.

– Тогда вот тебе мой дар. Не восприми как проклятье.

– Спасибо, – только и смог проблеять я, рефлекторно глотая странную субстанцию. Хотя о каких рефлексах может идти речь, если я сейчас не я, а дух бесплотный?

– Ну, чего смотришь? Вали отседова! То, что тут сейчас будет, уже не твоего ума дело!

С этими словами Семенова толкнула меня в грудь и медленно повернулась к огромному черному существу, уже окончательно воплотившемуся у нее за спиной в нечто страшное и похожее на персонажа некогда популярной компьютерной игры «Diablo-II».

Меня же начало втягивать обратно в собственное тело, но происходило это как-то тяжко, медленно, с надрывом, словно бы мое тело уже и не моим было. Даже нет, не так: словно прибыло в мое тело гораздо больше, нежели ранее из него убыло. Это как пытаться в полный кувшин долить еще столько же воды, сколько в нем уже имеется. Последним, что я услышал от странной женщины (все-таки я не был уверен, что это была именно Семенова) – обращение к тому, кто за ней пришел:

– А все, милок, опоздал ты. Нет на мне греха-то больше. Ну, того, из-за которого ты нагрянул, во всяком случае…

Глава 4

Знаете это чувство, когда вы несколько лет подряд выполняете какую-то рутинную работу, а вам при этом на нее все жалуются – мол, то, что вы делаете, приносит дискомфорт и даже боль. Вы же как ни в чем не бывало продолжаете делать своё дело и внимания на такие жалобы не обращаете. А что поделать, работа такая. Но в итоге настаёт день, когда вы на собственной шкуре испытываете то, что чувствовали те жалобщики. Именно в такие моменты вас настигает озарение: «Ого! Так вот оно как на самом деле!»

У меня так было дважды. В первый раз – с зубной анестезией. По первому своему образованию я зубной врач, так уж вышло. В военное училище меня после школы не взяли – не прошел по состоянию здоровья. Пришлось в спешном порядке искать, куда поступать. Альтернатива учебе в виде армии в семнадцать лет мне никак не улыбалась. В общем, из всего, что тогда было предложено на рынке профессионального образования, самым адекватным показался медицинский колледж. Туда-то я и поступил на зубоврачебное отделение. Не путать с зубными техниками – это разные вещи. Я именно что зубы лечу. Кариесы там всякие, пульпиты, несложные удаления и так далее по списку. После армии, правда, мне все же пришлось получать высшее образование, поскольку так вышло, что зубные врачи со средним специальным образованием стране оказались не нужны. Стоматологов с вышкой как грязи, а тут еще и мы со своими тремя годами обучения по программе «взлет-посадка». В общем, поднапрягся, сдал ЕГЭ и прорвался на бюджет в один из столичных медицинских ВУЗов.

Так вот, еще в институте мне повезло найти подработку по первой специальности. И при каждом удалении жевательного зуба на нижней челюсти я применял, как мне всегда казалось, оптимальную анестезию. А пациенты жаловались, говорили, что сам укол ужасен, что до того, как подействует препарат, они испытывают нестерпимую боль. Я, глупый, до поры до времени на такие жалобы внимания не обращал, поскольку свято верил, что подобный «укольчик» не может быть настолько болезненным, как его описывают некоторые пациенты. Ну, другие же терпят – и ничего. Но однажды случилось мне самому расстаться с зубом, и один из моих коллег засандалил мне по такому случаю ТУ САМУЮ анестезию, так полюбившуюся мне еще с колледжа. Ощущения, как оказалось, буквально «вырви глаз»! Игла при этой анестезии умудряется чуть ли не в «гусиную лапку» проникнуть (это такое нервное сплетение на лице). Да, бесспорно, после такой анестезии можно пару часов человеку операцию делать на челюсти – вырубается половина лица, да так капитально, что даже при имплантациях такую анестезию применяют. Но те ощущения, которые испытывает пациент перед наступлением обезболивания, простыми словами не передать. Прострелы бывают такие, что и в глазах темнеет, и до потолка подпрыгиваешь.

Это я к чему сейчас так подробно про медицинские манипуляции рассказываю? Просто после своего триумфального возвращения в подлунный мир я практически сразу сделал для себя пару выводов, один из которых звучал примерно так: «Без острой необходимости непрямой массаж сердца делать людям не стоит». Второй раз в своей жизни я на собственной шкуре испытал то, что сам неоднократно с другими людьми вытворял.

Это умозаключение само пришло на ум, поскольку я не просто чувствовал себя неважно после нескольких циклов «массаж – два вдоха», который мне самоотверженно проводил наш реаниматолог Семен Борисович Зубков (надо же, вспомнил его полное имя!). Нет, я чувствовал себя отвратительно. Ощущения были, словно на меня сверху положили бетонную плиту из тех, что используют в строительстве домов в качестве перекрытия между этажами. Положили и просят дышать самостоятельно. Ну, или если из более тривиальных сравнений, то про такое самочувствие обычно говорят «по мне словно катком проехались».

Какой там дышать, мне просто лежать сейчас было больно. Любое микроскопическое движение или легкое сотрясение вводили тело в судорогу, заставляли морщиться и видеть перед глазами всполохи искр. Самопроизвольным дыханием в моем случае даже не пахло. Каждый вдох – все равно что подвиг. Приходилось тщательно контролировать все мышцы, напрямую задействованные в дыхательном акте. И не просто контролировать, а при каждом цикле их произвольно напрягать. Обычно мы вообще не задумываемся, как именно дышим. Вот сейчас, читая эти самые строки, сколько вдохов вы совершили? Не знаете? А все потому, что в норме этот физиологический акт выполняется автоматически и не требует подключения нашей воли.

После активного участия в моей жизни реаниматолога Семена ребра мои словно вышли из чата. Каждое движение грудной клетки и диафрагмы (а при дыхании чаще всего задействованы именно эти мышцы) приводили к ужасно болезненным ощущениям. Пришлось на ходу пробовать иные варианты, чтобы дышать. Например, дыхание животом, то самое, что практикуют в йоге. Попробовал, стало чуть легче. Голова немного прояснилась, на щеках появился румянец.

– Сатурация растет, – услышал я голос помощника реаниматолога. Имя молодого парня я, как ни силился, так и не вспомнил – это был ординатор с другого потока, с ними мы пересекались лишь на экзаменах.

– Вижу, – ответил ему Семен и тут же добавил. – Запишите, время смерти – три сорок две.

Я открыл глаза и в ужасе уставился на реаниматолога. Тот озабоченно смотрел на меня сверху вниз.

– Очухался наконец? Лежи, лежи, не вставай, – он придавил меня к полу своей огромной рукой, не давая подняться. Держал он меня за лоб, чему я был безмерно рад, поскольку плита с груди так никуда и не делась.

– Что значит «время смерти»? – каким-то чужим хриплым голосом уточнил я.

– А, это? – спохватился Семен. – Не, это не к тебе относится, это пациентка твоя отъехала в три часа сорок две минуты. Там, уж извини, либо она была, либо ты. Я предпочел тебя, дурака.

– Почему сразу дурака?

– А ты чего руки под дефибриллятор суешь? – попенял он мне. Ласково так пенял, по-отечески. Чувствовалось, что бывалый реаниматолог струхнул и сейчас находится если не в шоке, то в состоянии, очень близком к оному. – Я двадцать лет работаю, а такое впервые вижу. Ну да, я знал, что тряхнуть может знатно, потому мы и предупреждаем перед каждым разрядом, чтобы все руки убрали. Но чтобы так, до клинической смерти, да еще и на целых пять минут! Такое в моей практике впервые.

– Ясно, – прохрипел я и попытался оглядеться. – Вставать-то можно?

– А ты как, норм? Я, кажется, тебе пару ребер сломал все-таки. Ну, сам понимаешь… – тут он запнулся, думая, видимо, о чем-то своём. Наверняка решал мысленно, докладывать об инциденте наверх или же нет. Понятное дело, за такое не погладят по головке. Причем, не погладят нас обоих. Его за то, что не доглядел за раздолбаем-ординатором, а меня за банальное несоблюдение техники безопасности. Косяк первым же и прицепится.

Взвесив на своих внутренних морализаторских весах все «за» и «против», Семенов выдал следующую мысль:

– Горин, а ты можешь, ну, это…

Чувствовалось, что сейчас у реаниматолога происходит довольно серьезный разрыв шаблона. С одной стороны он привык действовать по регламенту и клиническим рекомендациям. Разумеется, он всегда все делал по правилам, поскольку в нашей системе это единственный способ выжить и не угодить за решетку. Тем боле с его-то профессией, где в ходу много препаратов наркотического ряда. Тут спустя рукава работать не получится, достаточно одной-единственной пропавшей ампулы, чтобы тебя уволили к чертовой матери. И хорошо, если просто уволят, запросто можно и по соответствующей статье уехать в места не столь отдаленные. В общем, раздолбаи в такой профессии надолго не задерживаются. А с другой стороны – такое досадное происшествие могло стоить Зубкову карьеры. Чай не один он реаниматологом работает в нашей стране! На его место заведующего в одной только нашей больнице претендовали как минимум три врача. Зубков поломался еще немного и все же решился на компромисс.

– В общем, Горин, ты можешь не докладывать никуда о случившемся?

– Сам хотел предложить, Семен Борисович, – признался я, пытаясь приподняться на локтях. – О ребрах не беспокойтесь. Пара таблеток ибупрофена, бандаж – и я снова в строю. Надо будет только рентген сделать, так, на всякий случай. На худой конец возьму больничный.

– Вот и славненько, вот и хорошо, – прошептал перепуганный здоровяк, помогая мне подняться на ноги.

Находиться в вертикальном положении было тяжело, но если опереться о кровать бабки Семеновой, то терпимо. Я стоял ошеломленный и прокручивал в голове все, что со мной произошло. В этот момент в палату стремительно влетела медсестра Маринка с кардиографом.

– Да не нужно уже, – отмахнулся от нее Зубков. – Или, может, сделаем? – это он уже у меня спрашивал.

Я отказался. Укладываться обратно на пол не было ни малейшего желания. Тут Маринка как-то глупо хихикнула. Все присутствующие (кроме Семеновой, разумеется) уставились на нее. Девушка смотрела куда-то в область моего живота, все синхронно повернули головы туда же.

– А это что такое? – все так же глупо улыбаясь, спросила она, тыкая пальцем мне в пах.

– Что-что… – Зубков встал горой между мной и Маринкой. – Эрекция это. Неужто не видела никогда? Иди уже отсюда, не смущай парня. Он пять минут в гипоксии провел, так бывает.

Только сейчас я почувствовал своё деликатное состояние. Посмотрел вниз, а там и впрямь творилось что-то странное.

– Обычно на людях я так себя не веду, – смущенно прокомментировал свой потенциал я.

Стояк был такой, что хоть орехи колоти. Тут же вспомнилась голая Семенова, и стало ещё хуже. Странная смесь ощущений: тебя минутой ранее словно трамвай переехал, а желание обладать женщиной через край бьет.

«Господи, – подумал я, закатив глаза к потолку, – ты неисправим, Горин! Кто про что, а вшивый о бане».

Хотя тут, возможно, Семен и прав был. Я же вроде как помер. Не дышал, стало быть. Вот оно все и случилось. Говорят, что некоторые особо деятельные искатели приключений во время мастурбации сами себя придушивают – мол, так эрекция сильнее и ощущения острее. Насчет наслаждения не скажу, не практиковал такое, а про крепость аппарата, похоже, не врали.

Только давайте уж, друзья, договоримся на берегу. Все, что вы из моего рассказа узнаете, не есть руководство к действию. Лады? Предупреждаю в первый и последний раз – я никого не призываю ни душить себя, ни употреблять запрещенные препараты, ни курить, ни пить алкоголь. Все трюки, как говорится, совершены профессионалами, и дома подобную дичь повторять не стоит! Согласны? Тогда поехали дальше.

Договорившись с реаниматологом Зубковым держать языки за зубами, я кое-как доковылял до своих родных пенатов, то есть до кардиологии. Нужно было срочно уединиться и подумать. Крепко подумать. Лучшего места для мозгового штурма, чем моя родная ординаторская, было не найти во всей больничке. Там, собственно, я и засел. Благо никто из местных в столь поздний, а точнее, уже в столь ранний час меня увидеть не ожидал. На часах было без четверти четыре утра, до прихода первых ранних пташек у меня было часа полтора. Времени хватит и «на подумать», и чтобы в себя прийти немного. Закинувшись парой таблеток ибупрофена, я приступил к мозговому штурму.

Итак, начнем. Во-первых, нужно выстроить генеральную линию правдоподобной лжи на случай, если сегодняшняя история все же просочится, так сказать, в прессу и дойдёт до ушей моего непосредственного руководства. За себя самого я не опасался. Я себе не враг, разумеется, и молчать буду, что та рыба, которая об лед. Вылетать из ординатуры (а иначе сегодняшний «залет», уверен, караться не будет) я был не намерен. Значит, болтать лишнее – не в моих интересах. Зубков также заинтересован в сохранении этой тайны, ибо является хоть и случайным, но все же виновником сего торжества. Ему детей кормить, ему кредиты платить – стало быть, за него я тоже могу не опасаться. Сомнения вызывали молодой ординатор из реанимации, имя которого я так и не вспомнил, и медсестра Маринка. Стервозной, прямо скажем, бабой была эта Маринка – на ее счет я беспокоился больше всего.

Уходя к себе, я заикнулся о своих опасениях, но Зубков меня успокоил, сказав, что этих двоих берет на себя. В целом меня такой расклад устраивал, но подумать тут все же было над чем. Я заварил себе чаю покрепче, примостил свое изувеченное тело на видавший виды диванчик и принялся размышлять.

Ординатору Х (назовем пока его так) Зубков, допустим, непосредственный начальник. Он руководитель его практики, стало быть, кое-какие рычаги давления на молодого доктора имеет. Допустим, с этим ординатором Х проблем не возникнет. А вот в каких отношениях Зубков состоял с Маринкой, я понятия не имел. Маринка Корягина была приписана к паллиативному отделению, ее непосредственный руководитель – Женька Соловьев. Возможно, именно мне было бы сподручнее поговорить с ней и попросить не трепаться. В паллиативке я был на хорошем счету, и откровенных конфликтов у меня там ни с кем не было. Маринка вполне могла пойти мне навстречу в таком щекотливом вопросе. Ну, или можно было через того же Женьку Соловьева действовать. Мы с ним, хоть и связаны субординацией, но в отношениях все же хороших состоим. Он и меня поймёт, и на нее надавит, как следует, если потребуется. И мне нужно-то было всего ничего – каких-то полгодика молчания. А там я спокойно закончу первый год ординатуры и свалю из этого проклятого места на другие базы, буду проходить практику совершенно в других дисциплинах и подчиняться совсем другим людям. По сути, до того, кто и что будет говорить обо мне тут после моего отбытия, мне уже дела не было никакого. Пусть хоть геем называют, хоть фриком, хоть наркоманом. Хотя нет, геем лучше не надо, мало ли что.

В общем, по всему выходило, что мне в свою тайну нужно было посвятить еще и заведующего паллиативным отделением. Итого – без меня четверо. Вот же засада. Все одно кто-нибудь да проболтается, к гадалке не ходи. Немцы вообще на такой случай целую поговорку придумали: «Что знают двое, знает свинья». Грубо, но очень точно. Ладно, решил я, поживем – увидим. Теперь переходим к «сладенькому».

– Это что, (непечатно), там было такое? – шепотом спросил я у самого себя.

Разумеется, я имел в виду не свою клиническую смерть, а то, что за ней последовало. Вот как прикажете все это понимать? Самым напрашивающимся выводом у любого здравомыслящего прагматика должен был быть следующий: человек по неосторожности получает разряд тока, падает, бьется головой о пол, а после длительное время пребывает в клинической смерти. Само собой, мозг в таком состоянии находится в состоянии дичайшей гипоксии и выдать на-гора может что угодно. Хоть призраков, хоть лунтиков, хоть смешариков с покемонами в придачу.

Я задумался: а ведь вполне себе рабочий вариант. Смущало лишь одно – я, блин, уже бывал в таком состоянии раньше. Я уже отделялся от своего тела. Уже летал бесплотным призраком по квартире и по коридорам колледжа. Я во внетелесный опыт верил, равно как верил и себе самому. Все, что я там видел, не было плодом моего воображения. Я на воображение вообще довольно скуп от природы и придумать с ходу столь красочную картинку просто не смог бы.

Но, с другой стороны, поверить в то, что я там видел, означало одно – я вплотную приблизился к миру мертвых. Я мало того что сам вывалился из своего тела, я еще и бабку Семенову видел в том же состоянии. Объяснить, правда, почему она оказалась голая и молодая, я не мог. Нестыковка. Опять же, с бабкой Семеновой до всех этих событий я знаком не был. Все наше общение сводилось к тому, что я приходил к ней в палату пару раз в неделю на своих дежурствах, убеждался, что она все ещё жива, записывал в специальном журнале ее показатели, дублировал запись в ее истории болезни – и все. Ни в сознании я ее не видел, ни тем более молодой – это в принципе невозможно, учитывая нашу разницу в возрасте. Я не общался с ее родственниками, которые, скажем, могли бы мне ее фотографии в молодости показать. То есть никакой информации о том, как именно могла Семенова выглядеть в молодости, у меня в голове не было и быть не могло.

Это что же тогда получается, я все это выдумал? И молодую сексуальную Семенову (вот же геронтофил латентный), и демона того страшного, и то, что она говорила и делала?

Кстати, а что она там говорила? Что-то насчет опасных родственников. То ли дочка у нее страшная, то ли внучка… Я помотал головой из стороны в сторону. Вот же бред! Тут я вспомнил ещё несколько деталей своего посмертного опыта. Точно, ещё же был этот странный воздушный поцелуй… Что я там проглотил-то?

Нет. Определенно, все, что я тогда видел, не могло быть правдой. Выдумать я это сам не мог, это тоже верно, но за свой мозг-то я отвечать не могу. Мозг, как говорил классик, дело темное и исследованию не подлежит. Что он там навыдумывать в состоянии гипоксии способен, уже не моего ума дело.

А если все и взаправду происходило, продолжал я успокаивать сам себя, что с того? Вот, допустим, правда все это. Есть и загробный мир, и душа существует. Допустим даже, что она после смерти выглядит, как хочет, душа эта. Семенова вон в целую Анджелину Джоли превратилась. Положим даже, что и демоны всякие существуют, и ангелы. Ок, есть все это. И что? Вот правда, что мне с этого? Все это там, в загробном мире, и до моей смерти биологической никак меня касаться не должно. Все, что там, за чертой, будет иметь для меня смысл только тогда, когда я окочурюсь. То есть либо в случае форс-мажора какого-нибудь, либо через много-много лет, в глубокой старости. Сейчас-то все это как меня касается? Сейчас мне жить нужно и решать проблемы этого мира, а не того.

В общем, аутотренинг мне помог. Пока сидел на диване и сам с собой общался, успел даже закемарить. Проснулся я уже с первыми лучами солнца, голодный и словно палками побитый.

Взглянув на часы, понял, что до первых врачей еще полчаса есть. Можно и в порядок себя привести, и кофейку бахнуть, и на утреннюю «пяти*будку» сходить. Там, собственно, все и решится. По реакции Косякова я все сразу пойму – докладывали ему о моих ночных похождениях или нет.

Глава 5

Я терпеть не мог еженедельные конференции, которые устраивало наше начальство. И не нравились они мне только по одной причине – руководство, их проводящее, всеми силами отбивало у нас, ординаторов и интернов, всякое желание работать в медицине вообще и в стационарах в частности. Не знаю, как было в других ЛПУ, но подозреваю, что везде плюс-минус все одинаково.

Сразу оговорюсь – это мое личное мнение, и я никому его, разумеется, не навязываю. Просто после шести лет напряженного обучения в медицинском, после всех этих бессонных ночей над учебниками, после слез, пота, крови – после всех этих реальных лишений, на которые мы шли добровольно, хотелось хоть чуточку понимания и человечности от старшего поколения врачей. На деле же выходило иначе. После всех кругов ада, что мы вытерпели ради самой гуманной профессии в мире, без пяти минут врачи оказываются один на один с суровой действительностью. Никакого гуманизма в нашем здравоохранении нет. Тут царит банальный закон джунглей – выживает сильнейший. Ни тебе гордости за причастность к тайнам мироздания, ни тебе признания общества, ни тебе банального уважения. Вообще ничего из того, что показывают в кино или книгах о врачах. Настоящая медицинская действительность в нашей стране настолько банальна и уродлива, что к концу обучения добрая половина будущих врачей – терапевтов, хирургов, педиатров, офтальмологов и так далее – начинает потихоньку прозревать и ощущать подвох.

И вот в этот самый момент государству в лице минздрава России повернуться бы к молодому специалисту лицом. Именно в этот ответственный момент министрам следовало бы не калечить нашу психику и не делать из нас циничных и злых людей. Напротив, государству сейчас бы нас поддержать, просто поддержать, и неважно, как именно: финансами ли, жилищем, трудоустройством. Да даже фиг с ними, с материальными благами – хотя бы морально поддерживало молодых врачей государство!

Но вот нет. Давление после выпуска из университета лишь усиливается. К концу первого года ординатуры мы все в большинстве своем уже успеваем разочароваться в профессии. Наши наставники и коллеги, наши соратники по медицинскому братству, вместо того чтобы как-то сгладить все шероховатости и неровности текущей медицинской реальности, делают все, чтобы мы еще больше страдали от ее несовершенства. Вместо поддержки молодого специалиста на таких вот конференциях ждали лишь боль, унижение или иной профессиональный буллинг.

Разумеется, это касалось не всех ординаторов и не всех молодых врачей – были у наших отцов-основателей и свои «любимчики». Их доклады, как правило, не вызывали никаких вопросов и нареканий. Их промахи превращались в повод для обучения всего медицинского коллектива, а их достижения – в хвалебные опусы самим себе, любимым. Мол, смотрите все, какую смену мы себе растим. Для маленькой горстки избранных, родившихся с золотым градусником в жо…, простите, во рту, любая конференция была поводом получить свою минуту славы. Для остальных же это был повод почувствовать себя говном, размазанным по медицинской карте очередного пациента.

И говорю я это не потому, что завистлив или от природы не обладаю какими-то мифическими компетенциями, свойственными лишь истинным врачам. Не от того я так распаляюсь, что не попал в обойму тех, для кого врачевать – действительно призвание. Просто таких, как я, разочаровавшихся, очень много. А тех, кто еще не осознал этой страшной правды, ждет тяжелый и болезненный процесс удаления розовых очков с лицевой части черепа. Причем удаление кровавое, ибо прирастают такие очки довольно крепко, а удаляют их, как правило, без анестезии. Пройдет год, два, и они по уши увязнут во всем этом болоте из неуважения и лицемерия. Увязнут и поймут, что обратного пути у них уже нет. Лишь сильнейшие из них смогут отказаться от многих своего тяжкого труда и сменят профессию, остальным же этот шаг сделать будет трудно. И я их понимаю. Сам из их числа, и пока не могу смириться с реальностью. А реальность такова, что нет никакой романтики в профессии врача. Нет в этой сфере ни денег, ни уважения со стороны общества. Мужчины-медики с трудом содержат свои семьи, зачастую им приходится ради этого брать подработки, дополнительные ставки, смены и впахивать на нескольких работах – только так можно получать худо-бедно достойную зарплату. И это ещё в столице! О провинциальной медицине мне и думать страшно. Там врач, не берущий (а зачастую – не вымогающий) взяток обречен на нищенское существование.

Реальность больно бьет и по самооценке, и по самосознанию. На выходе ты получаешь ситуацию, при которой малообразованный таксист из средней Азии получает такую же зарплату, что и ты, а бывает, что и больше. Ты осознаешь, что любой доставщик пиццы или продуктов, любой курьер зарабатывает те же деньги, что и ты, вообще не неся никакой ответственности. Врач же ответственен за все аспекты бытия. С врачей все спрашивают. Врачи всем должны. «Вы же клятву давали!» – слышим мы чуть ли не через день. Вы обязаны, вы должны сделать то-то и то-то, а если не сделаете, мы жаловаться будем.

Ооо, про жалобы на врачей – вообще отдельная история, которая требует отдельной главы, или, если по-хорошему, отдельного романа. Но сейчас не буду утомлять своего читателя. Думаю, сказанного выше уже более чем достаточно, чтобы описать то чувство западни, которое мы испытываем к концу нашего обучения. Иными словами, нам и медицину бросить жалко – столько лет кропотливого труда одним махом не сотрешь, и продолжать невыносимо больно.

Правда, все это справедливо лишь для той части медицинского сообщества, в ком еще шевелится совесть. Для тех же, кто шел в медицинский не по призванию, не по зову сердца, а по воле своих родителей-чиновников, дела обстоят иначе. Они уже с первого курса знают, где и кем будут работать. Знают, какую должность займут, какую ученую степень получат. По воле своих мам, пап, дядюшек или тётушек, занимающих определенные посты в медицинской сфере и не желающих эти посты терять, они и учатся на «отлично», и не страдают никакой головной болью из разряда «на что есть и где жить». Для них в нашей медицине все хорошо и радужно.

Я говорю о тех потомственных медиках, которые в свои двадцать пять уже возглавляют отделения или даже целые больницы и имеют пару-тройку ученых степеней. За ними, как правило, все теплые места еще с пеленок закреплены. И да, я таким завидую. Они живут той жизнью, которой, по идее, должны жить все медики в стране. А выходит так, как выходит – они живут, остальные в медицине выживают.

В общем, думаю, пора завершать этот минутное отступление про боль и отчаяние и продолжать нашу историю. Позже мы еще вернемся к этой животрепещущей теме.

Еженедельная конференция прошла штатно, я мог спокойно выдохнуть. Ни Косяков, ни главный врач и словом не обмолвились о минувших событиях. Вывод: либо придержали информацию до лучших времен, либо ни о чем еще не знают. Жизнеспособными могут оказаться оба варианта. И это не у меня ЧСВ зашкаливает – я о себе как раз и не думаю сейчас. То ЧП, которое произошло, действительно можно было использовать против меня, да только кто я такой? Так, грязь из-под ногтей (смотри пламенную речь выше). А вот во внутрибольничной крысиной возне этот инцидент можно было отлично использовать против заведующего реанимационным отделением Зубкова. Семен Борисович был врачом еще той, старой закалки. Он принципиально не подпускал к своему отделению ничьих «сынков» или «доченек». Разумеется, если у тех за плечами не было каких-либо реальных знаний и заслуг. Бывали, конечно, и такие, справедливости ради нужно и о них словечко замолвить. Это реально горящие своим призванием потомственные врачи, у таких и ум есть, и хватка, и лапа волосатая, где надо. Такие есть, но их действительно мало, и в трудоемкие профессии вроде реанимации они, как правило, не лезут.

В общем, с таким подходом к работе Зубков сильно мешал большому числу тех, кто был выше него в больничной иерархии. Многим он был как кость в горле, и многие, не колеблясь, с удовольствием подвинули бы столь принципиального товарища.

Однако утренняя конференция пошла тихо и спокойно. Как по мне, даже слишком спокойно. После докладов всех дежурных врачей, включая и мой, выступили со своими докладами и заведующие отделениями. Вовремя подоспевший Женька Соловьев как ни в чем не бывало отрапортовал о почившей ночью Семеновой. Его версию случившегося тут же подтвердил Зубков, и на том все и завершилось.

– На вскрытие сами пойдете? – хитро бросив взгляд поверх очков, уточнил у Соловьева Косяков, явно намекая на то, что в курсе о том, что реанимировал Семенову не он. Женька сделал вид, что шпильки не заметил, и тут же дал однозначный ответ:

– Родственники подписали отказ от вскрытия.

– Как, – удивился Косяков, – они уже в Москве?

Видимо, он был в курсе непростых родственных связей почившей бабки Семеновой.

– Прислали нотариально заверенный отказ от вскрытия. Официально, на почту больницы прислали, так что, – и Женька картинно развел руками, – имеют право.

За Соловьева тут же вступился и штатный онколог больницы:

– Кирилл Иванович, я эту пациентку знаю, мы ведем ее уже не первый год. Поверьте, на вскрытии мы ничего нового не увидим. Пришло ее время. Евгений Степанович и без того сделал невозможное, существенно продлив ей срок жизни.

– Согласен, – поддержал его хирург, оперировавший Семенову пару недель назад и выводивший ей стому.

– Да на паллиативное отделение никто и не грешит, – ответил коллегам Косяков, – все мы знаем, кто там лежит и с какими диагнозами. Просто хотелось бы, чтобы там соблюдались те же правила, что и везде.

– Ну, кстати, – вставил Женька, не растерявшись, – мое отделение не безнадежное. Процент смертности в нем порой не превышает средних показателей по больнице.

Мне было не совсем ясно, отчего Косяк так упорствует. Ну, померла столетняя бабка – вот же случай. Там рака и метастазов было больше, чем живых органов. Зачем теперь все это мероприятие ворошить, тем более при наличии официального отказа родни от вскрытия? Видимо, что-то Косяк о бабке Семеновой знал. Или о семье ее что-то слышал. Чует мое сердце, не просто так он упорствует.

– Ладно, – тихо сказал главный врач, – у нас тут все, надеюсь?

Ему уже нечем было парировать доводы соперников.

– Да, Владимир Анатольевич, на этом можно?..

– Можно, – кивнул главный врач и встал со своего места. – Коллеги, насчет грядущей недели ИБС, всем все ясно?

Последовало дружное «угу».

– Тогда все свободны. Докладчиков попрошу представить мне презентации своих работ к пятнице. Все, конференция завершена, всем спасибо.

Признаюсь, свой доклад, как и остаток конференции, я преодолевал уже на морально-волевых. Жуть как спать хотелось, да и грудная клетка сильно болела. Дышать было сносно, но неприятно – каждый вдох отдавал колкой болью где-то под ребрами. Приходилось делать вдохи поверхностно и часто, что автоматом приводило к гипоксии и попыткам мозга насытить себя кислородом, сделав пару-тройку мощных зевков. Зевки я подавлял, как мог, однако это тоже требовало определенных усилий.

Так или иначе, а самое сложное мероприятие грядущего дня миновало, оставалась лишь какая-то мелочь – доработать до конца рабочего дня и свалить, наконец, домой. Да-да, вы не ослышались. Кто не в курсе – после ночного дежурства стационарный врач еще и днем работает. Работа днем – его основная обязанность. А вот ночные дежурства – это уже либо наказание, назначаемое с воспитательной целью (как раз мой случай), либо подработка, то есть дело добровольное. И никакое ночное дежурство, разумеется, не является поводом отлынивать от основной работы. Особо нуждающиеся берут ночные смены сутки через трое. Вот и представьте, каково их близким? Как тут построить крепкую и дружную семью, если твой благоверный или благоверная женат на работе, а не на тебе? Но это я так, к слову.

– Так, Горин, – услышал я от нашей Жабы сразу, как ввалился в ординаторскую, – собирай свои манатки и проваливай домой. Бери больничный и, пока свои сопли не вылечишь, сюда не суйся! Нам еще гриппа тут не хватало.

– Эмм, не понял… – начал я тупить, но заведующая меня перебила.

– Мне Зубков все рассказал, как ты к нему прибегал ночью «литичку» делать. Температуришь – марш домой! Парацетамол, тамифлю, горло полоскать и так далее по списку. Мне тут твои бациллы не нужны. И врача на дом вызови, иначе справку не получишь.

А вот за это, Семен Борисович, спасибо большое! Нет, вы не подумайте, работать я люблю. Просто вот конкретно сегодня, да и ближайшие несколько дней, думаю, мне действительно было бы лучше провести в постели. Того же мнения, видимо, придерживался и сам виновник торжества Зубков. Дядька он здоровенный, гирями, насколько я знаю, занимается. Стало быть, понимает, как я себя чувствую после реанимации в его исполнении. Знал он и о страхах нашей Жабы: Любовь Владимировна панически боялась всяких вирусных заболеваний, особенно тех, что передаются воздушно-капельным путем.

Я мгновенно сориентировался, изобразил недомогание, понизил голос до хриплого шепота, сглотнул слюну, не забыв при этом поморщиться (горло-то, поди, наверняка тоже болит) и выдал:

– Да, Любовь Владимировна, вы, наверное, правы… Извините, что скрыть хотел…

– Я всегда права, Горин! А Настюхе своей магарыч поставишь, как выйдешь с больничного. Ей теперь неделю всю вашу палату одной вести!

– Не, если надо, я останусь…

– Вали, я сказала, отсюда!

– Все, все…

Я поспешно переоделся, стараясь в сторону заведующей не то что не дышать, но даже не смотреть, сложил свои скромные пожитки в рюкзак, виновато улыбнулся и выскользнул из ординаторской.

– Эй, ну-ка стоять! – тут же послышался тонкий голосочек Настюхи Ярцевой, она как раз возвращалась с обхода. – А ты куда это, Гришенька, намылился?

– Заболел я, – максимально страдальческим голосом выдавил я и даже попытался кашлянуть. Получилось правдоподобно, поскольку помятые ребра тут же отозвались острой болью. Я поморщился и непроизвольно ссутулился, прижимая к груди рюкзак.

– Ага… – скептически протянула моя соученица, внимательно изучая мое лицо, – курить на морозе меньше надо!

– Насть, ну не начинай. Ты же знаешь, я бы никогда… Меня просто Жа… – я вовремя прикусил язык – дверь в ординаторскую была приоткрыта, – Любовь Владимировна раскусила. Вернее, ей на меня донесли.

– Кто донес? Подельник твой? Сашка Павлов? С ним, поди, полночи курить бегал?

– Нет, – угрюмо промычал я, начиная чувствовать вину перед Настюхой. Ей же действительно теперь несколько дней из отделения не выходить, а выползать придется. Но что поделать, подохнуть на работе до тридцати лет я тоже не планировал. – Ей Зубков настучал, – признался я наконец и добавил. – А если честно, мне и правда хреново, Настюх. Ты уж прости…

– А он откуда знает, что ты больной? Ну-ка, дай лоб! – она деловито потрогала мой потный от переизбытка эмоций лоб и, брезгливо поморщившись, отпрянула. – С виду действительно больной.

– Я его вызывал на одну «помирашку» из паллиативки, – сказал часть правды я и дальше принялся нанизывать на нее обстоятельную ложь. Об этом я в какой-то книге про разведчиков читал: если брехать сразу после правдивой и достоверной информации, ложь труднее раскусить. – Он заметил, что я красный и потный, проверил температуру и приказал зайти к нему за летической смесью. Ну, чтобы я до утра дотянул. А потом и Любови Владимировне все рассказал.

Ярцева понимала, что проверить такую легенду было проще простого. Да и девкой она была неглупой, знала, что ради отгула я бы не решился впутать в свою брехню целого заведующего реанимацией. Стало быть, я говорю правду и действительно сильно заболел.

– Ладно, – сменила гнев на милость моя соученица. – Живи пока, Горин.

– Ну, я пойду? – неуверенно отпросился я у Ярцевой, когда на этаже остановился лифт.

Настюху я немного побаивался. Сам не знаю, почему, просто она всегда была какой-то обязательной, что ли… Правдорубкой она была. Никогда не лезла за словом в карман и говорила только то, что думала, не считаясь с чувствами других. Тяжело ей будет дальше с таким характером, это я знал точно. Таких не любят. Вывод: либо ей придется ломать себя через колено и менять подход к общению с людьми, либо всегда быть белой вороной в коллективе, оставаясь собой.

– Ну, иди, Горин. С тебя тортик.

– Само собой. Все, пока!

– Лечись.

Я спустился на лифте в подвал, служивший переходом между корпусами, взял из своего личного шкафчика в студенческой подсобке верхнюю одежду и поднялся в холл терапевтического корпуса. Странно, но для утра понедельника тут царил аншлаг, все скамейки и кресла были заняты пациентами, их я по скорбным лицам определил. Сидели они в ряд – кто в больничных робах, кто в домашних халатах, смотрели обреченно перед собой и чего-то ждали. Может, родственников? Так для них рано, да и почему именно в холле? Возле пациентов терлись какие-то странные люди в черных костюмах.

Что это, похоронщики тактику изменили и теперь набирают себе клиентов уже до их кончины? Или же помер кто важный, и это агенты Кремля зачистку проводят? Тоже не сходится – важные в нашу рядовую больницу не попадают. Для них государство придумало целую систему – Главное Медицинское Управление называется. У них там стационаров, поликлиник и здравниц еще с советских времен осталось столько, что запутаешься, кого куда везти. Важных обычно в ЦКБ везут да там же и вскрывают, если помрут. В общем, и это не сходилось.

Пока разглядывал странных людей в костюмах, аккуратно записывающих что-то в маленькие блокнотики, наткнулся на толпу. Гигантская очередь в гардероб где-то посередине холла перехлестывалась с такой же длинной очередью в стол справок. У самого стола слышался разговор на повышенных тонах. Я даже услышал знакомую фамилию:

– Се-мё-но-ва, Варвара Петровна, пятнадцатого года рождения… Да причем тут педиатрический корпус? Девятьсот пятнадцатого года она!

Я протиснулся сквозь толпу и побрел к выходу, на ходу отметив возраст почившей Семеновой. Это ей в этом году ровно сто лет бы исполнилось! Круто! Впрочем, мысль эта улетучилась так же быстро, как и воспоминания о моем недавнем внезапном посмертном опыте. Где-то в глубине души я уже смирился с тем, что все, что мне привиделось там, в палате столетней бабки Семеновой, мне именно что только привиделось. Мозг и не на такое способен! Именно с этими мыслями я пробирался сквозь толпу к выходу из здания. День открытых дверей, что ли? Откуда их столько?! Но выяснять, что к чему, не стал.

«Хрен с ним! – подумал я, выбегая из здания. – В ближайшие пару дней меня это уже не касается».

Ох, как же я был не прав!

Сидеть на больничном больше, чем два-три дня, смысла я не видел, длительный пропуск занятий не был мне полезен. Да, мне хотелось отдохнуть и мозгами пораскинуть в более спокойной обстановке, но из личного опыта я знал, что такие вот незапланированные каникулы после оборачиваются десятком «висяков». Настюха хоть и возьмет на себя мои обязанности, но после заставит платить той же монетой. Зная свою лень и свой характер, я был уверен, что надолго погрязну в выписных эпикризах или (не дай бог) еще и в посмертниках. Так что лучшим вариантом было оклематься в кратчайшие сроки. Дать «схватиться» молодым еще ребрам, накидаться таблетками и идти впахивать, не доводя ситуацию до лютого ахтунга.

Несмотря на общее недомогание и боль в груди, из больницы я вылетал, словно на крыльях. Так уж организм мой устроен. Только вот, минуту назад, было дышать трудно, а как представил себе несколько дней на больничном… Аж петь захотелось! Лишь бы Верка ничего не испортила!

– Вот же, блин! – выругался я, преодолевая снежные торосы на пути к метро, когда вспомнил, что за сутки ни разу сестре не позвонил. Хуже того, я даже не удосужился предупредить ее, что на дежурство останусь. Не любит она такого. Рычать будет, неверное…

Ладно, Верка из всех зол на сегодняшний момент была наименьшим. С ней я как-нибудь справлюсь. Сейчас добраться бы поскорее до кроватки и вздремнуть минут так шестьсот-семьсот!

Глава 6

Путь домой, если честно, помню плохо. Воля волей, а надорвался я за прошедшие сутки изрядно. Мороз, уже неделю державший столицу в своих ледяных тисках, знатно усугублял ситуацию. Пока шел до метро, основательно продрог, а дрожать со сломанными ребрами, скажу я вам, то еще удовольствие. В метро, разумеется, только ленивый меня не задел рюкзаком, не толкнул локтем или не пихнул в спину. Пересадка вышла сносной, хотя простая ходьба тоже не приносила радости, а вот поездка до Тёплого Стана – станции, где я проживал – вышла просто ужасной. Меня то в жар бросало, то в холод. С лица градом сыпал пот, я чувствовал, как майка под свитером и пуховиком прилипла к спине, стягивая мне грудь и мешая нормально дышать. Как назло, еще и полдороги мест сидячих не было, пришлось стоять на полусогнутых. Только на Беляево мне удалось рухнуть на освободившееся сиденье и приложиться виском к холодному металлу поручня. Не рассчитал, боднул мокрой головой чью-то руку случайно. Руку тут же брезгливо отдернули, сопроводив жест нецензурной лексикой. Я поднял глаза, чтобы извиниться, и замер – на меня сверху вниз смотрело какое-то странное существо, то ли человек-козел, то ли самый настоящий черт. И это я сейчас не абстрактно выразился. Ну, как вам объяснить – тело и одежда нормального человека, мужчины, судя по комплекции, а голова козлиная, черная, с седой бородой, горящими алым пламенем глазами и двумя круто изогнутыми рогами. Точь-в-точь как описывают этих фольклорных персонажей в книгах про эзотерику, да и у Гоголя я нечто подобное в школе читал. Правда, там черт был волосатый и с пятачком. Но это все лирика. Мне от этих познаний ни тепло, ни холодно, но с этим конкретным демоном что делать прикажете?

То ли от испуга, то ли от сильного недоумения я крепко зажмурился и, помотав головой, вновь уставился на жуткого мужика. На этот раз он выглядел нормально. Злой только был, но козлиной бородой уже не тряс и зенками своими не сверкал. Его на Коньково какая-то крупная женщина с сумками выпихнула из вагона, причем мне показалось, что странный дядька там вовсе не собирался выходить. Женщина его буквально за собой утянула, хотя тот и сопротивлялся. Вяло, но все же сопротивлялся. Причудится же такое!

Именно в этот момент я понял, что у меня еще и дико раскалывается голова. Как только подумал про нее, сразу же затошнило. В общем, та ещё поездочка вышла. На улицу я уже не выходил, а выползал, держась за стенку перехода. На меня даже полицейский патруль посматривал криво. Благо лицом я вышел именно славянским, да и выглядел, очевидно, слишком уж болезненным – никто из стражей правопорядка ко мне так и не прикопался.

С полицейским нарядом тоже вышла ментальная оказия – один из патрульных был почему-то черным. В прямом смысле – представителем негроидной расы он был. Вы, к примеру, часто африканцев среди сержантского состава МВД видели? Я, допустим, впервые. Хотя, признаюсь, мне в тот момент было так плохо, что я эту информацию воспринял краем своего бредящего разума в автоматическом режиме. Принял, учел и отложил до лучших времен. Потом, как-нибудь на досуге, подумаю о качественном составе нашей доблестной полиции. Сейчас удивляться нет ни сил, ни желания. Черный, да и фиг с ним. Никакой расовой предвзятости в моих словах нет, просто факт.

До дома оставалось каких-то шесть автобусных остановок, но я решил добираться на такси – на одноименной улице, примыкавшей к метро Теплый Стан, всегда стояли несколько бомбил. Дорого, конечно, для ординатора, основным заработком которого были подработки в паллиативке да нерегулярный калым в стоматологии, но сил ждать автобус на морозе уже не было. Пешком в таком состоянии я, разумеется, и вовсе не дошел бы. Рухнул бы в пролеске в сугроб, да так и помер бы от переохлаждения, почти полностью повторив участь своей недавней знакомицы. Интересно, кстати, как там она? Выписали уже или определили в приют для бездомных? Да вряд ли, скорее всего, просто нашли родню и на руки им сие чудо сплавили. Станет у нас кто с такой возиться, как же…

Пока ехал в прокуренном Рено, еле удерживал в себе утренний кофе, выпитый натощак. Вот ведь странное свойство организма – сам курю и, пока это делаю, никаких неприятных ощущений не испытываю. А сейчас, когда организму плохо, тот же запах почему-то вызывает стойкое отвращение к сигаретам. Подумалось, что переоценил я свои силы. Или, наоборот, недооценил тяжесть состояния. Все-таки правильнее было вызвать скорую помощь прямо в больницу и уехать в стационар. Или же придумать какую-нибудь историю (мол, оступился на лестнице, упал, ударился) и обратиться к своим же коллегам из травматологии. Чай, не отказали бы. А так мало ли, к чему могут переломы ребер привести. Они, знаете ли, тоже разными бывают. А если какое-то из сломанных ребер легкое задело или перикард повредило? Что тогда? Пневмоторакс? Тампонада? А ещё, судя по всему, я здорово при падении головой ударился. Точно! Тошнота, головокружение, нечеткость зрения, головная боль и неясные образы перед глазами…

– Зашибись, – пробубнил я вслух, – у меня еще и сотряс.

– Чего говоришь? – обернулся ко мне немолодой уже бомбила.

– Ничего, – выдавил я, – так, мысли вслух. Остановите на остановке, пожалуйста.

– Пожалуйста.

Машина резко остановилась, взвизгнув тормозными колодками. Я вывалился из такси, жадно втягивая носом свежий воздух. Ну как можно было так прокурить салон?! Я захлопнул дверь авто и медленно побрел к дому, огибая продуктовый магазин. Мысли вновь вернули меня к минувшим событиям. И куда только наш реаниматолог смотрел? Я, конечно, бодрился тогда, ну а какой мужик на моем месте сопли распускать бы стал? Но Зубков-то дядька опытный, мог бы и заподозрить неладное. Интересно, а зрачки у меня сейчас разные? А нистагм есть? А на свет как реагируют?

Верите, нет, а ведь я никогда особой ипохондрией не выделялся. Так, пострадал болезнью третьего курса, и все. Болезнью третьего курса у нас в универе называли состояние, когда начинаются клинические дисциплины и большинство студентов во всех симптомах всех ужасных болезней узнают себя, родимых. Проходит этот синдром на курсе примерно пятом с ростом уровня циничности и пофигизма к собственному здоровью. Но то в институте, сейчас же мне было реально плохо. Вернее, мне было нереально плохо! Придется, видимо, скорую вызывать и ехать в неврологию. А это с нашей медициной недели на две пропасть можно. Вот же засада! Настюха меня потом с говном сожрет, да и Жаба в долгу не останется. До конца ординатуры будет мозг пилить, что я в критический момент отделение на произвол судьбы бросил. И это я молчу о наших врачах с Косяком в придачу. Как же они все мне «дороги»!

Именно с этими недобрыми мыслями я кое-как добрался до своей квартиры с видом на парк «Тропарево». Уже в лифте я начал раздеваться и расстегивать свои ботинки, предвкушая улетные ощущения от пребывания в позе «ЗЮ» над унитазом. Признаться, тошнить прямо в подъезде было бы сподручнее, но воспитание все же перевесило физиологию. Я дотерпел до квартиры.

Дрожащими от слабости руками я отпер входную дверь, ввалился в прихожую и застал странную картину. В коридоре и в зале по полу были разбросаны уличная обувь, домашние тапочки и мелкие предметы домашнего обихода. В углу валялся опрокинутый торшер, посередине прямо на ковре лежала ваза, вокруг которой были разбросаны искусственные цветы – Верке их буквально на днях доставили с курьером из какого-то дизайнерского магазина. Маленький кофейный столик каленого стекла был завален на диван, возле него – две кофейные чашки и пульт от телевизора. Крышка пульта была аккуратно снята, батарейки лежали там же.

У меня по спине пробежал холодок. Я почти физически ощутил, как сжались мои надпочечники, выбрасывая в кровь порцию адреналина и одновременно с этим усиливая мою головную боль. Однако в таких случаях пользы от гормона стресса больше, чем вреда. Тошнота куда-то испарилась, зрение тут же вернуло себе ясность, в виске застучала венка. Я был готов практически ко всему. А самое главное, ко мне сейчас вернулась способность быстро и четко мыслить. И выводы, к которым я пришел, бегло осмотрев квартиру, мне ой как не понравились.

Не разуваясь, я сделал пару осторожных шагов вперед, держась за стену. Рукой я случайно задел ключницу – ключи, висящие на ней, весело звякнули в ответ. Сделав еще пару шагов вперед, я встал таким образом, чтобы видеть весь зал целиком.

Увиденная мной картина лишь укрепила меня в верности своих первоначальных выводов. За стеной валялось перевернутое инвалидное кресло, а позади него на маленьком диване полулежало, а точнее, полувисело тело моей младшей сестры. На ее шее красовалась импровизированная удавка из скрученного в жгут вафельного полотенца – где она его только откопала? Конец этого полотенца был связан с другим полотенцем, уже банным. Банное же полотенце, в свою очередь, было зажато большой встраиваемой кроватью.

– Верка! – я картинно сплюнул на пол и смачно выругался. – Вот на хрена ты все это затеяла?

Не разуваясь, я медленно прошелся по комнате, поднимая при этом опрокинутые кресло, столик и торшер.

– Дебилка недоразвитая, – злобно комментировал я поступок младшей сестры, раз за разом нагибаясь за мелочами вроде кофейных чашек, батареек или пульта от телевизора. – Лучше бы ты в институт вернулась, все больше толку было бы.

Минуты через три я завершил уборку, подошел к сестре, склонил на бок голову, изучая ее художества, и спросил:

– Вер, ну когда ты у меня уже повзрослеешь?

На этот раз сестра все же решилась разоблачиться. Карикатурно свернутая набок голова тут же приподнялась, глаза открылись, и сестра поинтересовалась вполне себе бодрым голосом:

– Блин, Гришка, а как я себя выдала? Ну, согласись же, все классно сделала! Согласись, согласись! – Верка канючила, как малое дитя, стягивая с шеи импровизированную удавку, под которой обнаружилась хитрая система подвеса, державшая ее тело на весу за кожаную шлейку, но при этом не причинявшая ей никакого вреда. Благодаря этой хитрой вещице создавалась видимость того, что человека повесили. Такими штуками обычно в театре пользуются или в кино. Отличить от оригинального суицида практически невозможно, если сам актер не подкачает. В случае Верки подкачал и актер, и декорации, и вообще вся съемочная группа.

– Дура ты, Верка, – горько выдохнул я и обреченно побрел на кухню, варить куриный бульон. С этой идиотки малолетней взять было нечего. Наверняка сутки просидела за компом, придумывая этот идиотский розыгрыш, и ничего не приготовила пожрать.

– Ну, чего ты взъелся? – кричала из зала Верка, пыхтя: наверняка отвязаться было сложнее, чем привязаться. Ну и поделом, пускай теперь повисит, подумает над своим поведением. – Я же роль репетировала!

– Вера, блин! – вынырнул я из кухни, – какая на фиг роль?

Воду на бульон я уже поставил, а значит, у меня было пять свободных минут для нотаций. Вот же, зараза, превращаюсь в собственного отца, царствие ему небесное.

– Тебя никуда не приняли, Вера! Забыла? У тебя нет таланта к актерскому мастерству, не это ли тебе в прошлом году сказали в театральном? Ну, нет у тебя никаких шансов, Вера, очухайся уже и смирись! Учись там, где тебе рады, где ты можешь учиться. Кому ты с такими вводными вообще сдалась?

– Ну, ты же повелся? – задорно подмигнула мне сестра, пыхтя от напряжения и подтягиваясь на одной руке, чтобы другой сняться с крюка, за который крепилась вся эта хитрая конструкция. Сейчас она, разумеется, в лепешку расшибется, но помощи у меня не попросит. Да я и сам бы не стал ей помогать – вывела, зараза. Опять. Вере тем временем удалось отцепиться, и она с облегчением рухнула на диван. – Ну, согласись же, ёкнуло сердце? На минутку, на секундочку, на мгновенье, но ёкнуло же!

– Ёкнуло, – признался я нехотя. – Но догадался я быстро.

– И чем я себя выдала?

– Да, блин, всем!

– Ну, что?

– Ключи.

– А что «ключи»? – не поняла Верка.

– Ты что имитировала? – начал объяснять я сестре ее промахи, поведясь на уловку. Вот как она это делает? У женщин это предустановленная опция, что ли, мужиками крутить?

– Ты пыталась изобразить самоубийство или ограбление?

– Второе, – призналась Верка. – Ты же видишь беспорядок.

– Грабитель тебя повесил и ушел?

– Ну да.

– И дверь запер? Чем, пальцем?

– Точно! – догадалась Вера. – Ключи надо было спрятать. А так бы все как по маслу прошло! – ее восторгу не было предела. Но я решил осадить свою «звезду» недоделанную и быстро выдал все ее косяки.

– Не прокатило бы… Ключи – раз! Целые чашки – два. Ничего из мебели не разбито – три. Ты пыталась имитировать нападение и борьбу, только при настоящей драке никто предметы не раскладывает так, чтобы они не разбились. Чашки кофейные должны были намекнуть мне на то, что убийцу ты знала и сама впустила его в дом? Что вы, дескать, кофе пили, а потом он на тебя набросился, повесил и ушел?

– Ну, да.

– Бред! Про логику событий я вообще молчу, но ты бы хоть антураж навела пореалистичнее.

– Да что не так-то? – взмолилась Верка. Ей действительно хотелось узнать обо всех своих промахах.

– Бестолочь! – постучал я сам себя по голове. – А гуща где кофейная? Или вы просто воду из кофейных чашек пили? Сразу в глаза бросается!

– Да, что-то не подумала… – задумчиво произнесла Вера, сморщив курносый нос. – А еще что?

– Кофе ты туда не налила, потому что знала, что я тебя языком весь бардак вылизывать заставлю.

– Ну, это да, – закатила к небу глаза сестра, – но тут, кстати, ты сам виноват! Нечего таким душным быть! – она задорно подмигнула мне и продолжила допрос. – А дальше что? Что еще не так?

– Покойников ты видела только в сериалах своих дебильных, – продолжил распаляться я. – Иначе бы знала, что у повешенных язык вываливается, поскольку опухает так, что во рту не помещается. А еще у них цвет лица своеобразный. А еще ты не умеешь надолго дыхание задерживать. А еще у тебя артерия на виске и шее пульсировала от возбуждения. А еще эта камера дурацкая! – и я указал на скрытую подушками вебку, горящую зеленым огоньком. Не хватало еще в прямом эфире так опозориться. – А еще – всыпать бы тебе ремня! – наконец закончил в сердцах свой монолог я.

– Странное у тебя желание, братик, наказать меня как-то, э-мм, физически, – Верка прищурилась, видимо, поняв, что сейчас мне не до споров и что я вот-вот соскочу с ее крючка. – Ты бы того, к психиатру сходил бы, что ли… А то, как мамы с папой не стало, ты все порываешься меня отшлепать. А я, между прочим, совершеннолетняя девушка уже…

– Придурковатая ты девушка, а не совершеннолетняя! Инфантилка ты недоразвитая. Посмотри, до чего довела себя! – я кивнул на ее неестественно худые ноги.

– У меня паралич! – обиженно огрызнулась Верка и надула губки.

– Паралич мозга у тебя, идиотка! – я начал срываться на крик, поскольку терпеть выходки сестры уже не было никаких сил. С тех пор, как умерли наши родители, она вбила себе в голову, что у нее паралич обеих ног. Сперва она перестала выходить на улицу, потом перестала вставать с дивана, а затем и вовсе перестала использовать ноги. В какой-то момент она сама себе заказала в интернете кресло-каталку и с тех пор передвигается только на нем. Она так убедительно внушила себе мысль о том, что не способна ходить, что со временем ее ноги действительно атрофировались и стали походить на ноги паралитика – так бывает, если не пользоваться какой-либо частью тела.

– Тебе четыре независимых невролога поставили диагнозы, – продолжал орать на сестру я, – тебя в четырех центрах обследовали. ПТСР у тебя! Ты можешь ходить! Не в ногах у тебя дело, не в спине, а в голове! И не мне нужно к психиатру, а тебе!

Я реально психанул. Не дожидаясь ее колких ответов, я вылетел из зала, громко хлопнув за собой дверью. Дверь на кухню я тоже запер. Не хочу ее видеть. Никого не хочу видеть. Буду сидеть тут и курицу варить. До тех пор… Пока… Пока не сварю. Вот.

Мысли путались. Обида на Верку смешивалась в моей голове с чувством тотальной беспомощности и ответственности за близкого человека. А еще я никак не мог ее простить. Понимаю головой, что не в ней дело, но вот почему-то заело где-то в мозгу, что если бы не она и ее выходки, все сложилось бы иначе.

Курица уже вовсю кипела, а вместе с солоноватой водой продолжал кипеть и я. Мне вдруг страсть как захотелось сделать Верке какую-нибудь гадость. Знаю, что глупо взрослому мужику на девчонке злобу свою срывать. Я ведь сейчас не столько на нее злюсь, сколько на себя самого. Она-то что? Она тоже человек, и по-своему, как может, с утратой справляется. Мне бы ее приободрить как-то, поддержать, да только у самого руки опускаются. Самого бы кто приободрил да поддержал. Была единственная радость у меня – Настя, невеста моя, да и та не выдержала тяжести ситуации. Ушла, сильно разругавшись с Веркой, пока я в армии срочку тянул. И ладно бы просто ушла, так нет – ушла так, что всем стало ясно: план побега она вынашивала уже давно. Просто не хватало ей мужества признаться, что всю эту жизненную ситуацию со смертью моих родителей, их долгом, процедурами банкротства и так далее она уже не вывозит морально. Что-то в Насте тогда надломилось, что-то оборвалось внутри. Вот и ушла она при первой же подвернувшейся возможности.

Я не виню ее и не упрекаю. Каждому свое. Я давно уже простил ей и поступок ее, и то, что она умудрилась завести новые отношения, забеременеть и родить в те жалкие полтора года, что я служил. Мне другое обидно: все это можно было провернуть как-то благороднее, что ли. Не могу иначе описать то, что я почувствовал, когда узнал о своей невесте правду. Да и не о Насте сейчас речь. Тогда была дикая боль от обиды, сейчас уже перегорело и притупилось. Осталось другое – удручающее чувство беспомощности и обреченности положения. Мог ли я на что-то повлиять? Могла ли Настя быть сильнее, смелее? Наверное, нет. Хотя Верка так не считает, у моей сестры на все имеется свой взгляд. Суждения зреют в ее голове на исключительно благодатной почве юношеского максимализма. Нет для Верки серого цвета и полутонов. Есть лишь черное и белое, а все, кто видит мир иначе, по ее мнению – трусы и эгоисты. Что на такое скажешь? Это ее точка зрения, когда-то и я таким был. Со временем переболел, разумеется, но все же было дело. И она, надеюсь, когда-нибудь переболеет. А сейчас…

Сейчас мне действительно нужен был какой-то гадкий поступок в копилку нашего с Веркой недопонимания. И если уж расширять эту пропасть, то только так. Я убавил газ на минимум, курица тут же оставила свои бесплодные попытки бегства из кастрюли и продолжила мерно кипеть на маленьком огне. Затем я вернулся в зал, где Верка уже монтировала нарезку из видео со мной в главной роли. Ну уж нет, сестренка, звездой «ютюба» я становиться не желаю. Я с силой вырвал камеру из корпуса натужно кряхтящего системного блока.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.