Анатолий Подшивалов
Господин изобретатель. Часть IV. Абиссинец

Анатолий Подшивалов

* * *

Уважаемые читатели!

Поскольку предлагаемое вашему вниманию произведение относится к жанру «Альтернативной истории», поведение и личностные характеристики реальных исторических личностей являются вымыслом автора и вариантом их поведения в другой реальности, равно как и сходство второстепенных героев с реально существовавшими людьми является случайным, и автор за это ответственности не несет – это же фантастическая художественная литература.

Данное произведение написано от первого лица и представляет собой дневниковые заметки главного героя.

Глава 1. Фитаурари негуса

Прибыл курьер с шифровкой от Обручева. Предлагалось опросить всех военнослужащих, и, если они хотят воевать за абиссинцев, то должны выйти в отставку с правом восстановления на службе после возвращения в Россию. Русскую военную форму снять и с собой не возить. Вопросы найма на службу, денежное и прочее довольствие согласовываются только с местным руководством, Россия за это не отвечает. Кто не захочет служить в Абиссинии, должен покинуть страну на первом же русском пароходе. Командиру подать список и примерное время прибытия в порт Джибути, суточные и дорожные убывающие получат на борту парохода у капитана. Нижние чины едут 3-м классом, офицеры 2-м классом. Все оружие, кроме личного, остается абиссинцам. За личных лошадей казакам будет выплачена компенсация там же, на пароходе, казенные лошади остаются абиссинцам.

Еще короткой строчкой было указано: «Хаким все передал, сейчас он в ВМА».

Информация для меня: инцидент представлен как оборона конвоя русского посланника от неизвестных, захвативших абиссинский форт на абиссинской же территории, а потом другие вооруженные лица пытались на территории Абиссинии совершить нападение на русский вооруженный конвой.

Вот как: ехал-ехал русский посол по абиссинской пустыне и захотелось ему студеной водицы испить. Видит – эфиопская деревенька на горе, форт Мэкеле называется. Ан – нет, не дают отдохнуть ему в тереме злые разбойники, пришлось от них отбиваться пушками да пулеметами (а без них никакому послу не рекомендуется здесь экскурсировать).

Никакой войны к моменту нападения на конвой объявлено не было, то есть, кто может быть этими вооруженными людьми на территории суверенного государства: если не армия этого государства, то только разбойники. Вот так повернули дело «волшебники с Певческого моста»[1]. Выходит, это еще Италия должна у нас прощения просить и компенсацию семьям погибших выплачивать… Но обе стороны благородно отказались от взаимных претензий и разошлись миром, пленные русские будут отправлены на пароходе до Порт-Саида. Тем не менее больше никаких прогулок вооруженных частей в русской форме, в эфиопской – пожалуйста.

Письмо от Лизы: ее разыскал в Цюрихе Агеев и сделал ей предложение, которое было благосклонно принято. Они обвенчались в русской церкви при посольстве и счастливы. Тетушка писала, что Сергей Семенович очень сильно изменился, но стал душой добрее и лучше. А то, что правую руку потерял, его совсем не портит, вид у него все такой же бравый, но с военной службой покончено: он выходит в отставку по болезни и будет жить в Цюрихе, а чем заняться – найдет, да и пенсион ему положен как пострадавшему и получившему увечье на службе офицеру. Еще Лиза писала, что Сергей Семенович очень мне признателен за освобождение, он сразу догадался по вопросам, чьих это рук дело.

Отправился к Ильгу и попросил аудиенции, был сразу же и весьма радушно принят.

– Альфред, пока это еще неофициально, но я получил шифровку из Петербурга по поводу инцидента, устроенного Лаврентьевым при штурме Мэкеле. Всем военнослужащим Российской армии запрещено участвовать в русской военной форме в боевых действиях в Абиссинии. По существу, выходка Лаврентьева могла быть casus belli для столкновения России и Италии. Италию бы Россия без труда разбила, но могла образоваться коалиция европейских держав в защиту Италии, пострадавшей от агрессивных русских, тогда было бы плохо. В настоящий момент дипломаты пытаются «замять» конфликт. Теперь обо мне: скорее всего, я подам в отставку, не дожидаясь, когда царь сам меня выгонит с поста посла. Всем военнослужащим моей миссии предписано снять военные мундиры. Если кто-то из них желает продолжить службу в абиссинской армии, то русское правительство не будет этому препятствовать. Кто не захочет служить – должен немедленно вернуться в Россию. Прежде чем говорить с моими людьми, я должен знать, что им может предложить негус при согласии продолжить службу в его армии. Им придется платить жалованье, даже простым солдатам, ведь они уже не находятся на службе царя и он не несет никакой ответственности перед ними и их семьями и ничем им помочь не сможет, если они будут ранены или попадут в плен.

Поскольку это будет первый вопрос, который будет мне задан, я бы хотел знать размер жалованья для солдат и офицеров и какие гарантии и льготы им может дать негус. Теперь второй вопрос, он касается меня. Я, конечно, могу забрать Мариам, обвенчаться с ней здесь или в Петербурге, ведь я получил согласие на брак и титул в качестве приданого. Но я уже сроднился с Абиссинией и покинуть ее в час испытания – не принесет мне чести. Поэтому я согласен перейти на службу к негусу и хотел бы знать, что он может мне предложить.

Ильг ответил, что ему не хотелось бы терять столь умного и осведомленного в очень широком спектре вопросов – от военного дела до медицины, человека, поэтому он думает, что негус найдет мне достойное место среди своих ближайших советников. Он немедленно поговорит с Менеликом, поскольку время не терпит отлагательств, и сообщит мне о решении негуса сегодня же. После этого я могу поговорить со своими людьми и сообщить об их решении в Петербург – императорский курьер отвезет шифровку на телеграф в Джибути. У абиссинцев не так много европейцев на службе, тем более специалистов, поэтому он считает, что негус даст им достойные условия. Про меня и говорить не приходится, они с Менеликом как-то обратили внимание, что, говоря о проблемах Абиссинии, я часто говорю «мы» и «нам», то есть они чувствуют мои симпатии к их стране и то, что я отождествляю себя с ней. На прощание Альфред дал мне пачку европейских газет, где можно было найти упоминания о столкновении в Мэкеле и интервью русского офицера, среди них – пресловутую «Пти паризьен».

Посмотрел на дату и увидел, что они – как раз двухнедельной давности: нужно быстрее строить железную дорогу и тянуть линию телеграфа, а то никаких курьеров не хватит и разоримся на телеграммах, небось, телеграф в Джибути уже озолотился на нас.

В палатке меня ждало письмо от Павлова, переданное с караванщиком. Он написал, что разместили их хорошо, место им нравится, разрешили рубить лес на избы и церковь (еще бы не разрешили, ведь лес-то мой). Привозят еду, вода близко. Абиссинцы на быках распахали им землю, много, земля хорошая плодородная, хватит и пшеницу посадить и под хорошие огороды останется, только семян они маловато взяли. Местные к ним относятся нормально и они к ним тоже, но солдат с ружьем всегда в деревне, они его кормят, но просят прислать им пяток ружей, и оборониться чтобы было чем, и для охоты, а то на крупную дичь с двустволкой-дробовиком не пойдешь. Рудознатцы ушли по реке, просили передать, что нашли, что я велел искать, руда нормальная, можно брать. Комаров и мух нет, ближе к реке – эвкалиптовый лес, комары его не любят, а дух там хороший и в бане веник из него знатный (выходит, и бани уже поставили).

Караванщик, что привез письмо, сказал, что его караван сегодня же разгрузится и пойдет обратно, поэтому он может взять что-то от меня для Иван-ага. Передал, вручив караванщику в виде бакшиша 10 талеров, 7 винтовок с боеприпасами, трехствольный дробовик с охотничьим припасом и сотню кусков мыла. Вторую трехстволку прихватил для Нечипоренко. Написал записку, чтобы три винтовки с патронами отдали рудознатцам и пусть пишут, если что нужно. Особенно пусть в первую очередь ищут на земле Аруси – это теперь моя земля, но и земли раса Мэконына тоже подходят, а вот в другие земли пусть пока не ходят.

Получил письмо от Маши (сегодня – день писем!), пишет, что соскучилась и передает мне горшочек с целебной мазью, чтобы я мазал ей руки и лицо. Маша сообщала, что составляет амхарско-французский словарь и ей хотелось бы, чтобы я добавлял туда русские слова с указанием, как надо произносить (транскрипция будет французской). Прислала мне тетрадку, сшитую из четырех сотен листочков – пока до буквы К. Написал ей в ответ, что все у меня в порядке, она молодец и я поладил с ее отчимом.

Потом пошел к Мэконныну и рассказал о том, что принял решение подать в отставку с царской службы. Но на это еще должен согласиться негус, поэтому жду известий от Ильга – обычно послы просят главу иностранного государства утвердить их отставку через министра иностранных дел, а Альфред и есть такой министр. Рас расстроился и сказал, что я ломаю себе карьеру при царском дворе и все из-за какого-то авантюриста (он выразился крепче, как выражаются марсельские матросы). Я сказал, что карьера для меня не главное, я и здесь князь, а богатство у меня с должностью не заберут. Мэконнын ответил, что хотел бы для Маши европейской цивилизованной жизни, но я его успокоил, пообещав, что я с Ильгом скоро здесь еще лучше все устрою (да нет, не устрою, нельзя так сразу через триста лет развития общества прыгнуть, это только коммунисты обещали отсталым народам, а где они сейчас эти коммунисты… а отсталые народы все такие же отсталые, даже, наоборот, что-то потеряли, приобретя сомнительные европейские ценности). Но если не страну всеобщего счастья с молочными реками в кисельных берегах, то крепкую и независимую державу здесь построить можно, уж как минимум итальянцам сейчас плюх накидать, а там видно будет.

Потом пришел посыльный от Ильга и сказал, что негус ждет меня через час.

С помощью Артамонова облачился в парадный посольский мундир с орденами (в последний раз такую красоту надеваю). Сел на лошадку и в сопровождении казаков доехал до шатра. Менелик не стал устраивать официальных церемоний, тем более что, кроме него, в шатре был только Альфред Ильг.

Негус сказал, что услышал от Альфреда о том, во что вылилась авантюра с попыткой взятия форта, и ему очень жаль, что я получил неприятности в результате этого и моя дипломатическая карьера сломана. В качестве компенсации он предлагает мне место советника по военным и коммерческим проектам в ранге министра с вознаграждением 500 золотых в месяц с чином царского Фитаурари[2], каковой «абиссинский мундир» я могу носить хоть с сегодняшнего дня, если приму его предложение (ну не в «песочнике» же мне ходить или в мундире со споротыми петлицами). Я сказал, что согласен, и негус встал и повелел, чтобы фитаурари рас Аруси Александр подошел к нему. Я подошел и опустился на одно колено, как при посвящении в рыцари. Негус поверх мундира надел мне через голову что-то вроде золотого «слюнявчика», на плечи набросил лемпт из леопардовой шкуры с золотой оторочкой, а на голову возложил головной убор в виде шапочки, которую я носил, когда был фитаурари Мэконнына, но отделанную золотом и тоже с пучком павлиньих перьев. Я встал и отдал честь по-европейски, что понравилось негусу.

Подошел Ильг и вручил мне небольшой круглый щит, также с золотой насечкой и кривую саблю, сказав: «Поздравляю, Александр, теперь ты – настоящий абиссинец».

– Теперь поговорим о твоих людях, фитаурари Александр. Я хотел бы принять на службу казаков, что они скажут, если их командир будет получать 12 золотых или 120 талеров в месяц, а офицеры – по 8 золотых, младшие офицеры (то есть унтер-офицеры, уточнил я) – по 5 золотых и простые казаки – по 3 золотых. Дополнительно они могут брать трофеи и пленных и сами продавать их казне или купцам, но пушки и современные ружья и револьверы – только казне. Выплаты за трофеи передаст Альфред, – Ильг вручил мне бумагу.

– Ваше императорское величество, я сегодня же доведу эти сведения до своих людей, так как не позже двух дней должен отправить телеграмму российскому дэджазмачу генералу Обручеву, а он непосредственно докладывает царю. После этого был милостиво отпущен и запрыгивая в седло (а точнее залезая, хотя у меня уж получается значительно лучше, чем месяц назад, не говоря уже о полугоде), попросил казакам по возвращении позвать ко мне подъесаула Нечипоренко.

– Ваше высокородие, а мы вас хотели к себе пригласить, повечерять. Браты наши вернулись, которые с бароном и Лаврушкиным ушли, живые все, вот радость-то, только один немного пораненный, но до свадьбы заживет. Фершал наш тоже вернулся, а вот доктора убило, жалко. Там много артиллеристов побило, страсть! И Лаврушкин вам пакет прислал, а сам не приехал, боится, значит, хотя пулеметы и пушки вернул, те, что остались, сейчас их чистят и на склад поместят.

– Хорошо, спасибо, братцы, за новость, хотя и печальная она, уж доктора-то как угораздило, он же в бой не ходил, некомбатант[3] же он, вообще-то.

Пришел Нечипоренко, принес пакет от Лаврентьева.

– Аристарх Георгиевич, у меня новость, не знаю хорошая или плохая… В общем так, я ухожу в отставку… Погодите, выслушайте сначала до конца. В связи с известным вам инцидентом, в результате которого погибли наши товарищи, а часть их попала в плен, а были они в русской военной форме со знаками различия, начальником Главного Штаба предложено немедленно снять русскую военную форму. Те, кто пожелает, могут перейти на службу к абиссинскому негусу, а при возвращении восстановиться тем же чином в Российской армии. При этом негус согласился взять на службу казаков, вам предложено жалованье в 120 талеров или 10 золотых (дальше я повторил то, что только что услышал от негуса), и казаки могут продавать трофеи. Те, кто не захочет этого, могут покинуть Абиссинию и вернуться первым же пароходом в Россию. Я согласился пойти служить к негусу и хочу услышать ваше мнение и решение казаков. Мне надо отправить донесение не позже завтрашнего вечера.

Нечипоренко откозырял и сказал, что соберет свой казачий круг и приглашает меня, так как казаки давно уже решили, что я – удачливый и умный атаман, а как же без атамана решать.

– Да уж какой из меня атаман, я ведь не казак по рождению, это скорее вы – наш Ермак Тимофеевич!

– Александр Палыч, не в рождении дело, а в духе, что внутри человека, а он у вас – атаманский.

– Да, и еще, пока я посол и начальник миссии, хочу подписать вам наградные листы за бой с кочевниками. Вам на Георгия офицерского (правда, хочу предупредить, что Дума в мирное время может не одобрить, но распишу красочно, авось, пройдет), сотнику – Анну 3-й степени с мечами, а хорунжему, поскольку у него пока наград не было, – Анна 4-й степени на шашку. А вы, Аристарх Георгиевич, уж расстарайтесь казаков к Георгиевским крестам представить – это для тех, кто непосредственно в бою был, а тем, кто не стрелял и под пулями не был – к медали «За храбрость» на Георгиевской ленте.

Потом передал подъесаулу на память о походе трехствольное охотничье ружье, на которое он всегда заглядывался.

Вечером сидел в кругу казаков, сегодня у них были диг-диги со свежими пшеничными лепешками: оказалось, станичники нашли где-то огромную гомбу[4] с отбитым горлом и сделали из нее тандыр и пекут себе лепешки на внутренней стороне гомбы.

Сначала встал самый старый унтер – старший урядник и сказал, что я, конечно, атаман удачливый и они за моей спиной горя не знали и живы остались, но воевать за эфиопского царя им как-то не с руки… Другой с одной лычкой приказного[5], согласился с мнением заслуженного казака и сказал, что надо домой ехать. Третий спросил, а что за трофейные выплаты обещали. Озвучил: за пушку или пулемет – от 50 до 200 золотых; за ружье – многозарядное – 5 золотых, однозарядное – 1 золотой; за пики-сабли от талера до пяти, в зависимости от качества; за пленного аскари – талер, за европейского солдата – 3 талера, офицера – от 10 до 500 в зависимости от звания, за генерала – 1000 талеров. Казаки загудели – расценки им понравились. Добавил: за лошадей, ослов, верблюдов – от 30 до 70 талеров.

Вижу, что началось обсуждение: для казака война испокон веку – поход «за зипунами», то есть за трофеями. Пока присел, не мешаю, вот вроде выговорились и встал урядник – молодой, чубатый:

– Ваше высокородие, цена нас устраивает, как и жалованье. Браты, кто остается? Давайте ко мне становитесь.

Поднялось сначала пятнадцать, потом, подумав, еще пяток присоединились. Ну вот, почти половина на половину, как я и ожидал.

Сказал, что те, кто уезжает, должны оставить винтовку, патроны и лошадей, они здесь нужнее будут, а взять неоткуда. Казна вам по самым высоким расценкам выплатит, прямо на пароходе, так мне обещали. Шашку, револьвер, у кого есть, можно оставить с собой.

После этого присоединилось еще два человека.

Поблагодарил всех, попросил господина подъесаула составить мне список тех, кто уезжает, и тех, кто остается. Сказал, что господин подъесаул подготовит, а я подпишу наградные листы на всех, кто был со мной в деле, сам я ухожу в отставку и остаюсь здесь.

Потом пошел к артиллеристам, поговорил сначала с офицерами, объяснил им обстановку, сказал, что ухожу в отставку и прошу сделать выбор. Кое-кто начал говорить, что виноват барон, мол, он у самозванца письменного приказа не потребовал. А какого письменного приказа от негуса мог потребовать барон, здесь не Российская армия, все приказы – устные. Вот негус и попросил Лаврентьева помочь абиссинцам. Мало ли что он имел в виду, может, хотел, чтобы есаул взял винтовку и встал в строй, а скорее всего – просил учить ашкеров, как надо воевать (это была бы его настоящая помощь), а не самому лезть на склад за тяжелым оружием и других тащить в пекло. И нечего кивать на барона, господа офицеры, барон пал смертью храбрых на боевом посту, а, как говорится, «мертвые сраму не имут». Ладно, не будем вспоминать, кто что сделал и кто чего не сделал, факты – они налицо. Есть желающие остаться? Так, один фельдшер Петр Степанович не хочет бросить своих подопечных, как бросили их некоторые из вас. Ну что же, вольному-воля, прощайте, господа, хотя я на вас надеялся… Как старший по званию, командовать остается штабс-капитан Букин:

– Господин штабс-капитан, потрудитесь составить список остающихся и убывающих, а потом зайдите ко мне, хочу с вами сверить списки погибших и попавших в плен.

Посмотрел, что привезли: два пулемета в приличном состоянии, два не очень, чистить надо, полно песка внутри, руки бы оторвать за такой уход за оружием. В орудиях я не разбираюсь. Все упаковано во вьюки, а что там внутри, неизвестно. Вот боеприпасов к орудиям, дай бог, если одна треть осталась, а то и меньше.

Из нижних чинов удалось сформировать один расчет, а орудий-то – три… Еще остались два унтера, что были со мной в походе. Попросил фейерверкера Петра Новикова, он у меня теперь старший артиллерист, посмотреть орудийную материальную часть и боеприпасы, завтра доложить к обеду. Одного из унтеров-пулеметчиков, фейерверкера Ивана Матвеева произвел в командиры пулеметного взвода и приказал подготовить все имеющиеся пулеметы, а также брички, на которые установить два пулемета получше, проверить колеса и оси бричек – до обеда завтрашнего дня.

Пришел в шатер, спросил Артамонова, уедет ли он в Россию или останется. Мой верный Ефремыч ответил, что в России его никто не ждет, внуки уже выросли, останется он со мной, как-то привык уже, если я не против, конечно. Я расцеловал старого денщика, поблагодарив его.

Посмотрел записки Лаврентьева: рапорт, конечно, путаный, не поймешь, был ли приказ и какой, про приказ от Менелика взять пулеметы и пушки – ни слова, только слово «помочь», а помочь можно, как известно, по-разному. Вот список погибших: барон фон Штакельберг, доктор – коллежский асессор Петров, старший фейерверкер Подопригора, младший фейерверкер Спичкин и с ними то ли 10, то ли 13 нижних чинов, один человек ранее умер в Джибути от дизентерии. Попали в плен: подпоручик Михневский, топограф – унтер-офицер Швыдкой и с ними то ли 12 то ли 14 нижних чинов. Список, как и на убитых, так и на пленных составлен по максимуму, поэтому некоторые фамилии повторяются со знаком вопроса. Двое были оставлены в госпитале в Джибути и по выздоровлении отправлены домой. Ну, а чтобы картина была полной – из 40 добровольцев, не считая Львова, один умер от тифа в Александрии, двое по выздоровлении были отправлены оттуда же русским консулом в Россию, трое уехали из Джибути самостоятельно с русским пароходом на Дальний Восток, итого на моих землях в Абиссинии сейчас находится 33 русских человека, считая старосту Павлова.

Пришел Букин, какой-то мрачный и потерянный, куда делся тот жизнерадостный румяный юноша, который появился в Одессе четыре месяца назад? Он принес листки, но сверка их с записями Лаврентьева ничего не прояснила. Бежали от итальянцев, бросив убитых и раненых, и так не раз, как рассказал Букин, берсальеры буквально висели у них на хвосте, пока абиссинцы не стали обороняться до последнего, найдя какой-то пригорок в пустыне, где почти все и полегли, осталось только пять сотен ашкеров, что непосредственно их охраняли. Оторвавшись от погони, как-то привели отряд в порядок и пошли на запад, два поврежденных пулемета и ящик гранат зарыли в песок, рядом похоронили умерших от ран. Над умершими прочитал молитву фельдшер, он еще и вроде отрядного батюшки был, так как, в отличие от многих медиков-атеистов, Семиряга был глубоко верующим человеком и все надеялся направить на путь истинный своего коллегу и друга, доктора Петрова. После того как избавились от лишнего веса, закопав ненужное оружие, пошли быстрее и через сутки вышли к войскам раса Мэнгеши. Я спросил, а мог бы он найти место, где закопали пулеметы и гранаты.

– Да, это место все знают, – ответил Букин, – и остающиеся артиллеристы тоже, вот на карте все отмечено. Это два дня хода от того места, где мы встретились с отрядом раса Мэнгеши.

Букин продемонстрировал довольно подробно составленную карту с указанием высот и привязки к ориентирам.

– Вот еще карты всего нашего похода, – штабс-капитан выложил на стол несколько больших подробных листов хорошо вычерченной карты. – Это Швыдкого работа, он рисовал, ну и я, конечно, как штабист, что-то чертил. А вы думали, что я ваших охотников просто так, взял и бросил. Для нас со Швыдким это и была настоящая работа – сделать карты нашего похода от Джибути до Мэкеле и потом от Мэкеле до отрогов гор, где нас встретили. Понятно, когда драпали, не до топосъемки было, да и Швыдкой в плен попал, но я пунктиром обозначил примерное направление. Вот и фотоаппарат Матвея Швыдкого дотащил, только треногу пришлось бросить – зарыта в песке вместе с пулеметами. Матвей как в плен попал? Пока мы отдыхали, он полез на горку координаты наносить, а там передовой дозор итальянцев его и сцапал, он закричал: «Спасайтесь, братцы», ну мы опять убегать, я только обернулся, смотрю, Матвею рот затыкают и руки крутят.

– Спасибо, Андрей Иванович, напишите мне рапорт об этом, я на вас и на него наградные листы напишу, пока еще при делах. А может, останетесь, топограф и штабист мне здесь очень нужен будет! – Смотрю, Букин как-то колеблется, он-то думал, я его позвал разносить за то, что крестьян и мастеровых бросил.

– Александр Павлович, если так, то, конечно, останусь, я ведь думал, вы на меня «зуб держите» за Павлова, только, по правде вам скажу, надоели мне эти бестолковые крестьяне хуже горькой редьки. Хуже солдат-первогодков, те хоть унтеров как огня боятся и отец-командир, что ни скажет – то приказ. А эти только своего Петровича и слушают, тем более, деньги у него, а мастеровые и крестьяне привыкли, что – у кого деньги, тот и главный. Я ведь им велел меня дожидаться, пока не вернемся из похода, а они, значит, сами пошли счастья искать.

Это понятно, гражданские они и есть гражданские, подумал я. Так что надо критичнее относиться к «плачу Ярославны»: «Сами мы не местные, поможите, кто чем может»[6] и «Офицера́ нас помирать бросили, сирых и убогих». А сами эти крестьяне себе на уме, случай со сластями в Константинополе ничему не научил – им хоть кол на голове теши, а нужно, чтобы пять грамотных поколений прошло, прежде чем изменится сознание – «от бар ничего хорошего не жди», они ведь и меня барином считают, которого и надуть не зазорно, а наоборот, получишь уважение от «обчества».

После Букина появился фельдшер Семиряга, уточнил у него, как погиб доктор Петров. Оказывается, они вдвоём пытались остановить кровотечение у раненого, и пуля попала доктору в затылок, разворотив все лицо, он так и упал на раненого. А тот, фейерверкер Спичкин, был ранен в шею и кровотечение было сильным. Спичкин, почувствовав, что конец его близок и никто не поможет, решил снять грех с души и рассказал, что Львов подбил его, когда фейерверкер будет разводящим у денежных ящиков и пароход будет стоять в иностранном порту, связать часового и, прихватив самое ценное, сбежать в Константинополе или Порт-Саиде.

– Спичкин признал в нем унтера из отряда Куропаткина еще в Одессе, но они договорились пойти на уголовное дело вместе и помощник у них был из охотников, тот, который рахат-лукума у турок наелся и его сняли с парохода в Александрии, но он им как ишак нужен был, чтобы лодку пригнал и помог ценности и деньги нести, они с Николаевым (это и есть настоящая фамилия Львова) его потом бросить договорились и вместе во Францию уехать. Покаялся, он, значит, в своем грехе и помер, а потом мы его и доктора с молитвой похоронили и дальше пошли, – закончил свой рассказ фельдшер Семиряга, – доктора Афанасия Николаевича вот только жалко очень, хороший человек и врач он был отменный.

Вот и прояснилась история «шайки Львова», подумал я, а как все просто оказалось…

Спросил Петра Степановича, что с аптечным ящиком, он ответил, что от аптеки почти ничего не осталось, всю перевязку и йод израсходовали. СЦ тоже кончился, банку с мазью пулей разбило, остались кое какие порошки, включая хинин, но он их вместе с хирургическими инструментами в сумки рассовал, а те – во вьюк, вот все, что осталось, и приехало сюда на муле в этом вьюке.

Потом меня пригласили к вернувшемуся с Военного совета Мэконныну. Рас сказал, что теперь я тоже член Совета и мне надо быть каждый вечер на его заседаниях у негуса. Я ответил, что царь еще не утвердил мою отставку, но посещать заседания я буду, что-то мне говорит, что он эту отставку примет, хотя бы для того, чтобы потрафить итальянцам – вот, мол, «ближнего боярина» прогнал в отставку из-за того, что тот недосмотрел. Сказал, что вместе со мной в отставку попросилось еще четверо офицеров и фельдшер, 12 унтер-офицеров и 16 нижних чинов. Все они готовы служить у негуса, причем из казачьих офицеров – все трое и еще капитан-штабист.

Мэконнын сказал, что его корпусу поручено нанести удар по войскам генерала Аримонди, которые начали наступление на юг. В бой пойдет галласская конница и пехота на мулах, то есть весь мобильный отряд в 12 тысяч человек, а затем они должны притворным бегством заманить в ловушку основные силы итальянцев. Рас сказал, что теперь приказывать мне он не может, поскольку я ношу звание фитаурари негуса и подчинен лично ему, поэтому мне нужно пойти сейчас к Менелику и уточнить, как мне действовать. Я сейчас же переоделся в форму фитаурари и поехал к шатру негуса, гвардейцы меня признали и отсалютовали ружьями. Потом один из них скрылся в шатре (видимо, докладывал о моем появлении), и, вернувшись, пригласил внутрь. В шатре были негус, Ильг, а еще четыре военачальника, они стояли перед расстеленной картой. Отсалютовав (то есть отдав честь и поклонившись), я сказал о том, что половина моего отряда согласна служить у негуса на ранее установленных условиях. Как сказал рас Мэконнын, завтра планируется выход мобильных сил. Отряд может принять участие с тремя пулеметами и одним орудием, которое сейчас приводят в порядок. Требуется переодеть моих людей в абиссинскую одежду – 4 офицеров и медика, 12 унтер-офицеров и 16 казаков (вообще, всего казаков из них 27 человек. Остальные – пулеметчики и артиллеристы). Еще мне потребуется два абиссинских переводчика, знающие французский или немецкий. Пока я говорил, по приказу Ильга в шатер, кланяясь на каждом шагу, вошел толстенький человечек, в котором каждый бы признал снабженца – во всех армиях мира их вид одинаков. Ильг написал что-то на бумажке, и снабженец, кланяясь, убежал. Потом меня пригласили к карте, чтобы показать путь следования и диспозицию. Одного взгляда мне хватило, чтобы понять, что карта Букина на порядок подробнее и точнее, о чем я и заявил. Попросили принести нашу карту, и я вышел из шатра, приказав одному из сопровождавших меня казаков разыскать капитана Букина и пригласить его с картами в шатер Негуса, только пусть приведет себя в порядок. Через пять минут появился Букин, чистенький и с картами. Расстелил карты и стал показывать, поясняя по-французски (все же офицер, закончивший по 1-му разряду Николаевскую Академию Главного штаба). Доклад его произвел серьезное впечатление, и негус спросил, согласен ли он продолжить службу у него. Букин ответил, что уже написал рапорт об отставке и передал его мне. Тогда негус сказал, что жалованье он будет получать самое высокое из установленных для моих офицеров – 12 золотых в месяц.

Из диспозиции следовало, что сейчас мы находились на южной границе провинции Тигре, отсюда было менее 100 верст до пресловутого форта Мэкеле, который держал под обстрелом единственную дорогу. Предлагалось штурмом взять Мэкеле и потом пойти по дороге навстречу Аримонде. Я ответил, что не согласен с эти планом. У Мэкеле есть уязвимое место – источник воды почти в полукилометре за фортом. Возможно, что внутри форта есть запас воды, возможно (и это – скорее всего, что после первого штурма итальянцы еще больше укрепили форт, добавив артиллерии). Атака в лоб приведет к тому, что мы потеряем несколько тысяч ашкеров и можем ничего не добиться.

Предлагаю: сначала провести разведку в Мэкеле и убедиться, что итальянцы все так же ходят за водой к источнику. Потом отрезать их от этого источника и вызвать недостаток воды в гарнизоне. Полностью окружить и блокировать Мэкеле, исключив подвоз воды. Основные силы могут обойти Мэкеле за пределами досягаемости его стрелкового и артиллерийского вооружения. Оставив блокирующие Мэкеле части, основные силы могут ударить по Аримонде, а Мэкеле, без воды, тем временем сдастся. Второй вариант – вообще оставить Мэкеле в стороне и сразу напасть на итальянцев, для мобильной операции это может быть лучшим вариантом. Помощь Аримонде со стороны Мэкеле исключена: конницы там нет, только туземный батальон – но это было полтора месяца назад, возможно, сейчас там другие части. Третий вариант: комбинировать оба плана – сразу напасть конницей на Аримонди, а потом при отходе, осадить Мэкеле и дождаться, пока итальянцы не пошлют подкрепление осажденным, при этом напасть на марше на части подкрепления, не снимая осаду с Мэкеле. Если же в Мэкеле есть запас воды – отойти назад при подходе основных сил генерала Баратьери, завлекая их в ловушку, поскольку за неделю операции основные силы тоже приблизятся на 100 миль и будут в состоянии дать генеральное сражение.

Основная мысль всех планов: избежать ненужных потерь самим и нанести их как можно больше неприятелю. На мой взгляд, наиболее выгоден третий вариант плана операции. Возражений не было: местные военачальники смотрели на подробную карту первый раз в жизни, и, похоже, мало что понимали.

Негус сказал, что, видимо, придется еще раз завтра собраться и обсудить варианты. За ночь на карте надо нарисовать примерное положение своих частей и частей противника – сможет ли Букин с этим справиться? Штабс-капитан ответил, что сможет, если ему будет представлена информация о численности и местоположении частей, тогда карта становится секретной и на совещании должны присутствовать только лица, непосредственно вовлеченные в операцию. Лучше, если снять 2–3 копии карты, если здесь есть хорошие рисовальщики (про чертежников умолчим).

Глава 2. Военный Совет перед боем в Амба-Алаге

Букин, взяв у Ильга две керосиновых лампы и получив под начало двух рисовальщиков и переводчика, ушел в штабной шатер чертить карты. Я пошел писать и зашифровывать сообщения Обручеву. К наградным спискам добавил Букина, Семирягу, Титова и Швыдкого «за образцовое выполнение служебного долга, обеспечившего успех миссии»: первым трем – ордена Святого Станислава 3-й степени, Швыдкому – медаль «За храбрость». Погибшим, согласно российским законам, наград не полагалось[7], хоть соверши самый героический подвиг, неправильно это, на мой взгляд.

Артамонову сначала хотел написать с той же формулировкой медаль «За усердие», а потом вспомнил, что он был у меня вторым номером у пулемета в бою и написал: «За то, что в бою с кочевниками, находясь у головного пулемета, принявшего атаку основных сил кавалерии противника, выполняя обязанности второго пулеметчика, помогал вести непрерывный огонь статскому советнику Степанову, чем обеспечил уничтожение до 300 всадников противника – достоин награждения Знаком военного ордена Святого Георгия 4-й степени».

Потом понял, что даже если я зашифрую все это, то телеграф задымится, передавая, а телеграфист сойдет с ума, поэтому ограничился списками и приписал, что подписанные наградные листы, рапорта и письма близким погибших передам пакетом с первым российским пароходом, на котором уедут не написавшие рапорта об отставке и службе в абиссинской армии.

Написал записку Лаврентьеву о том, что либо он пишет рапорт об отставке и служит в абиссинской армии, либо должен уехать в Россию. Потом посмотрел письма семьям погибших, что написал Лаврентьев, написаны они были «под копирку» и очень сухо. У доктора никого не было, а матери барона я написал, выразив свои соболезнования и то, что ее сын был образцом офицера и пользовался уважением товарищей и подчиненных, что барон всегда был тактичен и корректен, показывал пример образцового воспитания и мне искренне жаль было, что он навсегда ушел от нас, в общем, постарался написать так, как мне хотелось чтобы когда-нибудь написали и обо мне.

Уже под утро, приготовив пакет для отправки и отдельно – шифровку в Главный Штаб, лег спать, проснулся от того, что Артамонов разбудил меня и сказал, что пришел мсье Ильг (так он отрекомендовался). Я сказал, чтобы денщик приготовил нам кофе, посмотрел на часы – надо же, уже девять, но для дипломатических визитов рано. Тем не менее сам вышел встретить швейцарца. Извинился за помятый вид, сказал, что полночи писал бумаги, списки, наградные листы в Петербург, пока не привел все в порядок. Ильг сказал, что все понимает, время не позволяет отдыхать, но и он просит прощения за непротокольный визит. Обменявшись любезностями, сели пить кофе, и Ильг сказал, что он с негусом много думали над теми планами, что я и мой начштаба им показали.

– Альфред, что, эти планы так сильно расходятся с генеральным планом кампании?

– Дело в том, что у нас нет настоящего генерального плана кампании в европейском понимании этого. Все идет по мере развития событий, как воевали еще пятьсот лет до этого. Поэтому, Александр, я бы просил тебя и господина капитана разработать что-то вроде генерального плана, подобного европейскому, но так, чтобы его можно было понять без военного образования, то есть, упрощенно. Мне принесли карты, которые сделал господин капитан с приданными ему рисовальщиками; там все красиво, но очень сложно для наших военачальников, больше скажу, я хотя и европеец, тоже не понял все эти стрелки, кружки и линии, что там начерчены, правда, у меня инженерное образование, а не военное. Мы решили провести Военный совет вечером, как обычно.

– А как же выход летучего отряда кавалерии раса Мэконнэна? Я бы тоже хотел принять участие в этом рейде…

– Дорогой Александр, мы не можем рисковать тобой, посылая в столь опасный рейд. Ты нам нужен здесь, в штабе, так же, как и капитан, не помню его фамилии.

– Фамилия его очень простая – Букин, зовут Андрей. Он очень грамотный в военном отношении офицер, закончил Академию одним из лучших и служил в Главном Штабе, так же как и я (вот зря я это брякнул, теперь от штабной работы не отвертишься).

– О, так ты все-таки военный, а не дипломат, мы даже поспорили с ним, он считал, что ты – военный, а я – что дипломат.

– И какая ставка была?

– Если бы я проиграл, то должен был разработать рисунки для монет с изображением негуса, а негус, как известно, никогда не проигрывает. Кстати, у тебя нет русских монет? Ассигнации мы пока не планируем, народ не поймет.

– Тогда никто из вас не проиграл. Я – магистр математики, человек гражданский, но известный в России своими изобретениями, о них я уже говорил. Но обычно мне приходят в голову нестандартные идеи, а осуществляют их специалисты. Поэтому царь мне дал задание возглавить миссию в Абиссинию, так как здесь точно будут нестандартные ситуации. А монеты я тебе дам, я предвидел, что кто-нибудь захочет посмотреть, как выглядят русские деньги, поэтому взял с собой новенькие монеты. Кстати, казаки спрашивали, про какой золотой идет речь, здесь много всякой монеты ходит, поэтому золото идет по весу.

– Удивительно, ты – магистр математики, впрочем, эта наука оттачивает ум, а потом не дает ему заржаветь. А под золотой монетой подразумевался британский фунт, он же соверен, все же он считается сейчас эталоном в Африке, к сожалению. А какие золотые монеты есть в России?

«Соверен?! Отлично», – подумал я, рассчитывая только на 20-франковую монету, там вес 6,45 грамма золота 900-й пробы, а в британском соверене – побольше, там 7,99 грамма золота 917-й пробы).

– То есть золото казакам могут выплатить и другой монетой, – сказал Ильг, – например, сейчас у нас много монет по 20 лир короля Умберто I[8], там 6,45 грамма золота 900-й пробы, но с пересчетом на английский соверен.

– В России сейчас два номинала золотых монет: 10 рублей с портретом царя, так называемый империал – вес 12,9 грамма золота 900-й пробы и 5 рублей с государственным гербом (полуимпериал) – там вес 6,45 грамма золота 900-й пробы. – Я достал из денежного ящика новенькие блестящие монеты и показал Ильгу, сказав, что это – подарок, и второй комплект он может отдать негусу.

– Красивые, рубль, конечно, поменьше, чем талер, но тоже выглядит солидно. А империал – очень увесистая и красивая монета. Я думаю, Александр, надо такие же с портретом Менелика II в профиль, видел, что европейские государи предпочитают профильные портреты, как на римских денариях и ауреусах.

– Согласен, Альфред, а на обороте – лев, надписи по-амхарски и на латинице, только, раз уж вы привязываетесь к фунту, монету сделать в восемь граммов, а не как русский империал, но это, конечно, как негус решит, просто тогда можно будет больше монет начеканить. И еще нужны разменные монеты – мелкое серебро: полталера, четверть и одна десятая, пропорционально весу талера в 28 граммов серебра. Раньше, в России XVIII века, вес рубля тоже соответствовал весу европейского талера в двадцать восемь граммов, но потом, в связи с войнами, рубль «похудел».

Дальше мы говорили об истории России и войнах, которые она вела, еще пили кофе, потом я спросил, как отправить шифровку в Главный штаб и пакет с документами. Пока еще в ранге посла, оформил наградные документы на своих подчиненных за бой с кочевниками, к сожалению, за рейд Лаврентьева наградить нельзя, провальный он, хотя Букина и попавшего в плен топографа я представил к награде за картографические работы, доктор тоже исполнял свой долг с честью, но посмертно у нас не награждают.

– Альфред, штабная работа это, конечно хорошо, но я владею оружием, в том числе таким, как пулемет и гранаты. Кто как не я должен обучать владению ими.

– Твои люди, которых ты уже обучил. Поэтому в рейд с расом уйдут казаки, а ты останешься разрабатывать план войны, это сейчас важнее. Сегодня на Совете ты и Андрэ Бу-ки-ин расскажете, как вы его видите и будете подробно разрабатывать. Это ведь не генеральное сражение, а только разведка – тот рейд, куда пойдут рас Мэконнын и рас Микаэль. Как только они вернутся и будет наступление врага, мы должны правильно его встретить.

– Хорошо, но в Генеральном сражении я буду участвовать вместе со своими людьми, а для разведки боем можно выделить не всех казаков, а только часть из них, тех, кто хорошо бросает гранаты и один пулемет на повозке (если она пройдет по дороге хотя бы до форта Мэкеле).

Альфред согласился со мной, и я, приведя себя в порядок, надел абиссинскую форму (но без золотого «слюнявчика», который являлся как бы парадным украшением, я видел такой на Мэконныне, но он был «воротником» в 2 раза больше – как же, комкор!).

Потом отдал Ильгу шифровки и попросил через курьера узнать, когда ближайший русский пароход до Порт-Саида или Александрии. Если же пароход стоит или придет быстрее трех дней – то просил бы подождать, предупредив, что пакет – только для капитана русского парохода лично в руки для передачи русскому консулу в ближайшем порту и отправке русской дипломатической почтой – там все на пакете написано по-французски и по-русски. Если парохода долго не будет, то придется привезти пакет с диппочтой обратно. Альфред сказал, чтобы я не беспокоился, с почтой сделаем как надо, у него есть опыт. Телеграфист в Джибути у них на постоянном жалованье, так что не откажет и квитанцию выпишет по минимуму, а лишнее – ему в карман. Отдал два письма Лизе и управляющему заводами, приложив золотую монету в 20 франков, которую Альфред отдал назад, сказав, что негус оплачивает курьерскую службу вперед.

Казаки уже переоделись в абиссинское и подшучивали друг над другом. Им выдали такие же мягкие сапожки, как и нам со Стрельцовым, может, чуть попроще, зато можно было примерить по ноге, интендант негуса привез обмундирования и обуви на целую здоровенную абиссинскую телегу, запряженную быками. Приказал, чтобы они упаковали свою форму, кресты и медали и оставили Титову под охрану. Я остаюсь здесь, негус велел мне и Букину составлять план кампании, в рейд пойдут не все, а только те десять человек, что хорошо метали гранаты в бою в ущелье и один пулемет на бричке. Командовать будет хорунжий[9] Бяков, пулеметчиками – унтера-артиллеристы.

Уточнил казакам, что золотой, о котором говорил вчера, – это английский соверен, там золота чуть больше, чем в нашем золотом пятирублевике. Пятирублевик равен французским 20 франкам или 20 итальянским лирам, так что еще выгоднее получается, я-то про эти монеты сначала подумал, они здесь самые ходовые. Так что тот золотой, что я упоминал – это соверен в восемь граммов золота, а не шесть с половиной, как во французских или итальянских монетах и нашем пятирублевике. Вообще-то я подозреваю, что большинство рядовых казаков золотых монет в руках отродясь не держали, все же сейчас действует серебряный стандарт рубля, а не золотой, как будет при реформе Витте, и золотых монет чеканится мало.

Поговорил с Бяковым, сказал, что штурмовать Мэкеле не надо, там источник воды в полуверсте, надо убедиться, что итальянцы до сих пор им пользуются, и пусть те, кто хорошо стреляет, отстреливают водоносов. Самим под пули не лезть, даже если в крепости есть запас воды, он когда-то кончится, и они сдадутся сами. Буду убеждать здешних генералов, чтобы Мэкеле вообще не штурмовали, а обошли крепость.

– Пройдете рейдом, пощупаете итальянцев за «мягкое вымя» и домой, главное – чтобы все живые вернулись. Гранаты и боеприпасы получили? Тогда пошли к интенданту.

Получили у интенданта «лимонки» и пополнились патронами. Титов сказал, что брички пришлось ремонтировать – всю ночь занимались, на каждой по два колеса поменяли. Подошел Букин, спросил его, выспался ли, ну, если выспался, сейчас пойдем думать, что на Совете скажем.

– Вот, Андрей Иванович, сказал я, обращаясь к штабс-капитану, – хочу узнать, до Мэкеле и дальше по пустыне, где вы шли, такая бричка проедет?

– До Мэкеле точно проедет, там неплохая дорога, а вот дальше – нет, мы иногда по такой пересеченной местности драпали, что эта бричка точно развалится.

Подошел Титов:

– Александр Павлович, а мне как быть, я бы домой поехал, не буду я определяться в абиссинскую армию.

– Дорогой Михаил Титыч! В абиссинскую армию берут только военных, на крайний случай фельдшеров, интенданты у них свои. Так что я ваш рапорт и не подписал бы. Про вас разговора не было. Вот когда со склада все уйдет и он пустой будет, вот тогда я вас и отпущу. А что, пишите рапорт – и к негусу, вот я же не постеснялся. По восемь золотых соверенов в месяц будете получать, это больше, чем восемь пятирублевиков золотых, плохо, что ли, если у вас оклад жалованья в России в два раза меньше. А потом восстановитесь тем же чином. Подумайте, потом поздно будет.

Пока казаки были у Титова, велел взять другой пулемет, во вьюк отдельно тело пулемета и отдельно – станок и десять лент. Напомнил хорунжему, чтобы проверял воду в кожухе и всегда имел свежую, чтобы заменить нагретую при стрельбе, иначе ствол поведет и пулемет выйдет из строя. Так как артиллеристы хуже казаков ездят верхом, то можно взять двух пулеметчиков из казаков, на что Бяков ответил, что с пулеметом он сам управится, а второго номера найдет.

Потом мы еще раз рисовали с Букиным план рейда и прикинули, как может выглядеть генеральное сражение. Пришел рас Мэконнын, я сказал, что негус оставляет меня с капитаном Букиным для разработки генерального плана сражения, но в рейд пойдут десять казаков, которые лучше всех управляются с гранатами, и еще они получат пулемет, командовать будет офицер. Рекомендовал не брать штурмом форт, а обойти его, оставив в окружении, пусть хорошие стрелки отстреливают водоносов, и итальянцы сдадутся сами, для блокирования форта достаточно двух-трех тысяч ашкеров, остальные могут продолжить рейд.

Если разведка узнает, что в форте крупные силы и есть дополнительный запас воды, то лучше его обойти, а назад уйти другой дорогой – вдоль гор, по этой дороге ко мне от раса Мэнгеши вернулись люди и пулеметы, уведенные Лаврентьевым; вот на карте она показана, отмечены речки и водопои. Вообще, возвращаться никогда не нужно той дорогой, по которой ушел в рейд – иначе на ней обязательно будет ждать засада. Еще вариант – остаться с силами Северной армии, тогда удар ее будет даже мощнее, чем Центральной армии, и его точно не будут ждать итальянцы, потому что в их планах конница у нас – на левом фланге (вот пусть так и продолжают думать). Спросил, нужно ли казакам брать вьючных лошадей под фураж и продукты, рас ответил, что все снабжение проводят специальные люди, а ашкеры должны только воевать и воевать хорошо.

Показал ему еще раз вычерченный на карте план попроще и объяснил, что к чему. Рас сказал, что сейчас пришлет рисовальщика и тот перерисует карту с надписями по-амхарски. На том и расстались, я пожелал счастливого пути и удачи в бою, мы обнялись и, немного отойдя в сторону от палатки, рас спросил, жив ли мой отец, я ответил: «Нет». Узнав это, Мэконнын сказал, что по их традиции, если я женюсь на его дочери, то становлюсь ему сыном, который будет ему так же дорог, как и родной, поэтому он не против, если я буду называть его отцом, и еще – если он погибнет, а у него родится сын, как я предсказал, то пусть я поклянусь, что воспитаю его воином и мужчиной.

– Клянусь, отец, – ответил я, и рас улыбнулся. Я редко видел, как он улыбается, тогда он становился совсем не похож на средневекового сатрапа и деспота, каким хотел казаться, а выглядел просто как добрый и умный человек, уже в годах и много повидавший на своем веку. Мы еще раз обнялись, и я прошептал ему: «Удачи, отец, и возвращайся живым и здоровым, я буду тебя ждать».

Было уже час после полудня, когда отряд раса Мэконнына вышел в поход, следовать им пять часов до ближайшего водопоя, а у Мэкеле они будут послезавтра, к этому времени уже ушедшая рано утром разведка определит, что и кто в форте, отсюда и будем ожидать развития событий.

Проводив своих людей и пообедав казацким кулешом, завалился спать, а то на Совете зевать буду. Часа через три проснулся оттого, что Артамонов настойчиво трясет меня за плечо:

– Вставайте, Александр Павлович, там от царя к вам пришли!

– От какого царя? – ничего не понимая спросонья и ожидая увидеть жандармов с наручниками, которые повлекут меня прохладиться в Сибирь. – От русского, что ли?

– Да не от русского, а от арапского!

– Ефремыч, привыкни, что царь у нас один, тот, что самодержец Всероссийский, а здешнего, абиссинского, а не арапского, называют негус, а арапского никакого и не бывает, а то напугал ты меня, думал, сейчас в кандалы за развязанную мной войну с Италией закуют и в Сибирь повезут.

Узнав, что мне велено прибыть к Менелику, умылся, надел чистое, заботливо приготовленное денщиком и отправился к Менелику.

Войдя в шатер, увидел Менелика с Ильгом (что им, третьего не хватает?) и оказался прав – друзья попивали коньячок, под сыр и виноград. Пригласили присоединиться, я не стал чиниться и чваниться, мол, в это время дня не пью, приглашают – значит пей, первый закон дипломатии! Тем более что еще был и большой кувшин с прохладным лимонадом, опять-таки во льду. С гор они его привозят, что ли? Потом узнал, что прав: действительно с гор, везут в ящиках, обложенных для термоизоляции шкурами – в эдаких первобытных термосах. Разговор шел обо всем понемногу, о телеграфе, железной дороге и промышленности, вроде так, как войну уже выиграли. Потом понял, что война Ильгу не интересна, а вот о технических новинках он, как всякий инженер, поговорить горазд.

Оказывается, Ильг принес мои монетки и разговор перешел на монетную чеканку. Честно говоря, я не помню, где чеканили первые монеты Менелика. Знал, что они вполне европейского качества, на одной стороне портрет в тиаре в профиль, на другой – эфиопский лев с поднятой лапой, надписи исключительно по-амхарски. Хотели узнать мое мнение, сказал, что можно заказать чеканку на любом европейском дворе, да хоть в Швейцарии из своего металла, можно и в России, в Питер везти только будет дольше и накладнее. Поставить балансирный пресс здесь пока маловероятно – он тяжелый, сначала нужна железная дорога, и разговор свернул на железную дорогу. Ильг отстаивал дорогу Джибути – Аддис-Абеба с узкой европейской линией, он уже ее рассчитал и стоимость прикинул по швейцарским прейскурантам с европейскими локомотивами и вагонами – пока на два состава. Дорога однопутная, есть несколько разъездов, чтобы можно было разъехаться встречным поездам. Спросили мое мнение: я ответил, что как русский, предпочту широкую колею и русские составы – они в два раза грузоподъёмнее и устойчивее. Могу запросить стоимость рельсов, локомотивов и устройства дороги у своих уральских партнеров – нужно организовывать акционерное общество с государственным участием в виде контрольного пакета акций, все затраты государству не потянуть.

Конечным пунктом считаю порт Массауа в Эритрее, которая пока итальянская, но, поскольку когда-то была абиссинская, то своё надо возвращать. Это и будет целью войны. К тому же железная дорога, правда, европейская там уже есть, но она короткая, только от мола до пакгаузов, и перешить ее на русские рельсы ничего не стоит. Мол, позволяет швартоваться большим пароходам, которые, между прочим, сейчас разгружают прибывшие из Италии войска и грузы, а в Джибути ничего нет, там любой груз нужно перегружать стрелой парохода на ржавый понтон, который того и гляди опрокинется, и полетят драгоценные станки из Европы в воду – у меня так один пулемет утопили сомали, правда потом достали, когда я сказал, сколько он стоит, и эти деньги я взыщу с них или с французов, которые их послали. К тому же французы могут в любой момент отказать в приеме абиссинских грузов или отправке абиссинских товаров на экспорт. И что тогда прикажете – воевать с Францией, я бы не советовал, это не итальянцы. То же касается и телеграфа, линия которого пойдет вдоль железной дороги – перекроют французы телеграф и нет связи с миром.

Так что я категорически против Джибути еще и потому, что дорогу туда придется тянуть через пустыню, в тяжелейших условиях. Надо пробиваться к морю самим – вот и наш царь Петр так сделал почти двести лет назад. У России тоже когда-то не было выхода к морю – а сейчас есть к пяти, если считать Каспийское, и через них выход в три океана. В Массауа можно тянуть линию железной дороги вдоль имеющегося тракта, что и снабжение улучшит и воду подвезти можно без проблем. Единственный минус – дорога в Джибути чуть короче. Зато дорога Аддис-Абеба – Вальдия – Мэкеле – Адди-Гра – Асмара – Массауа пройдет далеко от границы с французами, которые любят прихватить что-то вкусное (тут я и сам прихватил кусочек французского сыра, заев его сладким виноградом, а потом сделал глоток французского же коньяка).

Есть, конечно, еще вариант, такой же короткий, как и в Джибути и с таким же необустроенным портом, как Джибути, я имею в виду Ассаб, прямо у Баб-эль-Мандебского пролива (ага, это там меня акулы чуть не сожрали). Пока он итальянский, как и все побережье Эритреи, но уж находится прямо на границе французского Сомали у пресловутого Джибути, один бросок – порт уже не наш. Можно, конечно, бронепоезда завести, вплоть до тяжелых с морскими орудиями. Тут пришлось сделать паузу и рассказать про бронепоезда, которых еще нет, но в англо-бурскую первые из них уже покатят по рельсам, нарисовал несколько видов бронепоездов, включая тяжелый, с двумя шестидюймовками Канэ. Предупредил, что тяжелый сможет стрелять только с русской колеи и то не на ходу, а встав на упоры для устойчивости, с европейской колеи его свалит отдача орудия или надо широкие упоры делать, а это дополнительная головная боль. Два таких бронепоезда с шестидюймовками – и чем не канонерка для защиты побережья, а стоит раз в 50 дешевле. Платформы с орудиями могут скрытно поменять ночью позицию, закатили их в капонир, а на следующую ночь уехали на другую позицию, а канонерка торчит у всех на виду, и все знают, где она.

Спросили, а у России есть такой бронепоезд? Ответил, что их нет пока нигде, для государств с развитым флотом, вроде Британии, Франции, России и Германии, они не нужны, им проще броненосец береговой обороны перегнать, а вот для небогатых стран это выход. Можно запатентовать изобретение, хотя во время войн все плюют на патенты. Еще эффективнее может быть постановка мин, но, если принимать корабли других стран, то тогда иностранцы могут узнать, где проходы в минных полях. Правда, из этого есть выход: можно закрыть проходы минами с электрическими взрывателями: пропустил свой корабль, а потом переключил рубильник и мины в проходе встали на боевой взвод, пусть хоть линкор сунется – лежать ему тогда на дне морском. А потом выключил ток – и мины безопасны: пожалуйте, господа, в наш порт. Тоже нарисовал, как все устроено. Заинтересовались, особенно Ильг, инженера сразу видно.

Пока говорили и баловались коньячком с прохладным лимонадом по очереди, наступило время Совета. Спросил Ильга, подходит ли для Совета мой наряд, он ответил, что подходит, поэтому мы еще выпили лимонаду. Пришел Букин, уже переодетый в абиссинское офицерское обмундирование, спросил Ильга, в какое звание его произвели, ответил, что в баламбараса[10] гвардии (ну что вроде капитана, адекватно).

Пошли смотреть, что натворил Букин со своими абиссинскими помощниками. Ба! Прямо Академия Глав-Штаба на занятиях. Кроме вчерашних плакатов, они сотворили ящик с песком размером три на четыре метра, поставив его на пустые ящики, похоже, что наши, точно наши, даже следы краски от маркировки видны. В песочнице смоделировали рельеф местности, насыпав горы и сделав выемки под лощины и ущелья, дороги обозначили желтыми ленточками, а немногочисленные речки – узкими голубенькими (ну нет здесь рек вроде Волги). И, самое главное, в песок воткнуты вырезанные из бумаги фигурки ашкеров и солдат на палочках, пушки и пулемёты в виде маленьких картинок и всадники чуть больше солдат. И все соответствует примерному соотношению сторон, как объяснил Букин: один ашкер или всадник соответствует тысяче воинов, так что сразу видно, где густо, а где пусто. Желто-песочные итальянцы, конечно, малочисленнее и кучкуются у двух транспарантиков цветов итальянского флага: это генералы Аримонди и Баратьери, но выучка войск у них выше и оружие лучше.

На абиссинской стороне – Прямоугольные пурпурные транспаранты у Негуса и Таиту, треугольные флажки с именами расов (текст на амхарском, дублирован латиницей): командиры корпусов – треугольные флажки побольше с пурпурной полосой; прочие расы, поменьше, без полосы. Увидел и свое имя на треугольном флажке поменьше, возле Менелика. Количество войск обозначалось количеством фигурок. Например, рядом со мной был один конник с цифрой 30, зато шесть пулеметов и три орудия. Орудия обозначались цифрой на транспарантике, например, возле Менелика 4 бумажки по 8 орудий (это 4 итальянские горные батареи, переданные ему за Эритрею два года назад[11]). Кроме пушек у негуса 3 конных фигурки с пурпурной полосой и 2 ашкера с такой же полосой – это гвардия, еще 25 фигурок обычных ашкеров.

У императрицы под прямоугольным флажком пурпурного цвета с ее именем: шесть фигурок ашкеров, 1 пушечка с цифрой 6 и 1 всадник с обозначением 600 (значит, 600 конных), рядом маленькие треугольники с надписью рас Мэнгеша и рас Алула по три фигурки ашкеров у каждого.

В направлении горки с флажком со значком крепости Мэкеле где-то на трети дороги от нее движутся 3 всадника на лошадках поменьше (это пехота на мулах) и 1 – настоящий всадник с цифрой 500 – это гвардия раса и мои казаки тоже там, поэтому рядом – 1 пулемет под большим треугольным флажком с пурпурной полосой и надписью «рас Мэконнын», а 17 фигурок его ашкеров стоят на правом фланге под таким же флажком раса, также на дороге ведущей к форту Мэкеле под маленьким треугольным флажком раса Микаэля 3 всадника, 3 пехотинца на мулах, а три ашкера под его же флажком остались на правом фланге.

В императорском резерве за Менеликом оставлены 15 фигурок ашкеров. Удивительно, что русский госпиталь, обозначенный флажком с красным крестом, находится впереди позиций негуса. Они сами выбрали это место, чтобы второй раз не передислоцироваться, мол, цивилизованная нация не нападет на госпиталь (какая наивность!). Хорошо, а если в результате быстрого продвижения итальянцев они будут захвачены, начальник госпиталя, видимо, считает, что их пропустят обратно к абиссинцам?

Теперь итальянские силы – в крепости Мэкеле с флажком «майор Гальяно»: 2 солдатика и 1 пушечка с цифрой 2, картинки с пулеметом и еще с двумя орудиями со знаками вопроса – это оружие захвачено у нас, но пользуются ли им итальянцы?

У квадратика с надписью «Адди-гарт» и флажком генерала Аримонди: маленький флажок «майор Тезелли» – 3 пехотинца и 4 орудия, у городка Адуа и флажком генерала Баратьери – 4 пехотинца, но чуть дальше 2 кавалериста и 10 солдат с лицами черного цвета в красных фесках – это туземные батальоны, еще чуть дальше 4 пехотинца – резерв.

Вот такое наглядное соотношение сил сторон. Молодец Букин, будет ему повышение в чине – к бабке не ходи, вот что значит штабист в «своей тарелке», то есть – в песочнице. Условились, что буду говорить я, как старший по званию, а свежеиспеченный баламбарас поправит, в случае чего. Наконец, стали заходить военачальники, уставясь сразу на диковинное сооружение, по их лицам было видно – уж сколько воюем, а такого не видывали и не надо, все это штучки «али»[12]. Наконец, пришел негус, Ильг, еще два сановника, которых я раньше не видел, и Менелик велел начинать.

Свой рассказ я начал с объяснения диспозиции сторон, напомнив, что одна фигурка ашкера или итальянского солдата означает тысячу человек, фигурка всадника – тысячу конников, а если там указаны цифры, то это и есть величина отряда. То же самое относится и к картинкам пулеметов и пушек – количество их указано цифрой. После таких объяснений абиссинские начальники оживились и стали подсчитывать количество сил, многие шевелили губами, а некоторые – пользовались пальцами для счета. Я сказал, что согласно известным данным у итальянцев сейчас 17–20 тысяч человек, из них 4 батальона итальянцев, 8–10 туземных батальонов аскеров-сомалийцев и эритрейцев, обученных иностранными инструкторами с унтер-офицерами и офицерами-европейцами во главе. Около двух тысяч кавалеристов-итальянцев и гарнизоны в населенных пунктах вдоль линии снабжения в укрепленных поселениях в каждом до двух рот туземной милиции по двести человек в роте – вдоль дороги на порт Массауа, – здесь они не показаны ввиду удаленности от линии возможного соприкосновения войск.

Сейчас, согласно данным разведки, полученным при выдвижении на Мэкеле, противник начал наступление в направлении низких гор Амба-Алаге[13] в ста километрах южнее форта Мэкеле, поэтому рас Мэконнын отказался от первоначального плана атаки Мэкеле (а ведь это был единственный план, разработанный загибающими пальцы генералами). Что получил бы Мэконнэн в случае фронтальной атаки Мэкеле (ка было задумано до вчерашнего дня): пришлось бы прорываться по дороге, простреливаемой фортом Мэкеле, положив половину личного состава, и столкнуться нос к носу с силами Баратьери, а с фланга и тыла он был бы атакован силами Аримонди, и тогда отступление могло быть только во впадину Данакиль[14], то есть – в ад. Поэтому рас изменил направление рейда и намеревается напасть на более слабый отряд сил Аримонди – на батальон майора Тезелли (именно он гонял Лаврентьева по пустыне). С пришедшими еще ночью разведчиками отправлено сообщение для раса, что удобнее всего это сделать в ущелье Амба-Алаги, возможно, сейчас битва уже идет, так как противники шли друг другу навстречу, сокращая расстояние между ними в два раза быстрее.

Если бой произойдет действительно в ущелье (то есть рас успеет занять выгодную позицию), то по итальянцам будут применены ручные гранаты, что сравнимо с действием горной артиллерии малых калибров. Кроме того, у казаков, сопровождающих Мэконнына, с собой взят пулемет и есть опыт применения современного оружия, которого нет у итальянцев, так что я не сомневаюсь, что два батальона Аримонди лягут в Амба-Алаге. Если же итальянцы уже прошли Амба-Алаге, то они подвергнутся атаке четырех тысяч всадников при поддержке 6 тысяч пехотинцев на мулах, причем с тыла, в этом случае будут потери среди кавалеристов, но тоже очень велики шансы того, что мы добьемся победы.

Во время рассказа, проходившего при полном молчании, Букин с помощью рейки с прищепкой на веревочке захватывал фигурки солдатиков и перемещал их по песочнице.

– Что я предлагаю, господа генералы? Подождать сутки до выяснения обстоятельств схватки с Аримонди и направления дальнейшего движения сил раса Мэконнына. Нам с баламбарасом (геразмачем, перебил меня Менелик), прошу прощения, ваше величество, геразмачем[15] Букиным представляется более успешной его позиция на левом фланге наших войск: там коннице удобнее действовать. После этого планируем начать имеющимися силами выдвижение вперед, навстречу главным силам Баратьери в местечке Адуа. Соответственно, на завтрашнем Совете будет доложена текущая диспозиция и дальнейший план. Думаю, что мы близки к генеральному сражению, так как обе армии идут навстречу друг другу. Я и геразмач Букин обдумаем и доложим вам этот план. Единственное препятствие для детального плана: мы не знаем, сколько сил находится на подходе к Баратьери и сколько выгружается в порту Массауа. Без знания этого, хотя бы приблизительно, мы не можем сколько-либо серьёзно планировать события далее 1–2 дней и можем совершить крупную ошибку допустив значительное усиление противника войсками, подходящими по дороге Массауа – Асмара – Адуа – Мэкеле.

Глава 3. Белый Арап

Закончив доклад, стал ждать вопросы. Но их не было. Зато все наперебой высказывали свою точку зрения, часто невпопад и по три человека сразу – вроде, кто кого перекричит, тот и прав! Ай да Военный Совет, мой переводчик просто не успевал переводить за одновременно оравшими господами генералами. Подождав, пока азмачи[16] накричаться вдоволь, Менелик поднял руку и произнес:

– Спасибо, я понял, что у всех у вас разные цели войны. Кто-то хочет просто выгнать врага за старую границу и сесть за стол переговоров, до недавнего времени к таким относился и ваш негус, кто-то хочет быстрее домой, надеясь отсидеться в горах или дальней провинции, куда враг не дойдет, кто-то вообще хочет только повоевать ради трофеев, а если этого не произойдет, откупиться малой ценой. Но фитаурари Александр открыл мне глаза на цель итальянцев. Вы сами ее знаете, если не глупые люди, а мужчины, способные признать правду, а, я надеюсь, других здесь нет.

Постепенно глухой ропот что-то продолжавших ворчать генералов смолк, и Менелик продолжил в полной тишине:

– Так вот, верные мои военачальники, – негус сделал паузу и обвел глазами лица всех замолкших азмачей, – пока хоть один итальянец есть на этой земле, война не закончена, итальянцы пришли сюда взять всё и сделать Абиссинию своей колонией, как это уже случилось со всей Африкой. Поэтому мы должны их изгнать совсем, в этом и будет наш план и цель войны, переговоры будут только тогда, когда последний итальянский солдат покинет этот берег. А сейчас мы будем ждать вестей от раса Мэконнына и готовиться к большим боям.

Когда последний генерал покинул шатер, мы с Букиным оставались стоять возле песочницы. Негус подошел к нам и поблагодарил за доклад, сказав, что никогда не видел своих генералов в таком возбуждении, оказывается основной смысл их высказываний заключался в том, что не надо доверять этим иностранцам (имелись в виду мы), что они заодно с врагами, сами враги, чуть ли не демоны из преисподней, что без них храбрые ашкеры всех побеждали и будут побеждать и не нужны нам все эти штучки-бумажки. Еще Менелик сказал, чтобы я был осторожен, так как сегодня заработал десяток сильных врагов, пока он – негус, никто не посмеет меня тронуть, так же как и геразмача Андрэ, но случись что с ним, он не даст за наши головы и поддельного медного талера.

Вот так успокоило меня ваше величество, а я тут собирался заводы ставить да железные дороги строить. Умрет Менелик, ведь все мы смертны, так мне срочно бежать придется, пока горло не перерезали… Ладно, все же попробуем потрепыхаться и попрогрессорствовать.

– Ваше величество, позвольте сказать (ага, царь-батюшка не вели казнить, вели слово молвить), – и, когда Менелик кивнул, продолжил: – Я думаю, что это реакция от недостатка воспитания, а недостаток воспитания идет от недостатка образования. Если вы хотите построить мощную державу и передать ее потомкам так, что они рядом с вашим именем будут ставить прилагательное «Великий», то начать надо даже не с железной дороги, это, в конце концов, дело денег, а деньги всегда можно найти.

Начинать надо с образования, со школ, с открытия университета в Аддис-Абебе, чтобы туда ехали учиться со всей Африки и мечтали об этом. Это сплотит народы против колонизаторов не хуже, чем сила оружия. Другое дело, что если навалиться всем миром, то железную дорогу или большой завод, электростанцию можно построить за год-два, а вот стать образованным и культурным – на это уйдут десятилетия, но чем раньше мы посеем эти семена образования и культуры, тем раньше они дадут всходы и тем раньше Абиссиния встанет в ряды промышленно-развитых цивилизованных держав и заставит считаться с собой весь мир.

– Хорошо, Александр, это красивые слова, а что ты конкретно предлагаешь?

– Ваше величество, для начала надо открыть школы, где просто бесплатно обучать детей грамоте, письму и арифметике, трех классов достаточно и для крестьянских детей. Учителя сами увидят, у кого есть способности и задатки, и предложат им учиться дальше за государственный счет, предположим еще три года, а дальше – уже по специализации: кто склонен к технике (а такие нам нужны в первую очередь), кто – к медицине, кто – к гуманитарным наукам, а кто – и к армейской службе, но служить – грамотным офицером, а не пальцы загибать при счете. Дальше – обучение в колледже 3–4 года по этим направлениям. После колледжа многие уже будут способны работать техниками на заводах, понимать и чертить чертежи машин, работать с ними или работать помощниками врачей, или учителями начальных школ, или пойдут в двухгодичные военные училища и станут младшими офицерами в новой армии. То есть это 10 лет обучения гражданских и 12 лет – младших военных специалистов. Если начнем сейчас, то первый урожай новых специалистов-абиссинцев будет в 1902 году, и дальше каждый год число их будет расти. Самые способные из выпускников колледжей могут поступить по результатам экзаменов в университет и закончить его через 4–5 лет, но преимущество будет тем, кто уже отработал средними специалистами после колледжа два года. В армии для поступления в академию, являющуюся военным аналогом университета и готовящую высшие военные кадры, нужно будет командовать ротой хотя бы год, а всего отслужить младшим офицером не менее трех лет, вот тогда не будет азмачей, считающих на пальцах, сколько у них солдат и удовлетворенно кивающих, видя, что больше, чем у соседа. Но случится это через 17 лет и более.

– Да, семнадцать лет это долго, можно и не дожить, – задумчиво произнес Менелик. – А нельзя ли ускорить этот процесс вдвое?

– Ваше величество, ну какие ваши годы? При современной медицине 70–80 лет правителю страны прожить не проблема. Ускорение обучения только ухудшит его качество, не говоря уже о том, что младшие офицеры будут 12-летнего возраста. Нет, минимум 10 лет обучения для гражданских специальностей среднего уровня и 12 – для военной службы младшим офицером. И начинать нужно уже сейчас, с младших школ. В стране найдется тысяча грамотных людей, способных работать учителями? Тогда через шесть лет у вас будет 30 тысяч выучившихся, и если каждый десятый станет учителем, то уже новые три тысячи учителей продолжат учить детей. Нужно создать министерство образования, дать ему полномочия и деньги на строительство школ и жалованье учителям на уровне среднего чиновника. Если вы это не сделаете, то все равно, выгоним мы сейчас итальянцев или нет, но без грамотных абиссинцев Европа все равно завоюет Абиссинию, пусть даже бескровно.

– То есть как бескровно? Завоевание – это война, а войны без крови не бывает.

– Хорошо, представьте себе, что мы прогнали итальянцев, но ничего не поменяли. Без образования даже земледелие теперь правильно вести нельзя, значит, придут иностранные специалисты, привлекут деньги своих купцов и промышленников, и вы моргнуть не успеете, как окажетесь им должны кучу денег, а они будут привозить свои товары и машины, продавая их в вашей стране, только Абиссиния будет получать всего лишь малую толику от прибыли, а все основные капиталы уйдут за рубеж. Вот европейцы и завоюют вас без пролития крови – на их полях и заводах будут гнуть спину за гроши абиссинцы, а жить в красивых домах с удобствами и пользоваться благами жизни будут иностранцы. Чем не завоевание?

– Можешь идти, рас Александр, в чем-то ты меня убедил, но над этим надо хорошо подумать.

Вышел из шатра и пытался забраться в седло, и чуть не грохнулся вместе с седлом, которое свалилось на меня, едва я вдел ногу в стремя и попытался подняться (ну, просто как «бурнаши» в «Неуловимых»[17]).

Приладив седло на спину коняшки и ведя ее в поводу, заметил, что она хромает, в темноте не разберешь, почему, поэтому решил дойти до казачьего «куреня». Казаки, сидящие у костра, дали мне место у огня, принесли чистую миску и ложку и налили варева из гороха, который им привез интендант, после того как они наотрез отказались от местного проса. Так что, пока ел густой гороховый суп с бараниной и луком (необычайно вкусно!), пришел казак, что увел лошадку, и показал какой-то шип, вроде от растения, но довольно длинный. В руки он мне его не дал и сам держал за толстый кончик, сказал, что шип может быть ядовитым – они посмотрят за лошадкой, которой какая-то сволочь воткнула этот шип прямо в сухожилие, ну и подрезала седло. Как же так, я уже привык к этой смирной лошадке, ее-то за что, скотинку бессловесную?

Казаки, увидев, что я расстроился, стали меня утешать:

– Не беда, ваше скородие, мы вам такую же смирную лошадку подберем, у нас их много после артиллеристов осталось.

Сказал, что пусть пока у них лошадки побудут, а утром привяжите у моего шатра новую и капитану Букину подберите получше, под седло – он все же лучший наездник, чем я, гражданский.

– Э, знаем, какой вы гражданский, когда надо, то мчитесь, как ветер (это где это они меня видели мчащимся, как ветер, или я уже что-то про себя не помню?).

Укладываясь спать, положил под подушку заряженный «Штайр».

Утром Ефремыч принес с негусовой кухни (я теперь там столовался) яичницу, вяленое мясо (вроде как козлятину), фрукты и пшеничные лепешки с тмином. Спросил, не забыл ли он про себя, – ответил, что тоже подхарчился. Попросил кофейку сделать, взбодриться. Пока пил кофе, пришел Букин, чуть не в слезах: оказывается, неизвестные ночью (несмотря на охрану) прорезали дырку в шатре, проникли внутрь, изорвали карты, повалили песочницу и растоптали бумажных солдатиков. Интересно, они валили песочницу три на четыре метра бесшумно и рвали бумагу тоже? Пошли жаловаться Ильгу. Спросил, есть ли здесь министр тайной полиции или лицо, исполняющее эти функции? Оказывается, есть, но он в Аддис-Абебе и занимается тем, что ловит воров и хулиганов (и у каждого раса есть такой человек, иногда сам из бывших воров). А в лагере никакой комендатуры и военной полиции нет. Понятно, кто что хочет, тот то и творит – средневековье…

– Альфред, это непорядок. Насколько я помню, в римском военном лагере был префект лагеря. Обычно из старых центурионов, и он следил за порядком и наказывал провинившихся. Что делать? Не к негусу же идти?

Альфред сказал, что разберется, и точно – появился командир гвардейцев, что несли стражу у шатров, посмотрел, что творится внутри, и скоро мы услышали свист плетей и вопли наказываемых стражей, впрочем, мне показалось, что они кричат как-то уж больно театрально и плети со свистом рассекают воздух, но бьют не по мягкому, а по жесткому, похоже, как по бревну. Не приказал ли самим стражам какой-то большой местный генерал перевернуть все вверх дном, чтобы «али» неповадно было свои порядки вводить?

Пришел начальник стражи и сказал, что наказанные получили по сто плетей, я захотел на них взглянуть, пусть приволокут сюда. Вскоре, подталкивая копьями, показались две фигуры в шамах, их поставили на колени, и я спросил у начальника стражи, что, правда, им вломили по сто плетей? Тот важно кивнул, тогда я подошел к одному из стоящих на коленях и сдернул шаму, на белой рубахе наказанного не было следов крови, и я попросил дать мне кинжал. Гвардеец сделал вид, что не понял, тогда я рванул ворот рубахи, разорвав ее, – на спине был один не сильно вздувшийся рубец. Тогда я достал пистолет, передернул затвор, так, чтобы тот лязгнул, дослав патрон в патронник, приставил ко лбу провинившегося и через переводчика спросил, кто приказал все перевернуть в шатре? Молчание, тогда я посмотрел, нет ли кого за стоящим на коленях передо мной, и, переведя ствол со лба на мочку уха, выстрелил. Мочка отлетела, наказанный повалился на землю и завыл. Я взял его за ворот и, тряхнув, что было силы, заорал: «Кто?» Бах, и второй мочки уха нет, похоже, у него еще и барабанные перепонки вылетели – пошли тонкие струйки крови из ушей. Сбежалась на выстрелы стража, Ильг пришел с негусом, а я продолжал допрос второго через переводчика:

– Что, и тебе дали сто плетей?

– Нет, не стреляйте, я не виноват, нам приказали!

– Кто приказал?

Стоящий на коленях только мотнул головой в сторону начальника стражи. Я быстро повернул пистолет на него, увидев, что тот выхватил саблю, выстрелил практически в упор, попав в живот. Подошел к нему и сказал, естественно, говорил переводчик:

– Я велю отвезти тебя к русским врачам и тебе спасут твою никчемную жизнь, если ты скажешь правду – кто тебе приказал сломать все в шатре Совета? – наклонился я к корчившемуся начальнику стражи, зажимавшему двумя руками дырку в животе. Я ударил его по рукам ногой и встал ей на живот. Раненый заорал нечеловеческим голосом. Я убрал ногу и велел перевести, что если он сейчас же не скажет правду, я отстрелю ему яйца. «Говори, сука», – заорал я по-русски, сунув ему стволом в нос, чтобы он вдохнул пороховую гарь (читал когда-то в «В августе сорок четвертого»).

Стражник что-то тихо произнес.

– Громче! – теперь уже перевел переводчик, и начальник стражи достаточно громко произнес чьё-то имя.

Я обернулся к Ильгу, Менелик, услышав имя, повернулся и пошел в шатер.

– Альфред, разреши, я отвезу эти два куска дерьма в русский госпиталь, я обещал, если они скажут правду.

– Александр, это сделают без тебя, пойдем со мной, – сказал Ильг по-немецки.

Мы отошли достаточно далеко, и Ильг произнес: «Я не ожидал, что ты так можешь допрашивать, на ученого-математика ты все же не похож».

– У нас говорят: «нужда научит и зайца на барабане играть», – ответил я. – А чье имя он произнес?

– Главнокомандующего, то есть дэджазмача, поэтому негус и ушел. Похоже, Военного Совета у нас сегодня не будет. А ты всегда носишь с собой пистолет, да еще так незаметно?

– Нет, только вчера достал, когда, вернувшись от казаков, лег спать, положил его под голову и сегодня взял, потому что вчера мне подрезали седло и испортили лошадь, пока мы говорили после Совета. Наверно, нам с Букиным, да и вообще, русским, следует перебраться жить вместе после случившегося? Всё же дэджазмач – это большой и сильный враг.

– Это ты так думаешь, а я за него не дам теперь и сантима. Здесь все решает негус. Сегодня ты – дэджазмач, а завтра – конюх. А где жить – это ты сам решай.

Так дошли до шатра Ильга.

– Альфред, у тебя полстакана коньяку не найдется? Думаешь, мне приятно людям уши отстреливать? Я же не палач, но разобраться надо было быстро… Ты же не слышал и не видел, какой цирк этот начальник стражи, который на меня с саблей полез, устроил до этого? Они якобы наказывали плетьми стражников, а сами били ими по бревну – звук другой, а стражники визжали на разные голоса. Вот я и решил взглянуть на результат полученных ста плетей. Остальное ты видел.

Потом пошел к себе и лег спать: коньяк подействовал – расслабил. Проснулся от выстрелов и криков в лагере. Мгновенно вскочил и схватил пистолет, выскочил из шатра – не затеял ли дэджазмач военный переворот? Нет, все радуются победе при Амба-Алаге! Мэконнын наголову разбил Аримонде! Вопли, стрельба в небеса, в общем, Новый год! Умылся, поехал к казакам узнать новости от «братов», что ушли в поход. Казаки сами новостей не знали и были озадачены переполохом в лагере и даже выкатили пулемет, думали, что напали итальянцы. Успокоил, что это празднуют победу, и отправился к Ильгу, я так понял, что он здесь не только глава МИДа и «ближний боярин», а и премьер-министр, и вообще, отвечает за все, кроме войны, которую не знает и не любит. Оказывается, прискакал курьер с известием, что итальянцы разбиты, сам Аримонди попал в плен[18], причем отличились «Георгис ашкеры»: они и генерала пленили с его офицерами, и пушки взяли, и не дали местным ашкерам устроить резню пленных и обобрать их до нитки. Теперь Мэконнын движется сюда и завтра с утра будет в лагере.

Потом пришел слуга от Менелика и попросил нас к негусу. Менелик сидел задумчивый и не в настроении. Я подумал, что надо бы свалить под каким-нибудь предлогом, но тут Менелик спросил меня:

– Рас Александр, для меня стало откровением, что ты так же, как и мои люди, можешь пытать, вот Альфред на это точно не способен и большинство европейцев-аристократов, кого я видел, тоже бы этого не стали делать. Из-за чего ты вдруг пришел в такую ярость, как мне сказал Альфред – ты ученый-математик, а они тихие и задумчивые люди, погружены в свои цифры и не тронут даже муху. Может, ты сказал ему неправду, я ведь подозревал в тебе военного.

– Ваше величество, по поводу того, что я отстрелил кончик уха стражнику после его фальшивого наказания – я просто хотел узнать правду, а меня нагло обманули, мол, «али» все дураки и обвести вокруг пальца их может даже младенец. Второе, узнав, что я знаю правду, начальник стражи выхватил саблю и мог меня просто убить, поэтому я защищался, а потом решил выяснить, кто же стоит за всем этим, и не остановился перед тем, чтобы причинить боль раненому. Да, я его пытал, но ведь он не хотел сказать правду, а так я узнал имя своего и твоего врага, которого надо опасаться.

– Уже не надо опасаться. Новым дэджазмачем будет твой тесть, рас Мэконнын: если он сумел разбить одного генерала, значит, справится и с другим. А прошлый дэджазмач боялся итальянцев как огня и предлагал уступить им Тиграи, лишь бы они не шли дальше. Кроме придворных интриг, он ни в чем другом не был силен, это ставленник консервативных сил, которые не хотят перемен, лишь бы им жилось сытно.

– Надеюсь, ваше величество, что раненого гвардейца отправили в госпиталь, я ведь вынужденно его пытал (а вот убить меня он пытался не вынужденно, потом бы наврал, что «али» хотел негуса застрелить, вот и пистолет скрытно носил. Потом бы его покровитель в генеральских одеждах выгородил и еще и наградил за предотвращенное покушение). Да что говорить, ваше величество, вот наш великий реформатор царь Петр не остановился перед тем, что пытал своего сына, а по слухам, и убил его, когда того подговорили консерваторы встать против реформ отца.

– Да, ты говорил о царе Петре, это он воевал со Швецией за выход к морю, а потом построил у моря новую столицу – Петербург, ту, что я видел на картинках в подаренном альбоме.

– Петр не только построил новую столицу, ваше величество, он создал новую армию и флот, чеканил новые деньги по европейскому образцу, велел всем учиться, поощрял развитие отечественной промышленности и науки, а также ещё многое сделал, чтобы Россия встала в ряд с ведущими мировыми державами. Я рассказываю о нем, потому что вижу много общего у вас, ваше величество, и у нашего царя-реформатора, которого теперь все называют Петром Великим.

Потом пошел к артиллеристам, орудия почистили, боеприпасы переложили в ящики, чтобы не было полупустых. Осталось половина шрапнельных зарядов и четверть фугасных, пулеметные ленты набили патронами, оставив по сотне на винтовку и это все, что у нас осталось. В общем, на длительную войну не хватит, только на скоротечную, на, так сказать, блицкриг. Надо при случае спросить, а как в армии Менелика с боеприпасами, что-то лихо сегодня ашкеры в воздух палили, может, у них у каждого по мешку патронов? Спросил своего главарта[19] Новикова, может ли он обучить местный расчет. Новиков ответил, что, конечно, заряжающими и подносчиками снарядов местные могут быть, а вот наводить орудия и стрелять в цель – это вряд ли за неделю научишь, да и нет у нас учебных зарядов, жалко тратить оставшиеся на бесполезную стрельбу. С пулеметами проще – целься как в прицел винтовки и нажимай гашетку, а ленту менять быстро научатся, вот если патрон переклинит, то это уже проблема, тут всякие варианты возможны.

Зашел к Букину, он пытался склеить клочки карт. Утешил его, как мог, сказав, что страна эта варварская и дикая, это как в России до Петра. Представь, Андрей, что ты попал к молодому Петру, а тебе строят козни всякие бояре, да еще ты, скажем, голландец, чужак. И ты пытаешься им о военном деле что-то рассказать и чему-то полезному научить, и вдруг выясняешь, что, кроме царя и пары его приближенных, этого никто не понимает и никому дела ни до тебя, ни до твоей штабной науки, нет.

На следующий день в лагерь триумфально возвратился отряд моего тестя и названого отца – раса Мэконнына. Въехал он, действительно, как римский триумфатор, под пурпурным значком, сзади человек двести ближней гвардии, за ним на лошади со связанными сзади руками и поддерживаемый с двух сторон абиссинскими гвардейцами, чтобы не упал, ехал генерал Аримонди и шли человек шестьсот – семьсот пленных итальянцев, половина из них – берсальеры в шляпах с петушиными перьями, спускающимися вниз, те, которые гоняли по пустыне Лаврентьева. Итальянцев охраняли казаки, по четыре с каждой стороны с пиками, выравнивая их тычками строй, сзади ехал на лошади раненый казак с перевязанной рукой и Бяков, за которыми шли наши вьючные лошадки с пулеметом и припасами, затем мулы, навьюченные всяким добром до предела. Потом еще нестройной толпой ехало верхом и на мулах тысячи три всадников. Я обеспокоился, – отряд, который уходил неделю назад, был в два раза больше, кроме того, я не видел еще одного казака… Подъехав к Менелику, рас спешился, поклонился и бросил к его ногам итальянское знамя и шпагу, видимо, принадлежавшую генералу Аримонде, потом гвардейцы стащили с лошади самого генерала и, развязав, толкнули к ногам властителя, тот встал и, разминая затекшие кисти, сказал Негусу что-то обидное, тот, скрививши рот, дал знак, и гвардейцы уволокли генерала.

Мэконнын с негусом скрылись в шатре под приветственные крики ашкеров, а ко мне подъехал Бяков и, спешившись, отрапортовал, что враг разбит наголову, потери – двое раненых, один легко, другой средней степени тяжести, но оставлен в госпитале, где они встретили нашего фельдшера. (Я велел фельдшеру Семиряге обменять полпуда СЦ на всякие нужные в походе порошки и мази, научиться давать масочный наркоз хлороформом или эфиром и взять с собой пару склянок средства для наркоза). Казаками взяты богатые трофеи: захвачены в плен генерал, пятеро офицеров, 12 унтер-офицеров и три сотни рядовых, 18 лошадей, из них три легко ранены, около сотни мулов; захвачено два горных орудия во вьюках, собрано более тысячи исправных магазинных винтовок Манлихер – Каркано с патронташами и подсумками, 24 револьвера различных моделей, 10 офицерских шпаг и так еще кое-что по мелочи. Хорунжий спросил, куда сдавать трофеи под запись? Отправился узнавать, Ильг велел вызвать интенданта и принять «товар» под запись и роспись, деньги обещал выплатить сегодня же, как интендант принесет ведомость. Попросил не забыть включить туда приз за генерала Аримонди.

Потом негус собрал всех генералов на Совет. Негус сидел на помосте, застеленным ковром. Справа от него сидел Мэконнын в большом золотом воротнике по самые края плеч поверх шамы – новый дэджазмач. Слева – скромно одетый Ильг в белой шаме с пурпурной оторочкой, прошитой золотой вышивкой.

Букин с помощниками уже восстановил песочницу и диспозицию, на стену повесили склеенную мучным клейстером карту. Я увидел, что вокруг форта Мэкеле расположены всадники на мулах раса Микаэля а всадники на лошадях обошли его с севера, то есть форт блокирован. Были еще изменения: части Баратьери оставили Аксум и Адуа и сосредоточились в районе севернее Мэкеле и западнее Адди-Гра. В ящике с песком вся диспозиция была сдвинута вниз, так что наши позиции были у самого ближнего к выходу края, зато добавилась обстановка в районе порта Массауа. Возле вырезанных из бумаги корабликов на берегу было сосредоточено 5 пехотинцев, орудие со знаком вопроса и генеральский флажок. Похоже, высадилось подкрепление. Корабликов было целых семь! Похоже, что капитан получил разведданные, но неполные, неизвестно количество орудий и что это за корабли? Возможно, боевые, судя по силуэту или все же небольшие пароходы? Два, что возле берега, обозначенного широкой синей лентой, большие и пузатые – это явно транспорты.

Сегодня докладывал Букин в абиссинской форме с золотой вышивкой на воротнике рубахи и по краю белой шамы. Я довольно точно угадал диспозицию, войска раса Микаэла уже четыре дня отстреливают водоносов, но не исключено что майор Гальяни послал гонца с просьбой о помощи и передвижение Баратьери связано с деблокадой форта Мэкеле, тогда сил кавалерии не хватит и нам придется отступить. Дальше геразмач Андрэ, как теперь стали называть штабиста, рассказал об успехе операции возле Амба-Алаге, проведенной согласно разработанному фитаурари Александром плану – тут все посмотрели на меня, а я поклонился публике. Букин продолжил, перечислив трофеи и потери – свои и противника, все удивленно зашушукались, и уж когда объявил о решающей роли в сражении горстки «Георгис ашкеров», то общему удивлению не было конца. Многие поворачивались к Мэконныну, но тот лишь кивал головой, соглашаясь со словами геразмача Андрэ. Дальше Букин перешел к предполагающимся действиям. Негус остановил его и дал по очереди высказаться азмачам.

Большинство было за то, чтобы немедленно послать гонца к Баратьери о начале переговоров. Несколько человек было за то, чтобы отойти к горам Гондора и соединиться с армией императрицы Таиту Бетул. Цель – собрать все силы в один кулак и быть готовыми отступить в горы, если не удастся сдержать наступление итальянцев.

– А что думает фитаурари Александр? (Ну прямо тов. Сталин: «А что думает товарищ Жюков?»)

Товарищ Жуков, то есть я, ответил:

– Если мы пошлем гонца с просьбой о переговорах, значит мы не уверены в своих силах и наша победа при Амба-Алаге – случайность (мы вроде как сами это признаем). Отношение будет соответствующим: либо «выкручивание рук» с требованием невозможного (а вдруг согласятся), либо затягивание переговоров и сбор подкреплений. Еще пару пароходов с подкреплением из Италии, и противостоять этой силе будет невозможно. Судя по всему, на берег уже выгружена бригада с артиллерией, причем неизвестно какой. Пока у противника были горные орудия малого калибра, впрочем, как и у нас, а если это будут полноценные полевые орудия – их шрапнель снесет наши отряды лучше, чем это сделают пулеметы.

Поэтому я предлагаю – немедленно выступать навстречу силам генерала Баратьери. Форт Мэкеле обойти, отставив его в блокаде силами резерва, все равно резерв надо подтянуть к основным силам, не оставлять же его на расстоянии недельного перехода.

Северная армия будет прикрывать нас слева и тоже выдвинется вперед, чтобы у противника не возникало желания обойти нас с нашего левого фланга. С правого фланга нас прикрывает пустыня, но туда тоже надо посылать дозоры, вдруг итальянцы совершат невозможное и обойдут нас по пустыне – недооценивать противника нельзя, пусть многие господа генералы и считают европейцев изнеженными, но они уже показали свое желание отступать от этих неженок вглубь страны, оставляя свою территорию, которую еще потом надо будет отвоёвывать кровью.

Один из генералов спросил, почему я так спешу, люди раса Мэконнына устали, им надо отдохнуть и набраться сил.

– Люди дэджазмача Мэконнына устали, спору нет, там были и мои люди, на которых легла основная тяжесть боя, но спроси я их, и они завтра утром готовы выйти со мной вперед, и я готов возглавить авангард, что и означает мое воинское звание фитаурари. И мои казаки, которых вы называете «Георгис ашкеры», все пойдут за мной – и те, кто вернулся из похода, тоже, кроме раненых, конечно. Но остальная абиссинская армия, которая здесь уже месяц ничего не делает, тоже сильно устала сидеть на заднице? Не пора ли размяться в чистом поле, господа генералы? Меня больше сейчас интересуют две вещи. Первое, как бы Баратьери не смял заслон раса Микаэла у форта Мэкеле и второе – как бы перехватить высадившуюся бригаду на марше, не дав ей развернуться. Потому что бригада свежих войск, усиленная артиллерией, это не сомалийско-эритрейские черные батальоны, которые разбегутся, услышав пулеметы, а гораздо хуже, несколько выстрелов из орудия – и пулемет с расчетом замолчал навсегда. Поэтому я бы просил негуса Менелика разрешить мне с моими людьми глубокий рейд в тыл противника вместе с расом Микаэлом, чтобы перехватить подкрепление врага и не дать ему усилить генерала Баратьери. В случае успеха мы вообще можем окружить противника, отрезав его от путей снабжения и заставить сдаться. Но, в любом случае нам нельзя допустить объединения сил итальянцев и высадки новых подкреплений.

Я закончил свою речь и поклонился сначала негусу и дэджазмачу, а потом и господам генералам, стоявшими в молчании вокруг стола. На этот раз повисла тишина, которую нарушил негус:

– Приказываю – быть посему. Расу Александру со своими людьми завтра выступить в поход к форту Мэкеле, вслед за ним резервным силам сменить осаждающие форт части. После объединения сил раса Александра и раса Микаэла командовать отрядом будет фитаурари Александр. Остальная армия снимается из лагеря и следует по дороге к форту Мэкеле. К Северной армии послать гонца, чтобы они выступали на направление Аксум – Адуа.

Закончили, и я поехал к казакам – там делили деньги. По традиции деньги за трофеи получали все, даже те, кто в бою не участвовал: сегодня повезло тебе, а завтра с тобой поделятся те, кому повезет завтра. Деньги делились на доли или паи: атаман получал пять паев, есаул – четыре, офицеры – по три, унтера – два, рядовые казаки – один пай. Семьям убитых полагалось десять паев, тяжелораненым – пять, средне- и легкораненым – два. Кроме того, взявшим особо крупные трофеи, а к ним относились генерал и пушки, выделялась ровно половина той суммы, что была заплачена, еще до деления на паи, и уже трое казаков получили по горсти золотых. После этого паи складывались, и общая сумма делилась на количество паев. Всего получилось 1420 золотых, которые делились на 69 паев – получалось по 20 монет на пай, разница в десятых долях шла на «чихирь обчеству», то есть на выпивку, которой не было, но я принес с собой «набулькать» спирту, уже разведенного – хватило грамм по семьдесят. Выпили за удачный поход, что все живы вернулись и с трофеями. Потом поели жареной баранины с лепешками, запив чаем.

– Колючку завариваем, – пожаловался один из казаков, – нет тут чаю, наш кончился, а купить негде, кофею вон мешок притащили, а куда нам этот кофей, мы его не пьем.

За чаем Прохор, которому я вынимал пулю из спины, оказывается, это он взял в плен генерала, в десятый раз рассказывал, как все было. А было вот как: «Ну прямо как тогда, в пустыне, когда против дикарей воевали», – вспомнил Прохор достопамятный эпизод.

Заняв позицию у выхода из распадка Амба-Алаги, казаки и спешенные с мулов пехотинцы Мэконнына полдня ждали итальянцев.

– Намаялись уже по солнышку-то лежать, – вспоминал Прохор, – зато солнышко с юга светило нам в спину, а итальянцам – в глаза.

Конница раса прошла ущелье и рассредоточилась по сторонам, замаскировавшись (да спать они легли, подумал я). Через три часа на горизонте показалась пыль – шли батальоны Аримонди. Казаки с гранатами полезли на кручу и заняли позиции сверху с обеих сторон, чтобы итальянское охранение не прошло, но охранение у итальянцев отсутствовало: впереди они видели орду дикарей, преграждавших им выход из ущелья. Аримонди дал команду изготовиться к стрельбе. В это мгновение ашкеры Мэконнына дали залп и упали на землю, перезаряжая винтовки, когда пороховой дым рассеялся по изготовившимся к стрельбе берсальерам ударил пулемет, спрятанный до этого за спинами «дикарей». Для итальянцев это было полной неожиданностью, да еще сверху полетели гранаты, прямо в гущу основной толпы итальянской пехоты, заорали раненые люди и мулы.

Общей паники еще добавил второй залп «муловых ашкеров» Мэконнына: стреляли они неточно, зато кучно и пули летели прямо в итальянцев не хуже, чем из пулемета. За это время Бяков успел зарядить новую ленту и, когда дым стал пореже, опять начал косить берсальеров, и они побежали назад, к входу в ущелье, а там их начали забрасывать дротиками собравшиеся всадники, не давая покинуть поле боя. Видя безвыходность ситуации, итальянцы подняли руки, но тут местные их стали резать кривыми саблями. Пришлось вступиться казакам, и они встали кругом, защищая пленных, – к этому моменту гранатометчики уже спустились с горы. Воспользовавшись суматохой, Аримонди с двумя офицерами попытались улизнуть. Одного офицера ранили дротиком, другой сдался, когда Прохор на скаку из винтовки ранил его лошадь, после чего Прохор и еще один кавалерист Мэконнына стали преследовать Аримонди, у которого была хорошая лошадь, и он, скорее всего, оторвался бы от преследователей. Но в какой-то момент Прохор оказался рядом с генералом, и тот выстрелил в него из револьвера, а потом пальнул и в гвардейца раса, после чего гвардеец отстал: дротики кончились, а стрелять на скаку из своего «мультука» он не умел. Прохор повис в стременах, перекинув тело на другую сторону, имитируя, что он – убит, и тем самым спасся от второй револьверной пули. Генерал решил перехватить поводья лошади казака – без запасной лошади в пустыне уйти сложнее, особенно если будет погоня. В этот момент Прохор подтянулся в стременах и ударил рукояткой шашки Аримонди по темечку.

– Я уж думал, прибил старика, – закончил свой рассказ Прохор, – а потом чую – дышит, а тут и браты подоспели. Зато и лошадь генеральская мне досталась, а вот шапку генеральскую конями потоптали, я уж думал, что снизят оплату за трофей – некомплектный «енерал» оказался, не по всей, значитца, форме, ан нет, все до монетки заплатили – вот, половина выкупа: пятьдесят два кружочка.

Тут и дележка подошла к концу – мне подвинули на столе увесистый узелок с монетами и еще преподнесли отличный цейссовский бинокль в качестве подарка. Я поблагодарил и сказал, что завтра утром выступаем на Мэкеле для соединения с оставшейся там кавалерией, будет опасно, но весело, я сам с ними пойду, не пойдут только раненые.

– Пошлите за фельдшером, пусть соберет свой инструмент и не забудет взять то, что получил в госпитале – пойдет с нами. Артиллеристам Новикова передайте, пусть тоже собираются и берут две пушки и все заряды – коней, сколько надо, пусть возьмут здесь. После продажи трофеев, надеюсь, лошади у нас остались? Взять их надо и под фураж и воду (бурдюков взять с собой достаточно, хотя, судя по карте, «сухих» переходов будет один-два (речки уже пересохли) – кормиться придётся тем, что сами возьмем, а взять у итальянцев, я думаю, есть что. Остальные выходят позже с основными силами и опять будут стоять на позиции, а мы пойдем в рейд: если повезет – дойдем до моря.

Потом пошел к Нечипоренко и обговорил с ним и офицерами детали похода. Берем четыре пулемета во вьюках и все ленты, гранат – сколько поднимем, и еще надо взять больших гранат штук пятьдесят. Патроны забираем все.

Пошел в шатер, там меня дожидался Букин. Он спросил, как же так, я уйду в поход, а его здесь оставлю.

– Да, геразмач Андрэ, ты теперь – начальник штаба самого негуса, справишься, у тебя просто отлично получается штабная работа, а уж здешние старые пердуны вообще такого не видели. После того как тихо исчез старый дэджазмач, они будут сидеть как мыши под веником – ты же слышал сегодня полную тишину. Здесь все как негус велит, как у нас при Алексее Михайловиче было, бояре сидели в палате и в этом их работа и заключалась. И вообще, остаешься здесь за старшего, а то артиллерийский поручик Петров впал в депрессию, лежит целыми днями на койке, хотел я с ним поговорить, а он одно: домой хочу, в Россию. Старика Артамонова с тобой оставляю, скажу, чтобы он тебя обихаживал, как меня, и кофе готовил по утрам. На новом месте не разбредайтесь, лучше живите кучно, что казаки оставшиеся, что артиллеристы.

А казакам сказал, чтобы русские русских не обижали, а то насильно в арапы запишу. Тут за мной пришли и сказали, чтобы я шел к дэджазмачу расу Мэконнену. Зашел в шатер к расу, он был один, мы обнялись, как родственники, давно не видевшие друг друга, хотя расстались меньше чем две недели назад.

– Что же ты, сын, покидаешь меня, – спросил рас, – зачем ты вызвался идти в этот рейд, под пули.

– Это война, отец, а я тут уже многим в зубах навяз, – ответил я, – пойду, проветрюсь. А если серьезно, ты же слышал, что я сказал: если мы дадим соединиться подкреплению с основными силами, у нас возникнут проблемы, лучше уж бить итальянцев по частям.

– Да, пока меня не было, ты вызвал ненависть всех старых военачальников, мне негус рассказал, как ты вел допрос. Я бы ни за что не поверил, что это может сделать утонченный европеец, вот абиссинец, вроде меня, да еще рас – может. Может, ты скрытый абиссинец, помнишь, ты мне говорил про вашего поэта Пушкина, в котором была абиссинская кровь, вы не родственники?

– Наверно, нет, – ответил я, – просто я – Белый Арап[20].

– Да, говорят, белый арап на нас поднимается. Двести миллионов войска ведет за собой!

– А откуда же он? Белый арап?

– Из Белой Арапии!

Глава 4. Ночной бой

23 февраля 1892 года император Всероссийский допоздна засиделся в своем рабочем кабинете. Верный Черевин, наверно, давно принял рюмашку и теперь храпит в своей спаленке Гатчинского дворца. Вот, опять принесли донесение по абиссинскому вопросу, сегодня доставлена шифровка телеграфом, да пока расшифровали, время и прошло. С одной стороны, этот самый посланник Степанов не виноват в том, что случилось. С другой стороны, едва удалось замять дипломатический скандал, пусть его не Степанов устроил, он тут лицо скорее пострадавшее, но все же. Вот теперь просится в отставку: генерал Обручев, по наущению дипломатов, всем велел снять русские мундиры и, кто хочет помочь негусу, могут делать это как партикулярные[21] лица, на свой страх и риск и Российская империя не несет за них никакой ответственности.

И вот посланник первым подает рапорт об отставке, а за ним – большая часть офицеров, унтер-офицеров и нижних чинов, причем из казаков. Артиллеристы погибшего барона фон Штакельберга, видимо, хлебнули горя с самозванцем, как его – Лаврентьевым, которого, на свою голову, умудрился освободить из плена дикарей этот самый посланник. Как писал посланник в Египте, бой был такой, что Степанов положил из пулеметов целую армию дикарей и по Африке о нем ходят легенды, как о великом воине князе Искендере. И бой этот, где пали несколько сотен кавалеристов, обошелся совсем без потерь для русских, чудеса! Понятно, что казаки поверили такому предводителю, и куда он – туда и они. Что же, приму отставку и произведу в очередной чин посланника и всех казачьих офицеров. Ба! Да их всего трое… Ну, вот и получат очередные чины, а захотят вернуться на службу – примем вояк обратно. Еще Степанов просит наград для казаков и сообщает, что подписал наградные листы отличившимся. Ого, подъесаула, то есть уже есаула, к Георгию?! Георгия дума не пропустит, как тогда, с Агеевым. Постой, этот Степанов и Агеева умудрился сменять на захваченного в том бою немецкого полковника. Ай да купчина вчерашний! Молодец! Но с наградами пока подождем, нельзя все сразу, да и на бумаги надо глянуть.

Царь что-то написал на бланке, позвонил в колокольчик, из-за двери показался дежурный флигель-адъютант, забрал бланк и понес его шифровальщику для последующей передачи телеграфисту. Той же ночью телеграмму приняли в Джибути и отдали старшему абиссинского конвоя, прибывшему за грузом с ушедшего пять дней назад русского парохода.

За три дня до этого я трясся в бричке по дороге на Мэкеле. Но я не знал, что когда уже покинул лагерь, из Джибути вернулся императорский курьер, который поехал отправлять мою шифровку и передавать пакет на русский пароход, если тот будет. Курьер шифровку отправил и сказал, что, когда уже собирался покидать Джибути, ему сообщили, что идет русский пароход с грузом для негуса. Это последний пароход, англичане сказали, что в связи с развитием военного конфликта они не будут пропускать военные грузы в Абиссинию[22]. Также у него не хотели принимать шифрованное отправление, но телеграфист сказал, что это – в последний раз, а потом – всё, иначе его уволят, и то отправляет сейчас только потому, что консул не написал ему письменного распоряжения, как требуется в таком случае. Курьер подождал прихода парохода и отдал пакет капитану. Потом с сообщением о пришедшем грузе поскакал назад, к негусу. При грузе было всего трое русских караульных, а ящиков много, так что пришлось поторопиться, пока сомали не растащили груз или французы не конфисковали его, наложив секвестр на военную поставку.

Перед выходом в поход ко мне пришло еще четыре казака и трое артиллеристов, среди них – два наводчика – фейерверкера, которые согласились перейти в армию негуса (видимо, вчерашний блеск золота сыграл роль катализатора). Попросил оформить рапорта об отставке через непосредственных командиров, для чего пошел к депрессивному поручику Степе Петрову. Бедный мальчик разрыдался и сказал, что он не трус, ему только вся эта война опротивела, его дома невеста ждет (показал фотокарточку – очень миленькая девушка) и мама старенькая и больная, а вдруг его убьют или даже ранят, как Михневского (по слухам, в газетах было написано, что ему ногу отняли). И вообще, он не военный, а физик и математик, закончил Петербургский университет.

Вот, подумал я, еще один математик, хоть кафедру открывай… Степа буквально плакал, ну пусть выплачется, легче будет, не видит же никто. Сказал ему, что я тоже магистр математики, увидел, как у Степы глаза округлились, и сказал, что еще много чем занимаюсь (например, уши отстреливаю непокорным рабам и раненым топчусь на животе), и могу его понять. Ну, бывает ошибочным выбор профессии, я вообще сначала юристом был, так напиши сейчас рапорт об отставке, он автоматически пройдет. А потом уволишься со службы и становись хоть учителем математики, хоть инженером, тут, конечно, дополнительное образование потребуется, но, если в физике и математике разбираешься, остальная география на автомате пройдет. В общем, нарисовал парню перспективу, он успокоился, а я ему сказал:

– Так что, Степан Степанович, остаешься здесь на хозяйстве, присматривай за народом, чтобы не баловали и помогай капитану Букину, он у нас теперь абиссинский генерал.

Пожал ему руку, и окрыленный Степа поскакал к русскому геразмачу Андрэ.

Оглянулся на колонну, растянулись по дороге и пылят, из форта, наверно, уже видно, а вдруг воины раса Микаэла ушли, сняв осаду? Попросил ближайшего казака передать Нечипоренко, что ехал во главе колонны, выслать передовой дозор подальше, провести разведку, что там впереди творится. Мы тащим все оружие, что осталось. Вооружим форт и сами дальше пойдем, обучив местных обращению с пулеметами. Пушки тоже все во вьюках, вон, артиллеристы едут в моих песочниках. Тут вообще анекдот вышел: привезли им форму, которую носят артиллеристы негуса. Оказалось, это тапки с загнутыми носами, широченные шаровары и красные короткие курточки с золочеными пуговицами. На голову положена красная феска с кисточкой. Дело в том, что артиллерия в Абиссинию пришла от турок и форма скопирована с турецкого образца, местные ей очень гордятся, особенно пуговицами. Так то местные, а мои артиллеристы сказали, что хоть в исподнем поедут, но это клоунство не наденут, да еще оно явно басурманское.

Тут я и вспомнил про вторые комплекты песочников – брюки и рубаху с накладными карманами, да еще и восемь курток осталось – как раз всем хватило и панамы на голову тоже. В общем, форма иностранной армии, а какой – неизвестно, но не русской, сказал, чтобы говорили – галапагосской, островов Кабо-Верде, любой, но не русской, и говорите вы на этом языке. А они мне и отвечают: «А мы галапагосского не знаем». Пришлось объяснить, что на Галапагосских островах за государственный язык принят русский матерный диалект, тогда поняли, заулыбались, закивали головами. Вот теперь и тащим все, и пулеметы, и патроны, винтовок взяли только чуть – на артиллеристов, зато патроны выгребли все. Раздал все «смит-вессоны», погрузил шесть пудов ТНТ, весь огнепроводный шнур, жестянку со спиртом, в общем, «воевать так воевать, сказали мыши, ополчившись на кота». Через час вернулась разведка. Сказали, что форт на месте и осаждают его абиссинцы. Еще час, и показалась крепость, посмотрел в бинокль – развевается итальянский флаг. Впрочем, недолго ему тут развеваться.

Подъехали ближе, нас заметили, от осаждающих отделилась группа всадников, наш передовой дозор выехал навстречу, вижу в бинокль, машут руками, значит, «дружественного огня»[23] не будет.

Подъехали, по-французски никто не говорит, по-галапагосски[24] тоже, пришлось ждать переводчика. Спросил, где рас Микаэл, – не знают… А как в крепости? Хотя какая там крепость – земляной вал высотой метра три, но перед ним – такой же ров, и еще колья торчат в предполье – там, сказали, замаскированные «волчьи ямы». Спросил, ходят ли осажденные за водой, оказалось, уже не ходят, как полсотни человек перестреляли, перестали ходить, поскольку никто не возвращается. В крепости какой-то запас воды есть, но вот два дня назад он выгнали из ворот лошадей и мулов, а потом стрелять по ним принялись, значит, избавились от лишних водохлебов. Спросил местных, стреляют ли пушки и сколько их. Ответили, что вроде две, но, похоже, боезапас расстреляли, молчат уже неделю. Попросил абиссинцев с белым флагом вызвать парламентеров на переговоры, сказать, что приехал фитаурари, нет, не поймут, скажите – генерал-лейтенант негуса, рас Искендер, обсудить условия их капитуляции.

Через час из ворот помахали белой тряпкой, потом вышел трубач и протрубил сигнал, за ним показался офицер с белым флагом на палке. Крикнул, чтоб не стреляли и своим приказал, если кто из местных подымет оружие – огонь на поражение, да не парламентеров, бестолковые, а того, кто оружие подымет. Подошел итальянец, представился, лейтенант имярек. Спросил, на каком языке ему удобнее говорить, кроме итальянского: по-французски или по-немецки, а может, по-галапагосски – вон, мои артиллеристы оттуда. Стали говорить по-французски. Предложил капитулировать на условиях сохранения жизни. Офицерам могу оставить личное оружие. Солдаты сдают оружие в исправном состоянии, то же касается артиллерии. Если что-то будет неисправным – расстрел виновных на месте, не обессудьте. Лейтенант сказал, какие я могу дать гарантии. Ответил, что под мое честное слово, если у вас служат сомали, то они должны знать раса Искендера, разбившего армию принца Абу Салеха, после того боя пленные были отпущены, а раненым оказана первая помощь.

Лейтенант сказал, что передаст условия командиру, дал им шесть часов на размышление. После этого никакие гарантии действовать не будут, в случае штурма форта галласы пленных не берут, вырезают всех начисто. Так что вам лучше принять мое предложение, если хотите снова увидеть солнечную Италию. Собственно, я здесь затем, чтобы не допустить ненужного кровопролития, форт все равно падет, жажда вас добьет, только вот меня здесь уже не будет и жизни ваши никто не спасет, так и передайте своему командиру – это последний шанс, судьба преподнесла вам подарок, воспользуйтесь же им. Вас никто не упрекнет – вы держались, сколько могли, но жажда убивает и убивает гораздо мучительней, чем пуля.

Поскольку выяснилось, что среди осаждающих – тысяча воинов Мэконнына, решил перебраться к ним: они держали осаду слева от ворот, справа – галласы раса Микаэла, к которому послали гонца. Приехал баши Мэконнына, сказал, что рас оставил здесь всего тысячу пехотинцев на мулах, а остальных увел на Амба-Алаге вместе со своей гвардией и «Георгис ашкерами». Ответил, что бой в Амба-Алаге закончился полной победой раса, взят в плен генерал, офицеры и много солдат, захвачены богатые трофеи, в том числе четыре орудия. Вокруг форта заметно пованивало, осажденные бросали трупы в ров, кроме того, в предполье валялось несколько десятков раздувшихся на жаре трупов мулов и лошадей. Спросил, где берут воду, оказывается, лагерь ниже в двух верстах, там есть колодец и уже почти пересохшая речка. Сюда, к форту, ходят на дежурство, сменяясь с теми, кто в лагере. Приказал отправляться в лагерь и отдыхать, палатки поставить там же. Разгрузить одно орудие, боеприпасы для него и пулемет с десятью лентами – поставить напротив ворот и выставить дежурные расчеты, смена через шесть часов. Орудие окопать и обложить мешками с песком для защиты от огня снайперов, то же сделать с пулеметом. Первая смена – усилена вдвое, так как придется окапываться. Поехал посмотреть лагерь, достаточно загаженный вокруг. Моим тоже не понравился, решили поставить палатки чуть дальше. За полчаса до истечения срока ультиматума поехал к форту. Тишина, никого, шесть часов, отпущенных на размышление, истекли. Приказал зарядить орудие фугасом и сбить итальянский флаг. С третьего выстрела получилось. На стену высыпали какие-то личности и стали палить по орудию – приказал дать очередь по гребню, раздались вопли, потом в ров выбросили пару тел. Сказал, что через два часа подменим, сел на лошадку и только хотел уехать, как раскрылись ворота и опять показался трубач и офицер с белым флагом. Сказал баши, чтобы предупредил своих – не стрелять по парламентерам. На этот раз был сам майор Гальяни. Он вручил мне свою шпагу и сказал, что вверяет себя и своих людей под мое честное слово. Я принял капитуляцию и сказал, что он может выводить своих людей по 30 человек, оружие нести стволом вниз, если кто подымет ствол, стреляем на поражение без предупреждения по всему взводу. Оружие складываем здесь и строимся. Послал посыльного в лагерь, пусть все едут сюда с еще одним пулеметом на бричке, оставить лишь дежурное отделение. Через полчаса стали принимать пленных, галласы было кинулись их грабить, пришлось дать пару выстрелов в воздух и объяснить, что это – собственность негуса, а кто покушается на собственность негуса – заслуживает смертной казни, которая будет приведена в действие немедленно. Приехала бричка и казаки. Казаки стали смотреть оружие, вроде «для сельской местности» сойдет, хотя все это – однозарядные винтовки Вителли, много за них не дадут. Складывали в кучи, винтовки отдельно, подсумки и патронташи (обожают здесь открытые патронташи, носят как украшение) – отдельно. Последним вышел майор Гальяни, неся в руках сбитый выстрелом флаг, сложил его и положил на кучку оружия. Офицерам оружие оставили, пленным разрешили по очереди напиться из источника и наполнить фляги и бурдюки. Пока их повзводно поили, приказал баши выделить три сотни конвойных, в основном – для защиты от галласов. Выделил двух казаков в сопровождение, и чтобы трофеи записали на казаков – переговоры проводил я, а так форт бы еще мог две недели держаться[25]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

МИД Российской империи.

Вернуться

2

Фитаурари – перевод «командующий авангардом», генеральский чин ниже дэджазмача и старше кеньязмача. Фитаурари были у негуса и расов, естественно, царский фитаурари был выше княжеского дэджазмача.

Вернуться

3

Некомбатант (нонкомбатант) – человек, не участвующий непосредственно в боевых действиях с оружием в руках, дословно «невоюющий». К ним относились врачи и прочий медицинский персонал, священники, интенданты и прочие гражданские лица при условии ношения ими особых нарукавных повязок (медицинский персонал – с красным крестом). В отношении их действовали особые правила, в них нельзя было специально стрелять, брать в плен и вообще, что-либо делать против их воли. Противоположное значение – комбатанты, то есть военнослужащие.

Вернуться

4

Глиняный кувшин.

Вернуться

5

Приказный – самый младший казачий унтер-офицерский чин, одна лычка поперек погона. Соответствует ефрейтору в пехоте и бомбардиру в артиллерии.

Вернуться

6

Обычная формула побирушек в метро.

Вернуться

7

В Первую мировую войну стали награждать и погибших, посмертно, до этого практики награждения посмертно не было.

Вернуться

8

Этими монетами было получено два миллиона лир «выкупа» за Эритрею.

Вернуться

9

Первый обер-офицерский чин, соответствовал корнету в кавалерии и подпоручику в пехоте, две звездочки и один просвет на серебристых казачьих погонах, выпушка погон по казачьему войску, у Семиреченских казаков – малиновая. XII класс Табели о рангах Российской империи.

Вернуться

10

Баламбарас – дословно, комендант крепости, по званию соответствует капитану или майору, но в гвардии негуса на ступень-две выше, так что уже не штаб-, а обер-офицер.

Вернуться

11

Кроме этого, за Эритрею и мир с Италией негус получил 30 тысяч однозарядных винтовок Вителли и два миллиона лир.

Вернуться

12

Презрительная кличка всех европейцев, вообще чужеземцев.

Вернуться

13

Разбирается реальная битва при Амба-Алаге 7–8 декабря 1895 г., только в нашей реальности она случилась на два с половиной года раньше и немного в других условиях (попаданец виноват).

Вернуться

14

Впадина Данакиль – глубина 125 метров ниже уровня моря, по средней температуре, не по максимальной, а именно по средней – не ниже 40°C зимой и летом (летом может быть и выше) – самое жаркое место на земле. Переходит в пустыню, тянущуюся до Красного моря, абсолютно безводную, только соленые озера. Посередине – вулкан высотой около двух километров, пока спящий.

Вернуться

15

Геразмач – первое (начальное) «генеральское» звание в тогдашней абиссинской армии, вроде бригадного генерала, то есть выше командира полка, но ниже командира дивизии.

Вернуться

16

Азмач – военачальник, а префикс свидетельствует, какой именно, кроме фитаурари – тут уж командир авангарда и никак более, а азмачи – это полк правой руки, полк левой руки, да засадный полк – какая-то битва с Мамаем получается.

Вернуться

17

Имеется в виду советский детский блокбастер «Неуловимые мстители».

Вернуться

18

В реальной истории: сражение при Амба-Алаге 7 декабря 1895 г., когда были разбиты войска генерала Аримонде, в составе двух с половиной тысяч человек с 4 орудиями. Абиссинцы раса Мэконнына, засев на гребне склона, расстреливали итальянцев, как куропаток. Генерал Аримонде со своими берсальерами бежал, а батальон туземной пехоты майора Тезелли погиб почти полностью: спаслись 3 офицера и полторы сотни аскари.

Вернуться

19

Главарт – главный артиллерист. В данном случае иронично.

Вернуться

20

Белый Арап – мифический царь из Белой Арапии. «Женитьба Бальзаминова».

Вернуться

21

То есть частные, не состоящие на государственной службе, в более широком смысле гражданские лица.

Вернуться

22

В нашей реальной истории англичане не пропустили этот пароход с двадцатью тысячами однозарядных винтовок Бердана. Французы также поддержали блокаду, но до этого продали тридцать тысяч однозарядных винтовок Гра.

Вернуться

23

Friendly fire – огонь по своим.

Вернуться

24

См. выше, галапагосского языка нет, там одни черепахи живут, а они существа молчаливые.

Вернуться

25

Ну, не две, но неделю точно, в нашей реальности форт майора Гальяни капитулировал через четыре недели блокады. Гальяни договорился капитулировать перед негусом лично, причем негус обещал всем под его честное слово сохранить оружие и пройти до соединения с итальянскими войсками. Здесь условия капитуляции жестче – перед артиллерией и пулеметами. Еще есть версия о выкупе прохода батальона Гальяни после предложения генералом Баратьери негусу двух миллионов талеров.

Вернуться