Чак Паланик
Проклятые

Chuck Palahniuk

Damned

© Chuck Palahniuk, 2011

© Перевод. Т. Покидаева, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

* * *

Жизнь коротка.

Смерть бесконечна

I

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Тут, в аду, я недавно, но я ни в чем не виновата, разве лишь в том, что умерла от передоза марихуаны. И еще в том, что я толстая – настоящая свиноматка. Если в ад попадают из-за низкой самооценки, то это мой случай. Я бы хотела соврать и сказать, что я стройная блондинка с большими сиськами. Но я толстая, и, честное слово, на то есть уважительные причины.

Для начала позволь мне представиться.

Как бы адекватнее передать ощущение себя мертвой…

Да, я знаю слово «адекватный». Я мертвая, а не умственно отсталая.

Честное слово, быть мертвой гораздо проще, чем умирать. Если вы целыми днями пялитесь в телевизор, то быть мертвым вам будет раз плюнуть. Смотреть телевизор и сидеть в Интернете – отличная подготовка к посмертию.

Для наглядности я попробую описать смерть, сравнив ее с тем, как моя мама открывает ноутбук и подключается к камерам охранной системы нашего дома в Мазатлане или Банфе. «Смотри, – говорит она, развернув ноут экраном ко мне, – снег идет». На экране компьютера мягко светится интерьер нашего дома в Милане: большая гостиная, за высокими окнами падает снег, и, удерживая комбинацию клавиш Ctrl+Alt+W, мама дистанционно раздвигает шторы. Нажимая Ctrl+D, она удаленно приглушает свет, и прямо из поезда, арендованного автомобиля или частного реактивного самолета мы любуемся красивыми зимними видами из окон нашего пустого дома на экране маминого ноутбука. Комбинацией Ctrl+F она зажигает газовый камин, и через устройство звукового контроля мы слушаем, как трещит пламя в камине, слушаем тишину итальянского снегопада за окнами. После этого мама переключается на наш дом в Кейптауне. Мониторит наш дом в Брентвуде. Она одновременно пребывает везде и нигде, восхищается закатами и листвой где угодно, но только не там, где находится прямо сейчас. В лучшем случае – бдительный страж. В худшем – вуайеристка.

Моя мама может убить полдня жизни, просиживая за ноутбуком и разглядывая пустые комнаты, заставленные нашей мебелью. Дистанционно настраивая термостат. Приглушая свет и выбирая подходящий уровень громкости для музыки, звучащей в каждой комнате. «Чтобы сбить с толку потенциальных грабителей», – объясняет она. Переключаясь с камеры на камеру, мама наблюдает, как сомалийская горничная убирается в нашем парижском доме. Сгорбившись над экраном компьютера, мама вздыхает и произносит:

– В Лондоне у меня цветут жимолости…

Не отрываясь от делового раздела «Таймс», папа поправляет ее:

– Правильно говорить: «цветет жимолость».

И тогда мама хихикает и, может быть, нажимает комбинацию клавиш Ctrl+L, чтобы на расстоянии в три континента запереть горничную в ванной комнате, потому что ей кажется, будто кафель отмыт не до блеска. Для нее это просто забавное развлечение. Воздействие на окружающий мир без физического присутствия. Заочное потребление. Так ваш собственный песенный хит прошлых лет, записанный несколько десятилетий назад, до сих пор еще крутится в голове какого-нибудь бедолаги-рабочего на потогонной китайской фабрике, с которым вы никогда в жизни не встретитесь. Тоже своего рода власть, но совершенно бессмысленная и бессильная.

На экране компьютера горничная ставит вазу со свежесрезанными пионами на подоконник в гостиной нашего дома в Дубае, а мама шпионит за ней через спутник по беспроводной связи, нажимает на клавиши, выставляет на кондиционере предельно низкую температуру, вымораживает весь дом, создает в комнате холод, как в морозилке, как на горнолыжном курорте, тратит целое состояние на электричество и фреон, чтобы этот несчастный, уже обреченный букетик за десять долларов простоял в вазе хотя бы на день дольше.

Вот что значит быть мертвой. Да, я знаю слово «заочный». Мне всего лишь тринадцать лет, но я не тупая, и, будучи мертвой – о, боги, – я хорошо понимать саму суть заочности.

Быть мертвой – значит путешествовать налегке.

Быть мертвой – значит быть безостановочно мертвой, круглосуточно, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году… всегда.

Что ты чувствуешь, когда из тебя выкачивают всю кровь? Вам лучше не знать. Наверное, зря я сказала о том, что я мертвая, потому что теперь вы, конечно, считаете себя круче. Даже толстые, но живые, считают себя круче мертвых. И все-таки вот оно, мое страшное признание. Я скажу прямо и начистоту. Ничего не скрывая. Я мертвая. Но не будьте ко мне слишком строги.

Да, мы все кажемся друг другу немного странными и загадочными, но никто не представляется таким чужеродным, как мертвый. Мы можем простить незнакомой девице тягу к католицизму или однополой любви, но только не признание в собственной смерти. Мы ненавидим людей, потакающих своим слабостям и пристрастиям. Смерть – величайшая слабость, хуже алкоголизма и героиновой зависимости. В мире, где тебя называют лентяйкой, если ты не бреешь ноги, быть мертвой считается непростительным изъяном.

Ты как будто увиливаешь от жизни, не прилагаешь серьезных усилий, чтобы реализовать свой пресловутый потенциал. Ты тряпка и лодырь! Быть толстой и мертвой – это, скажу вам, двойной облом.

Да, это несправедливо, но даже если вам меня жаль, вы все равно наверняка жутко довольны, что еще живы и жуете сочное мясо какого-то бедного животного, которому не посчастливилось занять в пищевой цепочке место чуть ниже вас. Я все это рассказываю вовсе не для того, чтобы вызвать сочувствие. Я девчонка тринадцати лет, и я мертвая. Меня зовут Мэдисон, и я совсем не нуждаюсь в вашей дебильной снисходительной жалости. Да, это несправедливо, но так уж устроены люди. Каждый раз при новом знакомстве у нас в голове звучит тонкий злорадный голосок: «Да, я очкарик, я толстая, я девчонка, но я хотя бы не гей, не еврей и не негр». Что означает: ну и пусть я такая, какая есть, но мне все же хватает ума не быть такой, как ВЫ. Я поэтому и сомневалась, нужно ли признаваться, что уже умерла. Ведь живые считают себя круче мертвых, даже мексиканцы и больные СПИДом. Это как на уроке истории западной цивилизации в седьмом классе, когда вам рассказывают о величии Александра Македонского, а вы сидите и думаете: «Если он был таким храбрым и умным… таким великим… так чего же он умер?»

Да, я знаю слово «злорадный».

Смерть – Большая Ошибка, которую НИКТО из нас не собирается совершать. Отсюда хлеб с отрубями и колоноскопия. Прием витаминов и мазки с шейки матки. Хотя нет, лично вас это никак не касается – вы никогда не умрете, – вы круты не в пример мне, убогой. Ну, флаг вам в руки. Продолжайте тешить себя этой мыслью, мазаться солнцезащитными кремами и ощупывать себя на предмет уплотнений под кожей. Не буду вам портить Большой Сюрприз.

Но, если по правде, когда вы умрете, то, наверное, даже бомжи и дебилы с задержкой развития не захотят поменяться с вами местами. В смысле, вас будут жрать черви. Вопиющее нарушение прав человека. Смерть надо бы объявить вне закона, но «Международная амнистия» почему-то не начинает кампанию по сбору подписей. Рок-звезды не проводят совместные концерты и не выпускают хитовые синглы, вся выручка от которых пойдет на решение проблемы червей, пожирающих МОЕ лицо.

Мама заявила бы, что я опять изощряюсь в остроумии. Она сказала бы: «Мэдисон, хватит умничать». Заметила бы: «Ты уже мертвая, так что уймись».

А для папы моя смерть, наверное, стала большим облегчением, по крайней мере, теперь ему можно не беспокоиться, что я опозорю его внебрачной беременностью. Папа всегда говорил: «Мэдисон, уж не знаю, кому ты достанешься, но мало ему не покажется…» Если бы он только знал!

Когда умерла моя золотая рыбка, Мистер Вжик, мы спустили ее в унитаз. Когда умер мой котенок Тигрик, я попыталась спустить в унитаз и его тоже, и нам пришлось вызвать сантехника, чтобы он прочистил засор в трубе. Вот такая беда. Несчастный Тигрик. Когда умерла я сама… Не буду вдаваться в подробности, но, скажем так, некий мистер Изврат Макизврат из работников морга увидел меня голой, выкачал из меня всю кровь и предался бог знает каким извращенческим плотским утехам с моим девственным тринадцатилетним телом. Может быть, я и впрямь изощряюсь в остроумии, но и сама смерть – это сплошная большая хохма. После всех перманентных завивок и уроков балета за мамины деньги меня вылизал разгоряченным языком какой-то пузатый развратник из морга.

Могу вас уверить, что мертвым приходится отказаться от претензий на личные границы. Просто поймите: я умерла не потому, что мне было лень жить. И не потому, что хотела наказать родителей. Как бы я их ни ругала, не думайте, будто я их ненавижу. Да, первое время я оставалась поблизости и наблюдала, как мама, сгорбившись над ноутбуком, жмет на клавиши Ctrl+Alt+L, запирая дверь моей комнаты в Риме, моей комнаты в Афинах, всех моих комнат по всему миру. После этого она закрыла шторы, включила кондиционеры и электростатические фильтры воздуха, чтобы ни единая пылинка не осела на моих куклах, одежде и мягких игрушках. Я, конечно, скучаю по маме и папе сильнее, чем они сами скучают по мне: они любили меня только тринадцать лет, а я их – всю жизнь. Уж простите, что не задержалась подольше, но мне не хочется, будучи мертвой, наблюдать за живыми со стороны, вымораживать комнаты, мерцать светом, раздвигать и задергивать шторы. Не желаю быть обычной вуайеристкой.

Да, это несправедливо, но земля превращается для нас в ад именно потому, что мы ждем, что она будет похожа на рай. Земля – это земля. Смерть – это смерть. Скоро сами поймете. И нет смысла скорбеть.

II

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Только не думай, что мне не понравился ад. На самом деле тут даже прикольно. Гораздо лучше, чем я ожидала. Сразу видно, как тщательно ты проработал детали: бурлящие океаны обжигающе горячей блевотины, смрадные испарения серы и тучи черных жужжащих мух.

Если мое описание ада вас не впечатляет, считайте это моей недоработкой. В смысле, да что я знаю? Любой взрослый, наверное, обоссался бы со смеху, увидев стаи летучих мышей-вампиров и величественные каскады вонючего дерьма. Я сама виновата, ведь я всегда представляла себе ад как огненную версию классического голливудского шедевра «Клуб “Завтрак”», где, как мы помним, пятерых старшеклассников – компанейскую красотку-чирлидершу, бунтаря-наркомана, тупого спортсмена, умника-ботана и мизантропическую девочку-психопатку – заперли в школьной библиотеке в обычный субботний день в качестве наказания за какие-то мелкие проступки, только в моем представлении все книги и стулья полыхают огнем.

Да, может, вы мексиканец, старик или гей, но живой, поэтому считаете себя круче меня, только учтите, что у меня-то был опыт – реальный опыт пробуждения в первый день в аду, – и вам придется поверить мне на слово. Да, это несправедливо, однако забудьте про пресловутый туннель яркого белого света, где покойные дедушка с бабушкой встретят вас с распростертыми объятиями; другие люди, вероятно, рассказывали об этом благостном переживании, но учтите: они все еще живы или прожили достаточно долго, чтобы успеть поведать о своих впечатлениях. Я вот о чем: у этих людей было то, что вполне четко обозначается как «околосмертные переживания». Я же, напротив, мертва, из меня давно выкачали всю кровь, и меня пожирают черви. Так что, наверное, следует прислушаться к моему авторитетному мнению. А все остальные, как, например, знаменитый итальянский поэт Данте Алигьери, как сие ни прискорбно, преподносят читающей публике щедрые порции пафосных небылиц.

Вы, конечно, вольны пренебречь моим мнением, но потом пеняйте на себя.

Вы очнетесь на каменном полу в мрачной клетке из железных прутьев, и я настоятельно рекомендую ничего не трогать. Эти прутья до ужаса грязные и даже вроде бы склизкие от плесени и чужой крови. Если все же случайно до них дотронетесь, НЕ ПРИКАСАЙТЕСЬ к своему лицу и одежде, коли вам хочется сохранить презентабельный вид к Судному дню.

И НЕ ЕШЬТЕ конфеты, разбросанные по земле.

Я точно не помню, как именно оказалась в подземном мире. Помню шофера, стоявшего рядом с черным лимузином, припаркованным у обочины фиг знает где. Водитель держал в руках белую табличку с корявой надписью большими буквами: «МЭДИСОН СПЕНСЕР». Сам он – такие никогда не говорят по-английски – был в зеркальных темных очках и фуражке с большим козырьком, так что его лица было почти не видно. Помню, как он открыл заднюю дверцу, и я села в машину; после этого мы ехали долго-долго, и сквозь затемненные стекла ничего было толком не разглядеть, но, по ощущениям, это могла быть любая из десяти миллиардов поездок, которые мне довелось совершить между аэропортами и городами. Не могу утверждать, что именно тот лимузин привез меня в ад, а потом я проснулась уже в грязной клетке.

Вероятно, меня разбудил чей-то крик; в аду постоянно кто-то кричит. Если вам доводилось лететь из Лондона в Сидней, сидя рядом с капризным младенцем или в непосредственной близости от него, значит, вы уже имеете представление о том, как все будет в аду. Незнакомые люди, шумная толпа, бесконечные часы ожидания, когда не происходит вообще ничего, – ад покажется вам сплошным затяжным ностальгическим приступом дежавю. Особенно если в полете вам показывали фильм «Английский пациент». В аду, когда демоны объявляют, что собираются устроить для своих подопечных просмотр голливудского блокбастера, не спешите радоваться, потому что это всегда будет либо «Английский пациент», либо, увы, «Пианино». Но не «Клуб “Завтрак”».

А что касается вони, то ад не идет ни в какое сравнение с Неаполем летом, во время забастовки мусорщиков.

По-моему, в аду люди кричат, просто чтобы услышать собственный голос и скоротать время. Однако жаловаться на ад лично мне кажется слишком банальным и эгоистичным. Нас часто тянет на нечто заведомо неприятное, потому что почти в любой гадости есть своя прелесть. Например, замороженный пирог с курицей или готовые стейки-полуфабрикаты в школьном интернате, когда повариха берет выходной. Или любая еда в Шотландии. Осмелюсь предположить, что единственная причина, по которой мы получаем какое-то удовольствие от просмотра «Долины кукол», заключается в ощущении покоя от привычного, заведомо низкого качества, не претендующего на нечто большее.

А претенциозный «Английский пациент» отчаянно тщится казаться глубоким, но получается только мучительно скучным.

Прощу прощения, что повторяюсь, но земля превращается для нас в ад именно потому, что мы ждем, что она будет похожа на рай. Земля – это земля. Ад – это ад. А теперь хватит ныть и скулить.

Исходя из всего вышесказанного, если вам претит банальность, лучше не рыдать, не биться в истерике и не рвать на себе одежду, оказавшись в аду в неочищенных сточных водах или на ложе из раскаленных бритвенных лезвий. Это… лицемерие. Все равно что купить билет на «Жана де Флоретта» без дубляжа, а потом возмущаться, что все актеры говорят по-французски. Или приехать в Лас-Вегас и сетовать на тамошнюю вульгарность. Разумеется, даже в крутых казино с претензией на элегантность, с их хрустальными люстрами и витражами, неизменно грохочут пластмассовые игровые автоматы, призывно мигающие огоньками, чтобы завладеть вниманием публики. В таких ситуациях люди, которые ноют и стонут, наверняка полагают, что их мнение будет кому-то полезно, но на деле они только всех раздражают.

Еще одно важное правило, его не грех повторить: «Не ешьте конфеты». Впрочем, вы сами вряд ли соблазнитесь, потому что они валяются на грязной земле, и такие конфеты НЕ ПРЕЛЬСТЯТ даже толстых обжор и героиновых наркоманов: леденцы, затвердевшая в камень жевательная резинка «Базука», лакричные шарики «Сен-Сен», ириски с морской солью и «снежки» из попкорна.

Поскольку вы сами пока еще живы, будь вы хоть чернокожий, хоть еврей, хоть еще кто-нибудь, – молодцы, так держать, продолжайте и дальше жевать свои хлебцы из отрубей, – вам придется поверить мне на слово, так что слушайте очень внимательно.

По обе стороны от вашей клетки тянутся точно такие же, до самого горизонта. Почти в каждой – по одному заключенному, и почти все орут благим матом. Как только я открываю глаза, то сразу слышу девчоночий голос:

– Не трогай решетку!

Девочка-подросток в соседней клетке демонстрирует мне свои грязные руки, широко растопырив пальцы. В аду и вправду большие проблемы с плесенью, словно весь подземный мир поражен синдромом больного здания.

Моя соседка, как я понимаю, уже старшеклассница, потому что у нее хорошо развиты бедра, обтянутые прямой узкой юбкой, и у нее есть настоящая грудь, а не просто оборки и плиссировка для создания объема на блузке в известном месте. Даже сквозь клубы дыма и случайные силуэты летучих мышей-вампиров, мелькающих в воздухе, я вижу, что ее туфли от Маноло Бланика – подделка из тех, что тайком покупаются в Интернете за пять долларов на сингапурском пиратской сайте. Если вам еще не надоели мои советы: НЕ умирайте в дешевой обуви. Ад для обуви… это ад. Все, что из пластика, плавится сразу, а вам вряд ли захочется целую вечность ходить босиком по битому стеклу. Когда придет ваше время, когда по вам прозвонит пресловутый колокол, серьезно подумайте о мокасинах вроде «Басс Уиджен» на удобном низком каблуке и, желательно, темного цвета, на котором не видно грязи.

Девушка-старшеклассница в соседней клетке спрашивает у меня:

– За что тебя прокляли?

Я встаю, потягиваюсь и отряхиваю свою юбку-шорты.

– Видимо, за курение марихуаны.

Больше из вежливости, чем из искреннего интереса, я спрашиваю о ее собственном смертном грехе.

Девушка пожимает плечами и показывает грязным пальцем себе на ноги.

– Носила белые туфли после Дня труда.

Туфли унылые, да. Белая суррогатная кожа уже вся потертая, а контрафактные «маноло бланики» не поддаются очистке.

– Красивые туфли, – вру я, кивнув на ее ноги. – Это Маноло Бланик?

– Да, – лжет она. – Дорогущие – страшное дело.

Еще одна важная подробность об аде… Кого бы вы ни спросили, за что их прокляли на веки вечные, вам непременно ответят: «переходил улицу в неположенном месте» или «носила черную сумочку с коричневыми туфлями», или еще какую-нибудь ерунду. Глупо рассчитывать, что в аду люди будут держаться высоких стандартов честности. Хотя то же самое относится и к земле.

Девушка в соседней клетке подходит еще ближе к прутьям и, не сводя с меня глаз, произносит:

– Знаешь, а ты симпатичная.

Эти слова сразу же разоблачают ее как откровенную лгунью из высшей лиги лгунов, но я молчу.

– Нет, правда, – говорит она. – Тебе нужно только поярче подкрасить глаза.

Она уже роется у себя в сумочке – тоже белой, поддельной «Коуч» из пластика, – достает тушь для ресниц и бирюзовые компакт-тени «Эйвон». Машет мне грязной рукой, чтобы я подошла и просунула лицо между прутьями.

Как подсказывает мой опыт, девочки в массе своей очень умные, пока у них не вырастает грудь. Конечно, вы можете отмахнуться от этого наблюдения, считая его моим собственным предрассудком, и списать все на мой нежный возраст, но мне кажется, что к тринадцати годам человек достигает полного расцвета ума и окончательно формируется как личность. Это касается всех: и девочек, и мальчиков. Не хочу хвастаться, но я уверена, что именно в тринадцать лет человек обретает свою предельную исключительность – возьмем, для примера, тех же Пеппи Длинныйчулок, Поллианну, Тома Сойера и Несносного Денниса, – а потом начинаются всякие душевные терзания под влиянием взыгравших гормонов и разрушительных гендерных ожиданий. Как только у девочки случается первая менструация, а у мальчика – первая ночная поллюция, они сразу же забывают о собственной исключительности и таланте. Я снова сошлюсь на учебник «Истории западной цивилизации»: долгий период жизни после полового созревания – это как темное Средневековье между древнегреческим Просвещением и итальянским Возрождением. Девочки обзаводятся грудью и забывают, какими они были смелыми, умными и любознательными. Мальчики тоже бывают по-своему умными и веселыми, но после первой полноценной эрекции становятся полными идиотами на ближайшие лет шестьдесят. Переходный возраст для обоих полов знаменует собой начало Ледникового периода скудоумия.

Да, я знаю слово «гендерный». О, боги! Может быть, я и толстуха, плоская как доска, близорукая и мертвая впридачу, но я НЕ дебилка.

И я знаю, что, если старшая девочка, вся из себя сексапильная красотка с бедрами, грудью и роскошными волосами, хочет снять с тебя очки и нарисовать тебе «смоки айс», она просто пытается затащить тебя на конкурс красоты, в котором уже победила сама. Этакий глумливый и снисходительный жест, как если бы богатые спрашивали у бедных, где они собираются провести лето. Вопиющий, бесчувственный шовинизм из разряда «пусть едят пирожные».

Или же эта красоточка – лесбиянка. В любом случае, я не подставлю ей свое лицо, пусть она уже машет щеточкой с тушью, как фея-крестная – волшебной палочкой, готовясь превратить меня в некую шлюховатую Золушку. Честно сказать, всякий раз, когда я смотрю «Клуб “Завтрак”», и Молли Рингуолд тащит бедную Элли Шиди в девчачий туалет и выводит обратно с жуткими пятнами румян в стиле восьмидесятых годов на щеках, с аляповатой старушечьей ленточкой в волосах и губами, накрашенными ярко-красной помадой, как у дешевой фарфоровой куклы, изображающей саму Рингуолд, продажную Шлюшку Вандершлюх, насквозь прозомбированную журналом «Вог», всякий раз, когда бедная Элли превращается в живое подобие иллюстраций Патрика Нагеля, я кричу в телевизор: «Элли, беги!» Честное слово, я кричу во весь голос: «Элли, умойся и беги со всех ног!»

Так что я не подставляю лицо для раскраски.

– Лучше не надо. Пусть у меня сначала пройдет экзема, – говорю я.

Волшебная палочка с тушью сразу отдергивается. Тени для век и тюбики с помадой со стуком ссыпаются обратно в поддельную сумочку «Коуч». Прищурившись, девушка шарит взглядом по моему лицу, ищет признаки покраснения, воспаления и шелушения. Ищет открытые язвочки.

Как сказала бы моя мама: «Каждая новая горничная будет складывать ваше исподнее по-своему». Что означает: думай своей головой и не позволяй, чтобы тобой помыкали.

Повсюду, куда ни глянь, точно такие же клетки, как наши. Некоторые пустуют, в других кто-то сидит. Наверняка где-то есть и бунтарь-наркоман, и тупоголовый спортсмен, и зануда-ботан, и непременная девочка-психопатка – все они отбывают свое наказание, на веки вечные.

Да, это несправедливо, но все шансы за то, что я много веков просижу в этой клетке, притворяясь, будто у меня псориаз. Лицемеры вокруг будут вопить благим матом, жалуясь на сырость и смрад, а моя соседка Шлюшка Вандершлюх станет плевать на скомканную салфетку и пытаться очистить слюной свои дешевые белые туфли из пластика. Даже сквозь вонь дерьма, дыма и серы я чувствую запах ее духов из магазинчика «Всё по 10 центов», похожий на запах фруктовой жвачки или растворимой виноградной шипучки. Если честно, то лучше бы пахло одним дерьмом, но никто не способен задержать дыхание на миллион с лишним лет. Так что я говорю, чисто из вежливости:

– Но все равно спасибо. В смысле, за предложение меня накрасить. – Чисто ради любезности заставляю себя улыбнуться и говорю: – Меня зовут Мэдисон.

Девушка в соседней клетке чуть ли не с криком бросается к прутьям разделяющей нас решетки. При всех своих бедрах, груди и туфлях на шпильках она явно и умилительно мне благодарна за готовность к общению. Она широко улыбается, демонстрируя бюджетные фарфоровые виниры массового производства. У нее проколоты уши, и она носит «бриллиантовые» сережки – прямо вся из себя Клэр Стэндиш, – только это совсем не бриллианты, а вульгарный цирконий грубой огранки, каждый камень размером с десятицентовую монетку.

Она говорит:

– Я Бабетта.

Швырнув на пол скомканную салфетку, она просовывает между прутьями свою грязную руку и протягивает ее мне.

III

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Ты только не обижайся, Сатана, но родители воспитали меня в убеждении, что тебя не существует. Они всегда говорили, что ты и Бог – порождение суеверных, отсталых мозгов деревенских священников и лицемеров-республиканцев.

По утверждению моих родителей, ада не существует. В их представлении я уже наверняка переродилась в бабочку, стволовую клетку или какую-нибудь голубку. Сколько себя помню, они постоянно расхаживали передо мной голышом, чтобы из меня не выросла мисс Изврат Макизврат. Утверждали, что нет никакого греха, а есть только неправильный жизненный выбор. Неумение контролировать свои побуждения. Как такового зла не существует. Любая концепция добра и зла – это всего лишь культурный конструкт, относящийся к определенному месту и времени. Считали, что если мы и следим за своим поведением, то исключительно из верности общественному договору, а не из страха перед какой-то невнятной, навязанной извне угрозой огненного наказания. Ничто не является злом в чистом виде, говорили они, даже серийные убийцы заслуживают кабельного телевидения и консультаций психолога, потому что убийцы тоже страдали.

Точно как те наказанные ученики Шермерской старшей школы в классическом фильме Джона Хьюза «Клуб “Завтрак”», я пишу сочинение в тысячу слов на тему «Кто я такая?»

Да, я знаю слово «конструкт». Поставьте себя на мое место: я заперта в грязной клетке в аду, мне тринадцать, я обречена навсегда оставаться тринадцатилетней, но все-таки не лишена самосознания.

Больше всего меня бесит, как моя мама несла пургу о Матери-Земле Гайе в интервью для журнала «Вэнити фэйр», когда рекламировала свой последний фильм. Там в статье была фотка с церемонии вручения премии «Оскар». На этом снимке мои папа с мамой подъезжают к красной дорожке на крошечном электромобиле. Но, если по правде, когда их никто не видит, они повсюду летают на арендованном реактивном «Гольфстриме», даже чтобы забрать из химчистки одежду, которую отправляют на чистку во Францию. В том фильме мама была номинирована на «Оскар» за роль монахини, которой становится скучно в монастыре, и она, исключительно из стремления к самореализации, отвергает свои монастырские обеты и возвращается в мир, где занимается проституцией, потребляет героин и делает несколько абортов, а потом у нее появляется собственное дневное ток-шоу, бьющее все рекорды по рейтингу, и она выходит замуж за Ричарда Гира. В прокате фильм провалился с громким треском, зато критики все обкончались в хвалебных отзывах. Кинокритикам и рецензентам очень хочется верить, будто ада не существует.

Похоже, «Клуб “Завтрак”» воздействует на меня точно так же, как на маму – Вирджиния Вулф. В смысле, она ела ксанакс горстями, когда читала «Часы», а потом еще плакала целый год.

В том интервью для «Вэнити фэйр» моя мама сказала, что единственное настоящее зло – это крупные нефтяные компании, способствующие глобальному потеплению, из-за чего вымирают невинные белые медвежата. И что уж совсем ни в какие ворота: «Мы с моей дочерью Мэдисон много лет боремся с ее катастрофическим детским ожирением». Так что да, мне знако́м термин «пассивная агрессия».

Другие дети ходили в воскресную школу. Я посещала экологический лагерь. На Фиджи. Девчонки учили наизусть десять заповедей. Я училась снижать свой углеродный след. В мастерской традиционных ремесел, на Фиджи, мы плели сувенирные кошельки из сертифицированных, выращенных на органических удобрениях, собранных без ущерба для окружающей среды и продаваемых в рамках честной торговли пальмовых листьев. Кошельки получались убогими и годились только на выброс. Путевка в экологический лагерь стоила около миллиона долларов, но в туалете мы все равно подтирались грязной бамбуковой палочкой, одной на всех. Вместо Рождества у нас был День Земли. Если ад существует, говорила мама, туда попадают за то, что носят шубы из натурального меха и пользуются кремами, протестированными на новорожденных крольчатах нацистскими учеными, сбежавшими во Францию. Если есть дьявол, утверждал папа, то это Энн Коултер. Если есть смертный грех, вторила ему мама, то это пенопласт. Обычно они излагали свои экологические догматы, разгуливая голышом при незадернутых шторах, чтобы я не выросла мелкой мисс Шлюшкой Вандершлюх.

Порой в роли дьявола выступали крупные табачные корпорации. Иногда – японское дрифтерное рыболовство.

И, что самое смешное, нас везли в экологический лагерь вовсе не на сампанах, мягко подталкиваемых тихоокеанскими течениями. Нет, каждый ребенок добирался туда на отдельном частном самолете, сжигавшим около миллиарда галлонов ископаемого горючего – динозаврового сока, которого никогда больше не будет на нашей планете. Каждого ребенка снабжали едой, соразмерной по массе с его собственным весом: органическими инжирными батончиками и йогуртовыми пастилками, экологически чистыми, но запечатанными в одноразовую майларовую упаковку, которая не разлагается вообще НИКОГДА, – и весь этот груз тоскующих по дому детей, полезных вкусняшек для перекуса и игровых приставок мчался на Фиджи со скоростью, превышающей скорость ЗВУКА.

Ну, и что мне с того… посмотрите на меня теперь: умершая от передоза марихуаны, проклятая на вечные муки в аду, я расчесываю себе щеки до крови, желая убедить девицу в соседней клетке, что страдаю контагиозным псориазом. В окружении бессчетных прогорклых «снежков» из попкорна. Хотя есть и плюсы. В аду вы избавлены от рабства своего плотского «я», и это может быть истинным благословением для самых брезгливых чистюль. Скажу прямо: здесь вам уже не придется заниматься скучными и утомительными делами, необходимыми для поддержания физиологической жизнедеятельности, как то: прием пищи, мытье и опорожнение разнообразных телесных отверстий. Если вы попадете в ад, в вашей клетке не будет ни туалета, ни воды, ни кровати, но вам они и не нужны. В аду никто не спит, разве что притворяется спящим во время очередного карательного показа «Английского пациента».

Мои родители, несомненно, хотели как лучше, но трудно спорить с тем фактом, что я заперта в ржавой железной клетке с видом на живописный бушующий водопад экскрементов – я говорю о настоящем дерьме, а не только об «Английском пациенте», – но я НЕ жалуюсь, нет. Уж поверьте, в аду жалобщиков хватает и без меня. Как говорится, в Ньюкасл со своим углем не ездят.

Да, я знаю слово «экскременты». Я сижу в клетке, мне скучно, но с головой у меня все в порядке.

Кстати, именно по совету родителей я начала расслабляться, экспериментируя с легкими наркотиками.

Да, это несправедливо, но, наверное, самое худшее, чему меня научили родители, – это надеяться. Если сажаешь деревья и сортируешь мусор, говорили они, то у тебя все будет хорошо. Если ты компостируешь пищевые отходы и ставишь на крышу солнечные батареи, то можно уже ничего не бояться. Возобновляемая ветровая энергия. Биодизель. Киты. Вот что, по мнению родителей, станет нашим духовным спасением. Глядя на квадриллионы католиков, осыпающих благовониями гипсовую статую, или на миллион миллиардов мусульман, преклонивших колени на молитвенных ковриках лицом к Нью-Йорку, папа всегда говорил: «Вот же несчастные, дремучие люди…»

Одно дело, когда родители, все из себя светские гуманисты, рискуют своими бессмертными душами, но ведь они рисковали еще и моей. Они так уверенно делали ставки, с такой самодовольной бравадой, а проиграла-то я.

Когда смотришь по телевизору на баптистов, собравшихся перед клиникой и машущих голыми куклами, насаженными на деревянные палки и облитыми «кровью» из кетчупа, поневоле поверишь, что все религии мира – это и вправду бред сивой кобылы. Мой папа, напротив, всегда утверждал, что если я стану есть много клетчатки и сдавать пластиковые бутылки в переработку, то у меня все будет хорошо. А если я спрашивала у мамы про рай или ад, она давала мне ксанакс.

А теперь – вот поди ж ты! – я жду, когда демоны вырвут у меня язык и поджарят с беконом и чесноком. Или примутся тушить сигары о мои подмышки.

Не поймите меня неправильно. Ад не так уж страшен, особенно по сравнению с экологическим лагерем, и уж тем более – со старшей школой. Вероятно, кто-то сочтет меня слишком наивной, но, по-моему, мало что может сравниться с восковой депиляцией ног или пирсингом пупка в аптечном киоске в торговом центре. Или с булимией. Хотя я-то уж точно не отношусь к категории худосочных мисс Блядди фон Блядки с расстроенным пищевым поведением.

Но меня угнетает надежда. Надежда в аду – это очень плохая привычка, хуже курения или тяги грызть ногти. Надежда – жестокое, настырное чувство, от которого следует избавляться. Это зависимость, ее надо лечить.

Да, я знаю слово «настырный». Мне тринадцать лет, я разочаровалась во всем, мне немного одиноко, но я вовсе не глупая.

Как бы я ни старалась душить в себе эти благостные порывы, все равно продолжаю надеяться, что у меня еще будет первая менструация. Я продолжаю надеяться, что у меня вырастет грудь, как у Бабетты в соседней клетке. Или что я суну руку в карман и найду там ксанакс. Скрестив пальцы, представляю, как какой-нибудь демон бросит меня в котел с кипящей лавой, и я окажусь, совсем голая, рядом с голым же Ривером Фениксом, и он скажет, что я симпатичная, и захочет меня поцеловать.

Проблема в том, что в аду нет надежды.

Кто я такая? Сочинение в тысячу слов… Я вообще без понятия. Но для начала, наверное, я откажусь от надежды. Пожалуйста, помоги мне, Сатана. Я буду рада. Помоги мне избавиться от пристрастия к надежде. Спасибо.

IV

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Сегодня мне показалось, будто я тебя видела, и я махала руками, как какая-нибудь обезумевшая, распалившаяся фанатка, пытаясь привлечь твое внимание. Ад открывается для меня с новых, весьма интересных сторон, и я начала изучать азы демонологии, чтобы не чувствовать себя идиоткой до скончания веков. Честное слово, мне даже некогда скучать по дому.

И еще я познакомилась с мальчиком с восхитительными карими глазами.

Вообще-то в аду нет деления времени на дни и ночи, здесь постоянно приглушенное освещение, подчеркнутое оранжевым мерцанием пламени, облаками белого пара и клубами черного дыма. Все в совокупности создает атмосферу непрестанного деревенского зимнего праздника.

Но у меня, слава Богу, есть наручные часы с автоматическим подзаводом и календарем. Прости, Сатана, я нечаянно произнесла слово на букву «б».

Всем живым людям, которые еще топчут землю, принимают мультивитамины, исповедуют лютеранство или делают колоноскопию, очень советую приобрести высококачественные и долговечные часы с функцией даты и дня недели. Не рассчитывайте, что в аду будет ловиться мобильная связь, и не надейтесь, что вам хватит прозорливости умереть с зарядным устройством в руках, но даже если и хватит, то в ржавой клетке все равно не найдется подходящей розетки. Только не покупайте какой-нибудь «Свотч». «Свотчи» из пластика, и в аду пластик сразу расплавится. Не скупитесь, не экономьте на себе, вложитесь в качественный кожаный ремешок или раздвижной металлический.

Если вы все-таки пренебрежете моим советом и не обзаведетесь нормальными часами, то НЕ НАДО высматривать, нет ли поблизости умной, активной, не в меру упитанной тринадцатилетней девочки в мокасинах «Басс Уиджен» и очках в роговой оправе, и не нужно выспрашивать у нее: «Который час?» и «Какой сегодня день?» Эта вышеупомянутая девчонка, хотя и толстая, но смышленая, просто сделает вид, будто глядит на часы, а потом ответит так: «В последний раз вы ко мне обращались с этим вопросом пять тысяч лет назад…»

Да, я знаю слово «вышеупомянутый». Может быть, я немного раздражена и ершиста, но, как бы вежливо вы ни просили, подпустив в голос заискивающие нотки, я, блин, точно не подряжалась работать для вас службой точного времени.

Кстати, прежде чем вы попытаетесь бросить курить, примите к сведению, что курение – отличная тренировка для подготовки к вечности в аду.

И прежде чем делать ехидные замечания о моем истеричном характере, мол, у девочки «красные дни календаря» или «девчонка уселась на ватного пони», на секунду задумайтесь и попробуйте вспомнить, что я мертва – я умерла юной и неполовозрелой, и поэтому надо мною не властны глупые репродуктивные императивы, которые, вне всяких сомнений, довлеют над каждым мгновением вашей убогой биологической жизни.

Я явственно слышу, что сказала бы мама: «Мэдисон, ты уже умерла, так что угомонись».

Я все чаще задумываюсь и никак не могу разобраться, к чему пристрастилась сильнее – к надежде или ксанаксу.

В соседней клетке Бабетта убивает время, рассматривая свои ногти и полируя их о ремешок белой сумки. Каждый раз, когда она украдкой поглядывает на меня, я демонстративно чешу себе шею и щеки. Ей ни разу не пришло в голову, что мы обе мертвы, а псориаз и другие болезни вряд ли останутся с нами в загробной жизни. Однако, если судить по ее матово-белому лаку для ногтей, можно уверенно сделать вывод, что этой Бабетте уж точно не светит стипендия для одаренных студентов. Типичная девица с журнальной обложки.

Поймав мой взгляд, Бабетта кричит:

– Какой сегодня день?

Продолжая чесаться, я отвечаю:

– Четверг.

На самом деле я не касаюсь кожи ногтями, я расчесываю только воздух, иначе мое лицо превратится в сырую котлету. Вот чего мне сейчас «не хватает», так это инфекции в такой жуткой грязи.

Щурясь на свои ногти, Бабетта говорит:

– Я люблю четверги… – Она вынимает флакончик с белым лаком из своей поддельной сумки «Коуч». – Четверг – вроде как почти пятница, только не нужно куда-то тащиться и веселиться. Это как канун кануна Рождества, двадцать третье декабря… – Встряхнув флакончик, Бабетта продолжает: – Четверг – это как очень хорошее второе свидание, когда еще веришь, что секс может быть неплохим…

Из другой клетки, где-то неподалеку, доносятся крики. Заключенные в клетках сидят, скрючившись в хрестоматийном кататоническом ступоре, в грязных, потрепанных нарядах венецианских дожей, наполеоновских маркитантов и маорийских охотников за головами. Они-то уж точно оставили всякую надежду. Может быть, раньше они и метались по клеткам, бились в бессильной истерике, а теперь просто сидят неподвижно, тупо уставившись в одну точку и вцепившись в склизкие прутья решетки. Везет же людям.

Бабетта уже красит ногти.

– А теперь какой день?

На часах по-прежнему четверг.

– Пятница, – вру я.

– Сегодня у тебя с кожей получше, – лжет она.

Я отбиваю подачу:

– У тебя классные духи.

Бабетта парирует мой удар:

– Кажется, у тебя чуть-чуть выросла грудь.

И вот тут мне показалось, будто я вижу тебя, Сатана. Из темноты выступает огромная демоническая фигура и степенно шагает вдоль дальнего ряда клеток. Ростом в три раза выше любого из узников, с длинным раздвоенным хвостом, волочащимся по полу. Кожа сверкает рыбьей чешуей. На спине – исполинские черные крылья. Настоящая кожа, а не поддельная, как на потертых «маноло бланиках» Бабетты. Чешуйчатый лысый череп увенчан массивными костяными рогами.

Прошу прощения, если я вдруг нарушаю адский протокол, но не могу упустить такую возможность. Вскинув руку над головой, я машу ею, словно подзывая такси, и кричу:

– Эй! Мистер Сатана!

Я кричу:

– Это я, Мэдисон!

Рогатый демон останавливается перед клеткой, где корчится и вопит смертный в грязной заношенной форме какой-то футбольной команды. Острыми орлиными когтями, которые у него вместо пальцев, демон открывает замок на решетке, тянется внутрь, шарит в тесном пространстве. Футболист с воплями катается по полу, уворачиваясь от когтей.

Я продолжаю махать руками и кричать:

– Эй! Я здесь! Обернитесь сюда!

Я просто хочу поздороваться, хочу представиться. Чисто из вежливости.

Наконец один коготь подцепляет запыхавшегося футболиста и вытаскивает из клетки. Узники в соседних клетках кричат, отодвигаются как можно дальше; каждый забился в самый дальний угол, где сидит, съежившись, смотрит со страхом и тяжело дышит. Их вопли, слившиеся в общий хор, звучат надрывно и хрипло. Словно отламывая клешню у вареного краба, рогатый демон хватает футболиста за ногу и резко выкручивает ее вбок. Хрустит тазобедренный сустав, сухожилия трещат и рвутся, и нога отделяется от туловища. Отрывая одну за другой все конечности у футболиста, демон подносит их к пасти с рядами острых акульих зубов и вгрызается в сочную, мясистую плоть на костях.

Все это время я продолжаю кричать:

– Эй, привет! Мистер Сатана, когда у вас будет свободная минутка…

Я не знаю, какие тут правила «застольного» этикета.

Обглодав все конечности футболиста, рогатый демон бросает кости обратно в клетку. Даже истошные вопли смертных не заглушают влажного чавканья и скрежета жующих челюстей. Демоническая отрыжка грохочет, как гром. Когда от бывшего футболиста остаются только костлявые ребра, как от индейки на День благодарения – белые косточки и свисающие клочья кожи, – рогатый демон швыряет последние останки в открытую клетку и запирает замок на решетке.

Наступает временное затишье, и только я продолжаю скакать на месте, как заведенная, орать и размахивать руками. Стараясь все-таки не прикасаться к своим грязным прутьям, я кричу:

– Это я, Мэдисон! Я здесь! – Я поднимаю замызганный «снежок» из попкорна и бросаю наружу. – Я прям до смерти хочу познакомиться с вами!

Разбросанные по клетке окровавленные кости съеденного футболиста уже собираются вместе, соединяются в человеческую фигуру, вновь обрастают мышцами и кожей, воссоздают самого человека, чтобы его можно было пытать бесконечно, раз за разом, всегда.

Видимо, утолив голод, рогатый демон неспешно шагает прочь.

Я кричу в полном отчаянии. Да, это несправедливо; я уже говорила, что кричать в аду – дурной тон. Непростительное, неуместное поведение. Но все равно я кричу ему вслед:

– Мистер Сатана!

Гигантская хвостатая фигура уже скрылась вдали.

Бабетта в соседней клетке спрашивает как ни в чем не бывало:

– А теперь какой день?

Если уж на то пошло, жизнь в аду чем-то напоминает старые мультики «Уорнер бразерс», где героям вечно отрубают головы на гильотинах или разносят их в клочья взрывами динамита, а уже в следующем кадре они снова целые и невредимые. Система удобная, хотя и весьма однообразная.

Чей-то голос подсказывает:

– Это не Сатана.

В соседней клетке с другой стороны стоит мальчик-подросток.

Он говорит:

– Это был Ариман, просто демон из иранской пустыни.

На нем рубашка с короткими рукавами, заправленная в хлопчатобумажные летние брюки. На руке – большие водолазные часы с глубоководным хронографом и встроенным калькулятором. На ногах – легкие туфли «Хаш Папис» на каучуковой подошве. Брюки подшиты так коротко, что видны белые спортивные носки. Закатив глаза и покачав головой, он усмехается:

– Вот как можно настолько не шарить в элементарных основах межкультурной теологической этнографии?

Бабетта садится на корточки и, поплевав на салфетку, вытирает свои унылые дешевые туфли.

– Заткнись, нудила, – бормочет она.

– Ну да, я ошиблась, – говорю я ему и тычу себя пальцем в грудь. Получается глупо, сама понимаю. Даже в знойном аду у меня горят щеки. – Меня зовут Мэдисон.

– Я уже в курсе, – отвечает мальчик. – Не глухой.

Я смотрю в его карие глаза… и в моем жирном теле распухает кошмарная, опасная надежда.

Ариман, объясняет мне мальчик, всего лишь низвергнутое божество из древнеперсидской культуры. У него был брат-близнец Ормузд, а их отцом был бог Зерван, творец миров. Ариман отвечает за яды, голод, засуху, скорпионов и прочие страсти и ужасти из пустыни. Его собственный сын носит имя Заххак, и на плечах этого сына растут ядовитые змеи. По словам мальчика в соседней клетке, они питаются исключительно человеческими мозгами. Все это напоминает… я даже не знаю… банальную жесть для мальчишек. Сплошные «Драконы и подземелья».

Бабетта полирует ногти о ремень сумки, игнорируя нас обоих.

Мальчик кивает в ту сторону, куда удалился рогатый демон:

– Обычно он обретается на другом берегу пруда Рвоты, к западу от реки Раскаленной Слюны, неподалеку от озера Дерьма. – Он пожимает плечами и добавляет: – Для гуля он даже крутой.

– Ариман и меня тоже однажды того… – заявляет Бабетта и объясняет, заметив, как загорелись глаза у мальчишки и как встопорщились его брюки в паху: – СЪЕЛ, а не то что ты думаешь, мелкий маньяк.

Да, пусть я мертвая и страдаю от комплекса неполноценности запредельной величины, но я сумею распознать эрекцию, если увижу. Даже в вонючем, пропахшем дерьмом адском воздухе, черном от жирных жужжащих мух, я все равно спрашиваю у мальчика:

– Как тебя зовут?

– Леонард.

– За что тебя осудили на адские муки?

– За онанизм, – отвечает за него Бабетта.

– Переходил улицу в неположенном месте, – говорит Леонард.

Я спрашиваю:

– Тебе нравится «Клуб “Завтрак”»?

– А это что?

Я спрашиваю:

– Как ты думаешь, я симпатичная?

Мальчик Леонард смотрит на меня. Взгляд его восхитительных карих глаз скользит по моей жирной тушке, жалит осой мои полные короткие ноги, очки с толстыми стеклами, нос с горбинкой и плоскую грудь. Покосившись на Бабетту, он опять смотрит на меня. Его брови ползут на лоб, кожа на нем собирается в складки. Он улыбается и качает головой. Нет.

– Просто хотела проверить, – говорю я и прячу улыбку, делая вид, будто расчесываю на щеке несуществующую экзему.

V

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. После не самого удачного старта я замечательно провожу время и завожу новых друзей. Ты уж прости, что я так затупила… подумать только: перепутать тебя с каким-то обычным, непримечательным демоном! Я постоянно узнаю что-то новое и интересное от Леонарда. И еще у меня появилась одна гениальная идея, как избавиться от пристрастия к надежде.

Кто бы мог подумать, что межкультурная этнографическая теология будет такой интересной! По словам Леонарда, у которого и вправду прекрасные карие глаза, все демоны ада выступали в роли богов в более древних культурах.

Да, это несправедливо, но что одному человеку бог, другому дьявол. Как только одна цивилизация приходила на смену другой, она сразу ниспровергала и демонизировала богов, которым поклонялись ее предшественники. Иудеи отменили Белиала – бога вавилонян. Христиане изгнали Пана, Локи и Марса – богов древних греков, скандинавов и римлян соответственно. Англиканские британцы запретили австралийским аборигенам верить в духов мими. Сатану изображают с раздвоенными копытами, потому что такие копыта были у Пана, а его вилы с тремя зубцами – это переосмысленный трезубец Нептуна. Каждое низвергнутое божество отправляли прямиком в ад. У богов, привыкших, что их почитают и славят, разумеется, портилось настроение при таком изменении статуса.

О, боги, я знала слово «низвергнутый» еще до того, как его произнес Леонард. Может быть, мне тринадцать, и я новичок в загробном мире, но не надо считать меня идиоткой.

– Нашего друга Аримана изгнали из пантеона богов еще дозороастрийские иранцы, – говорит Леонард, подняв вверх указательный палец. – Только не поддавайся соблазну объявить ессейство иудейским заимствованием маздеизма.

Качая головой, Леонард продолжает:

– Все, что связано с Навуходоносором Вторым и Киаксаром, очень непросто.

Бабетта смотрится в зеркальце на крышке коробочки с компактными тенями и подправляет себе макияж крошечной кисточкой. Оторвавшись от своего отражения, она говорит Леонарду:

– Какой ты НУДНЫЙ!

Во времена раннего католицизма, объясняет Леонард, церковь поняла, что монотеизм не может служить адекватной заменой давно укоренившегося многобожия, пусть даже оно устарело и считается поганым язычеством. Жрецы, проводившие богослужения, привыкли обращаться к отдельным богам, поэтому церковь учредила святых, каждый из которых был как бы аналогом более раннего божества, олицетворявшего любовь, успех, исцеление от болезней и далее по списку. Гремели битвы, возникали и рушились царства. Сраоша вытеснил Аримана. Митра занял место Вишну. Зороастр сбросил Митру, и каждый следующий бог отправлял предыдущего в небытие и забвение.

– Даже само слово «демон», – говорит Леонард, – происходит из-за ошибки христианских теологов, неверно истолковавших понятие «даймон» в трудах Сократа. Изначально оно означало «музу» или «вдохновение», но чаще всего его употребляли в значении «бог».

Он добавляет, что если нынешняя цивилизация продержится достаточно долго, то когда-нибудь даже Иисус будет скитаться по унылым просторам Аида, изгнанный и изъятый из списка богов.

– Чушь собачья! – возражает футболист из своей клетки, где его голые кости пенятся кровяными тельцами, красные пузырьки сливаются воедино, образуют мышцы, что набухают и тянутся, соединяются с сухожилиями, заплетаются белыми связками. Процесс, одновременно привлекательный и отвратительный. Еще прежде чем череп полностью покрывается кожей, нижняя челюсть открывается в крике: – Чушь собачья, придурок! – Поток новой кожи разбивается розовой волной над зубами. Вновь возникшие губы вылепливают слова: – Продолжай в том же духе, урод! Вот поэтому ты сюда и загремел!

Не отрываясь от своего отражения в крошечном зеркальце, Бабетта интересуется:

– А ты сам за что загремел?

– За офсайд! – кричит футболист.

Леонард тоже кричит:

– Так за что я сюда загремел?

Я спрашиваю:

– Что такое офсайд?

На голове футболиста прорастают рыжеватые волосы. Кудрявые, с медным отливом. В обеих глазницах надувается по серому глазу. Даже спортивная форма собирается воедино из обрывков и ниток, разбросанных по полу клетки. На спине на футболке напечатаны крупные цифры «54» и фамилия «Паттерсон». Футболист обращается ко мне:

– Когда судья дал свисток к началу игры, я случайно заступил за линии розыгрыша мяча. Это и есть офсайд.

Я спрашиваю:

– И об этом написано в Библии?

Теперь, со всеми его волосами и кожей, уже стало понятно, что футболист – старшеклассник. Ему лет шестнадцать. Может быть, семнадцать. Пока он говорит, тоненькие серебряные проволочки оплетают его зубы, и во рту образуются брекеты.

– На третьей минуте второго периода матча я перехватил пас, защитник обороны налетел на меня со всей дури, и – хренась! – я уже здесь.

Леонард снова кричит:

– Так за что я сюда загремел?

– За то, что не веришь в истинного и единого Бога, – отвечает футболист Паттерсон. Теперь, когда у него вновь появились глаза, он посматривает на Бабетту.

Она не отрывается от зеркальца, но гримасничает, поджимает губы, встряхивает волосами и быстро-быстро моргает, хлопая ресницами. Как сказала бы моя мама: «Перед камерой каждый держит осанку». Что означает: Бабетта любит внимание.

Да, это несправедливо. Из своих запертых клеток Паттерсон и Леонард пялятся на Бабетту, тоже закрытую в клетке. На меня никто даже не смотрит. Если бы мне хотелось, чтобы меня все игнорировали, я осталась бы на земле в виде призрака и наблюдала бы, как мама с папой ходят по дому голышом, раздвигала бы шторы и вымораживала все комнаты, пытаясь заставить их одеться. Даже если бы демон Ариман сожрал меня «заживо», разорвав на куски, все равно это было бы лучше, чем ощущать себя невидимкой, на которую никто не обращает внимания.

Вот она, снова, неизбывная тяга к надежде. Мое пагубное пристрастие.

Пока Паттерсон с Леонардом пожирают глазами Бабетту, а та любуется своим отражением, я делаю вид, будто смотрю на летучих мышей-вампиров. Наблюдаю, как бурые волны озера Дерьма накатывают на берег. Притворяюсь, что расчесываю воображаемый псориаз у себя на щеках. В соседних клетках корчатся грешники и рыдают по давней привычке. Какая-то проклятая душа в форме нацистского солдата постоянно бьется лицом о каменный пол своей клетки, словно стремясь раздробить нос и лоб, раскрошить, как скорлупу вареного яйца, которым стучат по тарелке. В паузах между ударами его расплющенный нос и разбитое лицо снова приобретают нормальный вид. В другой клетке сидит подросток в черной кожаной куртке, с огроменной булавкой в щеке и бритой головой, за исключением полоски волос, выкрашенных в синий цвет и так густо намазанных гелем, что они стоят жестким шипастым гребнем от лба до затылка. Под моим пристальным взглядом панк с ирокезом тянет руку к щеке и открывает булавку. Вынимает ее из дырок, пробитых в коже, потом просовывает руку между прутьями и тычет острием открытой булавки в замок на двери клетки, пытаясь его открыть.

По-прежнему не отрываясь от своего отражения в зеркальце, Бабетта спрашивает в пространство:

– Какой сегодня день?

Леонард сразу сгибает руку, смотрит на свои водолазные часы и отвечает:

– Четверг. Точное время – пятнадцать ноль девять.

Выждав секунду, он добавляет:

– Хотя нет, подожди… Уже пятнадцать десять.

Неподалеку, но и не так чтобы близко от нас, великан с львиной головой, взлохмаченной черной шерстью и кошачьими когтями вытаскивает из клетки вопящего, бьющегося в истерике грешника, поднимает его, держа за волосы, как гроздь винограда – за черенок, и подносит ко рту. Губы демона смыкаются на ноге человека. Мохнатые львиные щеки втягиваются вовнутрь, мясо с живой кости всасывается прямо в пасть. Пожираемый грешник вопит еще громче. Когда от одной ноги остается обвисшая голая кость, демон принимается за другую.

Несмотря на весь этот гвалт, Леонард с Паттерсоном продолжают таращиться на Бабетту, а она любуется своим отражением. Ледниковый период скудоумия.

Панк в кожаной куртке шарит булавкой в замке своей клетки. Раздается приглушенный щелчок, и замок открывается. Парень вытаскивает из скважины булавку, сплошь покрытую слизью и ржавчиной, вытирает ее о джинсы и возвращает на прежнее место в пробитой щеке. Открывает дверь клетки и выходит наружу. Кончики его высоченного синего ирокеза задевают верхнюю часть дверной рамы.

Неспешно шагая вдоль ряда клеток, панк в кожаной куртке заглядывает в каждую поочередно. В одной из них лежит то ли египетский фараон, то ли просто какой-то древний египтянин, попавший в ад лишь за то, что молился не тому богу. Он корчится на полу, что-то бормочет, пускает слюни. Его рука тянется к прутьям, на одном пальце сверкает массивный перстень с бриллиантом: камень в четыре карата, не меньше самой чистой пробы, а не какой-то вульгарный цирконий, как в дешевых сережках Бабетты. У этой клетки панк останавливается и наклоняется. Просунув руку между прутьями, снимает перстень с вялого пальца и прячет его в карман куртки. Выпрямляясь, он замечает, что я наблюдаю за ним, и все так же неспешно идет прямиком к моей клетке.

На нем черные байкерские ботинки – прошу заметить: отличная обувь для ада! Один ботинок обмотан велосипедной цепью, другой – грязной красной банданой, скрученной в жгут. Россыпь красных прыщей на его бледном лице, особенно на подбородке и лбу, создает резкий контраст с ярко-зелеными глазами. Когда панк с ирокезом подходит ближе, он сует руку в карман, вынимает какой-то предмет и кричит мне:

– Лови!

На ходу размахнувшись, он швыряет мне что-то маленькое. Прочертив в дымном воздухе длинную сверкающую дугу, брошенная вещица пролетает между прутьями моей клетки, и я ловлю ее обеими руками.

Играя роль настоящей мисс Шлюхинды Шлюхович, Бабетта по-прежнему игнорирует Паттерсона и Леонарда, но держит зеркальце так, чтобы шпионить за панком, так что вспышка сверкнувшей в воздухе летящей вещицы отражается ей прямо в глаза.

– Как такая хорошая девочка оказалась в столь мрачном месте? – спрашивает у меня Ирокез.

Когда он говорит, булавка в его щеке дергается и отливает оранжевым в свете адского пламени. Он подходит к моей решетке и подмигивает мне ярко-зеленым глазом, хотя сам недвусмысленно косится на Бабетту. Он явно трогал грязные прутья, а потом прикасался к лицу, и к ботинкам, и к джинсам, и весь изгваздался в здешней грязи.

Да, это несправедливо, но некоторые умудряются выглядеть сексапильно даже по уши в грязи.

– Меня зовут Мэдисон, – говорю я. – Я неизлечимый надеждоголик.

Да, я знаю слово «орудие». Я мертвая малолетка, помешанная на мальчишках, но меня все равно можно использовать, чтобы вызвать ревность другой девчонки. Еще теплый, нагретый в кармане у панка, у меня на ладони лежит краденый перстень с бриллиантом. Мой первый подарок от парня.

Вытащив из щеки огроменную булавку, панк с ирокезом вставляет ее острием в мой замок и пытается отпереть клетку.

VI

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Как я понимаю, членство в аду дает доступ к миллионам миллиардов знаменитостей первой величины. Единственный, с кем мне совсем неохота встречаться, это мой умерший дедушка. Мой давным-давно мертвый дедулечка Бен. Это долгая история. Давай спишем все на мое любопытство, но я не могу упустить эту возможность выбраться из клетки и совершить беглый осмотр окрестностей. Мне интересно, как тут все устроено.

Избавьте меня от дешевой любительской психологии, но я и вправду надеюсь понравиться дьяволу. Также не забываем о моей крепкой привязанности к тому самому слову на букву «н». Исходя из посылки, что я оказалась в аду, в склизкой клетке, вполне логично было бы заключить, что Богу я не особенно интересна, мои родители вне зоны доступа, как и любимые учителя, и консультанты по правильному питанию – в общем, все авторитетные взрослые, которым я старалась угодить на всем протяжении последних тринадцати лет. Неудивительно, что я перенесла свои детские, незрелые потребности во внимании и любви на единственное существо, кто доступен мне в качестве взрослого родителя, – на Сатану.

Эти два слова – на букву «н» и на букву «б» – служат безоговорочным доказательством моего упорного пристрастия ко всему жизнерадостному и оптимистичному. Если по правде, все мои усилия не изгваздаться в здешней грязи, следить за осанкой, изображать бодрость и радостно улыбаться направлены лишь на то, чтобы понравиться Сатане. При лучшем из всех вариантов развития событий я представляю себя в роли веселой, комической спутницы, этакой бойкой, нахальной толстушки, которая повсюду сопровождает самого Отца лжи, отпускает остроумные шуточки и подпирает его пошатнувшееся эго. При моей фонтанирующей жизнерадостности ни у кого не получится рядом со мной впасть в уныние, даже у Князя тьмы. Можно сказать, я – ходячий антидепрессант. Вероятно, поэтому Сатана и не торопится мне показаться: он просто хочет дождаться, когда моя неуемная энергия слегка поиссякнет.

Да, я кое-что понимаю в популярной психологии. Наверное, я чересчур жизнерадостна для мертвой девочки, но я и не отрицаю, что при первом знакомстве иногда произвожу впечатление какой-то маньячки.

Даже мой папа не раз повторял: «Моя дочь – настоящий дервиш». Что означает: я утомляю людей.

Именно по этой причине, когда панк с синим ирокезом отпирает дверь моей клетки и распахивает ее настежь на ржавых скрипучих петлях, я не устремляюсь вперед к свободе, а отступаю подальше вглубь клетки. Хотя этот панк только что бросил мне перстень с бриллиантом, который теперь занял место на среднем пальце моей правой руки, я все-таки сопротивляюсь своей жажде странствий. Я спрашиваю у парня, как его зовут.

– Меня? – Он втыкает булавку обратно в щеку. – Называй меня просто Арчер.

Я тяну время.

– За что тебя отправили в ад?

– Меня? – говорит этот парень, Арчер. – Я взял «калаш» своего старика… – Опустившись на одно колено, он приставляет к плечу невидимый автомат. – Уложил предков на месте. Потом застрелил младшего брата и младшую сестренку. И бабушку тоже. И нашу колли по кличке Лесси… – Под конец каждой фразы Арчер нажимает на невидимый спусковой крючок, глядя в прицел воображаемого автомата. При каждом нажатии его плечо резко уходит назад, как от отдачи, синий гребень на голове дергается и дрожит. Продолжая смотреть в невидимый прицел, Арчер продолжает: – Я спустил в унитаз свой риталин, приехал в школу на тачке предков, расстрелял всю футбольную команду и троих учителей… Они все мертвы, все мертвы, все мертвы. – Он встает, подносит ко рту воображаемый ствол и, сложив губы в трубочку, сдувает воображаемый ружейный дым.

– Чушь собачья! – кричит футболист Паттерсон, который уже окончательно восстановился в подростка с рыжими волосами, серыми глазами и крупным номером 54 на футболке. В одной руке он держит шлем. Его ноги царапают пол, острые стальные шипы на бутсах скрипят по камням. – Полный бред, – усмехается Паттерсон, качая головой. – Я видел твое личное дело, когда тебя сюда определили. Там написано, что ты просто вшивый магазинный воришка.

Умник-ботан Леонард заливается смехом.

Арчер поднимает с пола твердый, как камень, «снежок» из попкорна и со всей силы швыряет его Леонарду в ухо. Во все стороны разлетаются зерна попкорна и несколько ручек, выпавших из кармана у Леонарда, который сразу же прекращает смеяться.

– Нет, вы прикиньте, – произносит Паттерсон. – В его личном деле написано, что наш мистер Серийный Убийца попытался украсть в магазине буханку хлеба и пачку подгузников.

Все-таки оторвавшись от зеркальца, Бабетта переспрашивает:

– Подгузников?

Арчер подходит к клетке Паттерсона, просовывает подбородок между прутьями и рычит сквозь стиснутые зубы:

– Заткнись, хрен бандажный!

Бабетта удивляется:

– У тебя есть ребенок?

Обернувшись к ней, Арчер кричит:

– И ты тоже заткнись!

– Возвращайся к себе в клетку, – говорит Леонард. – Пока ты нас всех не подставил.

– Чего? – Арчер приближается к клетке Леонарда, вынимает из щеки булавку и принимается вскрывать замок. – Боишься дисциплинарного взыскания в личном деле, да, мелкий прыщ? – Ковыряясь булавкой в замке, он усмехается: – Боишься, что тебя не возьмут в универ Лиги плюща? – Замок поддается, и Арчер распахивает дверцу клетки.

Схватившись за дверь, Леонард закрывает ее и кричит:

– Не надо!

Незапертая дверь снова распахивается. Леонард пытается удержать ее.

– Запри скорее, пока не явился какой-нибудь демон…

Синяя голова Арчера уже приближается к клетке Бабетты, держа наготове булавку, он говорит:

– Эй, красотка, я знаю одно живописное местечко на западном побережье моря Насекомых. Тебе понравится. – Он открывает ее замок.

Леонард продолжает держать свою дверь.

Моя клетка открыта. Я сжимаю руку в кулак вокруг своего нового перстня с бриллиантом.

Паттерсон кричит:

– Ты, утырок, не сумеешь добраться даже до дальнего берега озера Дерьма!

Распахнув дверцу клетки Бабетты, Арчер отвечает:

– Ну, тогда пойдем с нами, хрен в бандаже. Покажешь дорогу.

Убирая косметику обратно в поддельную сумочку «Коуч», Бабетта замечает:

– Да… Если не побоишься.

Она приподнимает подол и без того коротенькой юбки, как будто не хочет, чтобы он волочился по полу. Будучи истинной мисс Проститутти О'Проститут, Бабетта демонстрирует ноги почти до трусов и выходит из клетки, изящно ступая на каблуках в своих поддельных «маноло бланиках».

Леонард наклоняется и подбирает упавшие ручки. Вытряхивает из волос липкие крошки попкорна.

Арчер подходит к клетке Паттерсона. Держит булавку подальше от прутьев, чтобы тот до нее не дотянулся, и подзуживает его:

– Ну что, пойдем погуляем?

Пытаясь привлечь внимание Леонарда, я излагаю ему свою теорию о терапевтической модификации поведения, пришедшей на смену старому доброму экзорцизму. В наши дни, если кто-то из моих подружек, из моих ныне здравствующих подружек, целыми днями сидит в спальне и пытается вызвать у себя рвоту, то ей ставят диагноз: булимия. Вместо того чтобы пригласить в дом священника, который поговорит с девочкой о ее поведении, проявит внимание и участие и изгонит вселившегося в нее демона, современные семьи обращаются к когнитивно-поведенческому психотерапевту. А ведь еще в 1970-х годах девчонок-подростков с расстройствами пищевого поведения обливали святой водой.

Моя надежда поистине неубиваема, но Леонард, черт возьми, не слушает.

Арчер уже выпустил Паттерсона из клетки. Бабетта присоединяется к ним, и все трое уходят к огненному горизонту сквозь облака черных мух под истошные вопли грешников. Паттерсон подает руку Бабетте, чтобы ей было удобнее идти на каблуках. Арчер презрительно усмехается, но, возможно, так просто кажется из-за булавки у него в щеке.

Я еще продолжаю излагать свою теорию, что зависимость от ксанакса проистекает из демонической одержимости, но Леонард, мальчик с красивыми карими глазами, выходит из клетки и мчится следом за остальными. Мой первый и единственный друг в аду, Леонард, пробирается сквозь завалы засохших мармеладных мишек и тлеющего угля. Он озирается по сторонам, нет ли поблизости демонов, и кричит:

– Эй! Подождите меня! – И мчится за удаляющимся синим ирокезом Арчера.

Только когда вся четверка почти исчезает из виду, превратившись в четыре бунтарские точки на фоне пузырящегося дерьма и разбросанных по полу желейных пастилок, я выбираюсь из клетки, делая первые запретные шаги вслед за ними.

VII

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Подобно группе туристов, мы отправились на экскурсию по аду. Исследуем местность. Осматриваем наиболее интересные достопримечательности. И мне приходится сделать одно небольшое признание.

Наша компания обогнула по краю жирную, шелушащуюся пустыню Перхоти, где палящие ветры, горячие, как миллиард фенов, сдувают чешуйки отмершей кожи в барханы высотой с Маттерхорн. Мы прошли мимо Больших равнин битого стекла. И теперь, после долгого утомительного перехода, мы стоим на вершине отвесной скалы из вулканического пепла, откуда открывается вид на бескрайний бледный океан, что простирается до самого горизонта. Ни единая волна, ни единая полоса ряби не нарушает его белесую гладь: оттенок чуть грязноватой слоновой кости, похожий на потертую белизну поддельных «маноло блаников» Бабетты.

Прямо у нас на глазах вязкий прилив этой белесой жижи поднимается и покрывает еще несколько дюймов пепельно-серого пляжа. Жидкость до жути противная и такая густая, что она не накатывает на берег, а медленно наползает. Вероятно, здесь никогда не бывает отливов. Всегда только прилив.

– Ну вот, зацените, – говорит Арчер и обводит морские просторы широким жестом. – Дамы и господа, позвольте представить вашему вниманию Великий океан зря пролитой спермы…

По словам Арчера, сюда стекает весь эякулят, извергаемый при мастурбации на протяжении всей истории человечества, или как минимум со времен праотца Онана. Точно так же, говорит он, в ад стекает вся кровь, пролитая на земле. И все слезы. Каждый плевок на земле попадает куда-то сюда.

– С появлением видеозаписей и Интернета, – продолжает Арчер, – уровень этого океана прирастает рекордными темпами.

Я вспоминаю дедулечку Бена и внутренне содрогаюсь. Но, повторюсь, это долгая история.

А аду порнография создает тот же эффект, что и глобальное потепление на земле.

Мы все делаем шаг назад, подальше от этой мерцающей вязкой слизи.

– Теперь, когда этот мелкий дрочила отдал концы, – Паттерсон дает Леонарду подзатыльник, – море спермы будет наполняться уже не так быстро.

Леонард потирает затылок, морщится и говорит:

– Ты туда не смотри, Паттерсон, но там, кажется, плещется твоя спущенка.

Арчер поглядывает на Бабетту, облизывает губы и произносит:

– Когда-нибудь мы с тобой по уши погрузимся…

Бабетта смотрит на перстень с бриллиантом у меня на пальце.

По-прежнему пожирая ее глазами, Арчер спрашивает:

– Ты, Бабс, хотя бы раз погружалась по самые уши в горячую сперму?

Развернувшись на изношенном каблуке, она отвечает:

– Отвали, Сид Вишес. Я не твоя Нэнси Спанджен. – Бабетта машет рукой, чтобы мы шли за ней. Сверкая белыми накрашенными ногтями, она обращается к Паттерсону: – Теперь твоя очередь. Покажи нам что-нибудь интересное.

Тот нервно сглатывает и пожимает плечами.

– Хотите сходить на болото Абортированных Младенцев?

Мы все качаем головами. Нет. Медленно, долго. И слаженно. Нет. Нет. Нет. Точно нет.

Бабетта удаляется прочь от Великого океана зря пролитой спермы, Паттерсон рысью пускается следом. Они идут вместе, под ручку. Капитан школьной футбольной команды и капитанша чирлидерш. Мы – Леонард, Арчер и я – плетемся сзади.

Если честно, меня угнетает, что мы молчим. Хотелось бы поговорить. Да, я знаю, что любое желание – это один из симптомов надежды, но ничего не могу с собой поделать. Мы шагаем по дымящимся залежам серы и угля, и меня подмывает спросить, кто еще из моих новых знакомых испытывает это острое чувство стыда. Нет ли у них ощущения, что, умерев, они подвели тех людей, которые так или иначе их любили? После стольких усилий, приложенных близкими, чтобы их вырастить, выучить и накормить, испытывают ли Арчер, Леонард и Бабетта раскаяние, что так огорчили родителей? Не кажется ли им, что смерть – самый страшный и непростительный из всех грехов? Что наша смерть причинила живым столько боли и горя, что теперь они будут страдать до конца своих дней?

Умереть – это хуже, чем получить «двойку» или попасть под арест, или обрюхатить подружку на выпускном. Но мы умерли, мы все испортили, и уже ничего не исправить.

Все молчат, и я тоже.

Моя мама заявила бы вам, что я всегда была жуткой трусихой. Она сказала бы так: «Мэдисон, ты уже умерла… так что хватит навязываться».

Наверное, по сравнению с моими родителями любой выглядит трусом. Мои мама с папой вечно брали в аренду небольшой самолет и летели в какой-нибудь Заир, чтобы привезти мне на Рождество очередного приемного братика или сестренку, хотя мы даже не праздновали Рождество. Мои одноклассницы находили под елкой котенка или щенка, а я – нового братика или сестру из какой-нибудь бывшей колонии, где не жизнь, а сплошной сущий кошмар. Намерения у родителей были самыми добрыми, но дорога в ад вымощена саморекламой. Каждое усыновление происходило в рамках медийной кампании, приуроченной к выходу нового фильма у мамы или первичному размещению акций у папы, о чем объявлялось с помощью ураганного шквала пресс-релизов и фотосессий. Когда ураган стихал, моего нового приемного братика или сестренку отправляли в хорошую школу-интернат, они больше не голодали, получали прекрасное образование и перспективы на светлое будущее, но больше не появлялись за нашим обеденным столом.

На обратном пути по равнинам Битого Стекла Леонард объясняет, что древние греки представляли загробную жизнь как подземное царство Гадеса, куда отправлялись все души умерших – и порочные, и праведные, без разбора, – и забывали о собственных грехах и своем прежнем «я». Евреи верили в Шеол, что переводится как «место ожидания», где собирались все души, независимо от былых преступлений и благодеяний, отдыхали и обретали покой, отбросив все свои прошлые прегрешения и привязанности на земле. Таким образом, ад представлялся не огненной карой, а неким подобием единого центра детоксикации и реабилитации. На протяжении почти всей истории человечества, говорит Леонард, ад выступал чем-то вроде больницы, куда мы ложимся, чтобы избавиться от зависимости от жизни.

Не сбавляя шага, Леонард продолжает:

– В девятом веке Иоанн Скот Эриугена писал, что ад – это место, куда нас влекут желания, уводящие прочь от Бога и Его изначального замысла о совершенстве бессмертной души.

Я предлагаю все-таки заглянуть на болото Прерванных Беременностей. Вполне вероятно, что я встречу там своего нерожденного братика или сестренку.

Да, я опять изощряюсь в остроумии, но я знаю, как действуют защитные механизмы для психики.

Леонард продолжает бубнить о структуре власти в Гадесе. В середине пятнадцатого века один австрийский еврей по имени Альфонсо де Эспина принял христианство, стал францисканским монахом, а позднее – епископом и составил целый реестр демонических сущностей, населяющих ад. Несть им числа.

– Если увидите демона с козлиными рогами, женской грудью и черными крыльями, как у огромного ворона, – рассказывает Леонард, – то это Бафомет. – Он размахивает указательным пальцем, как дирижер, дающий команды оркестру. – Есть еще иудейские шедим и древнегреческие цари демонов Аваддон и Аполлион. Абигор командует шестьюдесятью легионами демонов. Алоцер – тридцатью шестью. Фурфур, первый граф адского царства – двадцатью шестью…

Точно как на земле, говорит Леонард, в аду существует своя иерархия правителей. Большинство богословов, включая Альфонсо де Эспину, делят демонов ада на десять порядков. Среди них 66 князей, под началом у каждого – 6666 демонических легионов, а каждый легион состоит из 6666 демонов рангом пониже. В том числе Валафар, великий герцог преисподней; Риммон, главный адский целитель; и Укобак, старший инженер ада – как считается, именно он изобрел фейерверки и преподнес их в дар людям. Леонард одним духом выпаливает имена: Саллос с головой крокодила… Кобал, покровитель комедиантов… Суккорбенот, демон ненависти…

Леонард поясняет:

– Это как в «Драконах и подземельях», только в десять раз круче. Нет, ты представь: величайшие умы Средневековья посвятили всю жизнь этим скрупулезным богословским подсчетам и вычислениям.

Покачав головой, я замечаю, что лучше бы мои родители занялись тем же самым.

Леонард часто останавливается и указывает на какую-нибудь фигуру вдали. Вот в оранжевом небе проносится темная тень, хлопая бледными крыльями из тающего воска, капли которого падают вниз, – это Троян, демон ночи в славянской культуре. По другой траектории, сверкая большими совиными глазами, летит Тлакатеколототль – мексиканский бог зла. Окутанные ураганными ветрами из дождя и пыли, мчатся японские демоны они, что живут в центре смерчей.

Для сильных мира сего прошлых веков, объясняет Леонард, эта великая инвентаризация была как проект «Геном человека» для будущих научных исследователей.

По утверждению епископа де Эспины, ровно треть ангелов была низвергнута с небес в ад. Это божественное сокращение, эта небесная чистка кадров заняла девять дней – на два дня больше, чем сотворение мира Господом Богом. В общей сложности принудительному переселению в преисподнюю подверглось 133 306 668 ангелов, включая бывших весьма почитаемых херувимов, властей, престолов и серафимов, в том числе Асбеил и Гаап, Узза, Марут и Уракабарамель.

Впереди Бабетта, идущая под руку с Паттерсоном, вдруг разражается смехом – громким, пронзительным и таким же фальшивым, как ее контрафактные туфли.

Арчер смотрит на них исподлобья, стиснув зубы. Его булавка дергается в щеке.

Леонард продолжает сыпать именами всевозможных демонов, которые могут нам встретиться: Ваал, Вельзевул, Велиал, Либераче, Диаболос, Мара, Пазузу – аккадец с головой летучей мыши и хвостом скорпиона – Ламашту, шумерская демоница, что одной грудью вскармливает свинью, а другой собаку – или Намтар, месопотамский аналог нашего современного Мрачного Жнеца. Мы ищем Сатану так же рьяно, как мои мама с папой искали Бога.

Мои родители постоянно подталкивали меня к расширению сознания, сами поощряли меня нюхать клей или бензин и жевать мескалин. Но если они отмотали свой срок, растратили годы юности на возню в грязи на унылых полях Вермонта и соляных котловинах Невады, голышом, не считая радужной раскраски на лицах и толстой корки пота и грязи на коже, с лобковыми вшами и тяжеленными, вонючими дредами на голове; если они притворялись, будто нашли просветление… то это НЕ ЗНАЧИТ, что я должна повторять их ошибки.

Прости, Сатана, я снова произнесла слово на букву «б».

Не сбавляя шага, Леонард кивает и указывает на бывших богов из исчезнувших цивилизаций, ныне отправленных на хранение в подземный мир. Среди них: Бенот, вавилонское божество; Дагон, идол филистимлян; Астарта, богиня сидонского пантеона; Тартак, бог евреев.

Есть у меня подозрение, что мои мама с папой так дорожат своими тухлыми воспоминаниями о Вудстоке и фестивалях «Горящий человек» вовсе не потому, что подобные игры одарили их мудростью, просто в те годы они были молоды и не отягощены обязательствами; у них было свободное время, мышечный тонус, а будущее представлялось большим, удивительным приключением. Кроме того, тогда они оба еще не имели высокого положения в обществе, так что им нечего было терять, и можно было спокойно разгуливать голышом, с набухшими гениталиями, измазанными в грязи.

Поскольку родители сами вовсю принимали наркотики, рискуя сломать себе мозг, они были уверены, что я должна поступать точно так же. В школе я открывала коробку с обедом, и там вечно лежал сандвич с сыром, пакетик яблочного сока, морковные палочки и перкоцет дозировкой в пятьсот миллиграммов. В моем чулке для рождественских подарков, хотя мы не праздновали Рождество, лежали три апельсина, сахарная мышка, губная гармошка и метаквалон. В моей пасхальной корзине, хотя мы-то не называли это событие Пасхой, не было мармеладных мишек, зато находились комочки гашиша. Мне бы очень хотелось забыть свой двенадцатый день рождения, когда я пыталась разбить пиньяту ручкой от швабры на глазах у моих сверстников и их ностальгирующих родителей, бывших хиппи, бывших растаманов, бывших анархистов. Когда разноцветное папье-маше лопнуло, из пиньяты посыпались не ириски и маленькие шоколадки, а блистеры с викодином, пропоксифеном и перкоцетом, ампулы с амилнитритом, марки ЛСД и разнообразные барбитураты. Разбогатевшие родители, теперь уже среднего возраста, были в экстазе, а мы, дети, огорчились и недоумевали. Как будто нас обманули.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что очень мало кому из двенадцатилетних ребят понравится вечеринка, где одежда считается необязательной.

Самые жуткие сцены ада кажутся просто смешными по сравнению с тем, как толпа голых взрослых людей ползает по полу и подбирает капсулы с кодеином, хватает добычу, пыхтит и отпихивает других.

И эти люди боялись, что из меня может вырасти мисс Нимфомани Нимфогеймер.

Теперь мы с Арчером и Леонардом плетемся вслед за Бабеттой и Паттерсоном, лавируя между холмами ногтей, срезанных с рук и ног, пробираемся через нагромождения серых тонких обрезков. Кусочки накрашены розовым, красным или синим лаком. Мы шагаем по узким ущельям, по склонам которых стекают тонкие ручейки из ногтей. Эти струйки грозят превратиться в лавину, что погребут нас заживо (заживо?) под обвалом колючего кератина. Над головой пламенеет оранжевый купол неба, вдали – крошечные на таком расстоянии – виднеются клетки, где сидят в вечной мерзости запустения наши товарищи по несчастью, проклятые души.

Леонард продолжает перечислять имена демонов, которые могут нам встретиться: Мевет, иудейский демон смерти; Лилит, похищающая детей; Решев, демон чумы; Азазель, демон пустыни; Астарот… Роберт Мэпплторп… Люцифер… Бегемот…

Впереди Паттерсон и Бабетта поднимаются по пологому склону на холм, закрывающий нам обзор. На вершине они останавливаются. Я замечаю, как напрягается Бабетта. Уж не знаю, что она там увидела, но Бабетта закрывает глаза руками. Отвернувшись от жуткого зрелища, слегка наклоняется, упирается руками в бедра и вытягивает шею, словно ее вот-вот вырвет. Паттерсон оборачивается в нашу сторону и дергает головой, мол, быстрее сюда. Подойдите и гляньте на новое зверство, что поджидает за следующим горизонтом.

Мы с Арчером и Леонардом устало карабкаемся вверх по склону из обрезков ногтей, мягких, как снег или рыхлый песок. Наконец поднимаемся на вершину и встаем рядом с Паттерсоном и Бабеттой на краю крутого обрыва. Буквально в полушаге от нас склон холма резко тянется вниз, а там бурлит море из насекомых, до самого горизонта… жуки, сороконожки, огненные муравьи, уховертки, осы, пауки, личинки, саранча… и все это копошится, постоянно перемещается, как зыбучий песок из клешней, щупиков, членистых ножек, жал, панцирей и зубов… переливчато-темная масса, в основном черная, но испещренная желтыми и зелеными точками – шершнями и кузнечиками. Их непрерывное щелканье и шуршание создает грохот, похожий на шум штормового прибоя в земном океане.

– Круто, да? – восклицает Паттерсон и указывает рукой, держащей шлем, на это бурлящее месиво членистоногого ужаса. – Зацените… море Насекомых.

Глядя вниз, на вздыбленные волны трескучих жуков, Леонард усмехается в праведном негодовании, смешанном с отвращением:

– Пауки – не насекомые.

Не сочтите меня занудой, но я повторю: на дорогих, качественных вещах лучше не экономить. Туфли Бабетты из дешевого пластика уже разваливаются на части, ремешки порвались, подошвы болтаются и просят каши – ее стройные ножки исцарапаны битым стеклом и обрезками ногтей, – а мои прочные мокасины «Басс Уиджен» смотрятся почти как новые даже после долгой прогулки по подземному миру.

Пока мы любуемся на этот корчащийся и жужжащий пудинг из насекомых, откуда-то сзади доносится крик. Между холмами обрезков ногтей к нам бежит запыхавшийся бородатый мужчина в тоге римского сенатора. Вывернув шею, глядя через плечо себе за спину, он мчится к нам и кричит странное слово «Пшеполдница».

– Пшеполдница!

На краю обрыва безумец в тоге на мгновение замирает, тычет дрожащим пальцем назад. Глядя на нас умоляющими, широко распахнутыми глазами, он кричит: «Пшеполдница!» – и, размахивая руками, сигает прямо в бурлящее месиво насекомых, которое сразу же накрывает его с головой. Раз, второй, третий мужчина выныривает на поверхность, пытаясь вдохнуть воздух; его рот забит черными жуками. Пауки и сверчки срывают плоть с его дрыгающихся рук. Уховертки вгрызаются ему в глазницы, многоножки вползают в кровавые рваные дыры, которые сами же и проедают между уже обнажившимися реберными костями.

Мы в ужасе наблюдаем за происходящим, гадая, что могло заставить человека совершить столь экстремальный поступок… а потом все вместе… Бабетта, Паттерсон, Леонард, Арчер и я… мы одновременно оборачиваемся и видим, что к нам, сотрясая шагами пространство, приближается великанская фигура.

VIII

Ты здесь, Сатана? Это я, Мэдисон. Возможно, тебя позабавит, что на нашу компанию напал демон невероятных размеров, и это подвигло одного из нас на удивительный акт героизма и самопожертвования, причем от него-то уж точно такого не ждали. Кроме того, я добавлю еще немного подробностей о своем прошлом, если тебе интересно побольше узнать обо мне как о многогранной, примечательной личности с лишним весом.

Итак, мы стоим у обрыва над морем Насекомых, и к нам приближается великанская фигура. От ее громоподобных шагов содрогаются окружающие холмы, осыпаются пыльными каскадами древних обрезков ногтей. Сама фигура настолько огромная, что мы различаем только ее силуэт на пламенеющем фоне оранжевого неба. Земля сотрясается с такой силой, что наша скала, нависающая над морем Насекомых, буквально ходит ходуном и грозит обвалиться в любую секунду, сбросив нас прямо в бурлящее месиво всепожирающих членистоногих.

Первым заговорил Леонард, прошептав лишь одно слово:

– Пшеполдница.

Даже в столь бедственном положении все ведут себя, как обычно. Бабетта слишком зациклена на себе, ее дешевые модные аксессуары предстают вопиющей метафорой, которую сложно было бы не заметить: эта девушка предпочитает внешнюю привлекательность внутренним качествам. Спортсмен Паттерсон непоколебимо застыл в своих традиционных устоях, для него правила мироздания закрепились еще в раннем детстве и навечно останутся неизменными. В противоположность ему бунтарь Арчер представляется человеком, категорически отвергающим… все на свете. Из всей нашей новой компании лишь Леонард кажется более-менее перспективным в плане развития знакомства. Да, я вновь признаю, что размышления о перспективности – это тоже симптом моей накрепко укоренившейся, неиссякаемой тяги к надежде.

Именно из-за этой надежды вкупе с инстинктом самосохранения я мгновенно срываюсь с места, как только Паттерсон очень медленно надевает на голову свой футбольный шлем и кричит:

– Бежим!

Арчер, Бабетта и он разбегаются в разные стороны, а я стараюсь не отставать от Леонарда.

– Пшеполдница, – говорит он на бегу, взбивая ногами мягкий, податливый слой ногтей. Его руки, согнутые в локтях, дрожат. – В Сербии ее называют «полуденной женщиной-смерчем». – Ручки в кармане рубашки бьются о его тощую грудь. Задыхаясь от бега, Леонард поясняет: – Она сводит людей с ума, отрывает им головы, руки и ноги…

Быстро оглянувшись через плечо, я вижу женщину, которая возвышается над нами, словно торнадо; ее лицо так далеко наверху, что кажется крошечным, – прямо над головой, высоко-высоко, как солнце в полдень. Длинные черные волосы развеваются, как воронка смерча. Она медлит, словно решая, за кем из нас гнаться.

За спиной великанши Бабетта мчится, спотыкаясь на каждом шагу, ее дрянные дешевые туфли соскальзывают и мешают бежать. Паттерсон сгорбил плечи и несется, петляя как заяц, из-под его шипованных бутс летят петушиные хвосты из обрезков ногтей, как будто он ведет мяч через линию защиты, направляясь за линию розыгрыша. Арчер срывает с себя кожаную куртку, отбрасывает ее в сторону и бежит со всех ног, звеня цепью, обмотанной вокруг ботинка.

Демоница садится на корточки и, растопырив огромные пальцы на ширину парашюта, тянет руку к вопящей, спотыкающейся Бабетте.

Конечно, во всей этой панике есть элемент игры; на моих глазах демон Ариман сожрал Паттерсона «живьем», и Паттерсон сразу же регенерировался в себя прежнего – рыжеволосого, сероглазого футболиста, и я понимаю, что второй раз уже не умру. Но все равно как-то не хочется, чтобы меня разорвали на части и съели. Это будет как минимум очень болезненно.

Демоница тянет свою великанскую руку к вопящей Бабетте. Леонард кричит, сложив рупором ладони:

– Падай и зарывайся!

Кстати, вот вам хороший совет: в аду есть проверенная стратегия – если надо спастись от опасности, зарывайтесь в ближайшее доступное… что-нибудь. В аду почти негде спрятаться, никакой флоры здесь нет, за исключением залежей окаменевшей жвачки, ирисок, карамельных батончиков и «снежков» из попкорна, поэтому единственный, более-менее надежный способ укрыться – закопаться во что-нибудь с головой. В данном случае – в обрезки ногтей.

Звучит отвратительно, да. Но вы еще поблагодарите меня за этот совет.

Хотя вы-то уж точно не собирались умирать. Кто угодно, но только не вы. Не зря же вы потратили столько часов на занятия аэробикой!

Но если вы все же умрете и очутитесь в аду, и вас будет преследовать Пшеполдница, делайте, как говорит Леонард: падайте и зарывайтесь.

Я раскапываю руками рыхлую толщу у подножия холма из обрезков ногтей, и при каждом копке на меня сверху обрушивается лавина таких же обрезков, колючих, щекотных, шершавых, будто наждачная бумага, но не сказать чтобы совсем неприятных, а потом они полностью погребают меня под собой. И меня, и Леонарда.

Я мало что помню о собственной смерти, о своей смертной смерти. У мамы тогда выходил новый фильм, папа приобрел очередной контрольный пакет акций, кажется, где-то в Бразилии, и, конечно, они притащили домой еще одного приемного ребенка из… какого-то жуткого места. Моего нового брата звали Горан. Сирота с жестким взглядом под тяжелыми веками и низким лбом, родом из какой-то разрушенной войной деревни в одной из стран бывшего соцлагеря, Горан во младенчестве был лишен тесного физического контакта, необходимого для развития у человека способности к сопереживанию другим людям. С его взглядом змеи и массивной челюстью питбуля он навечно остался надломленным и ущербным, но это лишь добавляло ему привлекательности. В отличие от всех предыдущих братиков и сестричек, ныне распределенных по интернатам и напрочь забытых, Горан, как говорится, запал мне в душу.

Что касается самого Горана, ему хватило одного злобного, хищного взгляда на богатство и весь уклад жизни моих родителей, чтобы преисполниться твердой решимости завоевать мое расположение. Добавим сюда немалый пакетик марихуаны, выданный папой, и мое желание наконец-то попробовать раскуриться этой мерзкой травой – исключительно для того, чтобы сблизиться с Гораном, – вот и все, что я помню об обстоятельствах моего фатального передоза.

Сейчас, лежа в могиле из обрезков ногтей, я слышу стук своего сердца. Слышу собственное дыхание. Как оно вырывается из ноздрей. Да, вне всяких сомнений, только надежда заставляет мое сердце биться, а легкие – качать воздух. Трудно избавиться от старых привычек. Земля надо мной вздымается и трясется под шагами демонической великанши. В уши лезут обрезки ногтей, заглушая крики Бабетты и трескучий грохот моря Насекомых. Я лежу, считаю удары сердца и борюсь с неодолимым желанием нащупать ладонь Леонарда.

В следующее мгновение мои руки оказываются плотно прижатыми к бокам. Ногти врезаются в кожу. Меня хватает великанская лапа, и я поднимаюсь в зловонный от серы воздух, взмываю в пылающее оранжевым цветом небо.

Гигантские пальцы облепили меня, как смирительная рубашка. Они вонзились в рыхлый завал из обрезков ногтей и выхватили меня, как выдергивают из подземной дремоты морковь или редис.

О, боги, может быть, я избалованная и далекая от жизни дочурка богатых и знаменитых родителей, но я все-таки знаю, откуда берется морковь… и откуда берутся дети… хотя и не понимаю, откуда взялся Горан.

С высоты мне видно все: море Насекомых, равнины Битого Стекла, Великий океан зря пролитой спермы, бесконечные ряды клеток, где томятся проклятые души. Подо мной простираются адские просторы, включая демонов всех мастей, которые бродят туда-сюда и пожирают своих незадачливых жертв. В наивысшей точке подъема меня поджидает каньон Влажных Зубов. Ветер жаркого гнилостного дыхания обдает меня вонью похуже, чем было в общественных туалетах в экологическом лагере. В открытой пасти шевелится чудовищный язык, покрытый вкусовыми сосочками размером с мухоморы. Толстые губы лоснятся, огромные, будто тракторные колеса.

Великанша подносит меня ко рту. Я упираюсь обеими руками в ее верхнюю губу, а ногами – в нижнюю. Я как рыбья кость, растопырилась жестко и широко, и меня просто так не проглотишь. Губа под моими руками – на удивление мягкая и приятная на ощупь, словно банкетка в дорогом ресторане, но очень теплая. Словно касаешься кожаной обивки сиденья «ягуара», на котором недавно приехали в Ренн из Парижа.

Лицо демоницы такое огромное, что я вижу лишь рот. Смутно маячат глаза, широченные и гладкие, как стекло, как витрины универмага, только выпуклые, выгнутые наружу. Каждый глаз обрамлен частоколом черных, гигантских ресниц. Еще мне виден кусочек носа размером с небольшой дачный домик с двумя открытыми дверными проемами, затянутыми занавесками из тонких ноздревых волосков.

Рука толкает меня к зубам. Влажный язык тянется к пуговицам моей кофты.

И когда я уже окончательно смиряюсь с уготованной мне участью – меня разжуют и проглотят, а кости выкинут, как скелеты всех куриц отборных мясных пород, которых я съела при жизни, – изо рта великанши вырывается крик. Даже не крик, а сирена воздушной тревоги, бьющая мне прямо в лицо. Мои волосы, щеки, одежда – все развевается, хлопает и трепещет, как флаг в ураган.

Один из моих мокасинов спадает с ноги, летит вниз, кувыркаясь, и оказывается рядом с крошечной фигуркой с вызывающе синим ирокезом на голове. Даже с такой высоты я вижу, что это Арчер, стоящий вплотную к огромной босой ноге великанши. Вытащив из щеки свою большую булавку, Арчер вонзает ее острие в свод стопы демоницы. Вынимает и снова вонзает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.