Владимир Владимирович Набоков
Скитальцы

Copyright © 1938, 1966, 1984, The Vladimir Nabokov Literary Foundation

Vesnoy, copyright © 2024, The Vladimir Nabokov Literary Foundation

All rights reserved

© А. Бабиков, составление, редакторская заметка, статья, комментарии, 2024

© Д. Черногаев, художественное оформление, макет, 2024

© ООО “Издательство Аст”,

Издательство CORPUS ®

От редактора

Драматургия В.В. Набокова (1899–1977), за исключением написанного в США по‐английски сценария романа «Лолита», целиком принадлежит европейскому периоду его творчества. Сохранилась первая короткая драма Набокова «Весной», сочиненная в 1918 году в Крыму. За двадцатилетие с 1923 по 1942 год Набоков опубликовал в периодических изданиях Берлина, Парижа и Нью-Йорка шесть пьес, драматический монолог «Агасфер», первое действие драмы «Человек из СССР» и «Заключительную сцену к пушкинской “Русалке”». При жизни писателя пьесы не переиздавались. Самое крупное драматическое произведение, «Трагедия господина Морна», а также полный текст «Человека из СССР» увидели свет только после его смерти. Набоков издал в США лишь одну свою пьесу – «Изобретение Вальса», переведенную на английский язык сыном писателя Д. Набоковым в 1964 году¹. Несколько пьес в переводе Д. Набокова составили сборник «Человек из СССР и другие пьесы»², в который вошли «Человек из СССР», «Событие», «Полюс», «Дедушка» и лекции Набокова о театре: «Playwriting» («Ремесло драматурга») и «The Tragedy of Tragedy» («Трагедия трагедии»)³.

Набоков собирался выпустить русский сборник своей драматургии до конца 1976 года⁴. Он авторизовал русский перевод предисловия к английскому изданию «Изобретения Вальса» и запросил из отдела рукописей Библиотеки Конгресса США свои драматургические произведения, хранившиеся там, «включая “Трагедию господина Морна”»⁵. Этот сборник так и не был составлен, оставшись среди других нереализованных русских проектов писателя, подобно русской версии книги интервью и статей «Strong Opinions» под названием «Кредо», над которой он работал в 1973 году.

В 1960 году, по предложению Д.Б. Харриса и С. Кубрика, Набоков для голливудской экранизации написал сценарий «Лолиты», новую (дефинитивную) редакцию которого он затем выпустил отдельной книгой⁶.

Первый сборник пьес Набокова в России вышел в 1990 году⁷. До сих пор наиболее полным оставалось подготовленное нами в 2008 году собрание пьес писателя «Трагедия господина Морна. Пьесы. Лекции о драме», в котором впервые был опубликован полный текст драмы «Человек из СССР».

Для изданий в серии «Набоковский корпус» состав драматургических произведений Набокова впервые дополняется драмой «Весной», новыми архивными материалами к «Трагедии господина Морна» и полным текстом «Речи Позднышева». Кроме того, впервые на основании архивных источников публикуется поздняя расширенная редакция «Изобретения Вальса», подготовленная Набоковым для несостоявшегося русского переиздания пьесы. В серии «Набоковский корпус» заново сверенные и уточненные тексты пьес Набокова печатаются в трех книгах: «Трагедия господина Морна», «Скитальцы. Пьесы 1918–1924» и «Человек из СССР. Пьесы 1927–1938». Дополнительные сведения об истории создания и характере набоковских пьес содержатся в нашей статье «Изобретение театра», включенной в этот том.

В Приложении публикуются две литературные стилизации Набокова: тяготеющая к форме драматического монолога «Речь Позднышева» (1926), написанная в Берлине для инсценированного суда над героем повести Л.Н. Толстого «Крейцерова соната», и «Заключительная сцена» к незавершенной драме А.С. Пушкина «Русалка», опубликованная в 1942 году в США.

Я сердечно благодарен Брайану Бойду за участие в составлении настоящего сборника и своей дочери Вере за помощь в сверке текстов пьес с первыми публикациями.

Весной
Лирическое нечто в одном действии

Действующие лица:

Юноша, Девушка, Шахматист и Неизвестный.

Шахматист – плотный мужчина в сюртуке, несмотря на весеннее время. Юноша и Девушка – оба белокуры и оба в белом. Проницательный читатель догадается, что Шахматист – не кто иной, как вышеупомянутый Юноша несколько лет спустя. Неизвестный – невзрачный господин с бородкой клином. Действие происходит отчасти на большой светлой веранде, отчасти в саду. При поднятии занавес<а> Шахматист и Неизвестный только что начали партию на небольшом столике посреди веранды. Яркий солнечный свет. В раскрытом окне видны цветущие черешни и кусочек голубого неба. Чирикают птицы.

Шахматист

             Несносный воробей! Щебечет, суетится,
             пока, безмолвствуя над шахматной доской,
             мы пристально следим за шашкою резной.
             А мудрая игра! Мне часто, часто мнится:
             игру такую же изобрела судьба.
             Я рад был вызову, и вспыхнула борьба.
             Упорствуя, учусь предотвращать утраты
             и верю всей душой, что цель недалека.
             Да, мне знакома ты, двуцветная доска!
             Не так ли жизнь моя на ровные квадраты
             разделена? По ним послушные мечты
             уверенно веду. Воюю, покоряю.

Из сада доносятся голоса.

Голос Юноши

             Сияют влажные, прозрачные цветы…
             Душа взволнована…

Неизвестный

(играет)
                                                     Я гáмбит принимаю.

Голос Юноши

             Тень каждого листа окаймлена лучом.
             Спеши, весенняя. Мы встанем на качели.
             Плечо к плечу… Вот так… Не думай ни о чем.

Голос Девушки

             Как замирает грудь!

Шахматист

(играет)
                                                     Я жертвую конем.

Голос Девушки

             Как близок небосклон, как мы легко взлетели!
             А знаешь, милый друг, мне показалось, ты
             прильнул к моим устам…

Голос Юноши

                                                                Нет, это ветер вешний.
             Теперь мы вниз плывем сквозь кружево черешни
             благоухающей, и нежные цветы
             касаются на миг твоих волос лучистых;
             и вновь мы ввысь летим на крыльях золотистых,
             и ман<и>т небосклон глубокий, голубой…

Шахматист

             Великолепный ход! С моею же судьбой
             я сравниваю вас. Но я – неутомимый,
             расчетливый борец, я жертвовал умнó.
             Все предусмотрено.

Неизвестный

                                                       Судьба непобедима.

Продолжают молча играть.

Из боковой двери, ведущей в сад, входит Девушка.

Сперва останавливается нерешительно, потом тихо подходит к игрокам и в недоумении переводит взгляд с одного на другого.

Девушка

             Неблагодарные! Глядите же: в окно
             вливаются лучей сверкающие струи;
             иль ненавистен вам весны победный зов?

Они же молчат в глубоком раздумьи.

Вбегает Юноша.

Подойдя на цыпочках к Девушке,

он забрасывает ее цветами весенними.

Юноша

             Цветок… Еще цветок. Цветы, как поцелуи,
             цветы, как счастье.

Один цветок падает на шахматную доску.

Шахматист

(рассеянно смахивает цветок)
                                                   Я не ценю цветов.
             Я поглощен борьбой.

Девушка

(стоит у окна)
                                                         Иди сюда, мой нежный,
             к открытому окну. Теперь дай руку мне.
             Ты видишь ангелов над веткой белоснежной?

Юноша

             Люблю тебя.

Девушка

                                        Гляди: в небесной вышине
             витают ангелы стоцветные, витают,
             скользят…

Юноша

                                   Люблю тебя.

Девушка

                                                        Скользят… перелетают
             с дрожащего луча на вздрогнувший цветок…

Юноша

             Нам улыбаются.

Девушка

                                               Люблю тебя.

Юноша

                                                                          Смеются
             и тают в небесах.

Девушка

                                                  Остался огонек
             на каждом лепестке. Ты слышишь: песни льются
             неизъяснимые. Цветы, цветы звенят.

Юноша

             Люблю тебя.

Девушка

                                         Звенят и смело и несмело.

Юноша

             То щебетанье птиц. Гляди, они летят,
             мелькая, меж цветов, как радужные стрелы.

Девушка

             Люблю тебя.

Юноша

                                      Весь мир ликует и поет.
             Как сладок вешний шум черешен благовонных.

Девушка

             Цветы колышутся, свет голубой дробя,
             и рьяно сквозь узор ветвей переплетенных
             стремятся к нам лучи…

Юноша

                                                            Люблю, люблю тебя.

Шахматист

(передвигая пешку)
             Теперь все кончено. Сдавайтесь, враг любезный.
             Победной пешкою восьмой достигнут ряд.
             Склоните короля!

Неизвестный

(бесстрастно)
                                                 Зачем же? Бесполезно…
             Поторопились вы. Я объявляю мат!

Шахматист в горестном изумлении взирает на доску.

Занавес

23–i–18

Вивиан Калмбруд
(Vivian Calmbrood)
Скитальцы
(The Wanderers)
1768 г. Лондон
Трагедия в 4-х действиях
Перевод с английского Влад. Сирина

Действие первое

Трактир «Пурпурного Пса».

Колвил – хозяин – и Стречер – немолодой купец – сидят и пьют.

Стречер

             Я проскочил, он выстрелил… Огонь
             вдогонку мне из дула звучно плюнул,
             и эхо рассмешил, и шляпу сдунул;
             нагнулся я, – и вынес добрый конь…
             Вина, вина испуг мой томный просит…
             Я чувствую, – разбойник мой сейчас
             свой пистолет дымящийся поносит
             словами окровавленными!

Колвил

                                                                    Спас
             тебя Господь! Стрелок он беспромашный,
             а вот поди ж – чуть дрогнула рука.

Стречер

             Мне кажется, злодей был пьян слегка:
             когда он встал, лохматый, бледный, страшный,
             мне, ездоку, дорогу преградив, —
             поверишь ли, – как бражник он качался!

Колвил

             Да, страшен он, безбожен, нерадив…
             Ох, Стречер, друг, я тоже с ним встречался!
             Сам посуди; случилось это так:
             я возвращался с ярмарки, и лесом
             поехал я, – сопутствуемый бесом
             невидимым. Доверчивый простак,
             я песенку мурлыкал. Под узорной
             листвой дубов луна лежала черной
             и серебристой шашечницей. Вдруг
             он выскочил из лиственного мрака
             и – на меня!

Стречер

                                       Ой, грех, – мой бедный друг!

Колвил

             Не грех, а срам! Как битая собака,
             я стал юлить (я, видишь ли, кошель
             червонцев вез) и выюлил пощаду…
             «Кабатчик, шут, – воскликнул он, – порадуй
             побасенкой – веселою, как хмель,
             бесстыдною, как тысяча и десять
             нагих блудниц, да сочною, как гусь
             рождественский! Потешь меня, не трусь,
             ведь все равно потом тебя повесить
             придется мне». Но худо я шутил…
             «Слезай с коня», – мучитель мой промолвил.
             Я плакать стал; сказал, что я, Джон Колвил, —
             пес, раб его; над страхом распустил
             атласный парус лести; побожился,
             что в жизни я не видел жирных дней;
             упомянул о Сильвии моей
             беспомощной, – и вдруг злодей смягчился:
             «Я, – говорит, – прощу тебя, прощу
             за имя сладкозвучное, которым
             ты назвал дочь; но, помни, – с договором!
             Лишь верю я вот этому пращу
             носатому, с комком сопли свинцовой
             в ноздре стальной – всегда чихнуть готовой
             и тьму прожечь мокротой роковой…
             Но так и быть: поверю и горгоне,
             уродливо застывшей предо мной.
             Вот договор: в час бури иль погони
             пускай найду в твоем трактире «Пса
             Пурпурного» приют ненарушимый,
             бесплатный кров: я часто крался мимо,
             хохочущие слышал голоса,
             завидовал… Ну что же, ты согласен?»
             Он отдал мне червонцы, и бесстрастен
             был вид его. Но странно: теплоту
             и жажду теплоты – я, пес трусливый,
             почуял в нем, как чуешь в день тоскливый
             стон журавлей, в туманах на лету
             рыдающих… С тех пор раз восемь в месяц
             приходит он спокойно в мой кабак,
             как лошадь пьет, грозит меня повесить
             иль Сильвию, шутя, вгоняет в мак.

Входит Сильвия.

             Вот и она. Ты побеседуй, Стречер,
             а у меня есть дело…
(Уходит в боковую дверь.)

Стречер

                                                    Добрый вечер,
             медлительная Сильвия; я рад,
             что здесь, опять, склоняюсь неумело
             перед тобой; что ты похорошела;
             что темные глаза твои горят,
             лучистого исполнены привета,
             прекрасные, как солнечная ночь, —
             когда б Господь дозволил чудо это…

Сильвия

             Смеетесь вы…

Стречер

                                           Смеяться я не прочь;
             но, Сильвия, смеяться я не смею
             перед святыней тихой чистоты…

Сильвия

             Мы с мая вас не видели…

Стречер

                                                                И ты
             скучала?

Сильвия

                                   Нет. Скучать я не умею:
             все Божьи дни – души моей друзья,
             и нынешний – один из них…

Стречер

                                                                          Мне мало…
             Ах, Сильвия, ты все ли понимала,
             когда вот здесь тебе молился я,
             и вел с тобой глубокую беседу,
             и объяснял, что на лето уеду,
             чтоб ты могла обдумать в тишине
             мои слова. Печально, при луне,
             уехал я. С тех пор тружусь, готовлю
             грядущее. В июне я торговлю
             открыл в недальнем Гровсей. Я теперь
             уж не бедняк… О Сильвия, поверь,
             куплю тебе и кольца, и запястья,
             и гребешки… Уже в мешках моих
             немало тех яичек золотых,
             в которых спят – до срока – птицы счастья…

Сильвия

             Вы знаете, один мне человек
             на днях сказал: нет счастия на свете;
             им грезят только старики да дети;
             нет счастия, а есть безумный бег
             слепого, огневого исполина,
             и есть дешевый розовый покой
             двух карликов из воска. Середина
             отсутствует…

Стречер

                                           Да, сказано… Какой
             дурак изрек загадку эту?

Сильвия

                                                             Вовсе
             он не дурак!

Стречер

                                       А! Знаю я его!
             Не царствует ли это божество
             в глухих лесах от Глумиглэн до Гровсей
             и по дороге в Старфильд?

Сильвия

                                                                  Может быть…

Стречер

             Так этот волк, так этот вор кровавый
             тебе, тебе приятен? Боже правый!
             Отец твой – трус: он должен был убить,
             убить его, ты слышишь? Что ж, прекрасно
             устроился молодчик: пьет и жрет
             да невзначай красотку подщипнет…
             У, гадина!..

Сильвия

                                     Он – человек несчастный…

Незаметно возвращается Колвил.

Стречер

             Несчастного сегодня встретил я…
             Конь шагом шел, в седле дремал я сладко;
             вдруг из кустов он выполз, как змея;
             прищурился, прицелился украдкой;
             тогда, вздохнув, – мне было как‐то лень, —
             я спешился и так его шарахнул,
             так кулаком его по брылам трахнул,
             что крикнул он и тихо сел на пень,
             кровавые выплевывая зубы…
             «Несчастный» – ты сказала? Да ему бы
             давно пора украсить крепкий сук
             осиновый! «Несчастный…» – скажет тоже!
             Он подошел, а я его по роже
             как звездану…

Колвил

                                           Э, полно, полно, друг!
             Хоть ты у нас боец небезызвестный, —
             но мнится мне, что воду правды пресной
             ты подцветил вином невинной лжи.

Стречер

             Ничуть… Ничуть!

Колвил

                                                   Твой подвиг беспримерен,
             и ты – герой; но, друг мой, расскажи,
             как это так, что в мыле смирный мерин,
             а сам герой без шапки прискакал?

Сильвия

             Оставь, отец: меня он развлекал
             лишь вымыслом приятным и искусным.
             Он говорил…

Стречер

                                         Я говорил одно:
             я говорил, что Сильвии смешно
             умильничать с бродягой этим гнусным,
             я говорил, что кровью все леса
             измызгал он, что я его, как пса…

Колвил

             Довольно, друг! Задуй свой гнев трескучий,
             не прекословь девическим мечтам;
             ведь сто очей у юности, и там,
             где видим мы безóбразные тучи,
             она увидит рыцарей, щиты,
             струящиеся перья и кресты
             лучистые на сумрачных кольчугах.
             Расслышит юность в бухающих вьюгах
             напевы дивья. Юность любит тьму
             лесную, тьму высоких волн, туманы,
             туманы и туманы, – потому,
             что там, за ними, радужные страны
             угадывает юность… Подожди,
             о, подожди, – умолкнут птицы-грезы,
             о сказочном сверкающие слезы
             иссякнут, верь, как теплые дожди
             весенние, и выцветут виденья…

Стречер

             Давно я жду, и в этом наслажденья
             не чувствую; давно я, как медведь,
             вокруг дупла душистого шатаюсь,
             не смея тронуть мед… Я допытаюсь,
             я доберусь… Я требую, ответь,
             насмешливая Сильвия: пойдешь ли
             ты за меня?..

Стук в наружную дверь.

                                         Слыхали?.. Этот стук…
             Он, может быть…

Колвил

                                                 О нет; наш вольный друг
             стучит совсем иначе.

Стук повторный.

Голос за дверью

                                                        Отопрешь ли,
             телохранитель Вакха?

Колвил

                                                           Это он, —
             хоть стук и необычен. Стречер, милый,
             куда же ты?

Стречер

                                         Я очень утомлен,
             пойду я спать…

Голос

                                             Открой! Промокли силы…
             Ох, жизнь мою слезами гасит ночь.

Стречер

             Я, право, утомлен…

Колвил

                                                     Ступай же, дочь,
             впусти его; а нашему герою
             тем временем я норку покажу.

Колвил и Стречер уходят.

Голос

             Да это гроб, а не кабак!..

Сильвия

(идет к двери)
                                                                 Открою,
             открою…

Входит Проезжий.

                                Ах!..

Проезжий

                                           Однако – не скажу,
             красавица, чтоб ты спешить любила,
             хоть ты любить, пожалуй, и спешишь…
             Да что с тобой? Ты на меня глядишь
             растерянно… Ведь я же не грабила…

Сильвия

             Простите, путник строгий…

Проезжий

                                                                        Позови
             хозяина. Прости и мне: брюзгливо
             я пошутил; усталость неучтива.
             Мне нравятся печальные твои
             ресницы.

Сильвия

                                  Плащ снимите да садитесь
             сюда, к огню.

Сильвия выходит в боковую дверь.

Меж тем кучер и трактирный слуга вносят вещи Проезжего и выходят опять. Он же располагается у камина.

Проезжий

                                         Ладони, насладитесь
             живым теплом алеющих углей!
             Подошвы, задымитесь, пропуская
             блаженный жар! И ты будь веселей,
             моя душа! Смотрю в огонь: какая
             причудливая красочность! Смотрю —
             и город мне мерещится горящий,
             и вижу я сквозь траурные чащи
             пунцовую, прозрачную зарю,
             и голубые ангелы на глыбах
             оранжевых трепещут предо мной!
             А то в подвижных пламенных изгибах
             как будто лик мне чудится родной:
             улыбка мимолетная блистает,
             струятся пряди призрачных волос, —
             но паутина радужная слез
             перед глазами нежно расцветает
             и ширится, скрывая от меня
             волшебный лик – мой вымысел минутный, —
             и вновь сижу я в полумгле уютной,
             обрызганной рубинами огня…

Входит Колвил.

Колвил

(про себя)
             Дочь не шутила… Впрямь он незнаком мне…
             но голос…

Проезжий

                                   Здравствуй, друг бездомных! Помни
             пословицу: кто всем приют дает,
             себе приют в любой звезде найдет…

Колвил

             Мне голос ваш напомнил, ваша милость,
             ночь в глушнике…

Проезжий

                                                    …И, верно, вой зверей
             голодных? Да, – душа моя затмилась
             от голода… Но прежде – лошадей
             и моего возницу (мы изрядно
             сегодня потрепались) накорми.

Колвил

             Слуга мой Джим займется лошадьми
             и остальным… Но вам, о гость отрадный,
             чем услужу? Тут, в погребе сыром,
             есть пенистое пиво, рьяный ром,
             степенный порт, малага-чародейка…

Проезжий

             Я голоден!

Колвил

                                     Есть жирная индейка
             с каштанами, телятина, пирог,
             набитый сладкой дичью…

Проезжий

                                                                    Это вкусно.
             Тащи скорей.

Хозяин и дочь его хлопочут у стола.

(Про себя.)
                                            Узнать, спросить бы… да,
             спрошу… нет, страшно…

Колвил

(суетится)
                                                               Хлеб‐то где ж? Беда
             с тобою, дочь!

Проезжий

(про себя)
                                          Спрошу…

Колвил

                                                              Червяк капустный —
             ох, Сильвия, – в салат попал опять!

Проезжий

(про себя)
             Нет…

Колвил

                          Кружку! Да не эту! Вот разиня…
             Да двигайся! Подумаешь, – богиня
             ленивая… Ну вот. Ты можешь спать
             теперь идти.

Exit⁸ Сильвия.

Проезжий

(садится за стол)
                                       Отселе – далеко ли
             до Старфильда?

Колвил

                                               Миль сорок <п>ять, не боле.

Проезжий

             Там… в Старфильде… семья есть… Фаэрнэт, —
             не знаешь ли? Быть может, вспомнишь?

Колвил

                                                                                              Нет,
             не знаю я; бываю редко в этом
             плющом увитом, красном городке.
             В последний раз, в июне этим летом,
             на ярмарке…
(Смолкает, видя, что Проезжий задумался.)

Проезжий

(про себя)
                                         Там, в милом липнике,
             я первую прогрезил половину
             нескучной жизни. Завтра, чуть рассвет,
             вернусь туда; на циферблате лет
             назад, назад я стрелку передвину,
             и снова заиграют надо мной
             начальных дней куранты золотые…
             Но если я – лишь просеки пустые
             кругом найду, но если дом родной
             давно уж продан, – Господи, – но если
             все умерли, все умерли, и в кресле
             отцовском человек чужой сидит,
             и заново обито это кресло,
             и я пойму, что детство не воскресло,
             что мне в глаза с усмешкой смерть глядит!
(Вздыхает и принимается есть.)

Колвил

             Осмелюсь понаведаться: отколе
             изволите вы ехать?

Проезжий

                                                    Да не все ли
             тебе равно? И много ль проку в том,
             что еду я, положим, из Китая, —
             где в ноябре белеют, расцветая,
             вишневые сады, пока в твоем
             косом дворце огонь, со стужей споря,
             лобзает очарованный очаг?..

Колвил

             Вы правы, да, вы правы… Я – червяк
             в чехольчике… Не видел я ни моря,
             ни синих стран, сияющих за ним, —
             но любопытством детским я дразним…
             Тяжелый желтый фолиант на рынке
             для Сильвии задумчивой моей
             я раз купил; в нем странные картинки,
             изображенья сказочных зверей,
             гигантских птиц, волов золоторогих,
             людей цветных, иль черных, одноногих,
             иль с головой, растущей из пупа…
             Отец не слеп, а дочка не глупа:
             как часто с ней, склонившись напряженно,
             мы с книгою садимся в уголке,
             и, пальчиком ее сопровожденный,
             по лестницам и галереям строк,
             дивясь, бредет морщинистый мой палец,
             как волосатый сгорбленный скиталец,
             вводимый бледным маленьким пажом
             в прохлады короля страны чудесной!..
             Но я не чувствую, что здесь мне тесно,
             когда в тиши читаю о чужом
             чарующем, причудливом пределе;
             довольствуюсь отчизною. Тепло,
             легко мне здесь, где угли эти рдели
             уж столько зим, метелицам назло…

Проезжий

(набивая трубку)
             Ты прав, ты прав… В бесхитростном покое
             ты жизнь цедишь… Все счастие мирское
             лишь в двух словах: «я дома…»

Троекратный стук в дверь.

Колвил

(идет к двери)
                                                                             Вот напасть.

Осторожно входит Разбойник.

Разбойник

             Пурпурный пес, виляй хвостом! Я снова
             пришел к тебе из царствия лесного,
             где ночь темна, как дьяволова пасть!

Он и Колвил подходят к камину;

Проезжий сидит и курит в другом конце комнаты и не слышит их речей.

             Мне надоела сумрачная пышность
             дубового чертога моего…
             Ба! Тут ведь пир! Кто это существо
             дымящее?

Колвил

                                   Проезжий, ваша хищность.
             Он возвращается из дальних стран,
             из‐за морей…

Разбойник

                                         …А может быть, из ада?
             Не правда ли? Простужен я и пьян…
             Дождь – эта смесь воды святой и яда —
             всю ночь, всю ночь над лесом моросил;
             я на заре зарезал двух верзил,
             везущих ром, и пил за их здоровье
             до первых звезд, – но мало, мало мне:
             хоть и тяжел, как вымище коровье,
             в твой кабачок зашел я, чтоб в вине
             промыть свою раздувшуюся душу;
             отрежь и пирога.
(Подходит к Проезжему.)
                                                Кто пьет один,
             пьет не до дна. Преславный господин,
             уж так и быть, подсяду я, нарушу
             задумчивость лазурного венка,
             плывущего из вашей трубки длинной…

Проезжий

             Тем лучше, друг. Печалью беспричинной
             я был увит.

Разбойник

                                     Простите простака,
             но этот луч на смуглой шуйце вашей
             не камень ли волшебный?

Проезжий

                                                                   Да, – опал.
             В стране, где я под опахалом спал,
             он был мне дан царевною, и краше
             царевны – нет.

Разбойник

                                            Позвольте, отчего ж
             смеетесь вы – так тонко и безмолвно?
             Или мое невежество…

Проезжий

                                                            Да полно!
             Смешит меня таинственная ложь
             моих же чувств: душа как бы объята
             поверием, что это все когда‐то
             уж было раз: вопрос внезапный ваш
             и мой ответ; мерцанье медных чаш
             на полке той; худые ваши плечи
             и лоск на лбу высоком, за окном —
             зеркальный мрак; мечтательные свечи
             и крест теней на столике резном;
             блестящие дубовые листочки
             на ручках кресла выпуклых, и точки
             огнистые, дрожащие в глазах,
             знакомых мне…

Разбойник

                                             Пустое… Лучше мне бы
             порассказали вы: в каких морях
             маячили, ночное меря небо?
             Что видели? Где сердце и следы
             упорных ног оставили, давно ли
             скитаетесь?

Проезжий

                                      Да что ж, по Божьей воле,
             семнадцать лет… Эй, друг, дай мне воды,
             во мне горит твое сухое тесто.

Колвил

(не оглядываясь, из другого конца комнаты)
             Воды? Воды? Вот чудо‐то… Сейчас.

Разбойник

             Семнадцать лет! Успела бы невеста
             за это время вырасти для вас
             на родине… Но, верно, вы женаты?

Проезжий

             Нет. Я оставил в Старфильде родном
             лишь мать, отца и братьев двух…

Колвил

(приносит и ставит воду перед Разбойником)
                                                                                  Вином
             вы лучше бы запили…

Разбойник

                                                          Шут пузатый!
             Куда ж ты прешь? Куда ж ты ставишь, пес?
             Не я просил, – а дурень мне принес!
             Ведь я не роза и не рыба… Что же
             ты смотришь так?

Колвил

                                                   Но ваши голоса
             так жутко, так причудливо похожи!

Проезжий

             Похожи?..

Колвил

                                      Да: как морось и роса,
             заря и зарево, слепая злоба
             и слепота любви; и хриплы оба:
             один – от бочек выпитых, другой —
             простите мне, о гость мой дорогой, —
             от тайной грусти позднего возврата…

Разбойник

(обращаясь к Проезжему)
             Как звать тебя?

Проезжий

                                             Мне, право, странно…

Разбойник

                                                                                           Нет,
             ответь!..

Проезжий

                                Извольте: Эрик Фаэрнэт.

Разбойник

             Ты, Эрик, ты? Не помнишь, что ли, брата?
             Робéрта?

Эрик

                                Господи, не может быть!..

Роберт

             Не может быть? Пустое восклицанье!..

Эрик

             О милый брат, меня воспоминанье
             застывшее заставило забыть,
             что должен был твой облик измениться…
             Скорей скажи мне: все ли живы?

Роберт

                                                                                 Все…

Эрик

             Благодарю вас, дни и ночи!.. Мнится,
             уж вижу я – на светлой полосе
             родной зари – чернеющую крышу
             родного дома; мнится мне, уж слышу
             незабываемый сладчайший скрип
             поспешно открываемой калитки…
             Брат, милый брат, все так же ль листья лип
             лепечут упоительно? Улитки
             все так же ль после золотых дождей
             на их стволах вытягивают рожки?
             Рыжеют ли коровы средь полей?
             Выходят ли на мокрые дорожки
             танцующие зайчики? Скажи,
             все так же ли в зеленой полумгле
             скользит река? И маленькие маки
             алеют ли в тумане теплой ржи?
             А главное: как вам жилось, живется?
             Здорова ль мать и весел ли отец?
             Как брат Давид, кудрявый наш мудрец?
             Все так же ль он за тучи молча рвется,
             в огромные уткнувшись чертежи?
             И кто ты сам? Что делаешь, скажи?
             Я признаюсь: мне вид твой непонятен;
             в глазах – тоска, и сколько дыр и пятен
             на этих кожаных одеждах… Что ж,
             рассказывай!

Роберт

                                           Ты хочешь? Пес пурпурный,
             скажи – кто я?

Колвил

                                          Вы – честный…

Роберт

                                                                           Лжешь…

Колвил

             Вы – честный, но мятежный…

Роберт

                                                                          Лжешь…

Колвил

                                                                                             Вы – бурный,
             но добрый…

Роберт

                                        Лжешь!

Колвил

                                                         Вы – князь лесной, чей герб —
             кистень, а эпитафия – веревка!

Роберт

             Вот это так! Ты, брат, слыхал? Что, ловко?

Эрик

             Не шутку ли ты шутишь?..

Роберт

                                                                  Нет. В ущерб
             твоей мечте – коль ты мечтал увидеть
             все качества подлунные во мне, —
             разбойник я, живущий в глубине
             глухих лесов… Как стал я ненавидеть
             сиянье дня, как звезды разлюбил,
             как в лес ушел, как в первый раз убил —
             рассказывать мне скучно… Я заметил —
             зло любит каяться, а добродетель —
             румяниться; но мне охоты нет
             за нею волочиться… Доблесть – бред,
             день – белый червь, жизнь – ужас бесконечный
             очнувшегося трупа в гробовом
             жилище…

Эрик

                                      Словно в зеркале кривом
             я узнаю того, чей смех беспечный
             так радовал, бывало, нашу мать…

Роберт

             Убийца я!

Эрик

                                   Молчи же…

Роберт

                                                              …Бесшабашный
             убийца!

Эрик

                                О, молчи! Мне сладко, страшно
             над бездною склоняться и внимать
             твоим глазам, беспомощно кричащим
             на ломаном и темном языке
             о царстве потонувшем, о тоске
             изгнанья…

Роберт

                                    Брат! По черным, чутким чащам —
             живуч, как волк, и призрачен, как рок, —
             крадусь, таюсь, взвинтив тугой курок:
             убийца я!

Эрик

                                 Мне помнится: в далеком
             краю, на берегу реки с истоком
             неведомым, однажды, в золотой
             и синий день, сидел я под густой
             лоснящейся листвою, и кричали,
             исполнены видений и печали,
             лазоревые птицы, и змея
             блестящая спала на теплом камне;
             загрезил я, – как вдруг издалека мне
             послышалось пять шорохов и я
             увидел вдруг между листов узорных
             пять белоглазых, красногубых, черных
             голов… Я встал – и вмиг был окружен…
             Мушкет мой был, увы, не заряжен,
             а слов моих они не понимали;
             но, сняв с меня одежды, дикари
             приметили вот это… посмотри…
             головки две на выпуклой эмали —
             ты и Давид: тебе здесь восемь лет,
             Давиду – шесть; я этот амулет —
             дар матери – всегда ношу на теле;
             и тут меня он спас на самом деле:
             поверишь ли, что эти дикари
             метнулись прочь, как тени от зари,
             ослеплены смиренным талисманом!

Роберт

             О, говори! Во мне светлеет кровь…
             Не правда ль, мир – любовь, одна любовь, —
             румяных уст привет устам румяным?
             Иль мыслишь ты, что жизнь – больного сон?
             Что человек, должник природы темной,
             отплачивать ей плачем обречен?
             Что зримая вселенная – огромный,
             холодный монастырь, и в нем земля —
             черница средь черниц золотоглазых —
             смиренно смерти ждет, чуть шевеля
             губами? Нет! В живых твоих рассказах
             не может быть печали; уловлю
             в их кружеве улыбку… Брат! Давно я
             злодействую, но и давно скорблю!
             Моя душа – клубок лучей и гноя,
             смесь жабы с лебедем… Моя душа —
             молитва девушки и бред пирата;
             звезда в лазури царственной и вша
             на смятом ложе нищего разврата!
             Как женщина брюхатая, хочу,
             хочу я Бога… Бога… слышишь, – Бога!
             Ответь же мне, – ты странствовал так много! —
             ответь же мне – убийце, палачу
             своей души, замученной безгласно, —
             встречал ли ты Его? Ты видел взор
             персидских звезд; ты видел, странник страстный,
             сияющие груди снежных гор,
             поднявшие к младенческой Авроре
             рубины острые; ты видел море, —
             когда луна голодная зовет
             его, дрожит, с него так жадно рвет
             атласные живые покрывала
             и все сорвать не может…
                                                                 И ласкал
             мороз тебя в краю алмазных скал,
             и вьюга в исступленьи распевала…
             А то вставал могучий южный лес,
             как сладострастие, глубоко-знойный;
             ты в нем плутал, любовник беспокойный,
             распутал волоса его; залез,
             трепещущий, под радужные фижмы
             природы девственной… Счастливый брат!
             Ты видел все и все привез назад,
             что видел ты! Так слушай: дай мне, выжми
             весь этот мир, как сочно-яркий плод,
             сюда, сюда, в мою пустую чашу:
             сольются в ней огонь его и лед;
             отпраздную ночную встречу нашу;
             добро со злом, уродство с красотой,
             как влагу сказочную, выпью!..

Эрик

                                                                            Стой!
             Твои слова безумны и огромны…
             Ты мечешься, обломки мысли темной
             неистово сжимая в кулаке,
             и тень твоя – вон там, на потолке, —
             как пьяный негр, шатается. Довольно!
             Я понял ночь, увидя светляка:
             в душе твоей горит еще тоска, —
             а было некогда и солнце… Больно
             мне думать, брат, о благостном былом!
             Ты помнишь ли, как наша мать, бывало,
             нас перед сном так грустно целовала,
             предчувствуя, что ангельским крылом
             не отвратить тлетворных дуновений,
             самума сокрушительных тревог?..
             Ты помнишь ли, как дышащие тени
             блестящих лип ложились на порог
             прохладной церкви и молились с нами?
             Ты помнишь ли; там девушка была
             с глубокими пугливыми глазами,
             лазурными, как в церкви полумгла;
             две розы ей мы как‐то подарили…
             Пойдем же, брат! Довольно мы бродили…
             Нас липы ждут… Домой, пора домой —
             к очарованьям жизни белокрылой!
             Ты скрыл лицо? Ты вздрагиваешь? Милый,
             ты плачешь, да? Ты плачешь? Боже мой!
             Возможно ли! Хохочешь ты, хохочешь!..

Роберт

             Ох… уморил!..

Эрик

                                            Да что сказать ты хочешь?

Роберт

             Что я шутил, а гусь поверил… Брось,
             святоша, потолкуем простодушней!
             Ведь из дому ты вылетел небось,
             как жеребец – из сумрачной конюшни!
             Да, мир широк, и много в нем кобыл,
             податливых, здоровых и красивых, —
             жен всех мастей, каурых, белых, сивых,
             и вороных, и в яблоках, – забыл?
             Небось пока покусывал им гривы,
             не думал ты, мой пилигрим игривый,
             о девушке под липами, о той,
             которую ты назвал бы святой,
             когда б она теперь не отдавала
             своей дырявой святости внаем?

Эрик

             Я был прельщен болотным огоньком:
             твоя душа мертва… В ней два провала,
             где очи ангела блистали встарь…
             Ты жалок мне… Да, видно, я – звонарь
             в стране, где храмов нет…

Роберт

                                                                   Зато есть славный
             кабак. Холуй, вина! Пей, братец, пей!
             Вот кровь моя… Под шкурою моей
             она рекой хмельной и своенравной
             течет, течет, – и пляшет разум мой,
             и в каждой жиле песня.

Эрик

                                                              Боже, Боже!
             Как горестно паденье это! Что же
             я расскажу, когда вернусь домой?

Роберт

             Не торопись, не торопись… Возможно,
             что ты – простак, а я – свидетель ложный
             и никого ты дома не найдешь…
             Возможно ведь?

Эрик

                                               Кощунственная ложь!
             Хозяин, повели закладывать… Не в силах
             я дольше ждать!
(Ходит взад и вперед.)

Роберт

                                               Подумай о могилах,
             которые увидишь ты вокруг
             скосившегося дома…

Эрик

                                                         Заклинаю
             тебя! Признайся мне, – ты лгал?

Роберт

                                                                                 Не знаю.

Колвил

(возвращается)
             Возок ваш на дворе.

Эрик

                                                       Спасибо, друг.
(К Роберту.)
             Последний раз прошу тебя… а впрочем, —
             ты вновь солжешь…

Роберт

                                                       Друг друга мы морочим:
             ты благостным паломником предстал,
             я – грешником растаявшим! Забавно…

Эрик

             Прощай же, брат! Не правда ль, время славно
             мы провели?

Колвил и кучер выносят вещи.

Колвил

(в дверях)
                                         …А дождик перестал…

Эрик

(выходит за ним)
             Жемчужный щит сияет над туманом.

В комнате остается один Роберт.

Голос кучера

             Эй, милые…

Пауза. Колвил возвращается.

Колвил

                                          Да… братья… грех какой!

Роберт

             Ты что сказал?!

Колвил

                                              Я – так, я – сам с собой.

Роберт

             Охота же болтать тебе с болваном!..

Колвил

             Да с кем же мне? Одни мы с вами тут…

Роберт

             Где дочь твоя?

Колвил

                                            Над ней давно цветут
             сны легкие…

Роберт

(задумчиво)
                                         Когда бы с бурей вольной
             меня в ночи сам бес не обвенчал, —
             женился б я на Сильвии…

Колвил

                                                                  Довольно
             и бури с вас.

Роберт

                                         Ты лучше бы молчал.
             Я не с тобой беседую.

Колвил

                                                        А с кем же?
             Не с тем же ли болваном, с кем и я
             сейчас болтал?

Роберт

                                           Не горячись. Не съем же
             я Сильвии, – хоть, впрочем, дочь твоя
             по вкусу мне приходится…

Колвил

                                                                   Возможно…

Роберт

             Да замолчи! Иль думаешь, ничтожный,
             что женщину любить я не могу?
             Как знаешь ты: быть может, берегу
             в сокровищнице сердца камень нежный,
             впитавший небеса? Как знаешь ты:
             быть может, спят тончайшие цветы
             на тихом дне под влагою мятежной?
             Быть может, белой молнией немой
             гроза любви далекая тревожит
             мою удушливую ночь? Быть может…

Колвил

(перебивает)
             Вот мой совет: вернитесь‐ка домой,
             как блудный сын, покайтесь, и отрада
             спокойная взойдет в душе у вас…
             А Сильвию мою смущать не надо,
             не надо… слышите!

Роберт

                                                      Я как‐то раз
             простил тебе, что ты меня богаче
             случайно был… теперь же за совет
             твой дерзостный, за этот лай собачий
             убью тебя!

Колвил

                                    Да что‐то пистолет
             огромный ваш не страшен мне сегодня!
             Убийца – ты, а я, прости, не сводня,
             не продаю я дочери своей…

Роберт

             Мне дела нет до этой куклы бледной,
             но ты умрешь!

Колвил

                                            Стреляй же, гад, скорей!

Роберт

(целясь)
             Раз… два… аминь!

Но выстрелить он не успевает: боковая дверь распахивается, и входит, вся в белом, Сильвия, она блуждает во сне.

Сильвия

                                                   О, бедный мой, о, бедный…
             Как холодно, как холодно ему
             в сыром лесу осеннею порою!..
             Тяжелый ключ с гвоздя сейчас сниму…
             Ах, не стучись так трепетно! Открою,
             открою, мой любимый… Ключ
             держу в руке… Нет! Поздно! Превратился
             он в лилию… Ты – здесь, ты возвратился?
             Ах, не стучись! Ведь только лунный луч
             в руке держу, и эту дверь нет мочи
             им отпереть…

Колвил

(уводит ее)
                                         Пойдем, пойдем… Храни
             тебя Господь… Не надо же… Сомкни
             незрячие, страдальческие очи.

Сильвия

             Ключ… Лилия… Люблю… Луна…

Колвил

                                                                                Пойдем.

Оба выходят.

Роберт

(один)
             Она прошла, прозрачно-неживая,
             и музыкой воздушною весь дом
             наполнила; прошла, – как бы срывая
             незримые высокие цветы,
             и бледные протягивались руки
             таинственно, и полон смутной муки
             был легкий шаг… Она чиста… А ты,
             убогий бес, греши, греши угрюмо!
             В твоих глазах ночная темнота…
             Кто может знать, что сердце жжет мне дума
             об ангеле мучительном, мечта
             о Сильвии… другой… голубоокой?
             Вся жизнь моя – туманы, крики, кровь,
             но светится во мгле моей глубокой,
             как лунный луч, как лилия, – любовь…

<Занавес>

Конец первого действия

Смерть
Драма в двух действиях

Действие первое

Комната. В кресле, у огня, – Гонвил, магистр наук.

Гонвил

             …и эту власть над разумом чужим
             сравню с моей наукою: отрадно
             заране знать, какую смесь получишь,
             когда в стекле над пламенем лазурным
             медлительно сливаются две соли,
             туманную окрашивая колбу.
             Отрадно знать, что сложная медуза,
             в шар костяной включенная, рождает
             сны гения, бессмертные молитвы,
             вселенную…
                                        Я вижу мозг его,
             как будто сам чернилами цветными
             нарисовал, – и все же есть одна
             извилина… Давно я бьюсь над нею, —
             не выследить… И только вот теперь,
             теперь, – когда узнает он внезапно – —
             А! в дверь стучат… Тяжелое кольцо
             бьет в медный гриб наружный: стук знакомый,
             стук беспокойный…
(Открывает.)

Вбегает Эдмонд, молодой студент.

Эдмонд

                                                      Гонвил! Это правда?..

Гонвил

             Да… Умерла…

Эдмонд

                                           Но как же… Гонвил!..

Гонвил

                                                                                        Да…
             Не ожидали… Двадцать лет сжималось
             и разжималось сердце, кровь живую
             накачивая в жилы и обратно
             вбирая… Вдруг – остановилось…

Эдмонд

                                                                                Страшно
             ты говоришь об этом… Друг мой… Помнишь?..
             Она была так молода!..

Гонвил

                                                           Читала
             вот эту книжку: выронила…

Эдмонд

                                                                     Жизнь —
             безумный всадник. Смерть – обрыв нежданный,
             немыслимый. Когда сказали мне —
             так, сразу, – я не мог поверить. Где же
             она лежит? Позволь мне…

Гонвил

                                                                    Унесли…

Эдмонд

             Как странно… Ты не понимаешь, Гонвил:
             она всегда ходила в темном… Стелла —
             мерцающее имя в темном вихре.
             И унесли… Ведь это странно, – правда?..

Гонвил

             Садись, Эдмонд. Мне сладко, что чужая
             печаль в тебе находит струны… Впрочем,
             с моей женой ты, кажется, был дружен?

Эдмонд

             Как ты спокоен, Гонвил, как спокоен!..
             Как утешать тебя? Ты словно – мрамор:
             торжественное белое страданье…

Гонвил

             Ты прав, – не утешай. Поговорим
             о чем‐нибудь простом, земном. Неделю
             ведь мы с тобой не виделись. Что делал?
             О чем раздумывал?

Эдмонд

                                               О смерти.

Гонвил

                                                                    Полно!
             Ведь мы о ней беседовали часто.
             Нет – будем жить. В темницу заключенный
             за полчаса до казни – паука
             рассматривает беззаботно. Образ
             ученого пред миром.

Эдмонд

                                                       Говорил ты,
             что наша смерть —

Гонвил

                                                  – быть может, удивленье,
             быть может – ничего. Склоняюсь, впрочем,
             к последнему; но есть одно: крепка
             земная мысль: прервать ее стремленье
             не так легко…

Эдмонд

                                          Вот видишь ли, – я мучусь…
             Мне кажется порой: душа – в плену, —
             рыдающая буря в лабиринте
             гудящих жил, костей и перепонок.
             Я жить боюсь. Боюсь я ощущать
             под пальцами толчки тугие сердца,
             здесь – за ребром – и здесь, на кисти, – отзвук.
             И видеть, мыслить я боюсь – опоры
             нет у меня, – зацепки нет. Когда‐то
             я тихо верил в облачного старца,
             сидящего средь призраков благих.
             Потом в опустошительные книги
             качнулся я. Есть книги как пожары…
             Сгорело все. Я был один. Тянуло
             пустынной гарью сумрачных сомнений, —
             и вот, в дыму, ты, Гонвил, появился —
             большеголовый, тяжкий, напряженный,
             в пронзительно сверкающих очках,
             с распоротою жабой на ладони…
             Ты щипчиками вытащил за узел
             мои слепые слипшиеся мысли,
             распутал их, – и страшной простотой
             мои сомненья заменил… Наука
             сказала мне: «Вот – мир», – и я увидел
             ком земляной в пространстве непостижном —
             червивый ком, вращеньем округленный,
             тут плесенью, там инеем покрытый…
             И стала жизнь от этой простоты
             еще сложней. По ледяной громаде
             я заскользил. Догадки мировые —
             все, древние и новые, – о цели,
             о смысле сущего – все, все исчезли
             пред выводом твоим неуязвимым:
             ни цели нет, ни смысла; а меж тем
             я втайне знал, что есть они!.. Полгода
             так мучусь я. Бывают, правда, утра
             прозрачные, восторженно-земные,
             когда душа моя – подкидыш хилый —
             от солнца розовеет и смеется
             и матери неведомой прощает…
             Но, с темнотой, чудовищный недуг
             меня опять охватывает, душит:
             средь ужаса и гула звездной ночи
             теряюсь я; и страшно мне не только
             мое непониманье, – страшен голос,
             мне шепчущий, что вот еще усилье
             и все пойму я… Гонвил, ты любил
             свою жену?..

Гонвил

                                        Незвучною любовью,
             мой друг, – незвучной, но глубокой… Что же
             меня ты спрашиваешь?

Эдмонд

                                                              Так. Не знаю…
             Прости меня… Не надо ведь о мертвых
             упоминать… О чем мы говорили?
             Да, – о моем недуге: я боюсь
             существовать… Недуг необычайный,
             мучительный, – и признаки его:
             озноб, тоска и головокруженье.
             Приводит он к безумию. Лекарство,
             однако, есть. Совсем простое. Гонвил,
             решил я умереть.

Гонвил

                                                Похвально. Как же
             ты умереть желаешь?

Эдмонд

                                                    Дай мне яду.

Гонвил

             Ты шутишь?

Эдмонд

                                       Там, вон там, в стене, на полке,
             за черной занавеской, – знаю, знаю, —
             стоят, блестят наполненные склянки,
             как разноцветные оконца – в вечность…

Гонвил

             …Иль в пустоту. Но стой, Эдмонд, послушай, —
             кого‐нибудь ведь любишь ты на свете?
             Иль, может быть, любовью ты обманут?

Эдмонд

             Ах, Гонвил, знаешь сам!.. Друзья мои
             дивятся все и надо мной смеются,
             как, может быть, цветущие каштаны
             над траурным смеются кипарисом.

Гонвил

             Но в будущем… Как знать? На перекрестке…
             нечаянно… Есть у тебя приятель —
             поэт: пусть скажет он тебе, как сладко
             над женщиной задумчивой склоняться,
             мечтать, лежать с ней рядом, – где‐нибудь
             в Венеции, когда в ночное небо
             скользит канал серебряною рябью
             и, осторожно, черный гриф гондолы
             проходит по лицу луны…

Эдмонд

                                                               Да, – правда,
             в Италии бывал ты, и оттуда
             привез —

Гонвил

                                – жену…

Эдмонд

                                                    Нет, – сказочные смерти,
             играющие в полых самоцветах…
             Я, Гонвил, жду… Но что же ты так смотришь,
             гигантский лоб наморщив? Гонвил, – жду я,
             ответь же мне! Скорее!

Гонвил

                                                             Вот беспечный!
             Ведь до того, как друга отравлять,
             мне нужно взвесить кое‐что, – не правда ль?

Эдмонд

             Но мы ведь выше дружбы – и одно
             с тобою чтим: стремленье голой мысли…
             А! Просветлел… Ну что же?

Гонвил

                                                                      Хорошо,
             согласен я, согласен… Но поставлю
             условие: ты должен будешь выпить
             вот здесь, при мне. Хочу я росчерк смерти
             заметить на твоем лице. Сам знаешь,
             каков твой друг: он, как пытливый Плиний,
             смотреть бы мог в разорванную язву
             Везувия, пока бы, вытекая,
             гной огненный шипел и наступал…

Эдмонд

             Изволь… Но только…

Гонвил

                                                          Или ты боишься,
             что свяжут смерть твою со смертью… Стеллы?

Эдмонд

             Нет, – о тебе я думал. Вот что! Дай мне
             чернил, бумаги. Проще будет.
(Пишет.)
                                                                          Слышишь,
             перо скрипит, как будто по листу
             гуляет смерть костлявая…

Гонвил

                                                                    Однако!
             Ты весел…

Эдмонд

                                      Да… Ведь я свою свободу
             подписываю… Вот… Я кончил. Гонвил,
             прочти.

Гонвил

(читает про себя)
                               «Я умираю – яд – сам взял —
             сам выпил…» Так.

Эдмонд

                                                  Теперь давай; готов я…

Гонвил

             Не вправе я удерживать тебя.
             Вот – пузырек. Он налит зноем сизым,
             как утро флорентийское… Тут старый
             и верный яд. В четырнадцатом веке
             его совали герцогам горячим
             и пухлым старцам в бархате лиловом.
             Ложись сюда. Так. Вытянись. Он сладок
             и действует мгновенно, как любовь.

Эдмонд

             Спасибо, друг мой… Жил я тихо, просто,
             а вот не вынес страха бытия…
             Спасаюсь я в неведомую область.
             Давай же мне; скорей…

Гонвил

                                                             Эдмонд, послушай, —
             быть может, есть какая‐нибудь тайна,
             которую желал бы ты до смерти…

Эдмонд

             Я тороплюсь… Не мучь меня…

Гонвил

                                                                           Так пей же!

Эдмонд

             Прощай. Потом – плащом меня накроешь.

Действие второе

Та же комната. Прошло всего несколько мгновений.

Эдмонд

             Смерть… Это – смерть. Вот это – смерть…
(Медленно привстает.)
                                                                                                    В тумане
             дрожит пятно румяное… Иначе
             быть не могло… О чем же я при жизни
             тревожился? Пятно теперь яснее.
             Ах! Это ведь пылающий провал
             камина… Да, – и отблески летают.
             А там в углу – в громадном смутном кресле —
             кто там сидит, чуть тронутый мерцаньем?
             Тяжелый очерк выпуклого лба;
             торчащая щетина брови; узел
             змеиных жил на каменном виске…
             Да полно! Узнаю! Ведь это…

Человек в кресле

                                                                       Эхо
             твоих предсмертных мыслей…

Эдмонд

                                                                    Гонвил, Гонвил, —
             но как же так? Как можешь ты быть здесь, —
             со мною, в смерти? Как же так?..

Гонвил

                                                                               Мой образ
             продлен твоею памятью за грань
             земного. Вот и все.

Эдмонд

                                                      …Но как же, Гонвил:
             вот комната… Все знаю в ней… Вон – череп
             на фолианте; вон – змея в спирту,
             вон – скарабеи в ящике стеклянном,
             вон – брызги звезд в окне, – а за окном, —
             чу! слышишь, – бьют над городом зубчатым
             далекие и близкие куранты;
             скликаются, – и падает на дно
             зеркальное червонец за червонцем…
             Знакомый звон… И сам я прежний, прежний, —
             порою только странные туманы
             проходят пред глазами… Но я вижу
             свои худые руки, плащ и сборки
             на нем, – и даже вот – дыру: в калитку
             я проходил, – плащом задел цветок
             чугунный на стебле решетки… Странно, —
             все то же, то же…

Гонвил

                                                   Мнимое стремленье,
             Эдмонд… Колеблющийся отзвук…

Эдмонд

                                                                                    Так!
             Я начинаю понимать… Постой же,
             постой, я сам…

Гонвил

                                             …Жизнь – это всадник. Мчится.
             Привык он к быстроте свистящей. Вдруг
             дорога обрывается. Он с края
             проскакивает в пустоту. Ты слушай,
             внимательно ты слушай! Он – в пространстве,
             над пропастью, – но нет еще паденья,
             нет пропасти! Еще стремленье длится,
             несет его, обманывает; ноги
             еще в тугие давят стремена,
             глаза перед собою видят небо
             знакомое. – Хоть он один в пространстве,
             хоть срезан путь… Вот этот миг, – пойми,
             вот этот миг. Он следует за гранью
             конечною земного бытия:
             скакала жизнь, в лицо хлестала грива,
             дул ветер в душу – но дорога в бездну
             оборвалась, – и чем богаче жизнь,
             чем конь сильней —

Эдмонд

                                                     – тем явственней, тем дольше
             свист в пустоте, свист и размах стремленья,
             не прерванного роковым обрывом, —
             да, понял я… Но – пропасть, как же пропасть?

Гонвил

             Паденье неизбежно. Ты внезапно
             почувствуешь под сердцем пустоту
             сосущую, и, завертевшись, рухнет
             твой мнимый мир. Успей же насладиться
             тем, что унес с собою за черту.
             Все, что знавал, что помнишь из земного, —
             вокруг тебя и движется земными
             законами, знакомыми тебе.
             Ведь ты слыхал, что раненый, очнувшись,
             оторванную руку ощущает
             и пальцами незримыми шевелит?
             Так мысль твоя еще живет, стремится, —
             хоть ты и мертв: лежишь, плащом покрытый;
             сюда вошли; толпятся и вздыхают;
             и мертвецу подвязывают челюсть…
             А может быть, и больший срок прошел —
             ведь ты теперь вне времени… Быть может,
             на кладбище твой Гонвил смотрит молча
             на плоский камень с именем твоим.
             Ты там, под ним, в земле живой и сочной;
             уста гниют, и лопаются мышцы,
             и в трещинах, в глубокой черной слизи
             шуршат, кишат белесые личинки…
             Не все ль равно? Твое воображенье,
             поддержанное памятью, привычкой,
             еще творит. Цени же этот миг,
             благодари стремительность разбега…

Эдмонд

             Да, мне легко… Покойно мне. Теперь
             хоть что‐нибудь я знаю точно, – знаю,
             что нет меня. Скажи, мое виденье,
             а если я из комнаты твоей —
             стой! сам скажу: куранты мне напели:
             все будет то же, встречу я людей,
             запомнившихся мне. Увижу те же
             кирпичные домишки, переулки,
             на площади – субботние л<о>тки
             и циферблат на ратуше. Узнаю
             лепные, величавые ворота;
             в просвете – двор широкий, разделенный
             квадратами газона; посередке
             фонтан журчащий в каменной оправе
             и на стенах пергаментных кругом
             узорный плющ; а дальше – снова арка,
             и в небе стрелы серого собора,
             и крокусы вдоль ильмовых аллей,
             и выпуклые мостики над узкой
             земною рéчонкой, – все узнаю, —
             а на местах, мной виденных не часто
             ил<ь> вовсе не замеченных, – туманы,
             пробелы будут, как на старых картах,
             где там и сям стоит пометка: Terra
             incognita⁹. Скажи мне, а умерших
             могу я видеть?

Гонвил

                                          Нет. Ты только можешь
             соображать, сопоставлять явленья
             обычные, понятные, земные, —
             ведь призраков ты не встречал при жизни…
             Скажи, кого ты вызвать бы хотел?

Эдмонд

             Не знаю…

Гонвил

                                   Нет, подумай…

Эдмонд

                                                                   Гонвил, Гонвил,
             я что‐то вспоминаю… что‐то было
             мучительное, смутное… Постой же,
             начну я осторожно, потихоньку, —
             я дома был, – друзья ко мне явились,
             к дубовому струился потолку
             из трубок дым, вращающийся плавно.
             Все мелочи мне помнятся: вино
             испанское тепло и мутно рдело.
             Постой… Один описывал со вкусом,
             как давеча он ловко ударял
             ладонью мяч об каменные стенки;
             другой втыкал сухие замечанья
             о книгах, им прочитанных, о цифрах
             заученных – но желчно замолчал,
             когда вошел мой третий гость – красавец
             хромой, – ведя ручного медвежонка
             московского, – и цепью зверь ни разу
             не громыхнул, пока его хозяин,
             на стол поставив локти и к прозрачным
             вискам прижав манжеты кружевные,
             выплакивал стихи о кипарисах.
             Постой… Что было после? Да, вбежал
             еще один – толстяк в веснушках рыжих —
             и сообщил мне на ухо с ужимкой
             таинственной… Да, вспомнил все! Я несся,
             как тень, как сон, по переулкам лунным
             сюда, к тебе… Исчезла… как же так?..
             …она всегда ходила в темном. Стелла…
             мерцающее имя в темном вихре,
             души моей бессонница…

Гонвил

                                                               Друг друга
             любили вы?..

Эдмонд

                                        Не знаю, было ль это
             любовью или бурей шумных крыльев…
             Я звездное безумие свое,
             как страшного пронзительного бога
             от иноверцев, от тебя – скрывал.
             Когда порой в тиши амфитеатра
             ты взмахивал крылатым рукавом,
             чертя скелет на грифеле скрипучем,
             и я глядел на голову твою,
             тяжелую, огромную, как ноша
             Атланта, – странно было думать мне,
             что ты мою бушующую тайну
             не можешь знать… Я умер – и с собою
             унес ее. Ты так и не узнал…

Гонвил

             Как началось?..

Эдмонд

                                             Не знаю. Каждый вечер
             я приходил к тебе. Курил, и слушал,
             и ждал, томясь, – и Стелла проплывала
             по комнате, и снова возвращалась
             к себе наверх по лестнице витой,
             а изредка садилась в угол с книгой,
             и призрачная пристальность была
             в ее молчаньи. Ты же, у камина
             проникновенно пальцами хрустя,
             доказывал мне что‐нибудь, – «Systema
             Naturae»¹⁰ сухо осуждал… Я слушал.
             Она в углу читала, и когда
             страницу поворачивала, в сердце
             моем взлетала молния… А после,
             придя домой, – пред зеркалом туманным
             я длительно глядел себе в глаза,
             отыскивал запечатленный образ…
             Затем свечу, шатаясь, задувал,
             и до утра мерещилось мне в бурях
             серебряных и черных сновидений
             ее лицо склоненное, и веки
             тяжелые, и волосы ее,
             глубокие и гладкие, как тени
             в ночь лунную; пробор их разделял,
             как бледный луч, и брови вверх стремились
             к двум облачкам, скрывающим виски…
             Ты, Гонвил, управлял моею мыслью;
             отчетливо и холодно. Она же
             мне душу захлестнула длинным светом
             и ужасом немыслимым… Скажи мне,
             смотрел ли ты порою, долго, долго,
             на небеса полночные? Не правда ль,
             нет ничего страшнее звезд?

Гонвил

                                                                     Возможно —
             но продолжай. О чем вы говорили?

Эдмонд

             …Мы говорили мало… Я боялся
             с ней говорить. Был у нее певучий
             и странный голос. Английские звуки
             в ее устах ослабевали зыбко.
             Слова слепые плыли между нами,
             как корабли в тумане… И тревога
             во мне росла. Душа моя томилась:
             там бездны раскрывались, как глаза…
             Невыносимо сладостно и страшно
             мне было с ней, и Стелла это знала.
             Как объясню мой ужас и виденья?
             Я слышал гул бесчисленных миров
             в ее случайных шелестах. Я чуял
             в ее словах дыханье смутных тайн,
             и крики, и заломленные руки
             неведомых богов! Да, – шумно, шумно
             здесь было, Гонвил, в комнате твоей,
             хоть ты и слышал, как скребется мышь
             за шкафом, и как маятник блестящий
             мгновенья костит… Знаешь ли, когда
             я выходил отсюда, ощущал я
             внезапное пустынное молчанье,
             как после оглушительного вихря!..

Гонвил

             Поторопи свое воспоминанье,
             Эдмонд. Кто знает, может быть, сейчас
             стремленье жизни мнимое прервется, —
             исчезнешь ты, и я – твой сон – с тобою.
             Поторопись. Случайное откинь,
             сладчайшее припомни. Как признался?
             Чем кончилось признанье?

Эдмонд

                                                                     Это было
             здесь, у окна. Мне помнится, ты вышел
             из комнаты. Я раму расшатал,
             и стекла в ночь со вздохом повернули.
             Все небо было звездами омыто,
             и в каменном туманном переулке,
             рыдая, поднималась тишина.
             И в медленном томленьи я почуял,
             что кто‐то встал за мною. Наполнялась
             душа волнами шума, голосами
             растущими. Я обернулся. Близко
             стояла Стелла. Дико и воздушно
             ее глаза в мои глядели, – нет,
             не ведаю, – глаза ли это были
             иль вечность обнаженная… Окно
             за нами стукнуло, как бы от ветра…
             Казалось мне, что, стоя друг пред другом,
             громадные расправили мы крылья,
             и вот концы серпчатых крыльев наших, —
             пылающие длинные концы —
             сошлись на миг… Ты понимаешь, – сразу
             отхлынул мир; мы поднялись; дышали
             в невероятном небе, – но внезапно
             она одним движеньем темных век
             пресекла наш полет, – прошла. Открылась
             дверь дальняя, мгновенным светом брызнув,
             закрылась… И стоял я весь в дрожаньи
             разорванного неба, весь звенящий,
             звенящий…

Гонвил

                                      Так ли? Это все, что было,
             один лишь взгляд?

Эдмонд

                                                   Когда бы он продлился,
             душа бы задохнулась. Да, мой друг, —
             один лишь взгляд. С тех пор мы не видались.
             Ты помнишь ведь – я выбежал из дома,
             ты из окна мне что‐то крикнул вслед.
             До полночи по городу я бредил,
             со звездами нагими говорил…
             Все отошло. Не выдержал я жизни,
             и вот теперь —

Гонвил

                                     Довольно!

Эдмонд

                                                            – я за гранью
             теперь, – и все, что вижу —

Гонвил

                                                                     Я сказал:
             довольно!

Эдмонд

                                    Гонвил, что с тобой?..

Гонвил

                                                                                  Я долго
             тебя морочил – вот и надоело…
             Да, впрочем, ты с ума сошел бы, если
             я продолжал бы так шутить… Не яду
             ты выпил – это был раствор безвредный:
             он, правда, вызывает слабость, смутность,
             колеблет он чувствительные нити,
             из мозга исходящие к глазам, —
             но он безвреден… Вижу, ты смеешься?
             Ну что ж, я рад, что опыт мой тебе
             понравился…

Эдмонд

                                           Ах, милый Гонвил, – как же
             мне не смеяться? Посуди. Ведь – это
             я сам сейчас придумываю, сам!
             Играет мысль моя и ткет свободно
             цветной узор из жизненных явлений,
             из случаев нежданных – но возможных,
             возможных, Гонвил!

Гонвил

                                                        Это бред… Очнись!
             Не думал я… Как женщина, поддался…
             Поверь, – ты так же жив, как я, и вдвое
             живуче…

Эдмонд

                                Так! Не может быть иначе!
             В смерть пролетя, моя живая мысль
             себе найти старается опору, —
             земное объясненье… Дальше, дальше,
             я слушаю…

Гонвил

                                    Очнись! Мне нужно было,
             чтоб спотыкнулся ты, весь ум, всю волю
             я приложил… Сперва не удавалось, —
             уж мыслил я: «В Милане мой учитель
             выкалывал глаза летучей мыши —
             затем пускал – и все же при полете
             она не задевала тонких нитей,
             протянутых чрез комнату: быть может,
             и он мои минует нити». Нет!
             Попался ты, запутался!..

Эдмонд

                                                                      Я знаю,
             я знаю все, что скажешь! Оправдать,
             унизить чудо – мысль моя решила.
             Но подожди… в чем цель была обмана?
             А, понял! Испытующая ревность
             таилась под личиной ледяной…
             Нет, – погляди, как выдумка искусна!
             Напиток тот был ядом в самом деле,
             и я в гробу, и все кругом – виденье, —
             но мысль моя лепечет, убеждает:
             нет, нет, – раствор безвредный! Он был нужен,
             чтоб тайну ты свою открыл. Ты жив,
             и яд – обман, и смерть – обман, и даже —

Гонвил

             – А если я скажу тебе, что Стелла
             не умерла?

Эдмонд

                                   Да! Вот она – ступень
             начальная… Ударом лжи холодной
             ты вырвать мнил всю правду у любви.
             Подослан был тот, рыжий, твой приятель,
             ты мне внушил – сперва чужую смерть,
             потом – мою, – чтоб я проговорился.
             Так, кончено: подробно восстановлен
             из сложных вероятностей, из хитрых
             догадок, из обратных допущений
             знакомый мир… Довольно, не трудись, —
             ведь все равно ты доказать не можешь,
             что я не мертв и что мой собеседник
             не призрак. Знай, – пока в пустом пространстве
             еще стремится всадник, – вызываю
             возможные виденья. На могилу
             слетает цвет с тенистого каштана.
             Под муравой лежу я, ребра вздув,
             но мысль моя, мой яркий сон загробный,
             еще живет, и дышит, и творит.
             Постой, – куда же ты?

Гонвил

                                                          А вот сейчас
             увидишь…
(Открывает дверь на лестницу и зовет.)
                                  Стелла!..

Эдмонд

                                                    Нет… не надо… слушай…
             мне почему‐то… страшно… Не зови!
             Не смей! Я не хочу!..

Гонвил

                                                       Пусти, – рукав
             порвешь… Вот сумасшедший, право…
(Зовет.)
                                                                                          Стелла!..
             А, слышит: вниз по лестнице легко
             шуршит, спешит…

Эдмонд

                                             Дверь, дверь закрой! Прошу я!
             Ах, не впускай. Дай продумать… Страшно…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Nabokov V. The Waltz Invention. N.Y.: Phaedra, 1966.

Вернуться

2

Nabokov V. The Man from the USSR and Other Plays. San Diego et al.: Bruccoli Clark – Harcourt Brace Jovanovich, 1984.

Вернуться

3

Опубликованы в издании: Набоков В. Трагедия господина Морна. Пьесы. Лекции о драме / Сост., вступ. ст., примеч. А. Бабикова. СПб.: Азбука-классика, 2008. Перевод А. Бабикова и С. Ильина.

Вернуться

4

Бойд Б. Владимир Набоков. Американские годы. Биография. СПб.: Симпозиум, 2010. С. 771.

Вернуться

5

Nabokov V. Selected Letters. 1940–1977 / Ed. by D. Nabokov and M.J. Bruccoli. N.Y.: Harcourt Brace Jovanovich – Bruccoli, Clark, Layman, 1989. P. 475. Об истории создания и публикации «Трагедии господина Морна» см. заметку «От редактора» и комментарии в издании: Набоков В. Трагедия господина Морна / Сост., заметка, коммент. А. Бабикова. М.: АСТ: Corpus, 2024.

Вернуться

6

Nabokov V. Lolita: A Screenplay. N.Y.: McGraw-Hill, 1974. Русский перевод: Набоков В. Лолита. Сценарий / Вступ. ст., перевод, примеч. А. Бабикова. СПб.: Азбука, 2010.

Вернуться

7

Набоков В. Пьесы / Сост., вступ. ст. и коммент. Ив. Толстого. М.: Искусство, 1990.

Вернуться

8

Уходит (англ.).

Вернуться

9

Неизвестная земля (лат.), термин картографии.

Вернуться

10

«Система природы» (лат.).

Вернуться