Арабель Моро
Искупление пороком

В стране Ксанад благословенной

Дворец построил Кубла Хан,

Где Альф бежит, поток священный,

Сквозь мглу пещер гигантских, пенный,

Впадает в сонный океан.

На десять миль оградой стен и башен

Оазис плодородный окружен,

Садами и ручьями он украшен.

В нём фимиам цветы струят сквозь сон,

И древний лес, роскошен и печален,

Блистает там воздушностью прогалин.

Но между кедров, полных тишиной,

Расщелина по склону ниспадала.

О, никогда под бледною луной

Так пышен не был тот уют лесной,

Где женщина о демоне рыдала.

Пленительное место! Из него,

В кипенье беспрерывного волненья,

Земля, как бы не в силах своего

Сдержать неумолимого мученья,

Роняла вниз обломки, точно звенья

Тяжелой цепи: между этих скал,

Где камень с камнем бешено плясал,

Рождалося внезапное теченье,

Поток священный быстро воды мчал,

И на пять миль, изгибами излучин,

Поток бежал, пронзив лесной туман,

И вдруг, как бы усилием замучен,

Сквозь мглу пещер, где мрак от влаги звучен,

В безжизненный впадал он океан.

И из пещер, где человек не мерял

Ни призрачный объем, ни глубину,

Рождались крики: вняв им, Кубла верил,

Что возвещают праотцы войну.

Сэмюэль Тэйлор Кольридж¹

Глава 1

Начнём с того, что я умерла. Многие души, что окружали и окружают меня с тех пор, как я преступила порог жизни, утверждают, что почти не помнят того, как умерли, и что последовало в первые минуты за этим. Но я помню. Я помню всё, что произошло в тот день, в мельчайших подробностях. Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я оказалась здесь, но последние часы, последние минуты и секунды своей жизни я продолжаю помнить так же ясно, словно бы это произошло только вчера. Каждой клеточкой тела я ощущаю ту боль, что предшествовала моей смерти. Нет, не физическую боль я сейчас имею в виду. Сожжение на костре – это ужасная смерть, причиняющая немалые страдания телу, но всё же они никоим образом не могут сравниться с той болью, что переполняла мою душу в момент, когда она покидала тело.

Я предала друга. Единственного друга. Хуже того, я разбила сердце тому, кто искренне любил меня и к кому я сама была не менее искренне привязана.

Моя душа пребывала в Раю, но воспоминания о последних днях жизни терзали её не хуже адовых наказаний. Как я уже сказала, мне сложно оценить то количество времени, которое я провела в этих благословенных землях. Здесь, в Раю, понятие времени совершено исчезает. Дни тут не сменяют ночи, а яркое тёплое солнце не заходит ни на миг. В райских землях не бывает туч и нет дождей, но местная растительность бурно процветает, питаясь соками самой Земли.

Рай, где оказываются души умерших зверей и праведных людей, несколько отличается от того, что я представляла себе в бытность жизни. Отчего-то я полагала, что в Раю человек должен получить всё то, чего ему не доставало при жизни. Например, если он много голодал, то в мире мёртвых получит разнообразную пищу, или же, если страдал от холода, то в Раю станет греться в тёплых лучах солнца. Всё это, конечно, так, но всё же не совсем. Дело в том, что в Раю никто не подразделяется по типу перенесенных страданий. Все здесь живут в абсолютном равенстве и единении с природой. Люди тут ничем не отличаются от простых животных. Мы едим то, что дает нам природа, проводим время за песнями, играми и созерцаниями красот, подаренных Богом. При жизни многие из нас не поверили бы в то, что этого вполне достаточно и что на самом деле человеку для счастья не нужны ни золото, ни драгоценные камни, ни дома или дорогие одеяния. Ничего этого нет в Раю, и всё же души людей тут обретают истинное счастье.

Наверное, и я была здесь счастлива. Я не испытывала страданий, и у меня имелось всё, чего бы мне ни хотелось. И всё же, в отличие от большинства обитающих в Раю душ, я не способна была постичь до конца всеобщую гармонию этих земель. Часто я, ускользая от игр и песнопений, коим так любят предаваться обитатели Рая, бродила в одиночестве вдоль Священной Реки. Шум её вод, казалось, заглушал терзавшие меня мысли, а влажный, будто бы пропитанный целебным эфиром воздух давал успокоение. Гуляя там, я нередко размышляла о том, что эти бурные потоки не просто дают жизнь обитателям Рая, но, стремительно вырываясь за пределы благословенных земель, несут свои священные воды сквозь мир Чистилища в пустынные, горячие земли Ада. Тогда я падала на колени и касалась воды в надежде на то, что река услышит и запомнит мою грусть, а затем передаст её, как весточку, старому другу, страдавшему где-то там, в самом сердце Ада.

Священная река брала своё начало на вершине Божественной Скалы, как её называли обитатели Рая. В действительности это был высокий каменистый холм, одна из сторон которого, словно бы обвалившись, резко уходила вниз, открывая путь реке. На вершине у самой границы обрыва, сплетаясь корнями друг с другом, росли два Великих Древа: Древо Жизни и Древо Познания. Именно о последнем чаще всего вспоминают живые, когда хотят вести речь о первых людях и совершённом ими грехе. Оба этих Древа отличались от прочих растений, что произрастали в Раю, да и в мире живых. Широкие листья их мягко сияли в солнечном свете, а толстые, покрытые грубой тёмной корой стволы, казалось, не смогла бы обнять и сотня человек. Корни их, столь плотно сплетённые друг с другом, словно многочисленные когтистые конечности, выпирали из-под земли, и сквозь них из недр Рая бурлящим потоком пробивали путь воды Священной Реки.

Обитатели Рая, то ли страшась повторить грех прародителей и понести заслуженную кару, то ли не желая уходить далеко от насиженных мест, редко приближались к Великим деревьям. Меня же тянуло к ним постоянно. Мне нравилось подолгу сидеть, опершись спиной на их мощные шершавые стволы, и слушать шум священных вод, истекавших из земли совсем рядом. Это пусть и не отвлекало полностью от тяжелых дум, но хоть немного успокаивало течение мыслей.

Иногда я думала, правда ли, что Самаэль был здесь когда-то? Действительно ли он предлагал Еве вкусить запретные плоды Древа Познания? В такие минуты я с надеждой поднимала взор на ветви Древа, но не находила среди них ничего похожего на змею. Более того, ни на одной ветви ни Древа Жизни, ни Древа Познания я не видела ничего хотя бы отдалённо похожего на плоды. Это было странно, но я верила, что всему есть логическое объяснение. Возможно, после падения первых людей Господь сделал так, чтобы деревья эти больше никогда не могли приносить плоды. Быть может, на его месте я поступила бы именно так. Впрочем, я вряд ли могла бы сказать наверняка, каков он, умысел Божий.

Люди, живущие в Раю, приближены к Богу, но всё же никто из нас никогда не видел его воочию. Мы ощущаем его благодать, разливающуюся здесь повсюду, но если Бог хотел сказать что-то кому-нибудь из нас, то всегда посылал к нему своих вестников – ангелов.

Ангелы, хоть сами и не жили в предназначенном для людей Раю, но являлись здесь частыми гостями. Они не только приносили повеления Господа, но и встречали всех вновь прибывших в Рай. Когда я умерла, меня тоже встречали ангелы. Они вылетели навстречу из врат и помогли моей душе вознестись в эти благословенные земли, где я увидела многих знакомых при жизни людей.

Здесь, в Раю, я снова встретила маму и бабушку Марселлу. Я очень скучала по ним, когда была жива, и мне радостно было узнать, что здесь они обрели счастье. И всё же даже рядом с ними я никак не могла отдать себя гармонии этих мест. Снова и снова я возвращалась к тому, что произошло в день моей смерти. Сколько человек погибло тогда! Некоторых из них я постоянно вижу в Раю рядом с собой. Могла ли я изменить что-либо? Можно ли было заставить Самаэля не вмешиваться? Я хотела бы задавать себе именно эти вопросы, но отнюдь не они больше всего тревожили мою душу.

– И снова ты здесь, – сказала бабушка Марселла, приближаясь к Великому Древу. Я провела здесь много часов, и это, очевидно, встревожило старушку.

Здесь, в Раю, она, хоть и сохранив облик пожилой женщины, была живее и энергичнее, чем в те годы, что я знала её при жизни. А ещё здесь она была счастливее. Старушка нашла меня там же, где находила уже бессчётное число раз. Она села рядом, привалившись спиной к огромному стволу Великого Древа, и с минуту молча наблюдала за мерным течением вод Священной Реки.

– Ты снова думаешь о нём? – спросила бабушка Марселла.

Я кивнула в ответ, но не нашла в себе сил произнести это вслух. Даже сейчас я не могла признаться себе в том, что совершила ошибку. Да и ошибка ли это была? Любой здравомыслящий человек скажет мне, что я была права, когда отвергла предложение Дьявола. Но вправе ли я была разбивать ему сердце?

Он был моим самым преданным другом. Преданным… Мне всегда казалось странным это слово. Как будто тот, кто преданно относится к другому, самим этим словом обрекает себя на то, чтобы быть преданным. Почему эти два столь разных по значению слова столь близки в написании? Не в этом ли вселенский закон? Если желаешь отдать кому-то своё сердце, будь готов, что рано или поздно его разобьют. Преданный человек неминуемо окажется предан.

– Ты в Раю, золотушечка, – нежно взяв меня за руку, сказала старушка. Её прикосновение казалось тёплым и мягким, но всё же не таким, каким было при жизни. – Неужели ты хочешь посвятить всю вечность, отведённую твоей душе, помыслам о том несчастном дне? Не пора ли отпустить эти воспоминания?

– Он всего лишь хотел спасти меня, бабушка, – едва слышно прошептала я. Эти слова, произнесённые далеко не впервые, показались мне теперь какими-то абсурдными, и я нервно засмеялась. – Он ведь много раз мог заполучить мою душу, но не сделал этого. Даже не попытался. Он лишь хотел спасти меня от смерти.

Я вдруг почувствовала, что вот-вот заплачу, и замолчала. Когда мы плачем при жизни, то чувствуем боль внутри себя и слёзы на щеках. Но знает ли кто-нибудь о том, как плачет душа, давно покинувшая тело? Когда ты мёртв, слёзы физически не существуют, но это не мешает им обжигать душу, оставляя на ней глубокие шрамы, подобные рытвинам на сухой земле. Слезам не место в Раю, и всё же мне хотелось плакать.

Видя эту боль, старушка придвинулась ближе и крепко обняла меня. По-матерински прижав мою голову к своему плечу, она снова заговорила:

– Но ведь он – тот, кого Бог наш проклял и отправил коротать вечность в Аду. Он греховен, а ты чиста. Ты сделала правильный выбор, отдав свою душу Господу.

– Наверное, – тихо ответила я, снова выпрямившись и посмотрев в лицо старушке. – Но отчего-то мне всё время кажется, что я должна была поступить иначе. Пойми, он так одинок и так несчастен. Он открыл мне душу в надежде на доброту, а я вместо этого покинула его. Всё равно что предала. Я бросила его тогда, когда должна была поддержать. Он столько сделал для меня при жизни, и я чувствую, что поступила ужасно неблагодарно по отношению к нему.

– Только ли это вы чувствуете?

Голос, внезапно донёсшийся из-за Древа, напугал меня, так как я не предполагала, что рядом может находиться кто-то ещё. Спустя мгновение из-за огромного ствола Великого Древа вышел ангел. Я удивилась и смутилась его появлению. Смутилась я, потому что разговор наш был слишком личным и слишком опасным для земель Рая. Удивилась же я не собственно появлению ангела. Как я уже говорила, таковые в этих краях бывали ежедневно. Меня удивило то, что это был не просто ангел. Высокий, выше, чем самый большой человек, и статный, он поражал воображение красотой своего лика. За спиной у него были четыре белых расправленных крыла, по два с каждой стороны. Свободные одежды его сияли божественной белизной, а на золотом поясе висел тяжёлый меч с рукоятью из изумруда. Я знала, стоит этому мечу оказаться в руке своего владельца, как он тут же вспыхнет божественным пламенем. Ибо меч этот был пламенеющим, а ангел, владевший им, являлся Херувимом.

Он остановился в шаге от нас и выжидающе наклонил голову. Увидев его, мы замерли, так как впервые в жизни узрели столь приближенное к Богу создание. Старожилы Рая рассказывали, что Херувимы – самая малочисленная каста ангелов, но зато самая близкая к Богу.

– Прошу прощения за то, что напугал вас, – после непродолжительного молчания сказал Херувим.

Чтобы не столь сильно поражать нас своим величием, ангел собрал крылья и мягко присел на траву перед нами.

– Я невольно подслушал вашу беседу, – снова заговорил он. – Вы разговаривали о Самаэле, не правда ли?

– Да, – с некоторой тревогой ответила я и смутилась ещё сильнее, так как ни в коем случае не желала обсуждать свою странную связь с Дьяволом ни с кем, кроме бабушки Марселлы.

Херувим же, казалось, испытывал немалый интерес к этой теме. Я не знала, выискивал ли он грешников в Раю или пытался собрать новые сведенья для извечной борьбы света и тьмы, но я прекрасно видела то, что он не отпустит нас, пока не выведает всё, что ему нужно.

– Вы были знакомы? – осведомился Херувим, обращаясь преимущественно ко мне, так как из подслушанной беседы уже успел понять, что бабушка Марселла не имела знакомства с интересующим его объектом.

– Он был моим единственным другом!

Резкость моего ответа удивила не только ангела, но и меня саму. Скопившаяся за долгое время обида на саму себя возжелала выплеснуться наружу, но я, понимая, что время для этого было самое неподходящее, постаралась успокоиться. Я не верила в то, что Херувим мог желать добра Самаэлю, и не хотела своими необдуманными словами причинить ему ещё большие страдания. Поэтому я постаралась взять себя в руки и отвечать сдержаннее на вопросы божественного создания.

– Вы скучаете по нему? – спросил ангел.

Его слова прозвучали так мягко, что на секунду мне показалось, будто бы он и сам скорбит о Самаэле. Это открытие глубоко поразило меня, и я, до конца не осознавая этого, вдруг смягчилась.

– Мне жаль, что я причинила ему боль, – честно ответила я.

– Вы причинили? – услышав мои слова, Херувим очень удивился. Он наклонился вперед и попросил: – Расскажите мне.

– Я не могу… – ища поддержки и совета, я тревожно посмотрела на бабушку Марселлу, но лицо её не выражало ничего, кроме искреннего благоговения перед ангелом. Она была впечатлена его величием и вряд ли бы посоветовала мне что-нибудь иное, кроме как довериться ему.

Я устало вздохнула и вновь обратила взгляд к божественному посланцу. Быть может, и правда, стоит рассказать всё Херувиму, исповедовать свою душу, и пусть он решит, какое наказание ко мне применить. Вряд ли он сможет придумать что-нибудь хуже той бесконечной пытки самоистязания, которой я ежечасно изматывала сама себя.

– Всё довольно сложно, – сказала я. – Просто… Ох, как же это трудно! Просто он совсем не такой, каким его все считают. Он – лучше. Он – чище. Самаэль – не зло во плоти, просто он запутался. Потерялся. И мне кажется, что я могла бы помочь ему, но я…

– Но вы здесь, – закончил за меня Херувим.

– Но я здесь, – подтвердила я. – Я не пошла за ним, когда он звал, когда он нуждался во мне. Я предала его дружбу и причинила боль, которой он не заслуживал.

– Не говорите так.

В словах Херувима я вновь ощутила искреннюю скорбь. Он словно бы и сам страдал от моей боли. Хотя, возможно, боль у него была другой, но почему-то в это мгновение мне показалось, что чувства наши схожи. Я очень ясно ощутила то, что зря боялась его и что он не желает и не может желать зла ни мне, ни Самаэлю.

Несколько мгновений Херувим молчал, опустив взгляд на траву и углубившись в себя. Когда же он вновь заговорил, лицо его словно бы засияло и стало ещё красивее, если то было возможно.

– Позвольте мне проводить вас в одно место? – спросил он и, очевидно, боясь того, что я испугаюсь или не соглашусь, добавил: – Не бойтесь, там, куда я хочу вас отвести, нет ничего страшного. Вас ждут, и, я уверен, что там вы сможете обрести покой, коего не могли достигнуть прежде.

Я пожала плечами. Когда живёшь в Раю, быстро забываешь, что такое страх. Здесь вас не поджидают никакие неприятности и никто не может причинить вам вред. Херувим, конечно, обладал достаточными силами, чтобы сбросить меня в Ад. Но было ли это наказанием для меня? Возможно, я бы даже поблагодарила Бога за возможность объясниться с Самаэлем, пусть и на его территории.

Увидев моё согласие, Херувим встал и величественно протянул мне руку. Я с трепетом коснулась его ладони. Я была бесплотным духом, но его тело по сравнению с моим было ещё более бесплотным. Прикосновение ангела казалось приятным, необыкновенно окутывающим и лёгким. Он крепко прижал меня к себе, расправил крылья и в ту же секунду взмыл в небо.

Глава 2

Юная Эстер Хендрикс лежала в постели, по самую шею укрытая толстым шерстяным одеялом. Дыхание её было прерывистым и хриплым, а утомлённый, измученный взгляд бездвижно замер на тёмной точке плесени, видневшейся на желтоватом потолке комнаты. Много лет назад этот потолок, украшенный у стен грубой, отнюдь не изысканной лепниной, был побелен и являл собой если не красивое, то, по крайней мере, привлекательное для взгляда зрелище. Когда-то и стены этой комнаты, оплетённые теперь паутиной и покрытые толстым слоем пыли, внушали обитавшим здесь людям светлые чувства. Теперь же ни в этой комнате, ни в своей жизни они не видели ничего, кроме немого отчаяния и бесконечной боли.

Здесь жили двое: ссутуленный, худощавый старик и светловолосая девочка лет пяти на вид. Старика звали Винсент Баккер, или отец Винсент, как его по старой привычке величали послушники церкви, где он некогда служил настоятелем. Вот уже почти два года прошло с тех пор, как Винсент отказался от сего почетного звания, и с тех же пор душа его, равно как и квартира, в которой он жил, стала покрываться пылью и зарастать паутиной. Два года назад именно в этой комнате окончила своё существование его единственная дочь, мама малышки Эстер. Её звали Амилия, и у неё был рак. Болезнь пришла внезапно и оборвала жизнь молодой женщины. В день смерти Амилия почти не страдала, но сколько мучений претерпела она за месяцы, предшествовавшие кончине. В тот день, когда Бог призвал её к себе, Амилии должно было исполниться двадцать шесть лет.

Тремя годами ранее Бог забрал её мужа, Ремми Хендрикса. Это произошло спустя четыре месяца после рождения Эстер, в тот момент, когда Ремми возвращался домой после длительной командировки. Он очень торопился, так как соскучился по жене и надеялся скорее увидеть дочь. Ремми не видел их, казалось, уже целую вечность. Не увидел он и машину, появившуюся на дороге словно бы из ниоткуда. Бог забрал их всех: и Ремми, и тех двоих, что находились во второй машине.

Внучка старика Винсента так и не узнала своего отца. Мать часто показывала ей его фотоснимки, но девочка видела на них лишь совершенно незнакомого мужчину. Он подарил ей жизнь, но сколько должно пройти лет, прежде чем ребёнок сможет осознать важность подобного дара?

Супруга Винсента, добросердечная Гертин, покинула смертный мир ещё раньше, чем Амилия и Ремми. Бог забрал у старого священника почти всех, кого он любил. Проживший жизнь в глубоком смирении и искренней любви к Богу, Винсент никак не мог понять, за что тот мог забрать самую любящую из матерей, самую чистую из дочерей и самого верного из мужей. Старик с радостью отдал бы свою жизнь за каждого из них, но по какой-то причине Богу его жизнь была не нужна. Он словно испытывал Винсента, один за другим отбирая у него дорогих людей, а когда умерла Амилия, претерпевшая столько боли душа старика, наконец, сломалась.

Всю свою жизнь он учил людей верить в Бога и молиться о спасении душ, но, в конце концов, сам потерял веру. Смерть Амилии стала для него особенной раной. Глубокой, кровоточащей и незаживающей. Сразу после её похорон Винсент оставил сан. Своим прихожанам он объяснил это тем, что ему придется больше времени уделять осиротевшей внучке, которой тогда едва исполнилось три года. Это не было ложью, но всё же не являлось и полной правдой. При большом желании старик смог бы и воспитывать внучку, и хорошо управляться в церкви. Истинная же причина его ухода состояла в том, что на утро после похорон Амилии, войдя в церковь, Винсент вдруг ощутил абсолютную пустоту. Никогда прежде, как, впрочем, и никогда позже, он не был так одинок и так обессилен. Бог покинул Винсента в тот день, или, может быть, это он сам окончательно покинул Бога. Считал ли отец Винсент, что Бог предал его? Наверное, нет. Но старик был абсолютно уверен в том, что Господь, если он вообще существовал, поступил с ним незаслуженно жестоко. А ещё более незаслуженно и ещё более жестоко он поступил с теми, кого забрал.

С тех пор в доме Винсента поселилась грусть. Старик почти не убирался, не покупал ничего нового и редко приглашал гостей. Цветы, с такой любовью разведённые его дочерью, давно завяли, но он не нашёл в себе силы убрать их. Мёртвые стебли иссохли, но горшки, наполненные сухой, потрескавшейся землёй, всё ещё стояли на пыльных подоконниках, словно немые призраки прошлого, будоража тяжёлые воспоминания Винсента.

Отчаявшись из-за потерь, старик не возненавидел Бога, но разочаровался и усомнился. Он уже не верил ни во что, ничему не удивлялся, не имел никаких стремлений, а единственным его желанием было сделать так, чтобы маленькая Эстер выросла, ни в чём не нуждаясь.

– Как она сегодня?

Коба, соседка Винсента и давняя его подруга, вошла к нему без стука, как, впрочем, делала всегда с тех пор, как маленькая Эстер заболела. Болезнь внучки сильно подкосила старика, и Коба, всерьёз беспокоясь за его здоровье и разум, стала заходить каждый день. Она приносила еду и помогала Винсенту ухаживать за малышкой. Старик благодарно принимал её помощь в отношении внучки, но начинал сердиться, едва Коба заговаривала о помощи ему самому. А помощь ему была нужна, ведь старик почти ничего не ел, плохо спал и совсем не выходил на воздух, отчего стал больше походить на призрачную тень, чем на живого человека.

‒ Святой отец, ‒ несмотря на то, что Винсент уже давно не был священником, Коба по привычке продолжала обращаться к нему таким образом. – Вы спали сегодня?

Старик, сидевший в кресле у кровати Эстер, казалось, не слышал её слов. Он не спал, но и не бодрствовал. Он, словно статуя на церковной стене, бездвижно и почти безжизненно сторожил покой больной малышки. В этом странном состоянии Коба находила его ежедневно и уже не удивлялась ему. Печально вздохнув, она придвинула стул к креслу и, тихо сев рядом, взяла старика за руку. Его посеревшая ладонь в смуглых руках Кобы казалась ненастоящей, словно бы то была рука восковой куклы, сделанной неумелым мастером.

Прикосновение соседки заставило Винсента выйти из оцепенения. Он грустно посмотрел в карие глаза гостьи, но не произнёс ни слова. Коба вздохнула. Она не хуже старика знала, что надежды для девочки нет.

Коба, как, впрочем, и все соседи, очень любила малышку Эстер. Они назвали её девочка-солнце, так как малышка приносила радость всюду, где появлялась. Лишившись и отца, и матери, она не винила в своём горе никого. Эстер мечтала, как мечтают все дети её возраста, и жила так, как умеют жить только счастливейшие из людей. Как жаль, что и это существо, несущее в себе только добро и свет, должно было вскоре умереть.

– Врач уже приходил? – стремясь отогнать прочь печальные мысли, спросила Коба.

Старик кивнул и поморщился.

– Они ничего не делают, эти врачи.

Голос старика сейчас был скрипучим и неровным, временами он совсем пропадал, а затем вдруг резко появлялся, сопровождаемый неприятными визгливыми звуками. Эта перемена особенно пугала Кобу, которая хорошо помнила те времена, когда, приходя в церковь на проповедь Винсента, она заслушивалась бархатистостью и красотой его речи. Она всегда восхищалась им, и теперь ей было невыразимо тяжело видеть его духовное падение.

– Я слышала, что сейчас очень многие болеют, – вкрадчиво сказала женщина. – Говорят, что больницы переполнены, а врачи не справляются с наплывом заболевших. Мне говорили, что это обострение гриппа или что-то вроде.

Старик нервно дернулся и злобно фыркнул.

– Обострение лени у них, а не гриппа, – проворчал он. – Только и умеют, что отговорки придумывать. Хотели бы лечить, вылечили бы. А они не хотели! Они её забрали, сутки подержали и вернули обратно. Что от этого толку? Что толку от того, что эта медицинская сестра ходит сюда каждый день? Она только и ждёт, чтобы моя малышка поскорее померла да освободила её от хлопот…

Старик хотел добавить что-то ещё, но внезапно подступившие слёзы не дали ему закончить. Он, сотрясаясь от рыданий, закрыл лицо руками. Коба прижала старика к себе и тоже заплакала. Винсент был прав, но только отчасти. В нём говорило горе и обида, но, возможно, в глубине души он всё же понимал, что слова его были не вполне справедливы. Коба действительно слышала о том, что в город пришла эпидемия. Хоть правительство и средства массовой информации тщательно пытались скрывать это, но больницы действительно были переполнены, а медикаментов на всех заболевших не хватало. Как и Эстер, людей с проявившимися симптомами забирали в больницу, делали им необходимые анализы, а затем либо оставляли, либо возвращали домой. Последнее делалось в двух случаях: когда пациент мог поправиться сам, или когда у него уже не было надежд на выздоровление и, находясь в больнице, он бы только занимал место человека, которому ещё можно было помочь. Смутная надежда на то, что Эстер ещё сможет поправиться, умерла спустя день после её возвращения из больницы. Лихорадка всё равно что сжигала девочку изнутри. Лекарства, что прописали ей доктора, очень скоро перестали оказывать эффект, а те уколы, что ежедневно делала приходившая женщина-врач, лишь снимали боль и ослабляли мучения, но выздоровления не приносили.

– Вам бы поспать немного, святой отец, – сказала Коба, когда старик немного успокоился. – Давайте, я посижу часок-другой с Эстер, а вы отдохнете?

– Тебе что, своих дел мало? – вспыхнул старик. Он резко выпрямился и сердито посмотрел на соседку. – У тебя полный дом детей, иди и следи за ними. Незачем за мной ходить! Я сам тут справлюсь. Не маленький!

Коба устало вздохнула, но настаивать не стала. Она уже и не верила в то, что наступит такой день, когда этот гордый, ворчливый старик согласится принять чью-либо помощь.

– Я оставила рагу у вас на кухне, – сказала она, поднимаясь со стула. – Поешьте, как захотите, а я пойду. Ближе к вечеру, может быть, загляну ещё раз.

Старик кивнул, но ничего не ответил. Вместо этого он снова обратил взор на постель Эстер, тяжело выдохнул и замер, вновь обратившись в недвижимого стража умирающей малышки.

Глава 3

Шум вытекающей из крана воды, подобно хорошей медитации, давал отдых сознанию и помогал мыслям течь своим чередом. Так, по крайней мере, полагал сэр Томас Стаффорд. Он любил подолгу находиться в душе, мог, закрыв глаза и полностью отдавшись ощущениям, часами наслаждаться течением обжигающе горячей жидкости по своей коже. А вот лежать в ванной, даже наполненной ароматными солями и маслами, Стаффорд не любил. Стоячая вода не влекла его так, как течение, пусть даже и созданное искусственно. Он любил просто стоять под тонкими, колкими струями и размышлять. Именно здесь, в душе, сэр Томас и придумывал самые успешные свои проекты.

Сегодня же мысли Стаффорда были беспокойны. Он кое-что замыслил. Кое-что важное и грандиозное. Кое-что, что могло бы изменить всю его жизнь. Тревога сэра Томаса была вполне объяснима. Конечно, он нисколько не сомневался в том, что его задумка рано или поздно будет реализована, но правильное воплощение её зависело не только от него самого, и именно это больше всего беспокоило Стаффорда. Хочешь сделать что-то хорошо – делай это сам. Сэр Томас часто прибегал к сему принципу, но с тем, что он задумал теперь, справиться в одиночку было невозможно.

Утомлённо вздохнув, Стаффорд резким движением отключил воду и открыл стеклянные дверцы душевой. Как только шум воды прекратился, в ванной комнате стало очень тихо, и лишь откуда-то из-за стены доносились едва различимые звуки скрипки. Сэр Томас сразу же узнал «Geschichten aus dem Wienerwald» Иоганна Штрауса, ведь то был один из его любимых вальсов. Музыка вызвала удовлетворение Стаффорда, и он лениво улыбнулся, позволив терзавшей его прежде тревоге несколько отступить. Не торопясь вытираться и позволяя ещё горячим струйкам воды стекать прямо на пол, сэр Томас подошёл к запотевшему зеркалу и протер его ладонью. Из размытого отражения на него взглянул седеющий мужчина. Худощавый для своего возраста, он всё же был крепок и силён. Карие с зеленоватыми прожилками глаза, немного узковатые для истинного британца, казалось, всегда источали коварство. Лицо его тоже было узким, с отчётливо выраженными скулами и выдающимся вперед заострённым подбородком. В самом центре этого подбородка имелась довольно глубокая впадина, часто отвлекавшая на себя внимание собеседников сэра Томаса и за счёт этого дававшая ему возможность перехватить инициативу при ведении переговоров. Ресницы у Стаффорда были длинные, тёмные и густые, словно у женщины. Подобными женским были и его тонкие от природы брови. Причём одна бровь сэра Томаса всегда находилась чуть выше другой, что создавало у окружающих стойкое впечатление, будто бы Стаффорд им не доверяет. Впрочем, он, и правда, не доверял никому, кроме себя.

Не одеваясь и даже не пытаясь смахнуть с себя влагу, сэр Томас покинул ванную комнату и, двигаясь на звук скрипки, вошёл в ближайшую гостиную. Эта просторная комната была полна света, который лился не только из множества точечных светильников, встроенных в потолок, но и из огромного витражного окна, почти полностью занимавшего одну из стен. Скучая в отсутствии музыканта, прямо перед окном стоял чёрный рояль. Его покрытая лаком поверхность отражала яркое солнце, приумножая тем самым количество света в гостиной.

В стену слева от окна был встроен бар, перед которым находилась глянцево-белая стойка со стеклянной столешницей. Ощущая, как проникающие через окно тёплые лучи солнца испаряют влагу с его кожи, Стаффорд приятно потянулся, а затем подошёл к бару и, взяв с полки бокал, налил себе виски. Пригубив терпкую жидкость, сэр Томас удовлетворённо вздохнул. Тревога, казалось, полностью отступила, и, пожалуй, в этот момент он мог бы со всей уверенностью признать себя счастливым человеком.

Мелкие ворсинки ковра приятно щекотали голые ступни, пока Стаффорд шёл от бара к белому П-образному дивану, что занимал почти всё свободное пространство комнаты. Не выпуская бокал из рук, Стаффорд улегся на диван, подсунув под спину и голову две мягкие подушки, и, наконец, устремил взгляд на источник музыки.

Изумительные звуки творений Штрауса изливались из угла комнаты, где окружённая двумя мраморными статуями играла на скрипке молодая девушка. Обнажённая, она и сама была подобна статуе, сотворённой искусным мастером. Впрочем, отец её был отнюдь не скульптором, а всего лишь мелким торговцем, задолжавшим Стаффорду весьма крупную сумму денег. Конечно, для сэра Томаса сумма эта была не очень-то ощутима, и он, может быть, смог бы её простить старому торговцу, если бы вообще умел прощать. Вместо этого он решил проучить старика, заставив его юную дочь отрабатывать долг. Её миловидная внешность уже давно привлекала внимание сэра Томаса, а нежная творческая натура и очевидный музыкальный талант девушки будоражили в нём потаенные желания.

Щёки юной красавицы заметно покраснели от смущения при его появлении в гостиной, она потупила взор и на мгновение сбилась, но, будучи хорошим музыкантом, собралась с духом и продолжила играть. Стаффорд же нисколько не смущался ни её, ни своей наготы. Сэр Томас ещё не решил, что конкретно хочет получить от этой девушки. Пока ему доставляла удовольствие её прекрасная игра и то граничащее с паникой смущение, в которое она приходила, едва взглянув на него. Эта девушка была чем-то вроде символа чистоты в его обители порока, и сэр Томас не спешил его разрушать. Его забавляла добродетель сама по себе, и в особенности людские попытки следовать её пути. Сэр Томас знал об этом мире куда больше любого другого человека. Так, по крайней мере, считал он сам.

Несмотря на то, что сэр Томас Стаффорд никогда не признавал этого, но ему очень повезло с рождением. Семья его была весьма состоятельной. Отец, сэр Георг Стаффорд, имел титул и несколько имений в Великобритании, а также недвижимость во Франции и Италии. Он женился довольно поздно, но по любви. Правда, спустя десять лет брака узнал, что всё это время жена была ему неверна. Состоялся громкий развод, в результате которого Томас и его младший брат Ричард остались с отцом. Мать же, отсудив у мужа неплохое состояние, переехала жить во Францию.

Георг Стаффорд был не лучшим отцом. Жёсткий и холодный, он требовал от сыновей послушания во всём. Вероятно, он надеялся сотворить из них лучших представителей своего времени, вот только избранные им методы привели к одному единственному результату – оба сына возненавидели отца.

Томас был старше брата на пять лет и, понимая, что малыш слишком рано остался без матери, постарался стать для него лучшим братом. Томас заботился о нём, защищал от отца, дарил почти материнское тепло. Ричард, считая брата идеалом человека, во всём пытался подражать Томасу, которому, надо сказать, подобное искреннее почитание весьма льстило.

Удивительно, как меняет жизнь человека первое безнаказанное убийство. Томасу тогда было четырнадцать лет. Ещё пару лет назад он вышел из поры детства и, терзаемый подростковыми изменениями характера, никак не мог до конца осознать свои желания и стремления. В то лето он вместе с братом и отцом жил в загородном доме, что находился у южной границы Лондона. Отец постоянно отлучался по работе в город, отчего дети много времени были предоставлены сами себе. Погода стояла тёплая, посему они часто устраивали долгие совместные прогулки и пикники на природе. Время от времени братья общались с местными детьми, но всё же, ощущая себя много выше других по положению, тесной дружбы не заводили.

В одном из соседних домов жила одинокая женщина с маленьким сыном. Мальчику было около шести лет, но он отставал в развитии и поэтому совсем не имел друзей. Дети, не понимая, сторонились его, взрослым же и подавно не было дела до мальчишки. Но именно ему, этому жалкому, слабому созданию удалось всколыхнуть внутри Томаса те мысли и те чувства, о которых он не знал прежде. Жестокий план Томас вынашивал около недели, а затем, дождавшись очередного отъезда отца, решился воплотить его в жизнь. Ричард, которому тогда было всего девять лет, не осознавая до конца того, что они совершают, и лишь слепо следуя по стопам своего кумира, согласился помочь ему во всём. Обманом они заманили доверчивого мальчишку в брошенный дом, что находился на окраине поселения. Там они вдвоём долго, жестоко пытали несчастного мальчика, а затем убили, размозжив камнем его голову. Теперь уже никто не узнает, переживал ли о содеянном Ричард, но Томас навсегда запомнил тот день. Он называл его днём своего настоящего рождения.

Совершив первое убийство, Томас затаился. Поначалу он боялся, что его преступление раскроют, но даже после обнаружения тела мальчика никто из следователей не посмел и подумать на детей достопочтимого сэра Георга Стаффорда. И всё же, опасаясь возможных подозрений, Томас постарался вести довольно мирную жизнь. Время от времени он забавлял себя мелкими преступлениями вроде воровства и клеветы, но они не приносили ему такого удовольствия, какое он испытал при убийстве. Заметив же у сыновей малодостойные повадки, Георг Стаффорд решил усилить контроль за ними, а в особенности за Томасом. Он стал ещё жёстче обращаться со старшим сыном, часто наказывал его и даже бил. С каждым днём Томас всё сильнее ненавидел отца.

Ему было шестнадцать, когда однажды утром, проснувшись, Томас решил, что убьёт отца. В тот же день через давнего знакомого он раздобыл яд и стал ждать подходящего момента. Была поздняя осень. На зиму они всей семьёй перебрались в родовое поместье, и поэтому лишенный привычных дел старший Стаффорд сконцентрировал всё своё внимание на воспитании сыновей. Однажды вечером Томас и Ричард спрятались от отца, который весь день изводил их придирками и наставлениями. Ни минуты не сомневаясь, Томас изложил Ричарду свой план избавления от ненавистного родителя. Поначалу мальчик, которому тогда едва исполнилось одиннадцать лет, воспринял идею брата с воодушевлением. Он, так же как и Томас, ненавидел отца и мечтал освободиться от него. Обрадованный настроем Ричарда, Томас поручил ему прокрасться ночью в спальню отца и вылить яд в графин, из которого старый Стаффорд пил воду. Ричард взял у брата заветный флакон из голубоватого стекла и спрятал его в кармашке на груди. Ночью же, когда Томас пришёл разбудить его, мальчик вдруг передумал. Он притворился крепко спящим, а флакон положил так, что Томас не смог его отыскать в темноте.

На следующее утро Ричард старательно избегал брата. Он даже провёл некоторое время в кабинете с отцом, чтобы только не попадаться брату на глаза. Но тот всё же отыскал его. Томас был умнее, он прекрасно понимал, что брат всего лишь испугался. Поэтому, разыскав Ричарда, он заговорил с ним так, словно бы ничего не случилось. Это очень успокоило мальчика, и тот, забыв про свои опасения, согласился погулять с братом. Томас увел его к дальней границе поместья. Оба они любили приходить сюда время от времени, так как здесь, вдали от отца и прислуги, ощущали себя полностью свободными. Направляясь туда в тот день, Томас не планировал ничего плохого, он хотел лишь переговорить с братом без посторонних глаз, успокоить его и убедить в том, что всё, что они решили вчера, правильно и справедливо. Но Ричард оказался куда упорнее, чем мог предположить Томас. Он не мог превозмочь страх перед старым Стаффордом, не желал помогать Томасу, и, более того, испугавшись настойчивости брата, Ричард заплакал и сказал, что расскажет обо всём отцу. Томас вскипел. Гнев захватил его настолько, что он бросился на прежде горячо любимого брата, повалил его на землю и принялся душить. Томас отпустил Ричарда только тогда, когда почувствовал, что тело ребёнка под ним вдруг обмякло. Какое-то время Томас не мог осознать, что же произошло. Не понимая, как это случилось, он смотрел на лежавшее на земле тело брата. Неизвестно, какие именно эмоции он ожидал получить от подобного убийства, но, совершив его, Томас вдруг понял, что не чувствует ничего. Ни отчаяния, ни страха, ни гнева. Ничего. Совершить убийство любимого брата для него оказалось не труднее, чем позавтракать. Этот факт невероятно поразил Томаса, и когда же юноша до конца осознал его, то сразу же понял, что необходимо делать.

Недалеко от того места, где случилось непоправимое, находился старый колодец, которым на памяти Томаса не пользовались ни разу. Он полностью зарос травой, и трудно было поверить в то, что хоть кто-то из прислуги помнил о его существовании. Именно туда, в тот заброшенный колодец, юный Томас и скинул тело брата. Сделав это, он поспешил вернуться домой. При свете дня в комнате Ричарда Томас отыскал флакон с ядом. Не выпуская его из рук, молодой преступник пошёл в кабинет отца. Как раз в это время старший Стаффорд ненадолго вышел, чтобы дать указания прислуге по поводу скорого приезда одного из своих давних друзей. Это было как нельзя на руку Томасу. Снедаемый ожиданием расплаты, он почти что вбежал в кабинет отца. На небольшом столике у окна стояла приоткрытая бутылка виски. То была хорошо известная сыну слабость старшего Стаффорда. Томас быстро открыл бутылку, вылил в неё содержимое флакона до последней капли, снова закрыл бутылку и вышел из кабинета, оставшись незамеченным. Гость, которого ждал Георг Стаффорд, так и не застал его живым. Вместо чопорного главы семейства его встретила целая группа полицейских. Расследование смерти Георга Стаффорда длилось недолго. Яд, унесший жизнь главы семейства, быстро был обнаружен, не без стараний Томаса отравителем признали юного Ричарда, которого посчитали сбежавшим из дома. Обман Томаса облегчался ещё и тем, что несколько человек из числа прислуги видели Ричарда в кабинете отца в тот день, а вот о пребывании там Томаса никто и не догадывался. Ричарда объявили в розыск, искали долго, но всё-таки не нашли.

Так, несколько неожиданно для себя самого, шестнадцатилетний Томас превратился в единоличного владельца огромного состояния. Первое время юный Стаффорд, не желая привлекать к себе излишнее внимание общества, скрывал свои пагубные наклонности от знакомых и прислуги, но всё изменилось, когда четыре года спустя, отметив двадцатилетие, Томас решил устроить себе продолжительный тур по Европе. Развлекаясь на свойственный ему манер, он посетил много крупных и малых городов и, наконец, прибыл в Париж. Здесь он намеревался отыскать мать, которая, как он знал, переехала сюда сразу же после развода с отцом. Когда это случилось, Томасу шёл только седьмой год, он мало что понимал в жизни и отношениях и поэтому помнил мать, как женщину эффектную и желанную для мужчин, добрую и нежную с ним и Ричардом. Исчезнувшая из его жизни так давно, она оставалась неким идеалом в его мыслях, и поэтому, оказавшись в Париже, Томас не пожалел ни сил, ни средств, чтобы отыскать её.

Он нашёл мать, но не в богатых апартаментах и не в дорогом ресторане, как мог ожидать. Вот уже много лет она жила в убогой квартирке в старом, почти аварийном доме на краю города. То немалое состояние, что не без боя было отсужено ею у супруга, отца Томаса, она спустила в первые же два года. Какое-то время мать Томаса жила на содержании у своих многочисленных кавалеров, но, когда красота её под влиянием постоянных кутежей начала увядать, этот источник дохода оказался потерян. Она переехала в маленькую грязную квартиру, стала зарабатывать на жизнь чем придётся, водила дружбу с продажными женщинами, много пила и почти безостановочно курила.

Томас не сразу узнал её, когда увидел. Мать же признала в нём сына в первую секунду встречи. Она обрадовалась его визиту, а ещё больше вести о том, что бывший супруг её почил. Едва услышав эту новость, женщина уверилась в том, что любящий сын прибыл в Париж для того, чтобы забрать её обратно в мир богатства и благополучия. Томас же, начав поиски матери, ни на секунду не задумывался о такой возможности. Его интересовал лишь факт новой встречи, но длительное продолжение знакомства, а тем более возвращение её в семью Томас не рассматривал вовсе.

Найдя же свой идеал, который он выдумал и лелеял долгие годы, столь отвратительным и падшим, юный Стаффорд не на шутку рассердился. Бесстыдные намеки матери на то, что он должен заботиться о ней так же, как она некогда заботилась о нём, раздражали Томаса. Наконец, не выдержав этого мучения, он схватил нож, оставленный ею на столе после нарезания сыра, и вонзил его в спину матери, когда та на секунду отвернулась. Кровь родной матери омыла руки Томаса, и он, наконец, осознал то, кем является на самом деле. Больше он не желал скрывать свои наклонности. Грех стал его кредо. Поиск новых изощренных способов наслаждения стал его целью. Он перепробовал все возможные пороки. Обжорство, опьянение, похоть, убийство, обман, клевета, воровство и растление – он перепробовал всё, что было самого плохого, самого омерзительного на Земле.

Сначала Томас глотал пороки с жадностью новобранца, но постепенно стал более терпелив и искусен. Он превратил себя в настоящего гурмана грехов. Стаффорд был настойчив, коварен и умен. Он получал всё, что хотел, выходил безнаказанным из любого преступления и, наконец, сформировал вокруг себя огромную группировку столь же духовно низких лиц. Он называл их «Семья», а они звали его «Учитель».

– Учитель, к вам посетители.

Погрузившись в воспоминания, Стаффорд и не заметил, как в гостиную вошёл его помощник. Сэр Томас бросил печальный взгляд на обнажённую скрипачку, а затем ответил:

– Проводи их в мой кабинет, Дориан. Я скоро подойду.

Глава 4

Этим утром Тесса Верстратен ехала на работу в подавленном состоянии духа. Впрочем, это не было удивительным, так как в подобном настроении она пребывала вот уже несколько лет. Ей не нравилась ни работа, на которую она устроилась года три назад и которая почти не приносила ей дохода, ни та скучная, безрадостная жизнь, которой она жила после окончания трудового дня.

Тесса работала официанткой в небольшом заведении, специализирующемся по большей части на алкогольной продукции. Посетители обычно называли это место баром, но хозяин этого заведения, тяжеловесный и всегда потный Герард де Грот, предпочитал гордо именовать своё владение «рестораном крепких напитков».

Тесса Верстратен была одной из немногих официанток, кто задержался у де Грота надолго. Из-за тяжёлого нрава хозяина, а в особенности из-за того, что де Грот и сам был не прочь вкусить своей продукции, что, собственно, и делал ежедневно, большинство девушек, отработав у него месяц-другой и подыскав за это время место получше, уходило. Де Грот не препятствовал их исчезновению, так как прекрасно понимал, что платит своим подчинённым слишком мало. С другой стороны, платить больше он и не собирался, так как всегда мог найти себе работников из числа бедных студентов, имевших весьма скромные запросы. Опыт и качество работы при приёме сотрудника де Грота совершенно не интересовали, лишь бы у кандидата были руки и ноги, а также желание ими шевелить. Впрочем, Тесса презирала своего начальника не только за жадность и алкоголизм. Он был грубым, эгоистичным, озлобленным человеком, безгранично гордящимся своим заведением. При любом удобном случае де Грот подчёркивал, что сам создал своё дело, что никто ему не помогал и что только он и никто иной сможет научить человека достигать чего-либо в этой жизни. Впрочем, именно этой фразой всё его обучение и ограничивалось.

Тесса работала у де Грота уже больше трёх лет, но мысль об увольнении, появившаяся уже в первый рабочий день, не оставляла её ни на мгновение. Девушка с удовольствием распрощалась бы с господином де Гротом, если бы имела возможность куда-то уйти. Ей нужны были деньги, а значит, нужна была и работа. Умная, начитанная, образованная, Тесса не оставляла попытки найти новое место и время от времени посещала собеседования, но, к сожалению, всегда безрезультатно.

Около пяти лет назад девушка с отличием окончила юридический факультет и мечтала о том, чтобы проявить себя в этой сфере, но на пути её легло непреодолимое препятствие. Ещё в период поступления в университет Тессу о нём предупреждали многие, но она, будучи доброй, наивной девушкой, полагала тогда, что в деле юриста главное ум, а не внешность. Теперь же, увидев перед собой столько закрывающихся дверей, Тесса с горечью признавала, что это совсем не так. Внешность играла важную роль везде, и в особенности в работе юриста.

Молодая Тесса не была инвалидом и не имела никаких врождённых дефектов, как можно было бы подумать. История её была другой, но всё же безрадостной. Она родилась вполне обычным ребёнком. Её родители не были богаты, но имели всё, что им требовалось для жизни. Тесса росла здоровой и очень подвижной девочкой. Её пухлые щёчки и белые, слегка завивающиеся локоны приводили в умиление почти всех соседей. Несчастье случилось, когда ей шёл пятый год. В тот день они всей семьей приехали навестить бабушку, что жила в своём доме в пригороде. Тесса была крайне непоседливым ребенком, любила бегать и в моменты озорства никогда не смотрела под ноги. Гостя у бабушки, семья много времени проводила в саду. Мать с отцом помогали старушке в огороде, а Тесса играла неподалёку от них. Ждать, пока родители закончат дела, не самое весёлое занятие для ребёнка. В тот несчастный день Тесса, сидя на травяной куче, играла с куклой и ждала, когда взрослые освободятся от работ. Очень скоро спокойная игра наскучила активной девочке, и она решила побегать по тропинкам. В бабушкином саду было много ветвистых плодовых деревьев и пышных ягодных кустарников, и маленькая Тесса, бегая меж ними, представляла себя гуляющей по большому сказочному лесу. В тени ветвей ей чудились волшебные существа: феи, сидящие на плодах и болтающие маленькими ножками, причудливые лица добрых троллей, миниатюрные цветочные принцессы, раскачивающиеся на тонких паутинках, словно на качелях. Родители предупреждали Тессу, чтобы она смотрела под ноги, когда бегает по саду, но под ногами не было ничего интересного, тогда как наверху, среди зелёных листьев любопытного было так много. Никто уже и не вспомнит, на что конкретно засмотрелась Тесса, когда споткнулась о выступающий из земли корень и упала. Падение оказалось неудачным. Рядом находилась вкопанная в землю железная бочка с довольно острыми, неровными краями. Тесса упала на неё лицом, и ржавая металлическая стенка, пробив переносицу, впилась в милое лицо девочки. В последующие годы маленькая Тесса претерпела множество операций. Врачи восстановили ей способность дышать, но красоты или хотя бы привлекательности в её лице не осталось. Зато осталась обида. Обида на родителей, которые не смогли найти средств для того, чтобы нанять лучших врачей и сделать более современную операцию, и обида на людей в целом за то, что те не захотели принять её обезображенную внешность и не дали ей занять в обществе то место, которое она действительно заслуживала.

Из-за своей внешности в школьные годы Тесса претерпела много издевательств. Не одну ночь она проплакала, проклиная себя и своих обидчиков, но всё же продолжала оставаться хорошей девочкой. Она отлично училась и свято верила в то, что все её беды пройдут, едва она закончит школу. Отчасти так и случилось. Период обучения в университете оказался для неё довольно счастливым. У Тессы было мало друзей, но никто из знакомых не издевался и не смеялся над ней, что давало девушке надежду на светлое будущее. Училась она прилежно, хотя преподаватели редко отмечали её заслуги. Впрочем, ей и не надо было этого. Тесса хотела лишь поскорее отучиться и начать работать там, где, как ей казалось, могла бы помогать таким же отвергнутым людям, как она сама.

Отношения с противоположным полом у Тессы тоже не складывались. Она не была абсолютной одиночкой и иногда даже выбиралась с двумя-тремя подругами в ночной клуб, но отношения, начатые в подобных местах, не длятся долго. Тессу часто бросали, а ещё чаще она сама сторонилась мужчин. В последние же годы Тесса почти ни с кем не знакомилась и мало куда ходила. Все её подруги давно вышли замуж, и ей теперь не с кем было проводить время. Жизнь Тессы погрязла в рутине, и она сама уже не видела никакого смысла что-то в ней менять.

Двери ресторана крепких напитков де Грота были широко распахнуты. Время близилось к обеду, и на улице в этот час, как, впрочем, и все последние дни, стояла нестерпимая жара. Раскрытые двери бара явно сигнализировали о том, что едва пыхтевшая прежде система кондиционирования заведения де Грота снова дала сбой, а это значило, что внутри бара сейчас стояла духота, сравнимая разве что с жаром адских земель. Тесса, конечно же, никогда не была в Аду и не знала наверняка, насколько там душно и жарко, но ей очень нравилось подобное сравнение. Тем более, что ресторан крепких напитков уже давно казался девушке местом её собственного прижизненного наказания.

Не торопясь, Тесса вошла в распахнутые адские врата де Грота и остановилась на секунду, давая глазам перестроиться от яркого солнечного света улицы к тусклому освещению ресторана крепких напитков. Висевшая в центре зала замысловатая стеклянная люстра, явно не подходившая к общему интерьеру заведения и словно бы кричавшая о том, что место ей в самом дорогом ресторане города, но никак не в баре, не давала достаточно освещения. Других же источников света здесь не было. Де Грот особенно любил подчёркивать то, что полутьма придаёт его заведению загадочную атмосферу. На деле же Тессе было прекрасно известно, что хозяин просто экономил электричество.

За барной стойкой из потемневшего, местами подгнившего дуба никого не было. Железные краники бочонков с разливными напитками грустно поблескивали в свете люстры и, казалось, призывали кого-нибудь приоткрыть тайну скрываемых ими Бахусовых даров. На стенах, некогда выкрашенных в белый цвет, но теперь пожелтевших от скопившейся пыли, жира и прочих нечистот, висели сколоченные из небольших полосок дерева круги, которые, очевидно, должны были символизировать бочки для хранения спиртных напитков.

– О! Надо же какие люди!

Этот хриплый, неприятный голос донёсся из дальнего угла, где у низкорасположенного маленького пыльного окошка находился уединённый столик, давным-давно облюбованный близкими друзьями-собутыльниками де Грота. Несмотря на то, что рядом находилось окно, столик этот был самым плохо освещённым в заведении, впрочем, отсутствие света никогда не мешало товарищам де Грота находить свои бокалы. В этот час хозяин заведения находился там в компании трёх самых близких друзей. Было ещё только обеденное время, но все четверо уже успели порядком напиться.

Кроме собутыльников де Грота, в заведении в этот час находились и другие посетители. Больше половины столиков оказались заняты, и новенькая официантка по имени Марта едва справлялась с наплывом заказов. Марта была ещё студенткой. Она устроилась к де Гроту всего неделю назад, но уже успела пожалеть о своём решении. Сейчас она, дрожа и страшась поднять взгляд на хозяина, сновала между массивными деревянными столами, разнося напитки и собирая новые заказы посетителей. Тессе было искренне жаль эту скромную девушку.

Тем временем де Грот, звучно отрыгнув, тяжело поднялся из-за стола и, пошатываясь, направился к Тессе.

– Опаздываешь! Ух я тебе! – громогласно заявил он.

Дабы усилить видимость своего гнева, де Грот пригрозил девушке громадным кулаком и, будучи вдвое выше и шире Тессы, устрашающе навис над ней. Посетители в зале затихли, наблюдая за тем, что будет дальше. Де Грот, пытавшийся придать себе самый что ни на есть грозный вид, сильно шатался и, казалось, что он вот-вот упадёт на хрупкую девушку. Со стороны дальнего столика послышались громкий смех и подбадривающие восклицания. Тесса очень не любила, когда де Грот допивался до такого состояния в начале её смены, так как это означало, что он будет придираться к ней по всем мелочам, а на это у неё не было никакого настроения.

– До начала моей смены ещё пять минут, – сухо сказала она, указав на часы, висевшие над входом.

Де Грот проследил за её рукой, отупело уставился на циферблат, но, казалось, не смог ничего разобрать на нём.

– Ну и что! – заявил он. – Ты же видишь, что эта… Как там её… Короче, она не успевает, а ты где-то ходишь!

– Моя смена ещё не началась, – настойчиво повторила Тесса. – С Мартой должна быть Инга. Разве она не здесь?

– Как видишь, нет, – резко ответил де Грот. – И хватит болтать! Если не хочешь, чтобы я уволил тебя, живо приступай к работе.

Тесса устало вздохнула, покачала головой и, нисколько не торопясь, пошла в комнату персонала, чтобы переодеться. Марта была там. Она только что отнесла очередной заказ и теперь, низко опустив голову на руки, сидела на жёсткой скамье.

– Ты как? – заметив, что плечи девушки слегка дрожат, спросила Тесса.

– Как ты его терпишь? – шмыгнув носом, но не подняв головы, отозвалась Марта.

– Если честно, и сама не знаю, – Тесса присела рядом с ней и легонько обняла за плечи. – Временами он бывает ужасен.

– Временами? – переспросила Марта, наконец, подняв голову и открыв Тессе заплаканное лицо. – Мне кажется, он такой всегда.

– Ты привыкнешь. Сегодня просто тяжёлый день, но так будет не всегда. К тому же через час или два его силы иссякнут и он пойдёт спать.

– Поскорее бы, – Марта безрадостно улыбнулась. – Хорошо, что ты пришла.

Тесса кивнула и улыбнулась в ответ.

– Эй! Где вы там обе?

Из зала послышался рассерженный голос де Грота и шум его приближающихся шагов. Через мгновение дверь комнаты персонала со стуком открылась и на пороге появился разъярённый хозяин.

– Какого чёрта вы здесь расслабляетесь? Там посетители ждут. Ты! – он указал на Марту толстым, как сарделька, пальцем. – Быстро обслужи их. А ты! – теперь его палец переместился к Тессе. – Ты принеси нам с товарищами ещё пива. И побыстрее!

Сказав это, де Грот резко развернулся и, пошатываясь, поплёлся к своим собутыльникам. По пути он сшиб несколько стульев, которые со страшным грохотом упали на пол, что ещё сильнее разозлило пьянчугу. Де Грот со злостью пнул ближайший стул, но сделал это неудачно, отчего не только ушиб ногу, но и потерял равновесие. Чтобы не упасть, он схватился за стол, но всё же не удержался и повалился на пол вместе с ним.

– Бестолковая мебель, – прорычал де Грот, поднимаясь. – Выкину её всю завтра же!

Пока хозяин боролся с мебелью, Тесса переоделась, вышла в зал и стала набирать пиво для друзей де Грота. Обслуживать их она не любила ещё больше, чем самого де Грота, но сегодня не исполнять приказы хозяина было опасно. Поэтому девушка, разлив пиво в четыре кружки, поставила напитки на поднос и, стараясь аккуратно маневрировать между столиками, понесла их хозяину и его гостям. Де Грот, страдавший на этой стадии опьянения резкими перепадами настроения, уже забыл про инцидент с мебелью и сидел за столиком, увлечённо рассказывая товарищам очередной пошлый анекдот. Рассказ его завершился как раз в тот момент, когда Тесса приблизилась к ним, и поэтому собутыльники де Грота встретили девушку громогласным хохотом.

– Тесса, – бросив жадный взгляд на бёдра девушки, сказал один из друзей де Грота. – А чего это ты замуж не выходишь?

– А то-то ты не знаешь, Пол? – де Грот засмеялся, демонстративно обведя толстым пальцем вокруг своего лица. – Слепые мужики к нам сюда не приходят.

Услышав эти слова, Тесса замерла. Конечно, за столько лет она уже привыкла к косым взглядам и шуткам по поводу своей внешности, но отчего-то сейчас эти слова и та интонация, с которой они были произнесены, очень больно задели девушку.

– Не слушай его, – убежденно сказал Пол. – Ты вполне себе привлекательная женщина. Не в лице, конечно, но вот ниже пояса у тебя точно всё, как надо.

Говоря это, он со всего размаха хлопнул Тессу по попе, отчего девушка, не ожидавшая такого, подпрыгнула, как ужаленная.

– Не смей прикасаться ко мне, пьянь! – закричала она и едва не ударила Пола по лицу.

На негодование Тессы мужчины ответили только громким развязным смехом.

– Да расслабься ты, Тесса, – снова заговорил Пол. – Ты ж меня сто лет знаешь, а я уже давно на тебя посматриваю. Скажешь, не замечала?

Пол схватил девушку за руку и резко притянул, пытаясь усадить её себе на колени. Тесса попыталась вырваться, но пьянчуга только сильнее сжал её.

– Ты делаешь мне больно! Отпусти!

Тесса отчаянно била его свободной рукой, но её упорство лишь забавляло пьяных мужчин.

– Да что ты сопротивляешься, – Пол снова резко дёрнул руку Тессы, и девушка, потеряв на мгновение равновесие, чуть не упала прямо на него. – Может, я и женюсь на тебе потом. Ты вон какая, хозяйственная вся, да и правильная. Верность мне хранить будешь, всё такое. А то, что страшная, как моя жизнь… Ну я с этим, может, и свыкнусь. Если, конечно, покладистой будешь. Характер-то мне показывать не надо. Характер, он и у меня есть.

– Отпусти меня немедленно, – процедила сквозь зубы Тесса.

Поведение Пола окончательно вывело её из себя. Тессе одновременно хотелось и заплакать, и выцарапать ему глаза, но ни того, ни другого она не могла себе позволить. Наконец, заметив, что девушка на грани истерики, или же просто устав, Пол ослабил хватку, и Тесса смогла вырваться.

– Да что строишь из себя недотрогу, – заливаясь смехом, вмешался де Грот. – Не красотка, чтобы выбирать. Должна бы радоваться, что на тебя хоть кто-то посмотрел.

– Знаете что, – от переполнявшего её гнева Тесса вдруг на секунду потеряла дар речи. Она чувствовала, что слёзы обиды уже готовы выплеснуться наружу, но не желала показывать свою слабость перед этими недостойными людьми. Она глубоко вдохнула, собралась, а потом, глядя в глаза де Грота сказала: – Вы опустившийся, никчёмный человек. С чего вы взяли, что имеете хоть какое-то право оскорблять меня…

– Что ты сказала? – не дав ей договорить, де Грот резко вскочил, пыхтя и отдуваясь, словно разъярённый бык. – Это я-то никчёмный?! Да что ты знаешь? Я создал этот ресторан! Меня знают и уважают во всём городе! А ты! Ты – нищая официантка, да ещё и уродина. На тебя ж смотреть больно, и работаешь ты из рук вон плохо! Ты настолько бездарна, что даже обслужить гостей нормально не можешь. Держу тебя только из милости, потому что подохнешь, если уволю.

– Ну всё, с меня хватит! – не желая находиться здесь больше ни секунды, Тесса сдёрнула с себя фартук и бросила его в лицо де Гроту. – Я увольняюсь!

– Катись на все четыре стороны! – де Грот скомкал её фартук и бросил себе под ноги. – У меня из таких, как ты, целая очередь. А ты! Через неделю приползёшь сюда и будешь умолять меня взять тебя назад. Учти, место будет уже занято…

Тесса не стала дожидаться, когда он закончит свой монолог. Она выскочила из ресторана, едва успев сдержать слёзы.

Глава 5

Вопреки ожиданиям, Херувим понес меня не в Адские земли, а в верхние слои Рая, туда, где обитали ангелы. Живущим ныне людям может показаться странным тот факт, что Рай на самом деле является не целостным, но представляет собой сложную многослойную систему. Тот уровень, где находятся души праведников и животных, есть лишь самый нижний слой Рая. Обитающие здесь души знают о существовании других сфер, но не могут сами побывать там. Точно так же и ангелы более низких уровней не способны самостоятельно посещать слои Рая, в которых обитают их соратники, обладающие более тонкой структурой. Таков божественный закон. Создания с высокой природой божественности могут легко спуститься на уровни ниже, а вот более приземлённые, плотные сущности самовольно подняться в высшие сферы не способны.

И всё же я не была единственным человеком, который оказался допущен в верхние слои Рая. Их было много до меня, но все они, отличившись при жизни особенной праведностью, были призваны к себе Богом, дабы быть возведенными в сан Святых. Таким душам разрешалось жить в сферах ангелов и выполнять подобные им функции наставников и защитников живых людей. Вот только я не отличилась при жизни чем-либо, стоящим внимания Господа, и именоваться Святой права, конечно же, не имела. Я была грешницей, хоть и не злостной, и поэтому искренне не понимала причин, по которым Херувим решил позволить мне посетить слои Рая, предназначенные для Ангелов.

Как я уже сказала, Рай состоит из нескольких слоёв, а вернее сфер. Их четыре, и располагаются они одна над другой. Сразу над сферой праведных людских душ размещается мир низших Ангелов и Архангелов. Эти существа наиболее близки по своей природе человеческим душам и поэтому чаще всего наведываются в земли нашего Рая. Как правило, именно из их числа выбираются Ангелы-Хранители для живых людей.

Архангелы, в отличие от обычных Ангелов, не только могли быть Хранителями живых людей, но также выполняли роль тех, кто помогал Пророкам на земле. Именно они открывали избранным людям повеления Господа, помогали им понять желания Бога и разъяснять его простым людям. Это была очень ответственная миссия.

Мир Ангелов и Архангелов немногим отличался от Рая, в котором жила я. Здесь также росло множество деревьев, зеленели и цвели луга, но небо тут, на мой неискушённый взгляд, казалось куда более глубоким и почти что ненастоящим. Оказавшись в этой сфере Рая, я предположила, что, возможно, Херувим, узнав мою историю, решил познакомить меня с кем-то из Архангелов. С кем-то, кто, быть может, обладая некой суровой тайной относительно Самаэля, захотел бы поделиться ею со мной. Вряд ли это сильно облегчило бы мои страдания, но другого объяснения такому путешествию я найти не могла.

На моё удивление, в мире Ангелов и Архангелов Херувим задерживаться не стал, а продолжил наше восхождение. У верхней границы сферы Ангелов и Архангелов обитали существа, именуемые Начала. Как я прекрасно знала, ответственность их лежала в вопросах защиты веры, и, осознав это, на секунду я испугалась, что именно к ним и понёс меня Херувим. Кому же, как не Началам, правильнее всего было бы осудить меня за еретичество внутри Рая и отправить коротать вечность в Ад? Это, действительно, было бы вполне логичным решением для Херувима, но, вопреки очередным моим ожиданиям, божественный проводник не задержался и у Начал. Мы проскочили мимо них так быстро, что я даже не успела толком ничего рассмотреть.

Не стал Херувим задерживаться и в сфере, где обитали Господства, Силы и Власти. Несмотря на странные названия, эти существа тоже являлись Ангелами, но более высокого, тонкого уровня. Внешне они довольно сильно походили на Архангелов, но были ещё более бесплотны, а божественное сияние их казалось значительно ярче. Именно эти существа, обладая достаточной свободой воли, обеспечивали ежедневную работу вселенной. Они руководили земными правителями, заставляя их поступать мудро и справедливо, помогали избранным людям творить чудеса, исцелять болезни, сохранять силу духа, а также вели тысячелетнюю, непрекращающуюся борьбу с демоническими помощниками Дьявола. Моё мысленное неповиновение законам Рая, конечно же, могло быть осуждено и наказано ими, но Херувим не стал останавливаться и здесь, а вместо этого понес меня ещё выше.

Остановился Херувим только в самой верхней сфере Рая, там, где обитал он сам и его собратья. То был мир Серафимов, Херувимов и Престолов. Едва я оказалась там, у меня перехватило дыхание и отчаянно закружилась голова. Всё вокруг казалось завораживающе невесомым, и я ощущала себя невероятно тяжёлой, искусственной и даже инородной для этого мира. Всё моё естество стремилось уйти ниже этой сферы, и, если бы не поддержка Херувима, я бы вряд ли просуществовала там более мгновения.

Здесь, в самой возвышенной сфере Рая, тоже были цветы, но парили они прямо в воздухе, медленно появляясь, словно бы из ниоткуда, и снова мягко исчезая. Имелись здесь и подобия жилищ, соединенные между собой аркообразными резными мостами, которые тоже казались мне мистически иллюзорными. Херувим опустился на один из таких мостов, что, исходя из небольшой, столь же возвышенно утончённой площади, вёл вверх к странному парящему в невесомости острову. Вокруг я видела множество существ, подобных Херувиму, принёсшему меня сюда. Были здесь и Серафимы, которых, надо отметить, я насчитала значительно меньшее количество. Создания эти тревожно оборачивались, с подозрением разглядывая меня, а я же испытывала настоящий ужас при виде них. Не только потому, что Бог создал их почти что равными себе по силе и способности созданий этих были практически безграничны. Все они могли легко покарать меня за ересь, но ужас я испытывала не из-за этого. Все они – и подобные пламени шестикрылые Серафимы, и вестники Бога четырёхкрылые Херувимы – были созданы настолько прекрасными, что лик их ужасал простых людей своей красотой. До встречи с ними я и представить себе не могла того, что истинная красота может приводить кого-либо в ужас. Теперь же, оказавшись среди них, я трепетала. Я вспомнила, что и Самаэль когда-то был Серафимом, и именно эта врожденная его природа являлась настоящей причиной невероятной притягательности этого создания, а также того странного трепета, что испытывали люди, находясь перед ним. Только сейчас я осознала, что никогда не видела настоящего его лица. Возможно, он прятал свой истинный лик, не желая пугать меня, или, может быть, он распрощался с ним тогда, когда отринул Бога.

Чем ближе мы подходили к странному острову и чем лучше мне удавалось разглядеть его, тем в большее удивление я приходила. Загадочный остров на самом деле и не был таковым. Его основание состояло из огромного числа пламенеющих колес, усеянных тысячами не моргающих глаз. Эти бесчисленные оранжевые с зелёным глаза настороженно уставились на меня, когда мы с Херувимом оказались совсем близко.

– Не бойтесь, – мягко сказал он и, нутром ощущая снедавшую меня тревогу, покрепче сжал мою ладонь.

Херувим повёл меня вверх по этому странному, созданному из живых существ, острову. Ступая прямо по ним, я ощущала на себе их божественную силу. Существа эти не были враждебны ко мне, но всё же присутствие посторонней, несвойственной этому миру души смущало их и тревожило. Пламя престолов, смешанное с облаками, расступалось перед нами, открывая путь, а впереди я видела лишь яркий, проникающий в самое нутро души свет. Мне больно было смотреть на него, и я закрыла глаза, полагаясь теперь только на своего проводника. По щекам потекли слёзы.

– Что это? – испуганно прошептала я.

Мне хотелось поскорее скрыться от этого странного, пугающего света, но с каждым шагом мы становились только ближе к нему.

– Это Бог, – торжественно возвестил Херувим.

– Бог! – на секунду я замерла, не сумев поверить собственным ушам.

Разве могла я – простая человеческая девушка, неблагодарная и запятнанная дружбой с Дьяволом – иметь надежду предстать когда-нибудь перед самим Богом. Перед Создателем и Прародителем. Не каждый Святой мог быть удостоен подобной чести, и всё же Херувим привел меня именно к Богу. Мы остановились у обрыва, с которого открывался вид на бесконечное пространство, заполненное пронзительным, божественным светом.

– Откройте глаза, – попросил Херувим.

Не без страха я повиновалась. Мне всё ещё невероятно больно было смотреть на сияние Бога, но я постаралась не отводить взгляд.

– Я и не думала, что Он такой, – очень глупо, но это было единственным, что я смогла произнести в тот момент.

Мои слова заставили Херувима улыбнуться.

– Человеческие глаза способны видеть лишь свет Бога. Его сияние, – пояснил он. – Только те, кто живут в этой сфере, способны видеть его настоящий лик.

– И каков Он? – спросила я, надеясь получить в ответ что-то вроде того, что Бог создал нас всех по своему образу и подобию, а значит, мы похожи на Него так же, как и Он на нас.

Вместо этого Херувим сказал:

– Он – прекрасен и велик. Он – един и множествен одновременно. Он есть всё, и он есть все. Он совершенен.

Его ответ смутил меня своей неоднозначностью. Эти слова говорили о многом, но, к сожалению для меня, не раскрывали достаточной сути. Херувим заметил это и пояснил:

– Люди, хоть часто и забывают об этом, имеют в себе три сути. Первая – это смертная Материя, которая теряется по окончании земной жизни и которой не имеет ни один из Ангелов. Вторая – это Душа. Она есть то, что делает вас живыми, ваша суть. Но кроме Души и Материи в вас есть ещё и Дух. Именно он делает вас подобными Богу. Дух есть частичка Бога внутри вас, он дает вам свободу воли и неистовую тягу к Богу. Дух ежесекундно стремится вернуться к своему Прародителю и этим заставляет вас осуществлять поиск Божественного Начала. Вы, люди, так жадно и подчас безумно ищете присутствие Бога в окружающем мире, но забываете самое важное: Бог всегда внутри вас.

Я медленно кивнула, давая понять Херувиму, что его ответ помог мне.

– Почему вы привели меня именно сюда? – спросила я, спустя несколько секунд размышлений.

– Так приказал Отец, – Херувим указал рукой на божественное сияние.

– Он желал видеть меня?

Эта мысль вдруг очень напугала меня. Не знаю, чего я страшилась больше: того, что Бог знал о моём существовании, или того, что приказал привести меня сюда.

– Бог знает обо всех своих детях, – очевидно, прочитав мои мысли, заметил Херувим. – Он всем сердцем любит каждое своё дитя и стремится помочь.

– Он сердится на меня? – спросила я, тревожно вглядываясь в глубину божественного света, но не имея возможности понять суть господнего посыла.

– Ни в коем случае, – успокаивающе произнёс Херувим. – Отец Сущего прекрасно знает, что помыслы ваши никогда не были запятнаны.

– И всё же сердце моё привязано к врагу Господа…

– У Господа нашего нет врагов, – тепло улыбнувшись, Херувим перебил меня, а затем протянул руку вперед, указывая на свет, и произнёс: – Всмотритесь вглубь сияния, и вы всё увидите!

Я снова обратила взор на божественный свет, но в первые несколько секунд не видела ничего. Сияние слепило меня, причиняло боль, но я всё равно не отводила глаз, сама не зная, что могу и должна там разглядеть.

Постепенно свет сменился непроглядной тьмой, отчего в какой-то момент мне даже почудилось, будто бы я ослепла. Впрочем, скоро свет вернулся, да так резко и мощно, что я вздрогнула и решила, что вот теперь уж точно лишусь способности видеть. И всё же подобного не случилось. Вместо этого моё сознание окутала какая-то сумасшедшая, бушующая энергия. Свет ли рождал её, или же она сама была этим светом, я не знаю, но всё вокруг стало меняться, двигаться и словно бы развиваться. Через какое-то время местами свет стал концентрироваться и уплотняться, рождая материю. Частицы веществ кружились вокруг меня в бешеном ритме, объединяясь в звёзды и планеты, образуя галактики и системы. Меня вновь окружила светящаяся энергия, а через секунду я осознала себя стоящей на голой, пустынной, первозданной Земле. Не сразу я поняла, что та твердь, на которой я стою, и есть родная мне планета.

Земные сутки менялись за долю секунды, а вместе с этим изменялось и всё вокруг. То солнце, то луна, словно бы преследуя друг друга, но не имея сил догнать, поочередно освещали Землю, сквозь сухую почву торопливо проступала живительная вода, рождались озера, реки и океаны. Следом за ними появилась и подобная бархату, едва уловимая первая зелёная растительность, сменившаяся тут же густой травой, кустарниками и, наконец, деревьями.

Когда же всё это свершилось, солнце, затмившееся на мгновение луною, вдруг снова засияло, да так сильно, что, казалось, готово было уничтожить всё, что только что родилось на планете. Но свет этот всё же не был губителен. Совсем скоро я узнала в нём сияние Господа.

Словно по лестнице, ступая по лучам божественного света, на Землю сошёл шестикрылый Серафим. Сотканное Богом создание, излучая сияние, удовлетворённо оглядело вверенные ему территории, а затем, следуя особому божественному завету, призвало к себе твердь. Ответив на зов Серафима, почва под его ногами медленно пришла в движение, постепенно принимая форму высокого холма с глубокой выемкой внутри. Серафим, оставшийся в этой выемке, опустился на одно колено и, обратив восторженный, влюбленный взгляд к родившему его божественному сиянию, запел молитву. Растительность, бурно расползавшаяся вокруг, успела охватить весь холм и, добравшись до самого Серафима, крепко оплела его тело, привязав, таким образом, к земле. Казалось, находясь в молитвенном экстазе, он не заметил этого.

Вслед за этим мир вокруг Ангела снова пришёл в движение. Я не сразу поняла, что же именно случилось, но через какое-то время осознала, что пребывавшая прежде в покое вода теперь дала жизнь, которая, изменяясь и перерождаясь, выбралась на сушу, где дала новые виды. На земле появились такие животные, каких я не могла бы и вообразить. Некоторые из них выглядели настолько ужасающе, что я невольно содрогалась, глядя на них.

Следом за животными и птицами в мир явились люди. Когда это случилось, Серафим, наконец, прервал свою молитву и поднялся. Трава и лианы, прежде плотно оплетавшие Ангела, мягко выпустили его из своих объятий. Неторопливо Серафим спустился с холма к первым людям, которые ещё бездумно и неуверенно взирали на новый мир, что открывался перед ними. Эти люди, к моему изумлению, ничем не отличались от обычных диких животных. Их взгляд был не осмысленнее взгляда коровы, ищущей сено. Тем не менее Серафим взирал на них с любовью и нежностью. Остановившись рядом с людьми, божественное создание вновь взглянуло в лик Отца и вознесло ему хвалу. Трижды поклонившись небесному сиянию, Серафим обратил взор к стоявшим перед ним людям. Он возложил руки на их головы и произнёс молитву, подобной которой мне никогда прежде не приходилось слышать. С первыми звуками этой молитвы люди закрыли глаза, а когда же, по окончании таинства, они вновь открыли свои очи, взгляды их перестали быть прежними. Они больше не были животными, но стали настоящими людьми, с человеческой душой, сознанием и разумом, привычными нашему роду. Закончив молитву, Серафим отнял руки от голов людей и снова трижды низко поклонился божественному свету. Обернувшись к людям, он указал рукой на небо и сказал:

– Почитайте Бога, как отца своего. Он вас создал и наделил душой и волей. Любите Его. Он дарует вам эту планету. Берегите её. Любите друг друга и живите в мире.

Сказав это, Серафим ещё раз низко поклонился божественному свету и, наконец, покинув людей, вернулся на своё место в углублении на холме. Едва он опустился там на колени, растительность, словно ожидавшая его возвращения, вновь густо оплела тело Ангела. Он же обратил лицо к Богу, лишь на миг задержав взгляд на людях. Только в этот момент, в этот короткий миг, когда во взгляде его, вскользь брошенном на первых людей, проявилась какая-то необъяснимая печаль, я вдруг узнала Самаэля. Самаэля, который не был ещё изгоем и предателем. Самаэля, рождённого Господом, почитающего Отца и исполняющего Его заветы. Лицо Ангела было похоже на то, что я запомнила со времени нашего знакомства, но здесь и сейчас оно источало особенную красоту и величие. Самаэль являл собой божественную сущность. Он был близок к Богу, но всё же никогда не был Богом.

– Самаэль! – я выкрикнула это имя, сама не ожидая того.

В тот же миг необыкновенное видение исчезло, и я вновь осознала себя стоящей подле Херувима в лучах божественного сияния. Ангел тепло улыбался, глядя на меня.

– Вы тоже это видели? – спросила я у него.

– Видел, – подтвердил он.

– Это ведь правда был Самаэль?

– Да, – Херувим кивнул. – Но прежний. В те времена он был ещё помощником Господа.

– Да, – сказала я очень тихо. – А эти растения? Почему они оплетали его?

– Жизнь рождается из жизни, – пояснил Херувим. – Чтобы появились существа, наделённые душой, кто-то должен ею поделиться. Бог мог бы собственноручно произвести на свет людей и животных, наделить их душами, но силы его настолько велики, что могли бы разрушить тонкое устройство подобных созданий. Чтобы этого не случилось, Отец использует Серафимов, которые, будучи более простыми существами, чем он сам, служат чем-то вроде проводников божественных сил. Во все миры, которые Бог задумал живыми, он послал по одному из сильнейших Серафимов. Каждый из них был назначен наместником таких территорий и должен был отдать своё тело и душу планете, слиться с нею воедино и дать таким образом божественным силам безопасный путь для рождения жизни. Это очень ответственная и значимая миссия, которой удостаиваются лишь лучшие из лучших Серафимов.

– То есть Самаэль создал жизнь на Земле?

– Не он, а Бог, но посредством тела и души Самаэля. Он должен был стать Ангелом-хранителем Земли, защитником и заступником жизни, должен был служить Отцу и помогать людям следовать Его заветам. Вот только Самаэль очень быстро стал забывать, что является лишь рукой Бога на Земле, но не самим Господом и что без разрешения Отца Нашего он ничего сам совершить не сможет. Самаэль возревновал к Господу и возжелал, чтобы люди и звери земные подчинялись только ему одному.

– И тогда он стал вводить людей в грех? – спросила я.

– И да, и нет, – Херувим покачал головой. – Как только Самаэль, поддавшись собственному пороку, отвернулся от Господа, он потерял часть сил и обрёк себя на вечные страдания. Те Ангелы, что решили следовать за ним, обрели ту же судьбу, но они сами создали свой Ад. Пороки, словно грязь, липнут к душам, стремящимся к саморазрушению. И всё же неправильно полагать, что между Богом и Самаэлем идёт война. Бог не терпит войн и не признает насилия. Так же и сам Самаэль, прекрасно понимая, что он слабее Отца во всём, не стремится к ведению войны. Но и тот, и другой, пусть с разными целями, попускают греховные действия людей. Бог – в надежде возвратить людям веру, Самаэль… Мы не знаем, какова его действительная цель. Многие из нас полагают, что и цели-то у него конкретной нет. Дело в том, что, если Ангел становится посредником Господа в создании жизни, то он перестает быть самостоятельным существом. Он тесно связывает свою собственную душу с душой планеты. Каждое живое существо на ней становится его частицей. Посему, если душа такого Ангела начинает разлагаться, то вне зависимости от чьих-либо желаний разрушаются и души существ, созданных при его участии. Все пороки людские, все ужасы, творящиеся в мире живых, обусловлены тем, что душа Самаэля погибает. Мир Земли страдает, ибо душа Ангела, назначенного ей в Хранители, бьётся в страшной агонии. Как только душа Самаэля разрушится окончательно, погибнет и жизнь на Земле. Наступит Судный день.

Слова Херувима очень напугали меня.

– Но можно ли спасти его душу? – умоляюще я посмотрела в глаза Херувима, но увидела в них лишь печаль. – Возможно ли, возродить его веру в Бога?

Херувим грустно улыбнулся и сказал:

– Большинство из нас полагают, что уже слишком поздно. Многие, в том числе и я, пытались достучаться до души Самаэля. Что только не было испробовано! Но всё бесполезно. Разрушение его зашло слишком далеко. Он настолько запутался в собственных иллюзиях, что не верит правде и не видит её. Его поглотили фантазии, которые отчётливо отражаются на всех подвластных ему людях. По мнению большинства Ангелов, Самаэль теперь не больше, чем сумасшедший, не очень буйный, но и не безобидный. Братья ему сочувствуют, но помочь, к сожалению, уже ничем не могут.

– Как же это грустно, – я разочарованно вздохнула и почувствовала, что вот-вот заплачу. Мне не хотелось верить в то, что надежды для Самаэля и для вверенной ему когда-то Земли больше нет.

– Грустно, – согласился Херувим. – К сожалению, бывает так, что брат может не любить и не понимать брата. Но любовь отца к сыну, пусть даже и обезумевшему, велика. Бог любит Самаэля, несмотря ни на что, и очень страдает о того, что терзается его дитя и дети человеческие, подвластные ему. До самого последнего вздоха Самаэля Бог будет пытаться вернуть его, и именно поэтому Он просил меня привести вас сюда.

Я удивлённо и испуганно взглянула на слепящий божественный свет. Херувим заметил мою тревогу.

– Не пугайтесь, – Ангел нежно улыбнулся. – Бог знает всё. Он видел то, что было между вами и Самаэлем. Он знает, какие изменения произвели вы в душе его сына, и он слышал все ваши помыслы в Раю. Прежде всего вы должны понять, что Бог не делает ничего просто так. В тот день, когда он забрал вас в Рай, то сделал это специально, ибо знал, что не готовы вы были выполнить сложнейшее из божьих повелений. Не имея возможности знать всей истории и всех пределов мира, вы могли бы легко оказаться во власти иллюзий, терзающих Самаэля. Как ни чиста была ваша душа, заблуждения падшего Ангела рано или поздно проникли бы в неё. Теперь же, испытав достаточно искренность вашего сочувствия к Самаэлю, Господь решил, что вы готовы к тому, чтобы познать больше и вновь встретиться со старым другом.

– Это же… – я не знала, что и сказать. – Смогу ли я? Если даже Ангелы, подобные вам, не сумели! Что могу сделать я? Разве могу я найти такие слова, которые смогут переубедить Самаэля?

– Как я уже сказал, – Херувим вновь улыбнулся и многозначительно склонил голову. – Отец не совершает ничего напрасно и не посылает нам испытаний таких, каких мы не смогли бы вынести. Я не могу знать, что ждёт вас на этом пути, как не могу знать и того, к чему он приведёт. Но Отец знает всё. Если Он говорит, что наступил тот час, когда вы должны найти Самаэля, значит, так оно и есть. Не стоит сомневаться, то, что ждёт вас там, не окажется лёгким путешествием. Если бы я мог пройти этот путь с вами, я бы сделал это, но Бог велит мне остаться. Вопрос в том, согласны ли вы принять эту миссию? Здесь и сейчас вам предстоит дать ответ. Если откажетесь, я отнесу вас обратно в Рай, но если согласитесь, то вам придётся пройти все назначенные испытания до самого конца, ведь обратного пути просто не будет.

Херувим замолчал и выжидающе посмотрел в мои глаза. Меня обуревали тысячи чувств. То были и многочисленные сомнения в собственных силах, и радость от возможной встречи с Самаэлем, и страх, трепет перед Богом, и ещё многие, многие другие понятные и не очень эмоции и ощущения. Мне потребовалось несколько минут, чтобы справиться с ними.

А затем я сказала:

– Если Бог верит в то, что я могу помочь Самаэлю сделать хотя бы шаг на пути сближения с Отцом, я не могу отказаться. Находясь в Раю, я жила только мыслью о том, чтобы облегчить его страдания. Разве могу я теперь отказаться хотя бы попробовать сделать это? Разве смогу я пребывать спокойно в Раю, зная, что собственноручно разрушила пусть даже слабую, но возможность Самаэля стать прежним? Я так не смогу.

– Да будет так! – торжественно произнёс Херувим и низко поклонился божественному свету.

Глава 6

В последние недели двери дома сэра Томаса Стаффорда почти не закрывались. Ежечасно кто-нибудь подходил к ним, дабы попросить аудиенции сэра Томаса и получить её, если на то была его воля. Таковыми посетителями были и последователи его учения, прибывавшие теперь из разных концов мира, и наивные просители милости знатного вельможи, и разгорячённые пустыми надеждами его партнёры по бизнесу, и даже совершенно незнакомые сэру Томасу личности. Как раз к последним и относились те незваные гости, что позволили себе навестить Стаффорда в это утро.

Впрочем, сэр Томас совсем не удивился, когда, войдя в свой кабинет, обнаружил там людей, которых никогда прежде не встречал. В последние дни незнакомцы составляли большую часть его посетителей. Разве что Стаффорда несколько заинтересовало то, что сегодняшние нежданные просители пришли вдвоём, хотя чаще всего посетители приходили к нему по одиночке. Грузный мужчина лет шестидесяти в дешёвом тёмно-сером костюме, который он нацепил, очевидно, намереваясь казаться более значимым, чем является на самом деле, с деланым вниманием изучал стоявшие в шкафу книги. Он очевидно нервничал, но старался не показывать виду и только изредка нетерпеливо поглядывал на массивную кабинетную дверь.

Его спутница, а это была дама, казалась намного спокойнее своего партнера. Она, деловито сложив ногу на ногу, сидела в кожаном кресле и лениво накручивала на пальчик пряди сухих, недавно осветлённых волос. Она казалась моложе своего компаньона лет на пятнадцать, но всё же уже была не столь юна, как ей бы того хотелось. Впрочем, это нисколько не мешало ей молодиться, о чём говорил её довольно яркий макияж и не по случаю эффектный наряд. Голубое платье этой дамы, сшитое из плотной, дорогой материи, вполне могло бы считаться деловым, если бы не глубокое декольте, не столько скрывающее, сколько демонстрирующее сомнительные прелести увядающего женского тела. На шее и запястьях она носила громоздкие, безвкусные украшения, в которых намётанный глаз Стаффорда сразу же определил дешёвые безделушки, что продаются в магазинах для небогатых, но желающих таковыми казаться, дам.

‒ В чём причина вашего визита? ‒ едва войдя в кабинет, намеренно грубовато осведомился сэр Томас.

Оба незваных посетителя с первого же взгляда ему не понравились. Впрочем, в женщине и было что-то, что заставило сэра Томаса на секунду задержать взгляд. Этот факт не ускользнул от алчущих внимания глаз незнакомки. Вообразив, как положено любой уважающей себя женщине, что новый знакомый увлёкся ею с первого взгляда, она выпрямила спину и села так, чтобы её сомнительные достоинства стали лучше видны. Стаффорд криво усмехнулся, заметив эту перемену. Её очевидное желание произвести на него впечатление весьма забавляло сэра Томаса. Он любил такие игры.

‒ Позвольте представиться, ‒ тем временем сказал толстяк, не замечавший или не желавший замечать изменений в поведении своей спутницы. ‒ Аделрик Верстратен. А это моя супруга, Барендина.

Он указал на женщину и, торопливо отойдя от книжного шкафа, протянул руку Стаффорду. Сэр Томас холодно посмотрел на протянутую ладонь.

‒ Так что же вас привело сюда, Аделрик Верстратен? ‒ спросил Стаффорд.

Так и не ответив на рукопожатие, сэр Томас опустился в своё кресло и указал гостю на место рядом с женой. Верстратен, смущённый неожиданной холодностью хозяина, стих и сел. Стаффорд едва заметно улыбнулся. В своём доме он любил быть королём. Ему нравилось вызывать у посетителей чувства неудобства и смущения. Да и кабинет его был специально устроен для этой цели. По приказанию сэра Томаса, потолок здесь был, искусственно завышен, вдоль стен стояли монументального вида шкафы, а на стене, что лучше всего открывалась взглядам посетителей, висел огромный портрет хозяина дома. К тому же рабочий стол Стаффорда находился на небольшом возвышении, что позволяло ему всегда смотреть на посетителей сверху вниз.

Сэр Томас облокотился на стол и по-кошачьи мягко опустил свой острый подбородок на сцепленные в замок ладони. И без того вздернутая бровь Стаффорда поднялась чуть выше, давая понять незваным гостям, что попусту тратить его время может быть весьма опасно.

‒ До меня дошли слухи, ‒ Аделрик заговорил очень осторожно. Он почти не смотрел в глаза Стаффорду, а переключил внимание на собственные пальцы, которые по неизвестной ему самому причине пришли в хаотичное движение. Немыслимым усилием Верстратен попытался остановить бунт собственного тела, но проиграл в этой сложной битве. Посему он бросил бессмысленные попытки справиться с волнением и продолжил говорить: ‒ Слышал, что вы интересовались квартирами, выставленными сейчас на продажу. У меня есть недвижимость, которая, я думаю, может вас заинтересовать.

Вопреки очевидному волнению тела, голос Верстратена не дрожал. Он говорил тоном весьма опытного дельца, но внимательный взгляд Стаффорда прекрасно улавливал то, что и сам Аделрик, и дама, что пришла с ним, стараются казаться теми, кем не являются. Удивительно, что личность, укоренившаяся в собственных пороках, всё же презирает подобные наклонности в других, особенно если демонстрирующий их человек, на взгляд этой личности, неумел и неискусен в этих вопросах. Как талантливейший художник презрительно смеётся над жалкими попытками своих менее даровитых коллег или даже сердится на них, полагая, что они позорят имя искусства, так и изысканный почитатель греха не может быть равнодушен к тому, что творят малоопытные его последователи. Именно попытка Верстатена показаться в глазах Стаффорда более значимым, чем он является на самом деле, убедила последнего в том, что он обязан наказать, так сказать, покарать этого глупого толстяка.

Как уже говорилось, сэр Томас Стаффорд являл собой довольно уникальную личность. Дело в том, что, обретя себя в пороке и безнаказанности, он искренне уверовал в то, что является своего рода мессией на земле. Ещё в юном возрасте, читая Библию, он по-своему увлёкся образом Христа. Высказанная в этой книге мысль о том, что настанет Судный день, когда Иисус снова явится в наш мир, дабы сотворить новое царство праведных людей, невероятно заворожила сэра Томаса. Вот только слова, что по задумке своей должны были заставить человека, узревшего их, чтить Закон Божий, в закостенелом грешнике возымели совсем иное действие. Стаффорд вдруг решил, что он и есть тот самый сын Божий, что он – будущий царь Новой Земли, и всем людям предназначено стать его паствой. Те разрушения и ужас, что предвещали строки Библии, рассказывающие о грядущем Судном дне, взывали к его потаённым желаниям, словно бы уверяя в том, что именно пороки воцарятся в новом мире. Он не боялся Божественного суда, ведь полагал, что сам будет его вершить. Сэр Томас считал, что является Христом и Дьяволом в едином обличии и что придет день, когда все люди на земле поймут, что между пороком и благочестием не такое уж и большое различие. Что многие праведники невероятно порочны в своей добродетели, а многие грешники добродетельны в пороке. Стаффорд создал и исповедовал собственную религию, которая за несколько лет с необычайной скоростью разлетелась по всему миру и исчислялась уже миллиардами последователей.

Пару лет назад, правда, идеям сэра Томаса был нанесён ощутимый удар. Он встретил Дьявола. Стаффорд, всё это время веривший, что он есть и Дьявол, и Иисус в едином лице, вдруг узнал, что это не так, что как минимум Дьявол существует вполне самостоятельно и что Иисус, вероятно, тоже где-то существует. Казалось бы, это удивительное открытие должно было толкнуть Стаффорда на путь к исправлению, напугать его, заставить задуматься. После этой встречи сэр Томас и правда потратил несколько часов на раздумья, но потом пришёл к неожиданному выводу – пусть Дьявол и существует, но в описании Судного дня Иисус может быть лишь неким собирательным образом понятия «сын Божий», и что он, Стаффорд, ощущая себя мессией, прав. Более того, появление Дьявола в его жизни есть не просто воля Всевышнего, но подтверждение особенной значимости его, Стаффорда, в этом мире. В этот момент сэр Томас окончательно уверился в том, что он ‒ избранный, к тому же Дьявол никоим образом не пытался его в этом переубедить, что в очередной раз подтверждало убеждения Стаффорда. По крайней мере, так он сам решил.

Вообще, Дьявол несколько разочаровал сэра Томаса. Тот, о чьём коварстве и жестокости рассказывали удивительные легенды, на деле оказался весьма прост, если не сказать, скучен. Предложив Томасу договор и задержавшись рядом с ним на довольно долгий срок, Дьявол отнюдь не стремился принимать участие в «развлечениях» Стаффорда. Поначалу это весьма озадачивало сэра Томаса, но потом он решил, что Дьявол всего-навсего устал, выгорел, как бывает, выгорает художник или скульптор, что Дьявол, вероятно, и пришёл к нему с целью найти себе стоящую замену. Осознание этого дало Стаффорду новые силы и идеи для удовлетворения своих порочных изысканий.

Теперь же, взирая на Верстратена и его супругу и полагая себя обязанным покарать их за глупость и лживость, Стаффорд не столько выслушивал предложение Аделрика, сколько размышлял над тем, как правильнее и интереснее будет осуществить наказание для этих людей.

‒ Вот, посмотрите, ‒ говорил Верстратен, настырно подсовывая Стаффорду какие-то бумаги и фотографии.

‒ Вижу, ‒ сказал сэр Томас, переводя задумчивый взгляд с бумаг на лицо Барендины Верстратен. ‒ Но сделки по картинкам я не заключаю.

Уголки губ Барендины слегка приподнялись, словно бы она приняла эту фразу на свой счёт. Это весьма позабавило Стаффорда.

‒ В ближайшее время я отправлю своего человека посмотреть эту квартиру, ‒ сказал он. ‒ После этого я дам вам точный ответ.

‒ Будем ждать с превеликим нетерпением, ‒ Верстратен едва не подпрыгнул от удовольствия, услышав слова Стаффорда.

Постучавшись сегодня в дверь сэра Томаса, он надеялся, но всё же до конца не был уверен в том, что столь богатый и влиятельный человек, как Стаффорд, может всерьёз заинтересоваться этим предложением. О том, что сэр Томас начал скупать городскую недвижимость, ему рассказал знакомый, который, в свою очередь, узнал это от знакомого своего знакомого. Информация, полученная Верстратеном, очень походила на пустой слух, который он всё же решился проверить, так как упускать даже призрачный шанс свести знакомство со столь значимой особой было, по мнению Аделрика Верстратена, весьма глупо.

‒ Что ж, не смею вас больше удерживать, ‒ сказал сэр Томас.

Ему отчаянно хотелось поскорее спровадить этих двоих, дабы вернуться к своим музыкальным наслаждениям. Верстратен же как будто не прочь был задержаться ещё, но, поняв недвусмысленный намек хозяина дома, поспешил к выходу. Барендина, очевидно, расстроенная малым вниманием к своей персоне, вздохнула и, дабы последовать за мужем, делано грациозно поднялась с насиженного места. Напоследок она бросила на сэра Томаса томно-загадочный взгляд.

‒ Я свяжусь с вами, как только решу, что это необходимо, ‒ сказал Стаффорд им на прощание.

При этом он не смотрел ни на кого конкретно, так что каждый из его посетителей подумал, что фраза эта была адресована именно ему. Алчность Аделрика Верстратена вновь возликовала. Его супруга же ухмыльнулась и самодовольно вздёрнула подбородок, ошибочно полагая, что произвела своими красотами неизгладимое впечатление на столь богатого и успешного человека, как Стаффорд.

Глава 7

Едва Верстратены оставили сэра Томаса одного, он, вопреки собственному стремлению вернуться в музыкальную гостиную, обратил взгляд на бумаги, оставленные Аделриком. Квартира, предлагаемая этим человеком, в другое время вряд ли бы заинтересовала сэра Томаса. Она была совсем небольшой, довольно уютной, но всё же ощутимо старой. Размещалась она почти в самом центре города, что, конечно же, придавало ей некоторую значимость в глазах сэра Томаса.

Слухи о том, что Стаффорд скупает городские квартиры, были, в общем-то, правдивы. В последние месяцы он и правда не упускал любой возможности приобретения мелкой недвижимости, а иногда даже не гнушался и её арендой. Все эти манипуляции были необходимы для того, чтобы привести к исполнению его очередную, весьма грандиозную задумку. Дело в том, что около полугода назад сэру Томасу приснился сон, в котором он воочию увидел себя, восседающим на мировом троне. Этот сон был столь ярким и реалистичным, что, пробудившись, Стаффорд принял его за знамение. С этого дня он пришёл к убеждению, что настала пора ему, как сыну Божьему, явить себя миру. Грядёт Судный день, уверовал он, а это означало, что мессии необходимо было заявить о себе. Иисус не вошёл бы в историю, если бы не сказал людям о том, кто он есть на самом деле. Правда, Стаффорд считал себя, куда более мудрым, чем новозаветный Божий сын. Прекрасно понимая, что не все поймут и примут его идеи сразу, он хорошо спланировал своё явление, и для того, чтобы всё прошло по плану, он решил призвать к себе если не всех, то большинство своих учеников. Именно для них, а вернее, для их размещения в городе, сэр Томас и озадачился приобретением недвижимости.

Рассмотрев все предложенные Верстратеном бумаги, Томас Стаффорд поднялся из-за стола и в раздумьях подошёл к окну. Оно было приоткрыто. С улицы задувал едва ощутимый ветерок, который вместо прохлады, к сожалению, приносил с собой лишь потоки тепла. Узкое лицо Стаффорда исказила недовольная гримаса. Он не любил жару. Она навевала на него состояние лени, а быть таковым сейчас, когда приближалось самое значимое в его жизни событие, было никак нельзя. Сэр Томас вдруг снова ощутил острый укол тревоги. Только бы всё получилось…

Стараясь отогнать прочь неприятные мысли, Стаффорд вернулся к столу и, нажав на кнопку вызова помощника, принялся собирать бумаги Аделрика Верстратена в аккуратную стопку. Одну из бумаг, ту, где был написан адрес квартиры, сэр Томас отложил в сторону.

‒ Вы меня звали?

Стаффорд вздрогнул ‒ его помощник Дориан умел оказываться рядом совершенно незаметно. Этот его навык временами пугал сэра Томаса, но по большей части всё же восхищал его. Тем более, что иногда он был весьма на руку своеобразным задумкам Стаффорда.

‒ Да, ‒ кивнул сэр Томас, стараясь не слишком демонстрировать тот факт, что помощник снова сумел застать его врасплох. – Дориан, прикажи срочно подать мой лимузин.

‒ Куда едете? ‒ с нотками игривости в голосе поинтересовался его помощник.

Дориан не отличался особенной стремительностью в выполнении мелких желаний Стаффорда, но зато ему не было равных в тщательности и усердии реализации важных планов сэра Томаса. Именно за это Стаффорд и уважал его. И именно поэтому прощал Дориану мелкие проявления непокорности.

‒ Мне необходимо увидеться со старым товарищем, ‒ сказал Стаффорд. – Тебе это интересно не будет.

Дориан удовлетворённо кивнул, а затем лукаво осведомился:

‒ А что прикажете делать с милой музыкантшей в гостиной?

Сэр Томас на мгновение задумался. Поглощённый тревогой, он и забыл про очаровательную скрипачку. Возвращение к ней было весьма заманчивым, но даже в изощрённом пороками сознании Стаффорда дела иногда стояли выше наслаждений.

‒ Пусть продолжает играть до моего возвращения, ‒ сказал он и, хитро ухмыльнувшись Дориану, добавил: ‒ Уверен, ты проследишь за тем, чтобы музыка не прерывалась.

Лицо помощника расплылось в хищной улыбке.

Вскоре лимузин был подан. Удобно разместившись на обитом чёрным бархатом сиденье и налив себе виски из встроенного бара, Стаффорд назвал адрес. Место назначения нисколько не удивило водителя, как, впрочем, и появление чёрного лимузина у дверей заведения де Грота тоже мало на кого произвело впечатление. Дело в том, что этот автомобиль появлялся в тех краях весьма часто, вот только хозяин его никогда не удостаивал местных обывателей чести увидеть его лицо. Завсегдатаи заведения де Грота хорошо знали этот лимузин, но ни один из них и представить себе не мог, кому именно он принадлежит. Сам же де Грот хранил тайну личности своего знатного посетителя с преданностью миссионера. Посетители ресторана крепких напитков могли лишь строить туманные предположения о значимости персоны в этой машине, на основании того, как де Грот, поджав хвост, словно собачонка, выбегал навстречу лимузину, едва тот появлялся на горизонте.

В этот день Стаффорд появился вблизи заведения де Грота в послеполуденное время. К этому моменту владелец ресторана крепких напитков уже успел недурно заблудиться в парах Бахуса, пару часов поспать и пробудиться в весьма раздражённом настроении. Поэтому, когда он, завидев подъезжающий лимузин, словно ошпаренный выскочил из дверей своего заведения, не только молодые официантки, но и все посетители радостно выдохнули.

‒ Добрейшего дня, господин, ‒ запыхавшись от непривычно быстрой ходьбы, произнёс де Грот.

Приветствуя посетителя, он наклонился к приоткрытому окошку лимузина. Получив поощрительный кивок его владельца, де Грот открыл дверцу и забрался внутрь. При этом держался он на почтительном расстоянии от Стаффорда

Сэр Томас презрительно скривился, ощутив запах выпитого де Гротом алкоголя. Его крайне раздражало то, что из всех доступных на земле пороков этот человек застрял лишь в одном из них. Этот факт удивлял Стаффорда. Эксперимента ради он даже несколько раз попытался вовлечь де Грота в пороки, куда более, на его взгляд, увлекательные, чем пьянство, но все попытки эти заканчивались одинаково – де Грот напивался до состояния животного и засыпал где ни попадя. Причём случалось это даже тогда, когда сама порочная вечеринка предполагала отсутствие алкоголя.

Впрочем, несмотря на свою разочаровывающую пристрастность к спиртному, де Грот всё же нравился сэру Томасу. Он был крайне услужлив и внимателен к желаниям Стаффорда. Причина у подобной услужливости была.

Герард де Грот что было сил твердил всем, будто бы создал своё заведение полностью сам. На деле же он прекрасно помнил, кому обязан текущим своим положением. Именно Томас Стаффорд спонсировал когда-то создание его питейного заведения, да и сейчас иногда оказывал ему ощутимую поддержку. Взамен на это сэр Томас просил лишь одного – де Грот сам или посредством своих проверенных товарищей должен был выполнять для него небольшие, не всегда чистые поручения.

‒ Как процветает бизнес? – довольно холодно поинтересовался сэр Томас.

На самом деле ему было совершенно безразлично то, как идут дела де Грота, но ему доставляло немалое удовольствие наблюдать за тем, как при этом вопросе выпрямляется спина закостенелого пьяницы и как краснеют его щёки от плещущейся в винном море гордости.

‒ О, великолепно! – радостно сообщил де Грот. – Будьте уверены, великолепно. Сегодня я уволил одну бестолковую официантку, но это ерунда. Мне достаточно только свистнуть, и на её место прибегут десяток таких!

‒ Не сомневаюсь, не сомневаюсь, ‒ даже не пытаясь вслушиваться в его слова, сказал Стаффорд. – У меня к тебе дело.

Де Грот сразу же умолк.

‒ Отправь кого-нибудь из своих ребят проверить эту квартиру, ‒ Стаффорд протянул де Гроту бумагу, где значился адрес. – И ещё. Пусть он соберёт всю возможную информацию о её хозяевах. Я хочу знать обо всех их прегрешениях, скрытых мыслях, самых потаённых желаниях.

‒ Я отправлю туда своего лучшего человека! – едва не целуя бумагу, произнёс де Грот.

‒ Я на это рассчитываю, ‒ холодно сказал Стаффорд и властно добавил: ‒ Ты свободен.

Глава 8

Ренэйт Хольст, врач скорой помощи городской больницы, навещала маленькую Эстер каждый день. Это были, скорее, визиты долга, чем помощи, ибо давно уже было понятно, что девочка не выживет. Собственно, по этой самой причине малышку не стали держать в больнице, хотя Ренэйт и не раз просила об этом.

В другое, более спокойное время руководство больницы, вероятно, прислушалось бы к мнению Ренэйт: она была опытным врачом, спасшим многие жизни, и пользовалась большой популярностью среди коллег. В другое время по просьбе Ренэйт девочку бы, действительно, разместили в палате и приложили бы все возможные усилия для её исцеления, и, кто знает, возможно, у неё был бы шанс. Но сейчас, к немалому сожалению Ренэйт, было не то время.

Вот уже почти четыре месяца город был охвачен эпидемией. Неизвестная науке болезнь, проявлявшаяся сначала как простое респираторное заболевание, быстро захватывала организм человека, убивая его в считанные дни. Этот неопознанный вирус легко передавался от одного человека к другому. Людей привозили в клиники целыми семьями, целыми домами. Все городские больницы быстро оказались переполнены. Не хватало коек и лекарств, да и к тому же не доставало рук, способных ухаживать за больными. Вскоре и морги оказались забиты до отказа. Врачи же работали из последних сил, но не каждый из них был способен выдержать подобную физическую и духовную нагрузку.

Ренэйт же была из тех, кого не пугала тяжесть работы. Эта женщина представляла собой редкое для нашего времени явление – человека, работающего по призванию. Ещё в детстве она решила, что хочет спасать жизни. Этому Ренэйт посвятила все свои сознательные годы. Доктор Хольст была уже немолода, к тому же тяжёлая работа, сопровождаемая немалыми тревогами и бессонными ночами, привела к тому, что лицо её рано постарело. Седина ещё только тронула от рождения рыжие, кудрявые волосы, но сетка довольно глубоких морщин и тёмные круги под глазами уничтожали всю былую привлекательность её лица. Теперь же, в эти тяжелые дни эпидемии, Ренэйт совсем уподобилась старухе.

Сердобольная от природы, доктор Хольст совсем не позволяла себе отдыхать. Днём она дежурила в больнице, а когда основная смена заканчивалась, брала чемоданчик с лекарствами и навещала больных, оставленных лечиться на дому. Лишь поздней ночью эта женщина возвращалась к себе и без сил падала в постель, чтобы через три часа вновь проснуться и отправиться в больницу.

Ренэйт готова была отдавать всю себя спасению заболевших, но это совсем не значило, что её устраивала такая жизнь. Её, как и всех врачей, трудившихся в это непростое время, возмущало то, что правительство города замалчивало факт эпидемии. Ещё в первый месяц появления неизвестной болезни во все городские больницы пришёл приказ, требующий, дабы не зарождать панику среди населения, оставлять в секрете подробности течения болезни и количество людей, ею поражённых. А количество это было огромно.

Наблюдать за тем, как неизведанная болезнь терзает детей, для Ренэйт было особенно тяжело. И ещё хуже ей было осознавать, что ребёнка уже не спасти. Каждый раз, приходя навестить малышку Эстер, Ренэйт испытывала ужасное чувство – чувство собственной бесполезности. Её терзания усиливал и старик Винсент. Стоило Ренэйт только появиться на его пороге, как он принимался высказывать ей своё недовольство. Не замолкая ни на секунду, он ругал её и всех врачей в её лице, сыпал угрозами и не раз садился за написание жалобы. Впрочем, ни одно жалобное письмо дописано им не было. Едва старик брал бумагу и садился за стол, на него накатывали эмоции, и он, поддавшись им, начинал безутешно плакать.

Ренэйт не сердилась на старика. Его можно было понять: он не знал того, что видела она. Он не видел столько смертей, сколько видела она. Эстер была его жизнью, но ситуация складывалась так, что спасти малышку было невозможно. Страшная болезнь полностью захватила это маленькое тельце. Девочка оказалась слишком слаба, чтобы сопротивляться ей. Лекарства, которые давала ей Ренэйт, лишь немного притупляли страдания Эстер, но исцеления не приносили. Оставалось только ждать.

Ренэйт уже не пыталась обнадеживать старика, да он и сам всё видел, всё понимал. Тем не менее она не хотела и озвучивать страшный факт. Произнести подобные слова означало убить последнюю, пусть даже и обманную надежду.

«Пусть лучше старик надеется», ‒ так считала Ренэйт.

В этот день Эстер оказалась последней пациенткой, которую Ренэйт должна была посетить. Поэтому, покинув дом старика Винсента, она позволила себе остановиться и отдышаться. Торопиться было некуда. Обход её закончился сегодня несколько раньше, чем обычно, и поэтому Ренэйт, несмотря на усталость, решила навестить старого друга. Из-за большого количества работы, она не виделась с ним больше месяца и теперь тревожилась о его самочувствии. Как ни странно, её давним другом был сэр Томас Стаффорд.

Что может быть общего у человека, посвятившего свою жизнь спасению других, и человека, поставившего целью своего существования исследование неизмеримых глубин порока? На первый взгляд, таких людей не может связывать ничего, но говорят ‒ противоположности притягиваются. Ренэйт и Томас познакомились около двадцати лет назад. Она ещё только начинала карьеру врача, он же, недавно вернувшись из путешествия по Европе, находился в странной растерянности. Его обуревали неясные чувства. Ему необходимо было дружеское плечо, способное поддержать в трудную минуту, и она (о, сердобольная душа!) его предоставила. Томас честно, не утаивая ничего, ни одной детали, рассказал ей о том, что случилось с его матерью. Ренэйт выслушала его, поняла и, что самое важное, не стала осуждать.

Наверное, именно это и сблизило этих совершенно разных по своей природе людей. Ренэйт испытывала к Томасу истинную симпатию и сострадание и, вероятно, надеялась на то, что сможет повлиять на него, изменить в лучшую сторону. Впрочем, признаться в этом даже самой себе она не решалась. Тем не менее Ренэйт и правда была особенным человеком для Стаффорда. Он никогда не пытался играть с ней, не стремился причинить вред, но обращался к ней всегда, когда ему требовалась поддержка и помощь. Не раз Ренэйт выручала его, и он никогда не забывал выразить ей за это благодарность каким-нибудь подарком. Отношения их никогда не носили романтического характера, но Ренэйт таила в душе надежду на то, что когда-нибудь они станут таковыми. Впрочем, надежда эта, не подпитываемая ничем, жила в ней уже почти двадцать лет.

Дверь городской квартиры сэра Томаса Стаффорда открыл Дориан.

‒ Я хотела увидеть Томаса, ‒ холодно сказала Ренэйт, по привычке без приглашения проходя внутрь.

‒ Или всё-таки меня? – Дориан лукаво улыбнулся, прикрывая дверь за гостьей.

Ренэйт нетерпеливо фыркнула. Она недолюбливала помощника Стаффорда, так как с его появлением в этом доме сэр Томас стал более холоден к ней и ещё сильнее увлёкся своими порочными изысканиями. К тому же теперь он стал часто и беспричинно приходить в нервное, раздражённое состояние, да и вообще бывал не рад внезапным визитам Ренэйт. Она же была уверена в том, что все эти пагубные изменения в Стаффорде произошли лишь под влиянием Дориана. Этот человек постоянно совал свой заострённый нос куда не следовало. Едва Ренэйт появлялась в доме Стаффорда, он уже был тут как тут, крутился рядом, что-то подслушивал, что-то выискивал, постоянно пытался влезть в разговор, а сэр Томас словно бы и не замечал этого.

‒ Мне нужен Томас, а не ты, ‒ резко ответила Ренэйт и, не удостоив надоедливого помощника взглядом, направилась прямиком к кабинету Стаффорда.

‒ Его нет, ‒ Дориан догнал её неожиданно быстро. – Он только что уехал по делам.

Ренэйт замерла. Поглощённая своими бесконечными заботами, она и не подумала о том, что у Стаффорда тоже могут быть дела. Это открытие неприятно задело её, так как, зная текущее положение дел в городе, она прекрасно понимала, что другой шанс повидаться со старым другом появится у неё нескоро.

‒ Надолго он уехал? – спросила она у Дориана.

‒ Не знаю, но ты можешь подождать его здесь. Я буду рад хорошей компании.

Он снова хищно улыбнулся и кивнул в сторону гостиной.

‒ Нет уж, ‒ вздохнула Ренэйт. – Я устала после смены и не могу ждать.

‒ Ну так тем более тебе нужно расслабиться, ‒ воодушевился Дориан. ‒ Давай выпьем вина, ты расскажешь мне о своих проблемах, я поделюсь своими… Разве ты не за этим приходишь к Стаффорду? Уверяю, я ни в чём ему не уступаю. Быть может, я понравлюсь тебе даже больше…

Не желая слушать, Ренэйт направилась к двери.

‒ Передай Томасу, что я заходила, ‒ сказала она на прощание.

‒ Всенепременно.

Снова хищно улыбнувшись, Дориан закрыл за ней дверь. Ренэйт забавляла его. Вернее, не так. Его забавляло её слишком серьёзное, слишком правильное отношение к жизни. Ему нравилось надоедать ей, изводить её, заставляя проявить хоть какие-нибудь негативные эмоции. То, как быстро она ушла, говорило Дориану о том, что сегодня он достиг своей цели. Удовлетворённо улыбнувшись, он вернулся в гостиную, где проводил время до прихода Ренэйт.

‒ Разве тебе разрешалось не играть? – злобно крикнул он юной скрипачке.

Девушка бросила на него испуганный взгляд. Снова зазвучала музыка. В отличие от Стаффорда, Дориан не получал наслаждения от прослушивания музыки. Страх, который испытывала девушка при его появлении, нравился ему куда больше. И это неудивительно: за тысячелетия, проведенные в Аду, чужой страх становится всё равно что наркотиком. Да, Дориан не был обычным человеком. Как, впрочем, не был и он Дорианом. Имя это он выбрал себе несколько лет назад, когда появился в мире людей. Ему очень полюбился персонаж, созданный Оскаром Уайльдом, и он, ассоциируя себя с ним, решил назваться этим именем. Дориан был демоном, что часто именуются людьми «инкубами». Ранг его был невелик, но вот самомнение огромно. Кроме невероятной физической силы, он обладал способностью пленять людскую волю, подчинять себе человеческую личность. Ложь и насилие были его жизненными кредо, и поэтому совсем не удивительно то, что он легко смог сблизиться со Стаффордом. Сэр Томас считал Дориана своим личным демоном, но, кто на самом деле кем управлял, было спорно. Дориан подчинялся Стаффорду, когда этого хотел, а иногда сам навязывал ему свои желания. Несмотря на это, демон уважал Стаффорда и даже иногда признавал, что из этого человека мог бы получиться совсем недурной демон для адских мест.

Глава 9

Обратная дорога всегда кажется быстрее. Я и не заметила, как снова оказалась в хорошо знакомых землях нижнего Рая. Херувим настоял на том, чтобы я не прощалась с родными, так как знание того, куда и зачем я направляюсь, могло бы разрушить гармонию их пребывания в Раю. Как ни хотелось мне поделиться с кем-нибудь своими открытиями, я понимала, что он прав. Ни мама, ни даже бабушка Марселла не смогли бы до конца понять причины, заставившие меня покинуть райские земли. К тому же время в Раю течёт совершенно по-другому – если всё пойдет хорошо, то они могут и вовсе не заметить моего отсутствия.

Херувим отнёс меня к самой границе нижнего Рая и только здесь опустил на землю. Нижний, или земной, Рай был окружен сияющим серебристо-перламутровым барьером, сквозь который невозможно было разглядеть ничего. То была непреодолимая стена, защищавшая жителей Рая от посягательств нечистых душ и демонов Ада. Священная река, русло которой проходило через все владения Рая, здесь шумно врезалась в барьер и, очевидно, проходя сквозь него, исчезала где-то за пределами святых земель.

Густая, сочная трава мягко окутала ступни, когда Херувим опустил меня на землю. Я вдруг с невероятной ясностью осознала то, как страшно мне идти дальше. Мир, скрывавшийся за этим сияющим барьером, пугал своей неизвестностью. Как ни любила я Самаэля, как ни стремилась помочь ему, всё же путь, которым я должна была теперь следовать, приводил меня в неподдельный ужас. Там, в верхних слоях Рая, находясь перед лицом Господа, я была поражена его величием и поэтому отчасти не осознавала всей серьёзности и сложности того пути, что он уготовил мне. Впрочем, я и сейчас не могла до конца осознать всего того, что меня ждёт. Я знала лишь то, что стоит только выйти за пределы Рая, и я окажусь в местах ужасных, местах опасных, и что будущее моё перестанет быть очевидным и благополучным, каким оно являлось во времена бытия в Раю. Осознание этого не могло не пугать. Жизнь в Раю – это жизнь в покое. К нему привыкаешь очень быстро, а найти смелость выйти из состояния гармонии и отдать себя на растерзание всем возможным невзгодам так тяжело. Меня трясло от волнения и страха. Херувим прекрасно видел это.

– К сожалению, выходить за пределы Рая мне не дозволено, – грустно сказал он. – Дальше вам придется идти одной, но не стоит бояться. Помните, что всё, что вы увидите за пределами Рая, не создано Богом, а есть лишь порождение душ, населяющих те места. Ничего, что встретится вам там, не опасно для вас, пока душа ваша чиста. Страдания их созданы ими самими, и они не затронут вас, если вы не позволите.

Я с тревогой и трепетом взирала на священный барьер.

– Смогу ли я когда-нибудь вернуться назад? – прошептала я.

– Покинуть Рай можно у любой его границы, – сказал Херувим. – Войти обратно – только лишь через врата. Преступив сей барьер, вы встанете на путь, с которого свернуть будет нельзя. Но, едва цель ваша окажется достигнута, врата Рая снова откроются перед вами.

– Преступив сей барьер… – задумчиво повторила я. – А как я узнаю, куда мне идти? Где искать Самаэля?

– Двигайтесь вдоль русла Священной Реки, и она приведёт вас в самое сердце Ада. Там вы найдете того, кого ищете. Итак, готовы ли вы преступить границу Рая?

Я не была готова, но понимала, что чем дольше я тяну, тем больше крепнет вероятность того, что я передумаю. Поэтому я кивнула Херувиму и сделала неловкий шаг к барьеру. Несмотря на то, что созданием я была бестелесным, я ощущала, как трясутся мои ноги, как не слушаются они и как каждая клеточка моей души кричит о том, чтобы я не проходила через этот злополучный барьер.

– Что я почувствую, проходя через него? – я остановилась в шаге от стены и вновь повернулась к Херувиму.

– Лишь лёгкий холодок. Не более.

Херувим ободряюще улыбнулся. Он понимал, сколь тяжёлый шаг приходилось мне делать, и не торопил. В его взгляде я увидела глубокую уверенность в том, что уготованное Богом свершится правильно и хорошо. На меня вдруг нахлынула волна спокойствия. Я сделала последний шаг к барьеру и, вытянув руку, осторожно прикоснулась к нему.

Визуально стена, ограничивающая Рай, казалась невероятно плотной, но на ощупь она была подобна сияющей туманной дымке. Пройти через неё не составило бы никакого труда. Я в последний раз обернулась к Херувиму.

– В добрый путь, – сказал он.

– Спасибо, – я вдруг ощутила, как слёзы подступили к глазам. Мне не хотелось уходить, но путь был уже выбран.

Один единственный шаг через барьер показался мне самым сложным в жизни. Только невероятным усилием воли я заставила свою душу, привыкшую к гармонии и благополучию Рая, сдвинуться с места. Покидать зону комфорта всегда тяжело, но мало кто может представить себе, каково это – покидать Рай.

Проходя через барьер, я невольно зажмурилась, но не ощутила ничего, кроме лёгкого холодка, подобного дуновению северного ветра летним вечером. Через секунду и это ощущение исчезло. Я вновь открыла глаза. Не знаю, что конкретно я ожидала увидеть за пределами Рая. Разве можно представить, как выглядит Чистилище, если вы никогда там не были? Что бы я ни представляла прежде, о чём бы ни подозревала на пути к барьеру – всё здесь было не так.

Передо мной насколько хватало глаз простиралась умирающая земля. Серая, сухая, вся испещрённая мелкими и крупными трещинами, она была подобна пеплу. Кое-где сквозь неё пробивалась чахлая жёлто-коричневая трава. Справа от меня, прямо из ограждающего Рай барьера вытекали воды Священной Реки, но даже они не могли напитать эту погибающую почву. Да и сама Река была здесь другой. Если в Раю воды её были шумны, глубоки и неспокойны, то здесь всё было иначе. Ширина Реки сократилась почти вдвое, как, впрочем, и её глубина. Воды Священной Реки текли так медленно, словно бы они, как и всё здесь, в мире Чистилища, существовали из последних сил. Небо и то в этих краях было потухшим и каким-то мертвенно-серым. Ни звёзд, ни солнца не было видно. Здесь царили вечные сумерки.

Это место давило на мою привыкшую к краскам и гармонии Рая душу. Я обернулась к барьеру, но здесь, со стороны Чистилища, он больше не был подобен сияющему туману, а превратился в покрытую серым лишайником каменную стену, которая уходила в небо настолько высоко, насколько хватало глаз.

Вернуться назад я не могла. Как ни страшилась, как ни противилась этому моя душа, мне необходимо было двигаться вперёд. Только так, только выполнив назначенную миссию, я могла надеяться вернуться в Рай.

Медленно, словно страшась привлечь к себе излишнее внимание этого мира, я пошла вдоль Реки. С каждым шагом я ощущала, как усиливается давление атмосферы Чистилища. Я являла собой душу, сотканную в другом мире, я была слишком лёгкой для этого места. С одной стороны, эта лёгкость позволяла мне двигаться быстрее, но в то же время более тонкая структура моя приводила к тому, что давление этого места отражалось на мне сильнее, чем на душах, изначально коротающих свою вечность в Чистилище.

Кстати, о душах… Территория Чистилища была поистине огромна, так что заблудшие души, попадавшие сюда, редко встречались друг с другом. Как правило, они, серые и истощенные, едва переставляя ноги, бродили в этих мёртвых землях в полном одиночестве. Взгляды их были пусты, потеряны и тусклы. Даже сталкиваясь друг с другом, они никого не узнавали, не пытались заговорить и, казалось, даже не старались изменить свою участь. Они были обречены на эти вечные бессмысленные и бесполезные скитания, и я, взирая на них, не могла не задуматься над тем, каково же им. Мне вспоминались слова Херувима, но так сложно было поверить в то, что всё это, весь этот заблудший мир Чистилища, был порождён лишь самими душами, а не Богом. И что, возможно, если бы они, эти души, нашли способ осознать себя и попытаться исправиться, то и мир Чистилища тоже бы изменился. Конечно, он не стал бы Раем, но уж точно перестал бы столь мучительно, медленно погибать. К сожалению, ни одна из находившихся здесь душ не знала того, что было открыто мне. Все они полагали себя наказанными Богом за пороки, не осознавая того, что в действительности лишь только сами истязают себя.

Чем дальше я уходила в земли Чистилища, тем тяжелее мне было идти. Воздух здесь был будто бы плотнее. Меня тянуло к земле, словно бы кто-то повесил мне на плечи тяжёлые гири. Я отгоняла от себя дурные мысли, понимая, что тяжесть эта иллюзорна и что лишь мои собственные сомнения и страхи не дают мне двигаться свободно. Вот только отбросить страхи в сторону было так тяжело. Словно надоедливые насекомые, они облепляли душу, поглощали мысли, и я, сама того не замечая, переставала смотреть по сторонам, углублялась в себя, превращаясь в одну из тех заблудших душ, что населяли Чистилище.

Надо заметить, что чем дальше я удалялась от Рая, тем более измученные и истощённые души попадались мне на пути. Некоторые из них уже не могли передвигаться стоя, но, влекомые неведомой силой, заставляющей их двигаться, они ползли в направлении, известном лишь им самим.

Именно среди подобных душ я встретила отца Клеменса. Не знаю, была ли наша встреча случайностью, или это Бог послал мне на пути эту душу, но знаю точно, что именно эта встреча помогла мне на какое-то время выбраться из кокона страхов.

Я шла вдоль русла реки, но уже почти не следила за дорогой. Сомнения в выбранном пути, сожаления, разочарование и страх Ада одолели меня. Я шла вперёд, но уже не столько ради цели, сколько ради самого движения. Моя душа слилась с медленным ритмом Чистилища. Движение – вот всё, что занимало меня в тот момент, когда я почувствовала странное прикосновение. Что-то более твёрдое и телесное, чем я, резко коснулось моей щиколотки. Я тревожно замерла и впервые за долгое время огляделась по сторонам. Уже довольно долго я не следила за дорогой и поэтому сильно отдалилась от Реки. Она ещё виднелась, но очень скоро я могла совсем потерять её из виду. Вокруг меня простиралась всё та же мертвая долина Чистилища. В этих землях уже совсем не было растений – лишь пепел и пыль. Я обратила взор вниз и, наконец, заметила то, что заставило меня остановиться. Передо мной лежал человек.

Истощённый, пожелтевший, более подобный мумии, чем человеку, он тянул руку в сторону вод Священной Реки. Он стремился к воде, но ему не хватало сил ни для того, чтобы подняться на ноги, ни чтобы доползти до целительной жидкости. Я не сразу узнала в этой душе отца Клеменса, лишь когда блуждающий взгляд его безумных глаз остановился на мне, я поняла, что это он. Я не узнала его, скорее, просто почувствовала это. При жизни я ненавидела и презирала этого человека, но долгие годы, проведённые в Раю, стерли из памяти почти все плохие воспоминания о нём. Теперь же, увидев его перед собой в таком ужасном, погибающем состоянии, я вдруг поняла, что не испытываю к нему ни ненависти, ни отвращения, ни презрения. Даже обиды на него и той у меня нет. При жизни он двигался своим путём, а я своим. Он не мог знать того, что знала я тогда, и уж тем более не мог знать того, что оказалось мне открыто теперь. Мне было искренне жаль его. Я сожалела об участи, которую он сам избрал для себя, и вдруг остро осознала то, что и сама, подобно отцу Клеменсу и многим другим обитавшим здесь душам, поддалась пагубному влиянию этого места и позволила себе подобное же самоистязание. Я даже не заметила того, как потеряла цель пути. Даже зная о природе Чистилища, я всё равно поддалась общей атмосфере страдания.

Я вновь обратила взор к отцу Клеменсу. Не видя ни меня, ни окружение, он страстно тянул руку в сторону Реки. Глядя на него, я подумала, что, быть может, святые воды её способны облегчать страдания заблудших душ. До Реки было не близко, но в моменты, когда кокон сомнений не сковывает движения, передвигаться в Чистилище возможно очень быстро. Я добежала до воды в считанные секунды. Удивительно, но даже берега здесь не были увлажнены. Словно живительная вода совершенно не могла проникнуть в эту безжизненную почву. Прикосновение к воде придало мне сил. Я умыла лицо, сделала глоток святой воды и, наконец, окончательно выбросила из головы все тревожные мысли. Мне стало значительно легче. Потом я набрала в ладони немного воды и, вернувшись к отцу Клеменсу, дала ему испить живительной влаги. Душа старого священника жадно припала к моим ладоням. Одного глотка воды хватило ему для того, чтобы вернуть силы. Вскоре он смог подняться на четвереньки. Старый священник стоял передо мной на коленях, опираясь на мою руку. Он смотрел мне в лицо, но я не была уверена в том, узнал ли он меня. Лицо его не отражало ни удивления, ни благодарности, ни страдания. Оно было пустым и отрешённым. Возможно, я казалась его потерянному, умирающему сознанию лишь видением, лишь миражом.

Я помогла ему перебраться поближе к Реке, и он с жадностью припал к священной воде. Казалось, он вовек не сможет утолить свою жажду. Я ждала молча. Когда же он, наконец, оторвался от воды, я опустилась на колени рядом с ним.

– Отец Клеменс, – тихо позвала я.

Мой голос эхом разнёсся по этим пустынным землям, и душа мученика вздрогнула, услышав его.

– Узнаете ли вы меня, отец Клеменс? – спросила я, стараясь говорить как можно медленнее, чтобы слова эти смогли дойти до его истерзанного сознания.

Он немного испуганно уставился на меня, но ничего не ответил. Я осторожно прикоснулась к его руке. Структура его души, обусловленная этим печальным местом, была ощутимо тяжелее и твёрже моей. Мои пальцы прошли сквозь его руку, но он даже не заметил этого.

– То, что я скажу вам сейчас, очень важно, – начала я. – Я знаю, вам сложно, но, отец Клеменс, постарайтесь услышать меня и понять всё, что я скажу.

Бездумный взгляд мученика, устремившийся было на Реку, снова обратился к моему лицу. Я прекрасно понимала, что вряд ли в сознании отца Клеменса что-то поменяется от того, что я скажу, но была уверена, что буду сожалеть, если хотя бы не попытаюсь помочь ему. При жизни он обрёк на страдания многих людей, но всё же и он был достоин получить хотя бы маленький шанс на спасение души.

– Это место, – сказала я, понимая, что подобрать правильные слова будет очень сложно, – совсем не такое, каким оно вам кажется. Вы страдаете, я знаю, но ваши страдания могут уменьшиться. Вы сами способны это сделать. Вы поглощены своим «я». Чем больше вы думаете о том, что страдаете, тем больше страданий испытываете. Постарайтесь принять их и отпустить. Выйдите за пределы себя, простите себе свои проступки, подумайте о том, что окружает вас. Ваши страдания утяжеляют вас, отпустите их, подумайте о других, и вам станет легче.

Отец Клеменс слушал меня, казалось, очень внимательно, но ни одна эмоция не проступила на его лице. Он слушал, но не понимал. Осознав это, я обречённо вздохнула. Если я не могла наставить на лучшее даже душу из Чистилища, чем я могла помочь самому Дьяволу? Есть ли хоть какой-то смысл в том, что я брожу здесь, за пределами Рая?

Разочарованная и уставшая, я вновь поднялась на ноги. Ощущая себя предателем, я оставила отца Клеменса одного на берегу Священной Реки. Как бы то ни было, я должна была продолжить свой бессмысленный путь вдоль её обмельчавшего русла.

Глава 10

Тесса вернулась домой совершенно подавленной. Конечно же, она нисколько не жалела об уходе от де Грота. Так или иначе, девушка давно хотела это сделать. Просто всё, что произошло сегодня, все слова, что были произнесены, всё это задело её самые потаённые страхи и обиды. Тесса прекрасно понимала, что де Грот сказал всё это специально, чтобы обидеть её. Она была умной девушкой. Но всё же слова эти были произнесены. Произнесены прилюдно, грубо и жестоко, и никто, никто в этом жалком заведении даже не подумал вступиться за неё. Никто не вступился, потому что все они думали так же, как де Грот. Они этого не сказали, но они этого и не опровергли. Все они, эти вечные пьяницы, считали Тессу жалкой, несчастной уродиной, неспособной ни на что в этой жизни. Они полагали, что разносить выпивку пьянчугам – вот тот идеальный максимум, на который она, Тесса, может рассчитывать в своей судьбе. Вероятно, кто-нибудь из них, кто-то вроде Пола, рано или поздно сжалится и женится на ней. Возможно, это даже будет лучшим событием в её жизни. Ужасно было сознавать, что люди думали о ней именно так, но ещё хуже казалось то, что в глубине души она и сама считала так же. Уже давно Тесса потеряла веру в то, что сможет найти хорошую работу, что её лицо, наконец, начнут воспринимать нормально. Она не хотела сочувствия, не хотела поддержки. Ей нужно было лишь, чтобы люди смотрели на неё так же, как на любого другого человека. Тесса устала читать жалость и разочарование в чужих глазах. Она ненавидела людей за это. Как, впрочем, ненавидела и себя саму.

Когда-то давно родители водили её в церковь, что находилась неподалеку от их дома. Они учили Тессу верить в Бога, молиться ему и ждать лучшего. И Тесса молилась. Иногда она проводила целые ночи в молитве о том, чтобы Бог даровал ей новое лицо. Пусть не самое прекрасное в мире, но хотя бы не имеющее шрамов. Теперь она уже давно не молилась. Бог, если он и существовал где-то, не слышал её просьб. Он был глух к ней, и она тоже стала глуха к нему.

В квартире Тессы было тихо, как, впрочем, было всегда с тех пор, как её мать покинула этот свет. И если раньше эту гнетущую тишину изредка прерывали крики пьянчуги-отца, то теперь уже не стало и их. Мать Тессы была хорошей женщиной, но жизнь её не баловала. Она много работала, пытаясь обеспечить дочь, и много страдала, сначала от вида того, во что превращается её муж, а потом и от многочисленных болезней, появившихся от тяжёлой работы. Когда она умерла, жизнь Тессы превратилась в кошмар. Мать, даже страдающая от болезней, не переставала заботиться о Тессе, поддерживала её и дарила надежду на лучшее будущее. Пока она была жива, Тесса не ощущала себя одинокой.

Одиночество свалилось на неё внезапно в день похорон матери. Если до этого, в период болезни и даже в момент смерти матери, Тесса, поглощённая заботами, не ощущала перемен, происходивших в её жизни, то в тот момент, когда обитый бардовым бархатом гроб коснулся глинистой земли на дне могилы, девушка резко осознала, что потеряла всё. Единственный человек, который любил её по-настоящему, умер, и теперь в жизни Тессы не оставалось ничего, что давало бы хотя бы призрачную надежду на светлое будущее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Стихотворение Сэмюэля Тэйлора Кольриджа в переводе К. Д. Бальмонта.

Вернуться