Эмили Ллойд-Джонс
Дома костей

Emily Lloyd-Jones

The Bone Houses© 2019 by Emily Lloyd-Jones The Bone Houses

© Сапцина У., перевод на русский язык, 2024

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Посвящаю моим бабушкам

Живые

Дети могильщика были настоящими хулиганами.

Они гоняли кур по соседским дворам, размахивая палками, как мечами, и крича, что это чудовища превратились в птиц. Убегали в поля и возвращались с губами, перепачканными соком ягод, с хрустом перемалывая семечки крепкими зубами. Скакали по дому, врезались в стены и сломали одну из ложек любви[1], вырезанных их отцом. А однажды впрягли свинью в тележку и носились по деревне, испуская вопли страха вперемешку с восторгом. Почти все сходились во мнении, что у старшей и единственной на тот момент в семье дочери на уме одни проказы, да и младший брат от нее не отставал.

– Они угомонятся, – говаривала хозяйка постоялого двора Инид. – В детях, растущих в таком тесном соседстве с Аннуном[2], не может не быть хотя бы искры буйства. Их родители слывут порядочными людьми. И дети станут такими же.

– А не станут, – подхватывал Хивел, – так из девчонки получится отличный новобранец для армии кантрева[3].

Отец сорванцов рыл могилы, и когда вечерами приходил домой, под его ногтями виднелась земля, а сапоги были в грязи. Если в деревне никто не умирал, он пропадал в лесах и возвращался с грибами, кислицей и всевозможными ягодами. Семья никогда не была богата, но стол ломился от вкусной снеди. Мать вела книги расходов, общалась с плакальщиками и сажала по краям кладбища дрок, чтобы защититься от магии.

При всей свободе, которой пользовались дети, одно правило они знали твердо: идти в лес за отцом нельзя. Они следовали за ним до тени, которую отбрасывали деревья на каменистую почву, а потом отец поднимал руку с растопыренными пальцами, прощаясь и запрещая идти дальше одним-единственным жестом.

Дети слушались – поначалу.

– Что ты делаешь? – спросил брат, увидев, что сестра шагнула под навес ветвей.

– Хочу увидеть лес.

Брат потянул ее за руку, но она отмахнулась.

– Нельзя, – напомнил он. – Нам не разрешают.

Но сестра не слушала его.

Лес был прекрасным, заросшим густым папоротником и пышным мхом. Сперва все шло хорошо. Девочка срывала лесные цветы и вплетала в свои спутанные волосы. Попыталась поймать в ручье рыбешку. Смеялась и играла, пока не спустился вечер.

Подкрадывалась темнота, пробуждались твари.

Темная фигура застыла неподалеку, наблюдая за девочкой. На миг ей показалось, будто это отец. Незнакомый человек был рослым и широкоплечим, но с чересчур узкой талией и запястьями.

А когда он подошел ближе, девочка поняла, что это вовсе не человек.

И никак не мог им быть – с голыми костями лица, ощеренными зубами и пустыми провалами глазниц. Девочке уже случалось видеть трупы, но их всегда бережно заворачивали в чистое полотно, а потом опускали в землю. Они были мирными. А эта тварь медленно передвигалась под тяжестью доспехов, на поясе у нее висел меч. И она смердела.

У девочки мелькнула смутная мысль схватить какую-нибудь ветку, чтобы было чем отбиваться, но ее сковал страх.

Нежить подобралась так близко, что девочка видела мелкие щербины и трещинки на ее костях и черноту на месте выпавших зубов. Тварь встала на колени перед девочкой, не сводя взгляда пустых глазниц с ее лица. Притянула ее к себе.

И сделала вдох. Прерывистый сильный вдох сквозь зубы, словно пыталась ощутить вкус воздуха.

Девочку трясло от ужаса. Им был пропитан каждый миг.

Нежить отстранилась, склонила голову набок в безмолвном вопросе. Потом поднялась на ноги и устремила взгляд куда-то за спину девочки. С судорожно бьющимся сердцем девочка оглянулась через плечо.

В нескольких шагах от них стоял отец. В одной руке он держал корзину с лесной зеленью, другой поудобнее перехватывал топор. Угроза была невысказанной, но несомненной.

Нежить отступила, а девочка по-прежнему дрожала так сильно, что не могла выговорить ни слова. Отец упал перед ней на колени, проверяя, не ранена ли она.

– Я же говорил тебе не ходить за мной.

На ее глаза навернулись слезы.

– Смерти не стоит бояться, – сказал он, – но и забывать о ней не надо. Нужно осознавать ее.

– Так это была она? – спросила девочка. – Настоящая смерть?

Отец положил ладонь ей на плечо.

– Дом костей, – ответил он. – После смерти они задерживаются на этом свете. Вот почему деревенские не тревожат лес.

– Но ты же сюда ходишь, – возразила она.

– Да, – подтвердил отец. – Тем из нас, кто по долгу своего ремесла имеет дело со смертью, все это знакомо. Я их не боюсь, и тебе незачем, если знаешь, как найти путь в лесу.

Она вгляделась в чащу деревьев, ветки которых оплетал туман, – на лес опускалась ночная стылость. Девочка уже не боялась – скорее, в ней пробуждалось чувство, схожее с радостным предвкушением.

– Научишь меня? – спросила она.

Отец улыбнулся и взял ее за руку.

– Я тебе покажу. Но наберись терпения и не сдавайся.

Два года он показывал ей, как находить тропы среди деревьев, где водятся кролики, как отличать сладкие ягоды от ядовитых. И никогда не расставался с топором. В те дни, когда они не ходили в лес, он брал ее на кладбище. Она училась разбивать верхний каменистый слой почвы, заворачивать тела в саван, отдавать покойным последние почести.

Зимы стали суровыми и холодными, запасы еды быстро истощались. После жидких супов воспоминания о налитой соком ежевике и зелени, сбрызнутой маслом, не давали детям спать по ночам. Деревня мельчала – земледельцы забирали семьи и увозили куда-то, оставляя пустые дома и голые поля. Все меньше оставалось тех, кому требовались услуги могильщика.

Мать забеременела в третий раз, и когда отцу предложили работу разведчика, он согласился. Наместнику кантрева вздумалось обследовать заваленный рудник, а добраться до него можно было лишь через лес. Потому он и обратился к человеку, которому лес не внушал страха.

Дочь умоляла взять ее с собой, но отец отказался. А когда она заспорила, дал ей половину деревянной ложки любви. Несколько таких ложек он вырезал для их матери, когда ухаживал за ней, а эту сломали сестра и брат, играя в кухне. Завитки темного дерева были гладкими на ощупь, девочка провела пальцем по переплетенным сердечкам и цветам.

– Вот, – сказал отец, обхватывая ее ладони и бережно сжимая в них ложку. – Бери себе эту половинку, а я возьму другую. Пока она с тобой, знай, что я тебя найду.

Девочка прижала ложку к груди и кивнула. Отец поцеловал детей и беременную жену и ушел в лес.

Он не вернулся.

Ложась спать, дочь клала половину ложки под подушку, а днем носила ее в кармане. Она верила, что он непременно вернется.

Иногда дочь уходила в лес. Стояла среди деревьев в тени гор и ждала. Ждала, что снова увидит мертвеца.

Лес ничуть не пугал ее, скорее, ей хотелось быть такой же, как он – неподвластный времени и неуязвимый, жестокий и прекрасный.

Смерть не могла коснуться его.

Глава 1

Вечерний воздух приятно пах свежевырытой могилой.

Рин поглубже вдохнула этот запах – сладость перевернутого дерна, влаги, исходящей от зеленой травы, и древесного дыма, долетающего из деревни. Лопату было удобно держать в руках, рукоятка легла как раз на привычные мозоли. Рин вонзала ее в сырую землю, выворачивая камни и разрубая тонкие корни. Контуры могилы она обозначила бечевкой и гвоздями, теперь предстояло снять верхний слой зелени и почвы.

Лопата ударилась о камень, тонкий звон отдался в ушах. Поморщившись, Рин схватилась за камень обеими руками и вывернула его из земли. Вместе с камнем показался червяк, корчась с недовольством существа, непривычного к солнечному свету. Рин подцепила его двумя пальцами и швырнула через плечо.

За ее спиной кто-то издал негодующий возглас.

Она обернулась.

Брат стоял за ней, держа червяка в перепачканных чернилами пальцах.

– Извини, – сказала Рин. – Я не слышала, что ты подошел.

Гарет бесстрастно взглянул на нее, отошел влево на несколько шагов и бросил червяка в траву.

– А тебе никогда не приходило в голову вернуть червяка на прежнее место?

– То, что выползает из могилы, я обычно убиваю, – ответила Рин. – Так что пусть этот червяк скажет спасибо.

Гарет нахмурился, возле рта обозначились недавно появившиеся морщины. Из них двоих он был младше, однако нес на себе печать старческой усталости.

– Напрасно ты взялась рыть могилу, Рин.

Она невольно фыркнула:

– Потому что этим делом займешься ты?

Одежда Гарета была безупречна. Ни пятнышка земли на жилетке, ни единой травинки на сапогах.

– Потому что, – его голос зазвучал серьезнее, – утром приходил молодой мистер Тернер и известил нас, что мистрис Тернер наши услуги не понадобятся. Они решили сжечь тело.

На миг Рин замерла, разрываясь между своей задачей и осознанием, что больше в ее услугах нет необходимости. Руки изнывали от желания снова взяться за лопату.

Покачнувшись на пятках, она принялась вытирать испачканные землей руки о штаны. Гарет увидел, что на них появляются грязные полосы, и охнул, как от боли, но она не обратила внимания.

– Что ж, не повезло.

– Эта могила была нашей последней надеждой. – Гарет отступил на шаг. – Мы рассчитывали, что получим деньги от Тернеров и благодаря им продержимся зиму. – Сквозь стиснутые зубы у него вырвался вздох. – Идем. У Керидвен[4], наверное, уже готов ужин.

Рин выпрямилась во весь рост. Она была такой же высокой, как ее брат, и, вспоминая об этом, всякий раз улыбалась, а он хмурился. «Длинная и тонкая, как веточка», – однажды сказала ее мать. «И грациозная, как жеребенок во хмелю», – ласково добавил отец.

– Сегодня утром я видела дом костей, – сообщила она. – Мельком. Бросилась за топором, но солнце встало до того, как я вернулась. Должно быть, он упал в высокую траву, потому что я так его и не нашла. – Она пожала плечами. – Подожду ночи. Пусть сам меня найдет.

– Дом костей? – Между густых бровей Гарета возникла складка.

– Да, – ответила Рин. – Знаю-знаю – сейчас ты скажешь, что дома костей из леса не выходят и что я, наверное, перепугала до полусмерти какого-нибудь бродягу.

Гарет нахмурился.

– Нет, – ответил он. – Я… я тебе верю. Просто это уже второй.

Ему достались глаза матери – карие, оттенка плодородной почвы. Он умел заглядывать собеседнику прямо в душу, отчего Рин всегда хотелось покрепче вцепиться в свои тайны.

– Они же раньше никогда не выходили из леса, – добавил он.

В словах прозвучал оттенок упрека, и Рин скрестила руки на груди.

– Я в лес не ходила, – огрызнулась она. – Ну, разве что по опушкам.

Ее так и подмывало напомнить ему, что в кладовой у них до сих пор есть еда лишь благодаря ее готовности рисковать, неглубоко заходя в лес.

– Ладно, – сказал Гарет. – Займись этим домом костей. Но если Кери расплачется ночью, потому что рассказчик историй на сон грядущий из меня никудышный, виновата будешь ты.

– Да просто почитай ей книгу расходов, – посоветовала Рин. – От нее сразу потянет в сон. – Она смягчила слова усмешкой и хлопком по руке брата.

Гарет поморщился, скосив глаза на грязное пятно, оставшееся на его рубашке.

– Только смотри, чтобы тебя не убили, ладно? – Уже уходя, он добавил через плечо: – И имей в виду – если погибнешь, к завтраку все равно лучше не опаздывать.

* * *

Кладбище Колбрена находилось поодаль от границ деревни. Когда Рин была маленькой, она спросила отца, почему они хоронят мертвых так далеко от живых. Ей до сих пор помнилось, как он взъерошил крепкими пальцами ее волосы и улыбнулся, прежде чем ответить.

– Большинство людей смерть пугает. Им хочется, чтобы между ними и вечностью оставалось некоторое расстояние. И потом, должен же у мертвых быть свой уединенный уголок.

Кладбище появилось еще до того, как король иных бежал с островов. Потому и сохранились давние обереги: дрок разрастался вдоль границ кладбища, густо осыпанный желтыми цветами, колючие кусты скрывали из виду железные прутья, вогнанные в землю. Дрок и железо. Они не мешали людям появляться на кладбище, но остановили бы иных тварей.

На небе угасал свет, пропадая за окутанными дымкой горами.

На дороге, ведущей к деревне, Рин увидела знакомый силуэт. Плечи мужчины были согбенными от долгих лет тяжелого труда, он нес тронутый ржавчиной меч. Касаясь кончиками пальцев влажной высокой травы на обочине, Рин приблизилась к путнику.

– Похоже, тяжеловата для вас эта ноша, мистер Хивел.

Старый Хивел хмыкнул:

– Мне случалось носить и потяжелее – еще до того, как появились на свет твои родители, Рин. Грех жаловаться. – В голосе старика слышалась ворчливая ласка.

– И зачем же мельнику понадобился меч? – спросила она.

Он снова хмыкнул, и на этот раз его ответ прозвучал резковато:

– Сама знаешь зачем.

Она скривилась:

– Неужто ваших кур таскают?

– Ну уж нет, – тяжело дыша, отозвался Хивел. – Мои куры умеют за себя постоять. – Он искоса бросил на нее взгляд. – Тут недавно с твоим братом разминулись, – сообщил он. – С виду будто сам не свой, ты уж не обессудь за такие слова.

– Если бы Гарет ни о чем не тревожился, он не был бы моим братом.

Хивел кивнул:

– От дяди есть вести?

За вопросом скрывалась тревога и другой вопрос, который никто не осмеливался задать вслух.

Рин покачала головой.

– От дяди ничего не слышно. Но вы же знаете, каково это – добраться отсюда до города.

Хивел осуждающе поджал губы, вокруг рта возникли глубокие складки.

– Сам я никогда там не бывал. Не доверяю я этим городским.

Кое-кто из жителей Колбрена никогда не покидал деревню. Люди словно вросли в местную каменистую почву, подобно деревьям, – казалось, они черпали жизненную энергию из земли, за которую цеплялись всеми силами.

– Как твоя сестра? – спросил Хивел.

– Наверное, печет что-нибудь этакое, что посрамило бы лучших поваров.

Когда утром Рин уходила из дома, руки у Кери уже были по локоть в муке.

Хивел заулыбался, показав дырку на месте зуба.

– То варенье из рябины, которое она сготовила… Кстати, его, случайно, больше не осталось?

Вообще-то осталось. Рин вспомнила о варенье, намазанном на сладкие жареные лепешки, и ее желудок сжался от голода.

– У нас крыша протекает, – сказала она. – Жаль будет, если прекрасная сестренкина стряпня пропадет в следующий раз, когда пойдет дождь.

Ухмылка Хивела стала шире.

– Вот оно как. А ты не промах, Рин. Ладно уж, две банки варенья за починку крыши, и по рукам.

Она кивнула, не столько довольная сделкой, сколько просто готовая уступить. В последнее время менять еду на услуги стало в порядке вещей. Переведя дыхание, Рин прижала пальцы к виску. В нем нарастала головная боль, от напряжения затягивался тугой узел под челюстью.

– Домой тебе надо, – вклинился в ее мысли Хивел.

Рин кивнула в сторону полей, заросших высокой травой.

– Я видела тут одного. Сначала надо заняться им, а уж потом домой.

Хивел окинул ее безнадежным взглядом:

– Слушай, девочка, а что, если мы вернемся в деревню вдвоем и заглянем в «Рыжую кобылу»? Как-нибудь уж выкрою часок, на мельницу попозже приду. Выпивка с меня.

– Нет. – Помедлив, она добавила: – Спасибо. Лучше бы вам не ходить здесь в потемках, особенно сегодня.

– Ты нужна родным, – мягче, чем она ожидала, напомнил он.

Она выпрямила плечи. Солнце уже почти село, заливая золотистым сиянием окрестные поля. От деревьев потянулись тени, прохладный ветер что-то нашептывал, пробираясь под свободную рубашку Рин.

Ей вспомнились могильные холмики. И кости, спящие под теплой и надежной защитой земли.

– Знаю, – ответила она. Хивел покачал головой, но ничего не добавил. Только в последний раз кивнул, прежде чем повернуть прочь от деревни, в сторону соседнего ручья и мельницы. Меч волочился по земле, слишком тяжелый для старика.

Деревня готовилась к наступлению ночи. На всех окнах и дверях запирали засовы. Гарет задует свечи, и запах горелого свечного сала будет еще некоторое время витать в кухне. Кери начнет укладываться спать.

Рин потянулась за заплечным мешком. С собой она прихватила сверток с черствым хлебом и сыром и, конечно же, топор. Ей нравилось перекусывать здесь, среди зарослей и могил. Здесь она чувствовала себя уютнее, чем в деревне. Когда Рин возвращалась домой, на нее вновь обрушивались тяготы жизни. Неоплаченное жилье, кладовая, которую следовало наполнить к зиме, беспокойный брат, будущее, которое требовалось как-нибудь устроить. Другие девушки из Колбрена находили мужей, уходя в армию кантрева или выбирая ремесла, вызывающие одобрение у общества. А Рин просто не могла представить себе, что последует их примеру. Она полудикарка, которая любит это кладбище, первый глоток ночной мглы и тяжесть лопаты.

Она знала, как умирают.

А в самые мрачные минуты опасалась, что не знает, как жить.

Рин сидела на краю кладбища, глядя, как солнце скрывается за деревьями. На поля лег серебристый полусвет, и ее сердце учащенно забилось. Еще не стемнело, но сумрака уже хватало для магии.

Ее заставил вскочить звук шаркающих шагов – походка не животного, а двуногого существа, способного лишь ковылять.

Рин выпрямилась и покрепче взялась за топор.

– Выходи, – вполголоса произнесла она. – Я же знаю, что ты там.

Она и впрямь знала. Тот же силуэт она видела рано утром, еще до рассвета – искореженную тварь, скрывшуюся в высокой траве.

Рин слышала, как тварь приближается. Медленно, нетвердой походкой.

Тум. Ш-ш-ш. Тум.

Тварь восстала с наступлением ночи.

Она словно явилась прямиком из сказок, которые часто рассказывал отец: тщедушное создание из гниющей плоти в лохмотьях. Передвигалась она с трудом, пошатываясь на каждом шагу.

Ш-ш-ш. Тум.

Раньше тварь была женщиной: подол длинного платья волочился за ней по грязи. Рин не узнала ее, но умерла незнакомка, должно быть, недавно. Может, странница. Подвернутой в лесу ноги достаточно, чтобы погибнуть, если путешествуешь в одиночестве.

– Добрый вечер, – сказала Рин.

Тварь замерла. Повернулась, и ее шея издала тошнотворный треск. Рин не знала точно, видят ли они, и если да, то как, ведь глаза они всегда теряли в первую очередь.

Дома костей не говорят. Никогда.

И все же Рин считала своим долгом что-нибудь сказать.

– Прошу прощения за это, – сказала она и нанесла удар топором по коленям мертвеца.

В первый раз она выбрала целью голову. Но оказалось, что нежить вроде кур: для того чтобы передвигаться, голова ей не нужна. Гораздо разумнее было метить по коленям.

Лезвие топора вонзилось в кость.

Женщина качнулась и потянулась к Рин. Та уклонилась, но ломкие пальцы мертвеца задели плечо. Кожу царапнули ногти, твердые и острые, как зубья граблей, пальцы закостенели после смерти. Рин выдернула топор и услышала тошнотворный звук, похожий на треск рвущейся ткани. Женщина рухнула, перевернулась, вонзила костлявые пальцы в землю и поползла в сторону Колбрена.

– Не могла бы ты прекратить? – Рин обрушила на мертвеца топор во второй раз, затем в третий. Наконец тварь замерла.

Надев кожаные перчатки, Рин принялась обыскивать труп. Ни кошелька, ни ценностей. Она сделала резкий выдох, стараясь не поддаваться гнетущему разочарованию. Расхитительницей могил она не была и с мертвых, за похороны которых ей заплатили, не брала ни гроша. Но этих тварей, наводнивших лес, считала законной добычей. Так или иначе, проклятым мертвецам деньги ни к чему. Нужда в них есть только у живых.

Вот и Рин нуждалась.

Она соберет останки женщины, сложит их в дерюжный[5] мешок и отнесет в деревню, чтобы сжечь. Только в печи кузницы хватит жара, чтобы сжечь кости.

Кроме этого упокоения, предложить незнакомой женщине ей было нечего.

Рин стиснула зубы, волоча мешок к кладбищу. Она накрепко завязала его, чтобы из него ничто не вырвалось. Мышцы горели от напряжения. Несмотря на ночную прохладу, рубашка пропиталась потом.

Мешок дернулся.

– Прекрати, – велела Рин.

Он дернулся еще раз.

Рин опустилась на корточки, потом села на землю возле мешка. Неловко похлопала его жестом, каким могла бы успокаивать младшую сестру.

– Если бы ты осталась в лесу, ничего с тобой не случилось бы. Не хочешь объяснить, почему после смерти тебе вдруг приспичило побродить?

Мешок затих.

Рин сняла перчатки и съела несколько кусков бара брита. Темный валлийский хлеб был сладким от обилия сухофруктов. Он приглушил ощущение тянущей пустоты в желудке. Посмотрев на мешок, Рин вдруг поняла, что ей хочется поделиться хлебом с нежитью. Она запрокинула голову и закрыла глаза.

Вот в чем заключалась сложность работы могильщика в Колбрене.

Ничто, похороненное здесь, не оставалось в земле навсегда.

Глава 2

Эллис любил путешествовать.

Впервые покинув замок Каэр-Аберхен, некоторое время он провел в портовых городах на юге. Он подумывал отправиться на континент на каком-нибудь из узких суденышек, полных свежевыловленного минтая и угрей. Составляя план доков для начальника гавани, он размышлял о том, каким курсом двинется его жизнь. Наслаждался удобной постелью в усадебном доме, вдали от городского шума и суеты, и считал себя умудренным житейским опытом, ведь Каэр-Аберхен остался так далеко позади.

А теперь он стоял на опушке леса совсем один и понимал, как жестоко ошибся.

Ему нравилась перемена мест, но странствия, неизбежно связанные с ней, были сущим кошмаром.

Его палатка обвисла.

Натянутая между двумя деревцами, она должна была выглядеть прочной и теплой, а вместо этого напоминала опавшую буханку хлеба. Нахмурившись, Эллис попытался подтянуть парусину, но под его левой ключицей вспыхнула боль.

От холодного ночного воздуха разнылась давняя рана. Он всегда держался поближе к кострам и дровяным печам, выискивал нагретые солнцем местечки. Лишь среди книг в хранилище Каэр-Аберхена он заставлял себя терпеть озноб, проникающий глубоко в суставы. И его руки все равно оставались ловкими и проворными. Такими они и должны быть у того, кто зарабатывает себе на хлеб ремеслом картографа.

Со вздохом смирения он потянулся за заплечным мешком. Оттуда выглядывали свитки пергамента. Эллис вытянул из рулона один. Карты были давними друзьями, говорили с ним штриховкой и линиями так же ясно, как люди говорят словами. Он осмотрел выбранную карту: размером меньше других, неряшливая, с отпечатками грязных пальцев. Но и на ней пышно расцветало воображение: мелкие, притаившиеся в тени существа выглядывали из леса, на вершине горы угнездился дракон. Она напомнила Эллису карты, которыми пользовались моряки, где по краям вился орнамент из змей. «Здесь водятся драконы».

Эллис никогда не верил в чудовищ. И даже если бы верил, эта карта не заставила бы его повернуть назад. Хотя бы потому, что ее составитель, кем бы он ни был, напортачил с разметкой расстояний. Будь эта карта точной, Эллис еще днем прибыл бы в Колбрен и теперь мирно спал под крышей какой-нибудь таверны.

Вместо того, чтобы проводить ночь на краю леса, в неумело натянутой палатке.

Он скатал плащ в ком, мастеря подушку, и закрыл глаза. Стрекотали насекомые, ветер шептался с деревьями. Эллис старался уловить каждый звук, чтобы не думать о том, насколько ему неуютно.

И вдруг стало тихо. Ни шуршания мелкой живности, ни шороха ветра в ветвях.

Эта перемена пробудила в нем некий инстинкт, о существовании которого он не подозревал, – животный отклик, полный беспримесного страха, ускоривший сердцебиение и участивший дыхание.

Ему понадобился всего миг, чтобы в мерцающем свете фонаря разглядеть незнакомца. Тот стоял на коленях над Эллисом, проникнув в палатку совершенно бесшумно.

Холодные пальцы обхватили шею Эллиса, поначалу легко, почти ласково. Рука незнакомца была скользкой, как только что выловленная рыба, и холодной, как дождевая вода. А потом пальцы начали сжиматься.

Паника обожгла Эллиса. Он сумел дотянуться до своего единственного оружия – посоха, на который опирался при ходьбе. Он начал отбиваться им, стараясь попасть по плечам и голове незнакомца. Но это не помогало. Сердце билось все чаще, пальцы на шее сжимались сильнее, поле зрения по краям стало размытым.

Эллису оставалось лишь бессильно лягаться и размахивать руками, пока незнакомец вытаскивал его из палатки. Понадобилась минута, чтобы осознать: его тащат прочь от лагеря, прочь от приветливого света фонаря и немногочисленных примет цивилизации.

Его волокли в темную чащу леса.

Эллису предстояло умереть. Умереть в одиночестве, вдали от деревни, которую он не нашел, потому что кого-то угораздило неверно разметить расстояния на карте.

Отчаяние придало Эллису сил, и он влепил удар в лицо незнакомца. Лоб рассекла рана, но крови не было. Незнакомец, казалось, скорее опешил, чем испытал боль, его пальцы ослабели. Рассеченный лоб странно ввалился, и Эллис, преодолевая подкатывающее к горлу отвращение, вырвался и метнулся обратно к лагерю. Фонарь отбрасывал причудливые тени на лицо незнакомца: на месте щек чернели провалы, глаза казались пустыми.

Он шагнул к Эллису, протягивая к нему руки.

Тогда-то и появилась девушка.

Она посмотрела на Эллиса, затем на незнакомца, напавшего на него. Девушка была в свободной рубашке и поношенных штанах, грязных на коленях. Темные волосы она заплела в неряшливую косу и несла в руке топор.

– Беги отсюда! – хрипло выпалил Эллис, не зная точно, к кому обращается – к девушке или к себе.

Она не стала слушать. Когда незнакомец, шатаясь, двинулся в ее сторону, она разок крутанулась на месте, словно разгоняясь, а потом взмахнула топором с такой силой, с какой ни за что не сумел бы Эллис. Лезвие вонзилось в грудь незнакомца, раздробив часть грудной клетки. Дергаясь, тот упал на землю.

Девушка твердо поставила ногу упавшему на бедро, удерживая его, пока вытаскивала из раны топор.

Над маленьким лагерем повисла гнетущая тишина. Эллис прерывисто дышал, не сводя глаз с убитого. Тот не выглядел бандитом – во всяком случае, таким, о каких читал Эллис. Его одежда смотрелась слишком нарядно и дорого, хоть и была пропитана грязной водой. Вот только кожа казалась слишком бледной, а кончики пальцев имели странный синюшный оттенок.

– Извини за это, – сказала девушка.

– Передо мной незачем извиняться, – отозвался ошеломленный Эллис.

Девушка стрельнула в него взглядом и снова уставилась на упавшего.

– Я и не собиралась.

Незнакомец снова задергался, а когда начал садиться, Эллис с трудом удержался, чтобы не вскрикнуть. Этот человек просто не мог все еще быть жив после такого удара. Но как же тогда…

Девушка снова обрушила на раненого топор. Послышался глухой стук, и Эллис вдруг осознал, что одна рука незнакомца валяется на земле отдельно от тела. Эллис невольно уставился на нее во все глаза. Раньше ему никогда не приходилось видеть, как отрубают конечности, но он полагал, что при этом проливается много крови.

– Послушай, – заговорила девушка, словно с невоспитанным ребенком. Тем временем незнакомец повернулся и потянулся к ней другой, все еще целой рукой. – Ты должен это прекратить.

И снова взмах топора, и глухой стук.

Незнакомец упорно пытался добраться до нее, отталкиваясь от земли ногами.

– Клянусь всеми павшими королями! – не выдержал Эллис, которого замутило от этого зрелища. – Как он до сих пор не умер?

Девушка поморщилась и обрушила топор на колено незнакомца.

– А он и умер. В том-то и дело.

– Что?!

Наконец незнакомец прекратил попытки сдвинуться с места, но все еще вращал головой, как разъяренный зверь.

– У тебя мешок есть? – спросила девушка.

Мгновение Эллис стоял не шевелясь. Потом опомнился, встряхнулся и начал собирать в ком парусину криво натянутой палатки.

– Это подойдет?

Девушка кивнула. Без малейшей брезгливости она принялась подбирать с земли отрубленные части тела.

Уставившись на нее, Эллис гадал, не пора ли уносить ноги.

– Да сядь ты уже, – сказала она. – Вид у тебя такой, будто сейчас грохнешься в обморок.

Он присел на корточки:

– Кто… кто ты?

Девушка затаскивала голову и торс незнакомца на парусину палатки. Мертвец не сводил с нее пустых глаз, его рот беззвучно шевелился.

– Адерин, дочь Гвина, – ответила она. – Могильщица. А ты?

А-а. Неудивительно, что трупы для нее – привычное зрелище.

– Эллис, – ответил он. – Из Каэр-Аберхена.

Она ждала, когда он добавит фамилию, но он молчал.

Адерин перевела взгляд на мертвеца и начала собирать в горсть края парусины. Она достала обрывок бечевки, которой обвязала горловину получившегося мешка.

– Что ты с ним сделал?

Эллис нахмурился:

– Что?

– Ну, должен же ты был сделать хоть что-то. – Она затянула бечевку узлом. – Ты носишь на себе что-то железное?

– Что? – повторил он. – Нет.

– А должен был. Ты трижды повторил имя короля иных?

– Я?.. Нет, конечно же нет.

– Магией увлекаешься?

– Магии больше не существует, – ответил он, и его страх отчасти вытеснило раздражение. Но если магии нет, как мог этот человек быть…

– Мертв, – тихо произнес он. Ему казалось, что все мысли разбрелись по лагерю, а он безуспешно пытается их собрать. – Он был мертвым, но ходил – этого просто не может быть.

Адерин осмотрела узел на мешке.

– За пределами леса – да. А в лесу – может. – Она с сомнением взглянула на разложенную постель Эллиса. – Наверное, просто хотел переночевать с тобой в лагере.

Эллис слабо улыбнулся:

– Скорее всего, он смог бы найти ночлег и получше, если бы удосужился поискать.

Адерин засмеялась. Она встретилась с ним взглядом и не отвела глаз. Смотрела в упор, пожалуй, чересчур долго. Но взгляд был не заигрывающим, вроде тех, какими одаривали его некоторые юные особы, его как будто разобрали на части, расчленили так же легко, как недавно мертвеца.

Он потупился, глядя на свои руки.

– Спасибо, – произнес он, спохватившись. – За то, что спасла мне жизнь.

Она вздохнула:

– Ну, честно говоря, если бы обнаружила, что дом костей уже убил тебя, я забрала бы твои деньги.

Он заморгал.

– Часто такое случается? – Он вскинул руку, пытаясь выиграть время. – Я о том, что мертвецы выходят из леса, а не о твоем мародерстве.

– Никогда не случалось, – ответила Адерин, – до прошлой недели. Какой-то мертвяк притащился из леса на мельничный двор. Я ходила собирать ягоды и уже возвращалась в деревню, когда услышала крики и помогла утихомирить тот дом костей. – Она слегка пожала плечами. – У мертвых есть лес. Не понимаю, зачем им понадобилось покидать его, тем более теперь, когда магия угасла.

Ее голос звучал спокойно и деловито. Словно восставшие мертвецы были нашествием крыс, а она пыталась отвадить их от своего дома.

– Ты-то что здесь делаешь? – Она кивнула в сторону его лагеря: беспорядочно разбросанных пожитков, рассыпанных по земле карт, хилого костра, который он безуспешно пытался развести пожарче. – Что привело городского парня в такие дебри?

Он скрестил руки на груди:

– Как ты узнала, что я из города?

– Потому что ты пытался жечь на костре зеленые ветки, – ответила она. – И пергамента у тебя с собой больше, чем еды. И масло тебе по карману, чтобы жечь фонарь всю ночь. Или я ошиблась?

Он коротко кивнул:

– Нет, не ошиблась. А насчет того, что я здесь делаю… – Он наклонился и поднял один из свитков. – Я картограф.

Она нахмурилась:

– Почему же тогда не заночевал в деревне?

Он огляделся, подыскивая объяснение.

– Я… я и собирался.

– Ты заблудился, – догадалась она.

– Ничего подобного.

– Ты картограф, который не сумел найти деревню.

– Я пользовался картой, составленной другим человеком, – возразил он. – Если бы ее составлял я, ничего такого не случилось бы. – Он потер лоб. – Ты не могла бы довести меня до деревни? Деньги у меня есть, если речь об этом.

Он заметил, как воодушевленно вспыхнули ее глаза. Но вспышка быстро угасла, выражение лица стало прежним, невозмутимым.

– Хорошо. Но возвращаться туда я собиралась только утром – на случай, если кто-то еще из этих тварей решит выйти из леса. Тебя устроит такой вариант?

– Если я пережил нападение восставшего мертвеца, – рассудил он, – пожалуй, как-нибудь продержусь одну ночь без палатки.

Она скользнула взглядом по темному лесу в нескольких шагах от них.

– Поживем – увидим.

Глава 3

Дорога до Колбрена оказалась просто широкой утоптанной тропой. Солнце золотило высохшую траву, которая снова оживет, едва начнутся осенние дожди. Уже здесь ощущалась близость деревни: деревья были срублены на дрова, с ближайших полей долетали вперемешку запахи земли и конского навоза.

Рин тащила один дом костей и еще примерно половину – правой рукой она волокла за собой мешок с мужчиной, более тяжелым из двоих, а левой помогала Эллису тянуть мешок с женщиной. Несмотря на то что ростом картограф был выше, чем она, и с виду вроде бы мог легко взвалить на плечо мешок с мукой, он поморщился, едва в первый раз взялся за дом костей. Наверное, мертвец порядком помял его.

Даже в такую рань в воздухе уже пахло дымом. Дымом из печных труб, из таверны, из пекарен, где разводили огонь. Для Рин этот запах всегда был желанным – запахом дома.

Деревню окружала железная изгородь. Она была простой, между старыми металлическими прутьями мог протиснуться ребенок или худощавый взрослый. От ржавчины изгородь была кроваво-красной, от нее тянулось несколько веревок с сушащимся бельем. Рин заметила, как удивился Эллис, увидев эту преграду.

– У вас в округе так много воров? – спросил он.

Она покачала головой:

– Это в городах убрали железную защиту после того, как иные ушли. Но ты еще убедишься, что здесь, в деревне, люди бдительнее.

Эллис издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок.

– Так вы все еще опасаетесь телвит тэг ?[6]

Она не улыбнулась.

– Не их. Того, что от них осталось. – Она кивнула в сторону мешков.

– Ты про магию?

– Ее следы.

– И что же нам с ними делать? – Его голос был низким, с легкой и приятной хрипотцой. Словно он собирался придвинуться, чтобы сказать по секрету нечто важное.

– Сжечь, – ответила Рин. – Я знакома с кузнецом, она поможет.

Кузница стояла у южной оконечности деревни, откуда запах жженого металла уносил ветер. Постучать Рин не удосужилась, направившись прямиком к горнилу.

Судя по виду, Морвенне могло быть между тридцатью и сорока годами. Смуглая, с жесткими, как проволока, волосами, родом она была явно не из Колбрена, и местные такое обычно не прощали. Но Морвенна просто появилась в деревне пять лет назад, заняла заброшенную кузницу, и уже спустя несколько недель казалось, что она жила здесь всегда.

Гостей Морвенна встретила, одетая в тяжелый кожаный фартук и рабочие перчатки. Она замерла, когда в дверях появились Рин и Эллис, волоча за собой мешки. Морвенна кивнула в сторону мешков.

– Рин, – с оттенком раздражения заговорила она, – прошу, скажи, что это волки зарезали овец из стада Хивела.

– Нет, – откликнулась Рин. – Еще один дом костей – вернее, целых два.

Морвенна стащила кожаные перчатки и встала на колени перед мешками. Положила на них натруженную ладонь, словно пытаясь уловить признаки жизни.

– Не знаю, верить тебе или нет. Это точно не какой-нибудь мертвый бродяга, которого ты нашла на дороге?

Разумеется, она не верила Рин – ведь Морвенна родилась не в Колбрене. Она не росла на старых сказках о давних временах – тех самых сказках, которые, пока Рин стояла у потрескавшихся дверей, а свечи превращались в огарки, невнятными голосами рассказывали старейшины деревни. С другой стороны, даже большинство деревенской молодежи согласилось бы с Морвенной. Король иных покинул острова еще во времена прадеда Рин, и воспоминания о нем потускнели, стали мифом. Поколение Рин почти не верило в магию. И это должно было служить ей утешением – несмотря на странные появления домов костей, местные жители могли и впредь пользоваться ее услугами могильщицы, вместо того чтобы сжигать мертвецов.

Но старики помнили все. Именно им чаще всего требовалось рыть могилы.

На бедре у Рин болтался пустой кошель, она провела пальцами по кожаному краю, прежде чем ответить:

– Хочешь – верь, хочешь – нет. Трупы настоящие, и мне надо сжечь их, пока не стемнело. Если тебе нужны доказательства, оставь руку и посмотри, что будет, когда зайдет солнце.

Морвенна сверкнула улыбкой:

– Пожалуй, так я и сделаю – и, наверное, суну ее в окно Эйнону в следующий раз, когда он явится за арендной платой.

Рин старалась не улыбнуться, но не слишком успешно.

– А это кто? – спросила Морвенна, повернувшись к Эллису.

– Путник, – ответила Рин. – Ищет, где бы остановиться.

Взгляд Морвенны прошелся по Эллису.

– Тогда ему в «Рыжую кобылу». Если никто из домов костей не прикарманил его монеты. – Последним словам она придала насмешливый оттенок, ее губы изогнулись в улыбке.

Рин резко выдохнула:

– Просто сожги их, ладно?

Несмотря на все усмешки, Морвенна согласно кивнула. Щелчком пальцев она подозвала подручного – парнишку лет десяти или одиннадцати. Рин уже повернулась, чтобы уйти, но Морвенна окликнула ее:

– Погоди.

Рин обернулась.

– У тебя ведь есть железо, да? – спросила Морвенна. – Дома?

– Конечно, – ответила Рин. Как и во всех старых деревенских домах, рядом с дверным косяком в ее доме была прибита подкова.

– Так вот, если понадобится еще, приходи сюда. Остатки у меня всегда найдутся.

Это был жест доброй воли. Пусть Морвенна не верила ей, пусть посмеивалась, но она предложила Рин, что могла. На этот раз Рин кивнула старательнее, благодаря за предложение:

– Спасибо.

Перед уходом она успела увидеть, как подручный начал запихивать парусиновые мешки вместе с содержимым в кузнечное горнило. В воздух взметнулись искры, и Рин поспешила покинуть кузницу до того, как жарко вспыхнуло пламя. Сжигание проклятых мертвецов было благим, но слишком уж зловонным делом.

* * *

«Рыжая кобыла» представляла собой просторный дом, перестроенный под таверну. Комнаты наверху сдавали внаем, а внизу помещались кухня и зал для посетителей. Большей частью сюда приходили за местными сплетнями.

– Заходи. – Рин кивнула на дверь. – Спроси Инид, скажи, что я тебя прислала, и она не станет драть с тебя втридорога.

Инид в «Рыжей кобыле» была всегда, сколько себя помнила Рин. Хозяйка постоялого двора всегда оставалась краснощекой и улыбчивой, всегда вдовела, ее волосы всегда были курчавыми и седыми. Пожалуй, единственного взгляда, брошенного на Эллиса, Инид хватит, чтобы решить: этого парня не помешает хорошенько откормить.

– Спасибо, – сказал Эллис. – За то, что привела меня сюда. И еще раз спасибо за то, что спасла меня от… той твари.

Рин протянула ему ладонь.

Эллис улыбнулся и пожал ей руку. Его пальцы были холоднее и мягче на ощупь, чем у нее, на ладони недоставало мозолей. Он убрал руку, но Рин по-прежнему держала ладонь протянутой. Эллис удивленно уставился на нее, потом его осенило.

– Ах да. – Он порылся в мешке и вытащил несколько монет, которые положил ей на ладонь.

Она кивнула, убирая деньги, и направилась прочь, бросив напоследок:

– На твоем месте я бы не сходила с дорог. По крайней мере, пока не обзаведешься приличными картами.

Она услышала, как он хмыкнул, и незаметно улыбнулась. А потом прибавила шагу, и, пока направлялась через деревню к дому, все мысли об Эллисе выветрились из головы.

Ее дом стоял на окраине Колбрена и выглядел как все остальные старые дома – деревянные стены, соломенная крыша, из трубы валит дым. В просторном дворе они держали кур и единственную козу, которую могли себе позволить. Куры бойко разгуливали вокруг дома и разыскивали корм в высокой траве.

Рин толкнула дверь и вошла в дом. Незримая рука, сжимавшая ее сердце, словно разжала хватку. Она впитывала привычные детали: запах дыма, белье, развешанное для просушки, затейливые деревянные ложки на стене, вырезанные отцом для матери, коза…

Коза!

У порога стояла коза.

Увидев Рин, она разинула рот и приветственно заблеяла.

– Кери! – крикнула Рин. – Почему твоя коза в доме?

Послышался лязг металла, брань, и из кухни вывалился Гарет в переднике и с большой ложкой в руке. Он замахал ей, пытаясь выгнать козу.

– О, только не это! Кыш! Пошла вон!

Коза невозмутимо уставилась на него.

– Кери, опять твоя коза в доме! – закричал Гарет.

Ответа не было.

– Керидвен! – На этот раз Гарет рявкнул так, что вздрогнули и Рин, и коза. – Выведи свою козу из дома!

По полу дробно простучали шаги, и из комнаты выбежала Кери, за спиной которой развевались ленты, вплетенные в волосы.

– Доброе утро, – суховато произнесла Рин. – Вижу, в мое отсутствие все шло хорошо.

Ласково обхватив козу за шею, Кери повела ее к входной двери.

– Доброе утро!

– Как получается, что Рин достается «доброе утро!», а мне – «что на завтрак?»? – спросил Гарет. Ложку он по-прежнему держал в руках, и Рин только сейчас заметила, что пальцы у него в жидком тесте. Должно быть, пек лепешки.

– Это тебе за то, что вместо сказки на ночь читал мне книгу расходов, – усмехнулась Кери. Увлекая козу к двери и проходя мимо брата, она привстала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Гарет вздохнул, отмахнулся и ушел в кухню.

Рин завидовала легкости, с которой ее младшая сестра проявляла чувства. Кери целовала всех и все – от кур до свежевыпеченных булок. Для Рин же поцелуи были…

Прикосновение губ к ее заплетенным в косы волосам. Сухие хрипы маминого кашля, прижатый ко рту платок со складками, пропитанными кровью.

…прощанием.

Отгоняя эти мысли, Рин вышла следом за сестрой во двор. Коза беспокойно натягивала веревку, жадно уставившись на кустик горошка возле железной изгороди.

– Козу надо держать в загоне, – сказала Рин. – Будет бродить без присмотра – мы наверняка с ней хлопот…

Она осеклась.

Во дворе стоял мужчина. Среди разросшейся травы и кур он выглядел совершенно неуместно. Одетый в новую и чистую одежду знатного господина, он был седовласым и осанистым.

– …не оберемся, – закончила Рин. – А-а, приветствую, наместник Эйнон.

Присланного князем в деревню Эйнона она всегда недолюбливала. Он был из тех, кто способен задавить повозкой чужого кота, а потом хладнокровно принести трупик хозяину и предупредить, что, если такое повторится, он подаст на виновника в суд кантрева.

Об этом Рин знала не понаслышке. В то время ей было десять лет, того кота она обожала.

– Полагаю, тебе известно, зачем я здесь. – От его вкрадчивого голоса Рин всегда передергивало. Она вспомнила про топор и решила: даже к лучшему, что сейчас его при ней нет.

– Известно, – твердо отозвалась она. – Боюсь, нам придется отсрочить уплату.

Эйнон провел пальцами по своему безукоризненно чистому рукаву. Расправил его, придирчиво изучая тонкую материю.

– Я не совсем уверен, что ты имеешь в виду, моя дорогая девочка.

Рин подавила острое желание заявить, что она ему не дорогая девочка.

– Тернеры решили не прибегать к нашим услугам. И, если заплатим вам сейчас, в отсутствие всяких гарантий, что до зимы похороним еще кого-нибудь, вряд ли мы сумеем прокормиться. – Краем глаза она заметила, что за ее спиной открылась дверь и во двор вышел Гарет. Кери подошла поближе, держа за веревку козу. Рин мимоходом задумалась, то ли это попытка поддержать ее, то ли брату и сестре спокойнее, когда между ними и раздраженным Эйноном стояла старшая сестра.

– Понятно. – Эйнон смерил ее холодным взглядом и вздохнул. – Какая жалость. Видишь ли, твой дядя и так уже припозднился с уплатой. Боюсь, если я не получу в ближайшее время всю сумму… придется мне взять деньги из другого источника. – Он отступил и окинул взглядом дом. – Например, продать это жилище.

Рин сжала пальцы:

– Не можете же вы просто взять и…

– Могу, – перебил он. – И, если мне не заплатят в ближайшие две недели, так и сделаю.

В ней вспыхнул гнев – гнев, порожденный беспомощностью, заставляющий диких зверей скалить зубы и кусаться. Ей хотелось пригрозить Эйнону так же, как он пригрозил ей, и слова вырвались у нее прежде, чем она успела удержаться.

– Вам наверняка перепало немало деньжат из казны, которую вы должны были отдать князю. От долгов нашего дяди вы вряд ли обеднеете.

Лицо Эйнона стало безжизненным, он вперил в нее неподвижный взгляд.

Рин услышала, как за ее спиной Гарет сделал глубокий вдох. Он вышел вперед, встал между Эйноном и сестрой.

– Долги взаимно уничтожаются, – быстро произнес он. – Если вы простите долги нашего дяди, у нас больше не будет к вам претензий.

Эйнон смерил его ледяным взглядом.

– Каких?

– Насчет денег, которые вы должны нашей семье, – объяснил Гарет. – За поиски, которые по вашему распоряжению вел наш отец.

Если бы Рин хуже знала его, она не заметила бы, как едва слышно дрогнул его голос.

– Из которых он не вернулся.

– Эту работу он не закончил, – возразил Эйнон еще более вкрадчивым тоном, чем прежде. – Я заплатил тем, кто довел ее до конца.

– Он умер, – выпалила Рин.

– Его спутники не смогли это подтвердить. – Эйнон щелчком сбил с рукава засохшую травинку. – По их словам, ваш отец ушел в глубь рудника и не вернулся. Возможно, он устал от вашей семьи и решил дождаться ночи, чтобы улизнуть в темноте.

– Он бы никогда так не…

– И вообще, все это не важно, – перебил Эйнон. – Без тела вы не докажете его смерть. А я никоим образом не обязан платить вам за разведку, которая так и не завершилась. Что же до вашего дяди… Он действительно передо мной в долгу. В азартных играх ему никогда не везло. И вы обязаны выплатить этот долг.

Он улыбнулся им и повернулся, чтобы уйти. Рин сделала вдох, задержала дыхание, как учила мать, а затем медленно выдохнула. Она должна сохранять спокойствие. Должна вести себя как подобает взрослому человеку. Она должна…

– Отпускай козу, – тихонько велела она.

Кери удивленно взглянула на нее, а затем отпустила веревку, за которую удерживала козу. От неожиданной свободы та заморгала, потом огляделась. Козы – весьма своевольные существа. Если уж они что-то задумали, попытка переубедить их может вылиться в сражение. А коза Кери давным-давно решила, что двор принадлежит ей – как и люди в нем. И терпеть здесь незваных гостей не собиралась.

Едва взгляд козы упал на Эйнона, она наклонила голову. Копыта простучали по утоптанной земле. Эйнон услышал, что его догоняют, как раз вовремя. Он обернулся, увидел несущуюся на него козу, и на его лице мелькнуло изумление. Он бросился наутек в развевающейся по ветру изысканной одежде. Куры кинулись врассыпную из-под его ног, разъяренная коза преследовала его по пятам. Эйнон зарычал, судорожно огляделся в поисках чего-нибудь, подходящего для защиты, и за неимением лучшего кинул в козу горсть сухой травы.

Коза не отступила. Она выгнала Эйнона со двора, и они оба скрылись за углом.

– О нет. – Судя по голосу, Кери ничуть не расстроилась. – Коза сбежала.

– Надо привести ее обратно, пока она не забрела к булочнику и не начала выпрашивать объедки, – сказала Рин.

Усмехнувшись, Кери умчалась вприпрыжку. За ее плечами развевались ленты.

Рин стояла посреди двора, дрожа от гнева, пока Гарет не подошел к ней.

– Не уверен, что это было разумно, – тихо произнес он.

– Что именно? Напоминать, что он обокрал князя, или спускать на него козу?

– И то и другое, – ответил он. – Но первое тревожит меня сильнее.

Рин круто повернулась и направилась к дому. Гарет последовал за ней.

– Все знают, что он набил карманы деньгами, которые должен был отправить в казну.

– Да, – согласился Гарет, – но знать что-либо и грозить кому-то этим знанием – разные вещи.

На кухне она обнаружила, что несколько оставленных на огне лепешек зловеще дымятся. И пока соскребала их с горячего противня, от кислого дыма глаза наполнились слезами.

Только от дыма.

И больше ни от чего.

Прислонившись к стене, Гарет наблюдал, как она работает, и вертел в пальцах ложку.

– Знаешь, а ведь мы вполне могли бы так поступить.

– Как поступить? – Она протянула руку и выхватила у него ложку. Потом зачерпнула тесто и вылила его на противень. Случайная капля плюхнулась на горячий камень печи.

– Продать этот дом.

Рин рывком вскинула голову.

– Что?!

Гарет пожал плечами:

– Ты же знаешь, такая возможность была всегда. Деньги нам нужны для уплаты дядиных долгов. Да еще дома костей ведут себя так странно… Ну, не знаю. Мне было бы спокойнее начать все заново где-нибудь в другом месте. – Его голос зазвучал мягче. – Кери могла бы работать помощницей пекаря. Я – наняться к какому-нибудь купцу. И на кладбищах близ больших городов наверняка нужны могильщики.

– Мы не станем продавать наш дом. – Каждое слово причиняло боль. – Здесь жила мама, здесь она умерла. Папа любил этот дом. И…

– И все это теперь уже не имеет значения. – Гарет тяжело вздохнул. – Понимаю, тебе не хочется уходить отсюда. Но если зимой нам будет нечего есть…

– Мы что-нибудь придумаем. – Она перевернула лепешки, подрумяненные до золотистого оттенка.

– А если не сможем?

– Я смогу.

– Ты еще даже не взрослая, я всего на год младше тебя. – Гарет провел пятерней по волосам, запачкав темные пряди мукой. – По закону ты сможешь распоряжаться на кладбище только через год. Да, пока нам не запрещают, но наживать таких врагов, как Эйнон, рискованно. Что, если?..

Рин ударила ладонью о стену. Было больно, но все лучше, чем слушать его и молчать. Пройдя мимо брата, она бросилась из кухни к себе в комнату и уставилась в окно.

Кери уже вернулась и теперь во дворе водила гребнем по спине козы. Разговаривала с ней, объясняла, что нельзя гоняться за незнакомыми людьми, хотя и добавляла, что за стремление преследовать наместника Эйнона свою любимицу нисколько не винит.

Рин засмотрелась на младшую сестру. Кери было уютно здесь – с козой, с друзьями, в доме, построенном их прадедом. Ложась спать, она укрывалась стеганым одеялом, которое сшила их мать, и ела за столом, вытесанным их отцом из ствола срубленного неподалеку дуба. Здесь не просто их дом – здесь история их семьи.

Никуда они не уйдут.

Глава 4

Много лет назад мать Рин рассказывала ей предания о том, как появился Колбрен.

Деревню основали у подножия гор Аннун еще до того, как король иных покинул острова. В те давние дни местные жители нередко слышали по ночам странные звуки. По утрам на сырой земле находили отпечатки когтистых лап, скот часто пропадал, от него оставались лишь клочья окровавленной шерсти.

Однажды некая женщина из деревни отправилась в горный лес с корзиной своего лучшего товара. Она несла в этой корзине золотистое, только что сбитое масло, свежеиспеченный хлеб, сладкий от сушеных фруктов и ягод, и яблоки, напоенные вкусом осеннего солнца.

Поставив корзину на поросшую мхом землю, она дождалась, когда в кустах послышался шорох, а потом заговорила, обращаясь в пустоту.

«Если вы позволите нам быть, – сказала она, – мы снова принесем дары».

Потом она повернулась и направилась прочь из леса, ни разу не оглянувшись. А на следующий день нашла корзину у себя на пороге, и та была пуста.

После этого скот перестал пропадать. Не было больше ни странных следов, ни звуков: Колбрен оставили в покое. И с тех пор каждую осень один из местных земледельцев оставлял в лесу полную корзину лучшей снеди.

Даже после того, как магия покинула острова, Колбрен продолжал благоденствовать.

А когда в ближайших горах нашли медную жилу, деревня расцвела. Эйнон, дальний родственник князя кантрева, прибыл в Колбрен, поселился в нем и взял в свои руки управление рудником. Этот рудник стал источником достатка для всех: сыновья местных земледельцев нанимались рудокопами, и среди домов, которые некогда строили из дерева, появлялось все больше каменных. По ночам деревню охраняли стражники, чтобы разбойники не напали на склад добытой меди.

Говорят, именно в эти щедрые времена жителей Колбрена одолела забывчивость. Теперь, когда их животы были полны, а кошельки туго набиты, им и в голову не приходило каждый год посылать дары в лес. И потом, ведь магия улетучилась. Так зачем же оставлять в лесу еду?

А потом обрушился один из туннелей рудника.

Восемнадцать человек было погребено под завалами, и рудник закрыли, опасаясь новых потерь. Богатство, которое еще недавно изливалось на деревню потоком, сузилось до тонкой струйки. Поля давали все меньше урожая, скоту с настораживающей частотой случалось заплутать в лесу, ведущие к деревне дороги пришли в негодность.

Рин помнила, как материнские пальцы размеренно и спокойно перебирали ей волосы, сплетали непослушные завитки, укладывали косу короной на голове. «Да это просто сказка, – говорил ее дядя. – В назидание детям, чтобы припугнуть их». Дядя приходился маме братом и поселился с ними после того, как пропал отец. С каждым годом дядино недовольство росло. Он редко покидал кресло-качалку, разве что когда ему обещали выпивку или свежеиспеченную лепешку. И всякий раз презрительно фыркал, слушая предания.

Осенью, после того как исчез отец, Рин взяла из дома несколько поздних яблок. Корзины у нее не было, поэтому она сложила яблоки в старую тряпицу и неумело завязала ее узлом. Затем она направилась в лес, где тени были густыми и долго не таял иней. Свое подношение она оставила на поваленном дереве.

На следующей неделе Рин нашла у них во дворе молоденькую козочку. Тощее и сердитое существо жевало старый дядин сапог. Рин поспешно увела козочку подальше от окон, привязала к столбику изгороди и отправилась по деревне – поспрашивать, не потерял ли кто-нибудь козу.

Но хозяев не нашлось. Кери привязалась к козочке, как к любимой новой игрушке, вешала ей на шею венки из травы и часто засыпала между ее копыт.

– Мы не станем давать ей имя, – заявил дядя, заметив, как ласково Кери обращается с животным. – Это скотина, а не питомец. И если случится суровая зима, мы съедим ее первой.

– Тс-с! – шикнула на него мать и разрешила Кери оставить козу.

Яблоки в лес Рин носила каждую осень.

Дядя жаловался, что из дома пропадает еда, брат смотрел на нее с безмолвным укором, но Рин не обращала внимания на обоих.

Даже если они забыли о древней магии, то она – нет.

Может быть, если она принесет достаточно даров, лес отдаст ей отца.

* * *

Из комнаты Рин выскользнула, едва начало светать.

Бесшумно ступая босыми ногами по полу, она уверенно находила дорогу даже в полутьме. С мешком в одной руке и сапогами в другой она осторожно юркнула за дверь и плотно притворила ее за собой.

В зябком утреннем воздухе стелился туман. Рин вдохнула знакомый запах. Холод приятно бодрил, она улыбалась, натягивая сапоги. Закутавшись в тяжелый шерстяной плащ, она зашагала прочь от дома. Козы нигде поблизости не оказалось, и у Рин мелькнула мысль, не лакомится ли она репой в соседском огороде.

Ей нравилось раннее утро, когда все вокруг казалось щедрым, пышным и спокойным. Влажная трава нежно касалась кончиков ее пальцев, она повернула влево и двинулась через поле.

В лесу она искала прибежища так же, как некоторые ищут его в церкви. Лес успокаивал ее, но чтобы объяснить, как именно, ей всегда не хватало слов: умиротворенностью и сочными оттенками зелени, ощущением, что вокруг кипит жизнь – скрытая и все же процветающая, – птичьим щебетом высоко в кронах деревьев, свежей землей, взрытой кротами и сусликами, мягким мхом.

Такова была истина леса: жизнь и смерть в равной мере сочетались в нем. Он изобиловал желудями и ягодами, а опавшая листва скрывала останки существ, не сумевших выжить.

– Долго же ты сюда добиралась.

Рин чертыхнулась, вздрогнула и возмущенно уставилась на сестру.

– Извини. – Кери стояла неподалеку, прислонившись к стволу дуба. Ее волосы были заплетены в косу, свежеумытое личико блестело. – Я не хотела тебя напугать.

– Зачем ты пошла за мной? – Рин скрестила руки на груди.

Кери показала на корзину.

– Ты ведь за ягодами, да? Потому что не хочешь продавать дом.

Рин не стоило удивляться: при всем умении Керидвен изображать наивную младшую сестренку, это было только притворство. Наблюдательная и смышленая, она ловко скрывала проницательность под милыми улыбками.

– Подслушивать под окном некрасиво, – упрекнула Рин.

– Вы с Гаретом ничего мне не объясняете. – Кери ничуть не смутилась. – Ну, идем. Я тоже корзинку прихватила и хотела бы вернуться домой до полудня.

– Ладно, – отозвалась Рин, – идем. Но если Гарет спросит – ты увязалась за мной без разрешения.

– Так ведь это же правда. – Кери отошла от дуба и засвистела. Из-за деревьев показалось несущееся неуклюжим галопом белое пятно.

Коза.

– Если она съест все наши ягоды… – простонала Рин.

Коза подставила Кери голову, чтобы ее почесали между рогами.

– Она же хорошая, – возразила Кери, – просто немного беспокойная. И недоверчивая. Кого-то она мне напоминает…

Рин не удостоила ее ответом.

– Что будем искать? – спросила Кери. Коза тем временем обрывала с низко растущей ветки дуба листья и жевала их с вдумчивой сосредоточенностью животного, которое голодным не останется.

– К западу от ручья есть ежевика. – Рин отвела в сторону ветку и зашагала вперед.

Кери легонько потянула козу за рог, и та затопотала вслед за ними, не забывая объедать по пути всю зелень, до какой только могла дотянуться.

– Что-то не верится мне, что мы сумеем заготовить столько варенья, чтобы выплатить дядины долги, – заметила Кери. – Или ты надеешься отыскать белладонну?[7]

У Рин вырвался смешок.

– Керидвен!

– По наместнику Эйнону никто не заплачет, – заверила ее сестра. – Всего несколько ядовитых ягодок в банку с ежевичным вареньем…

– Не понимаю, как у человека с таким милым и невинным лицом рождаются настолько ужасные мысли.

– Только потому, что меня-то уж никто не заподозрит. – Кери усмехнулась, но ее улыбка сразу угасла. – Ну ладно, ладно. Значит, до убийства дело нам лучше не доводить.

– Желательно.

Длинная лоза разрослась, преграждая путь к ягодам и протягивая листья, как пальцы. Вынув из кармана нож, Рин отсекла ее, сумев не пораниться острыми шипами. От кустов исходил дивный запах – сладость ягод и лесной зелени, согретой утренним солнцем. Коза принялась обрывать листву с ежевичного куста, не обращая внимания на колючки.

– Все дело в домах костей, – заговорила Кери и огляделась по сторонам. – Ты же знаешь, почти вся молодежь в них не верит.

– Но мы-то верим, – ответила Рин.

Сестра пожала плечами:

– Я помню, как мама рассказывала про них, и ты говорила, что сама их видела. Но большинство людей… Они считают, что все это выдумки, Рин.

– Хивел так не считает, – возразила она. – И хотя кладбище защищено, Тернеры решили, что в этих выдумках достаточно правды, потому и стали сжигать своих покойников, а не хоронить их. А Инид продолжает сажать дрок вокруг «Рыжей кобылы».

– Верно, и все они старики, – подхватила Кери.

– По сравнению с тобой все старые, – напомнила Рин, приподняв уголок рта. – Но при чем тут вообще продажа дома?

– При том, что наша жизнь зависит от смерти людей. – Кери бросила горсть ягод в корзинку, ее пальцы уже были усеяны пятнами ежевичного сока. – А старым людям свойственно умирать быстрее, чем молодым. Но они не будут платить за твои услуги, пока считают, что мертвецы восстают.

– Стало быть, я могильщица, которую оставили не у дел восставшие мертвецы. И значит, мы не в состоянии выплатить дядины игорные долги. – У Рин дрогнула рука: колючка оцарапала ей костяшку пальца. Она сунула палец в рот, по языку расплылся медный привкус крови. – Придется нам искать другой способ.

Слова Гарета все еще звучали у нее в ушах – «долги взаимно уничтожаются». Если бы удалось доказать Эйнону, что отец не сбежал от работы, если бы нашлось свидетельство, что он в самом деле погиб на руднике…

Она закрыла глаза, сунула руку в карман и погладила потертую деревянную ложку любви. Сломанную пополам, с острым краем. Половина у нее, половина у отца. Безмолвное обещание вернуться.

Живым свойственно давать обещания, которые они не в силах сдержать.

Глава 5

Ночь Эллис провел, отлеживаясь в «Рыжей кобыле».

Ему казалось, что его ударили молотком по телу: мышцы сводило судорогой, боль пронзала ребра, устремлялась вниз по позвоночнику, расходилась по пояснице. Она отказывалась утихать. Она пожирала его, как пламя пожирает древесину. Она отнимала и отнимала силы, и все, что он мог – лежать на соломенном тюфяке, раздираемый скукой и страхом. Страхом, что на этот раз его не отпустят. Что на этот раз боль наконец одолеет его.

Он жевал ивовую кору, волокна которой застревали между зубами. Кора отчасти избавляла от мучений, но всего на несколько часов. Когда ему становилось легче, он работал над предварительными набросками карт. А потом закрывал глаза и ждал. Ждал, когда утихнут спазмы, когда он вновь сможет управлять собственным телом.

Наконец следующим утром ему удалось сойти по лестнице, ступая как можно мягче и осторожнее, пока он не очутился в зале таверны. Столы были сколочены из досок, положенных на винные бочки, полы неровные, но вкусно пахло едой. Несмотря на ранний час, какой-то бородач уже дремал в углу, привалившись к бочонку.

При виде Эллиса Инид просияла.

– Стало быть, полегчало тебе? – спросила она, придвигая к нему тарелку с колбасками. Он кивнул в ответ, поблагодарил и взялся за вилку. За едой он прислушивался к разговору за столиком неподалеку.

– …куры пропадают, – говорила какая-то женщина. – Или воры, или лиса слишком уж осмелела.

– А может, Эйнон решил брать арендную плату домашней птицей.

Кто-то фыркнул, потом послышался еще один голос:

– Он забрал еще больше железа. Неправильно это, как он обставляет дело. Если бы можно было просто взять его…

– Ты бы его уже присвоил, Рис. – Послышался смех. – Это собственность кантрева. Конечно, он вправе забрать ее. А если кому-то вздумается поднять шум, придется с ним судиться. Никто возражать не станет.

– Я слыхала, он собирается его продать, – вступила в разговор женщина. – И на эти деньги набить амбары к зиме.

– Ну, этих запасов нам не видать как своих ушей, так что ешь, пока еще можно, девочка. Пока землю не сковал мороз.

Эллис слушал и ел, не поднимая глаз. Он постоянно чувствовал обращенные на него взгляды, и хотя это ощущение было знакомым, от него становилось неуютно.

– А это кто такой? – На этот раз голос понизили до шепота.

– Путник, – вполголоса откликнулся другой посетитель.

– Торговец?

– Молодой слишком.

– Зверолов?

– Ты на его сапоги погляди – швы-то какие. Только знать такие и носит. Должно быть, родня Эйнона.

Мало кому удавалось верно определить, кто он такой: одни, оценив его одежду и манеры, считали его беспутным богачом, другие – вором, который обобрал какого-нибудь богача. Так или иначе, купцы всегда завышали для него цены.

И пожалуй, обиднее всего было то, что Эллис не мог возразить никому из них.

Он в самом деле принадлежал к тем, за кого его принимали, и в то же время таковым не был.

* * *

Эллис опустошил тарелку и вышел, чтобы в первый раз как следует осмотреть Колбрен.

Составление карт – это прежде всего подробности, точнее, знание, какие из этих подробностей указать на карте, а от каких отказаться. Эллису вспомнился его первый урок и слова учителя о том, что картография – ответственное ремесло. Благодаря картам выигрывают или проигрывают войны, странники сбиваются с пути, исчезают целые деревни.

На большинстве карт Колбрен существовал в виде точки возле леса. В половине случаев даже название не подписывали, и Эллис видел, как это упущение отражается на жизни деревни. Несколько домов стояли заброшенными. Одежда местных жителей пестрела заплатами, износилась и вытерлась от старости, некоторые подростки разгуливали босиком и с грязными коленками.

Что же до гор, на картах они если и появлялись, то лишь в виде грубых набросков. Передать их в точности не сумел ни один картограф. Эллис на ходу достал из мешка тетрадь в кожаном переплете и принялся за работу. На пергаментной странице постепенно появлялся приблизительный план улиц, взгляд Эллиса метался от настоящей деревни к нарисованной и обратно.

Его отвлекло блеяние.

Рядом с тележкой стояла коза с недоеденным яблоком во рту. Она невозмутимо взирала на жительницу деревни, которая суетливо размахивала руками, то и дело указывая на яблоко. Коза наблюдала за ней, преспокойно дожевывая лакомство.

– Она просит прощения, – объясняла девочка, пытаясь увести козу за рога. – Ну, идем, поищем еду где-нибудь в другом месте. – Оглянувшись, она сказала хозяйке тележки: – За яблоко я завтра заплачу, честное слово!

Эллис дождался, когда девочка уйдет, подошел к тележке и протянул ее хозяйке монету.

– Это за яблоко, – сообщил он. Женщина заморгала, потом сунула монету в карман.

– Ни к чему это было, – послышался голос за спиной Эллиса. Он обернулся: там стояла чисто умытая Адерин с волосами, заплетенными в косу. На этот раз вместо топора она несла полную корзину ягод. Впрочем, выглядела по-прежнему грозно.

– Доброе утро, Адерин.

Она поставила корзину с ежевикой на тележку.

Хозяйка тележки взяла из корзины ягоду, рассмотрела, держа между большим и указательным пальцами.

– Из леса? – спросила она.

Адерин кивнула.

– Мы набрали на варенье слишком много, вот я и подумала, может, ты возьмешь.

Хозяйка тележки назвала сумму – гораздо меньше, чем ожидал Эллис. Адерин забрала пустую корзину и направилась прочь, бросив ему:

– Так что незачем было платить за яблоко моей сестры. Я и сама могу.

– Мне не в тягость, – заверил он и зашагал рядом с ней, не зная, куда она направляется, но радуясь возможности поболтать. – И потом, до этого ты вроде бы охотно взяла у меня монету.

– Это была плата за услуги, – сказала она.

– Не знаешь, есть здесь хороший торговец тканями? – спросил он. – Мне надо купить новую палатку.

Она прищурилась:

– Сначала яблоко, теперь палатка… Если рассчитываешь таким способом заслужить благосклонность жителей Колбрена, то… ты, скорее всего, правильно делаешь.

Он рассмеялся.

– Если помнишь, – сказал он, – моя прежняя палатка понадобилась, чтобы дотащить мертвеца до деревни.

Она, похоже, смягчилась, но лишь слегка.

– Тогда тебе к Давиду. Здесь он один не запросит с тебя лишнего. Идем. – Она повесила корзинку на локоть и ускорила шаг. – Как устроился в «Рыжей кобыле»?

– Удобно, – ответил он. – Спасибо.

Его взгляд скользнул в сторону гор на западе: вершины едва просматривались сквозь низко нависшие облака.

– Ты не знаешь, кто из деревенских мог бы согласиться сводить меня в горы? Пожалуй, на неделю.

– В горы… – повторила она. – В горы… Ты ведь помнишь, да? – Она неопределенно помахала обеими руками. – Что мертвец именно туда и тащил тебя?

По телу Эллиса пробежала дрожь, но он сумел ответить ровным голосом:

– Да, это я помню.

Она указала на горы.

– Это Аннун, – сообщила она. – Земли иных. Владения чудовищ и магии, где раньше правил Араун[8].

– Если там настолько опасно, как же ты отважилась забрести близко к лесу в ту ночь, когда мы встретились? – спросил он.

– Я выросла здесь, – объяснила Рин. – Первый дом костей я увидела, когда мне было шесть лет.

– Что ж, кажется, я нашел проводника.

– Нет. – Она резко помотала головой. – У меня есть работа. И семья. Некогда мне болтаться в лесу даже за… – Ее возражения вдруг прервались. – А сколько ты согласился бы заплатить?

Он назвал сумму.

Она ее удвоила.

Он поморщился:

– Я… не уверен, что смог бы заплатить столько.

Адерин многозначительно перевела взгляд на его плащ с искусной вышивкой, потом снова посмотрела ему в глаза и недоверчиво поджала губы.

Он понятия не имел, как объяснить ей, что, хоть он и вырос среди знати, сам к ней не принадлежит. Наконец он покачал головой:

– Могу заплатить половину сейчас и половину – когда мы вернемся.

Будет непросто, но он справится. А если удастся составить карту этих гор, он сумеет продать свои знания за кругленькую сумму.

– По рукам. – Адерин улыбнулась. – Только прямо сейчас я не могу, надо еще собраться. Но…

Ее голос затих, внимание рассеялось. Эллис увидел, как она смотрит мимо него, привлеченная тем, чего он не заметил.

У железной изгороди стоял какой-то мужчина. Одетый в плотные кожаные штаны, какие обычно надевали, работая с металлом, он перебирал поблескивающие на солнце инструменты. Потом ударил долотом по месту стыка одного прута изгороди с другим и вытащил штырь из гнезда.

Он разбирал изгородь.

Элис почувствовал порыв ветра, когда Адерин пронеслась мимо него. Она сильно побледнела, отчего на лице стали особенно заметны веснушки. Схватившись за прут, она попыталась выдернуть его из руки незнакомца.

– Что ты делаешь?!

– Выполняю приказ Эйнона, – ответил мужчина. Он был немногим старше Эллиса, может, лет двадцати пяти, с массивным подбородком. Однако держался с самоуверенностью, не предвещающей ничего хорошего. – Железо мы продадим.

Адерин зашевелила губами, словно подыскивая слова:

– Вы… но так же нельзя!

– Поверь мне, еще как можно, – ответил мужчина.

– Если вы это сделаете… – Она махнула рукой в сторону гор. – Холодное железо – это наша защита. И если вы ее заберете…

– Защита от чего? – Мужчина рассмеялся, а Адерин заметно ощетинилась. – От тех трупов, которые ты все таскаешь и таскаешь в деревню?

– Эти дома костей настоящие! – Она сжала кулаки. – Я видела их, Хивел видел. Спроси любого, кто ходил в лес и бывал вблизи гор…

– Здешний лес сводит людей с ума, – перебил мужчина со снисходительным и надменным видом того, кто всецело уверен в своей правоте. – Вот и тебя свел, а еще отнял твоего отца. Я думал, тебе хватило, чтобы больше туда не соваться.

Она вскинула руку, словно чтобы отвесить ему пощечину, но мужчина успел схватить ее за запястье.

– Ну-ну, Адерин, давай-ка без этого. Ты же не хочешь, чтобы на тебя подали в суд за нападение на человека – судиться тебе не по карману.

В бессильной ярости она оскалила зубы.

– Отпусти ее, – подал голос Эллис. Если ярость Адерин полыхала жарким огнем, то свою вспышку гнева он ощущал как озноб, пронизывающий его до мозга костей.

Мужчина перевел на него взгляд, похоже, заметив только теперь.

– Чего?

– Отпусти ее, – повторил Эллис. – Или встретишься в суде со мной. А мне судиться по карману.

Вернее, по карману до тех пор, пока он не расплатится с Адерин за услуги проводника в горах. Вот только если ее возьмут под стражу, стать его проводником она не сможет.

Мужчина отпустил руку Адерин. Она с неприязнью отдернула ее.

– Идем. – Эллис потянул ее за рукав, но та словно приросла к месту.

Он потянул ее за собой настойчивее, и она подчинилась, сделала несколько шагов назад, хотя и не спускала глаз с недавнего собеседника.

– Идем, – повторил Эллис, и на этот раз Адерин позволила увести ее.

Казалось, она передвигалась машинально, ноги сами вели ее, помня дорогу. Она довела его до лавки купца, у которого Эллис купил новую палатку и арбалет – на всякий случай. Обошелся он недешево, но Эллис понимал, что с его больным плечом покупать длинный лук не имеет смысла. Когда товар был оплачен, Адерин проводила его до «Рыжей кобылы». Пустая корзина по-прежнему болталась у нее на локте, взгляд был отчужденным, она погрузилась в мысли, которых Эллис и представить себе не мог.

Он осторожно взял ее за локоть, и она сразу перевела взгляд на него.

– Может, выпьешь что-нибудь? – спросил он. – Я слышал, здесь подают отличный ячменный чай.

Она усмехнулась, приподняв один край губ:

– Чай? Ты хочешь выпить чай в таверне?

Его улыбка получилась более сдержанной.

– Да, – просто ответил он.

Инид кормила обедом нескольких немолодых посетителей. Завидев Эллиса, она просияла.

– Так-так, вижу, подружку завел! Смотри, Рин, хотя бы этого парня не спугни, как других.

Они заняли столик в углу. Эллис сочувственно спросил:

– Она пытается подыскать тебе мужа?

– Нет, – ответила Адерин. – Просто не хочет, чтобы я спугнула тебя, потому что тогда ей будет некому сдавать верхние комнаты.

Они молча дождались, когда принесут чай. Эллис отпил глоток. Адерин вновь о чем-то задумалась, нетронутый чай стоял перед ней.

– По-моему, – заговорил Эллис, – самое время объяснить мне, что же такое этот дом костей.

Адерин подняла на него глаза. Взгляд был неподвижным и бесстрастным: так смотрели на него учителя, уверенные, что он обязан знать ответ.

– Это мертвец, – сказала она и отпила чай. – Восставший труп. Одного такого ты видел. Так что мне не обязательно тебе объяснять.

Он старательно обдумал ее слова.

– Я вот о чем: если по округе и вправду разгуливают восставшие мертвецы, почему же я раньше никогда о них не слышал?

Она впилась в него взглядом:

– Лучше ты мне ответь: когда ты вернешься в город и кто-нибудь будет расспрашивать, как прошло путешествие, ты скажешь, что на тебя напал злобный мертвец?

Он покачал головой:

– Конечно, нет.

– А почему?

– Потому что тогда меня примут за сумасшедшего. – Слова вылетели сами собой, он даже задуматься не успел.

Она кивнула.

– Потому что большинство людей не верят в магию, – бесстрастно добавила Адерин. – Даже здесь, на самом краю освоенных и возделанных земель, молодежь уже начинает считать, что все это выдумки. А те, кто верит, держат язык за зубами из страха прослыть лжецами или сумасшедшими. Кроме меня. И еще нескольких человек, которым плевать на то, что подумают о нас деревенские.

Эллис нахмурился:

– Но… ты же принесла трупы в кузницу, чтобы сжечь. Разве этого доказательства недостаточно?

– Видимо, проще считать, что кое-кто просто тащит трупы обратно в деревню, чтобы попугать местных жителей.

Он сморщил нос:

– И где же ты, по их мнению, берешь эти трупы?

Ее гнев жарко вспыхнул, рассыпая искры.

– По их мнению, я выкапываю их на кладбище. Да уж, если бы! – Она закрыла глаза и с силой выдохнула через нос.

– А дома костей всегда нападали на людей, забредавших в лес? – Он задумался. – Когда на руднике велись работы, рудокопы наверняка заметили бы эти нападения.

– Рудник закрылся двадцать пять лет назад, – ответила она. – А дома костей появились… Не знаю когда. Я была еще слишком мала и не запомнила. Лет пятнадцать назад? Восемнадцать?

– Восемнадцать лет, – повторил Эллис. Для жизни в условиях медленно подкрадывающейся опасности срок довольно долгий. Наверное, люди в конце концов просто привыкли к ней. – Кто-нибудь знает, как все началось?

Адерин переплела пальцы лежащих на столе рук:

– Хочешь послушать?

Эллис кивнул.

Глава 6

Горы Аннуна никогда не бывали рады людям.

Они начали с пожаров. С предгорий, усыпанных золой и изрыгающих пламя, до зубчатых вершин. Люди редко поднимались туда – так высоко в горах не было ничего, кроме сланца с острыми краями и деревьев, истерзанных ветрами.

Именно там обосновался король иных Араун. Каэр-Сиди[9], крепость из гранита и чар, была воздвигнута на берегу чистого горного озера Ллин-Маур. Говорили, что магию король принес с собой, ибо был он бессмертным и прекрасным и умел плести чары так же легко, как мы прядем шерсть. И где бы ни появлялся Араун, за ним следовали другие магические создания.

Был среди них и аванк[10], таящийся в воде рек и подстерегающий неосторожных путников, и пука – оборотни, повелевающие удачей и способные или осчастливить, или погубить человека, и конечно, телвит тэг – бессмертные, умеющие веселиться десятилетия напролет.

Поговаривали, будто у гончих Арауна глаза горят багровым огнем, и он жестоко отомстит каждому, кто помешает его охоте. Однако он вовсе не чудовище. Тем, кому он благоволил, доставалось и золото, и здоровье, и магические талисманы. Долгие годы все складывалось хорошо.

Но эти дары неизбежно привлекали внимание.

Жил-был человек по имени Гвидион из дома Дон. Он имел способности к магии и проказам и любил и то и другое. Когда его брат возжелал девицу, которая приглянулась королю, Гвидион развязал войну между северными и южными королевствами, чтобы его брат успел завладеть девицей. И это было наименьшее из злодеяний Гвидиона.

Он умерщвлял королей, насмехался над чародейками и дружил с таким множеством поэтов, что про его похождения знали повсюду на островах.

А потом его взгляд пал на Аннун.

Гвидион услышал о богатстве короля иных, о магии и чудовищах, обитающих в горах. Но вместо того чтобы испугаться, он воспылал алчностью.

И он пробрался в Аннун и украл то, что принадлежало Арауну.

Возможно, последовавшую войну удалось бы предотвратить, если бы Гвидион принес хоть какие-то извинения. Большинство людей трепетали при виде ярости короля иных: у него были и гончие с глазами, горевшими багровым огнем, и прославленные рыцари, и котел, воскрешающий мертвых, и непобедимый воин.

Гвидиону следовало бы отступить, но за годы он собрал большую власть и обладал самолюбием ей под стать. Он призвал деревья сражаться за него и в хаосе, который при этом воцарился, сошелся с воином Арауна.

Если бы Гвидион сражался честно, его ждала бы гибель. Но он был умным и коварным и сражаться не стал.

Вместо этого он произнес истинное имя воина.

И сломил его силу.

* * *

– Постой-постой! – воскликнул Эллис, вскинув руку. При этом он задел локтем свою чашку, но Рин успела подхватить ее, чтобы чай не пролился. – Извини, но как произнесенное имя обеспечило победу над величайшим из воинов Арауна?

Нахмурившись, Рин переставила чашку на середину стола.

– Имена обладают силой. Всегда.

– И этой силы достаточно, чтобы победить лучшего воина? А нельзя было просто снести ему голову?

– Магические создания, – объяснила она, – это порождения воли. Их имена обычно… ну, не знаю, являются их частью. Если можешь назвать их имя, точно определить, что они такое, тогда сумеешь и подчинить себе эту волю.

Эллиса объяснение не впечатлило.

– Значит, будь ты одной из иных, я мог бы сказать «Адерин», и ты оказалась бы бессильна против меня?

Она наставила на него палец:

– Мое имя значит «птица», так что, скорее всего, нет. Но если бы меня звали Земледелец, и я была бы земледельцем, и смысл моей жизни был бы в земледелии, тогда возможно.

– То есть дело не только в имени, – рассудил Эллис. – Надо определить их ремесло, их сущность. – Он задумчиво склонил голову. – Наверное, поэтому столько фамилий связано с родом занятий.

– Но к людям все это не относится, – сообщила Рин. – Мы слишком упрямы. И магии в нас недостаточно. – Она отпила глоток из своей чашки, чтобы смочить пересохший язык. – Так ты хочешь дослушать остальное?

Эллис прижал палец к губам:

– Я буду нем как могила.

* * *

Пылая яростью и отвращением, вызванными людской алчностью, король Араун покинул Аннун. Он забрал свой двор и свою магию и отплыл туда, куда за ним не смог бы последовать никто из людей. Крепость Сиди опустела.

Минули годы, люди перестали верить в магию. По рекам прошлись с бреднем[11], выловили и убили аванков. Пука умерли от голода, поскольку земледельцы, ранее верившие в удачу, больше не оставляли им приношения.

От магии остались лишь считаные традиции: перебрасывать через нос лодки медные монетки, носить в кармане веточку рябины и всегда натягивать правый чулок первым. Эти мелкие магические ритуалы повторяли до тех пор, пока их изначальный смысл не оказался почти забытым.

Но кое-кто не забыл его.

Говорят, лет двадцать назад в горы Аннуна ушел один человек. Он прослышал о несметных сокровищах, оставленных в крепости короля иных. Зная кое-что о магии, он прихватил дары для последних уцелевших чудовищ: свежую убоину, чтобы отвлечь аванка, и мелкие сладости, чтобы умилостивить пука.

Этот человек отправился в крепость Сиди, надеясь найти золото или драгоценные камни. Но нашел он нечто куда более ценное: котел, сработанный из самого темного железа, какое только бывает, с краями, запятнанными ржавчиной.

Большинство людей презрительно фыркнуло бы, увидев эту находку, но человек, о котором идет речь, сразу понял, в чем ее ценность, и уловил силу, заключенную в железе.

Он унес котел с собой.

Услышав от него, что этот котел сделает его богачом, люди только посмеялись.

Этот человек оказался прав.

Ужасно, чудовищно прав.

В ту же ночь он вскипятил в том котле воду и унес ее в чашке на кладбище, где покоилась молодая женщина, укрытая землей и мхом. Когда-то тот человек ухаживал за ней, но смерть первой завладела его избранницей. Он разрыл могилу, открыл гроб и струйкой влил принесенную воду в рот покойнице. Не прошло и мгновения, как ее глаза открылись. Кожа посветлела, стала как новая. Женщина сделала один вдох, потом другой, а когда смогла заговорить, произнесла имя того человека и улыбнулась. Она взяла его за руку, и он вытащил ее из могилы.

Он привел женщину домой, и ее родные отшатнулись в ужасе, ведь они точно знали, что она умерла. Но тот человек поспешил объяснить, что нашел в Аннуне котел воскрешения.

Вести разнеслись по округе. К тому человеку потянулись люди, умоляя спасти потерянных близких. И он соглашался, но не даром. Этот человек и его женщина зажили в достатке и радости, она родила ему ребенка.

А тем временем слухи достигли нескольких королевств. Узнав о котле, их правители сразу вообразили себе войны, которые можно выигрывать, не выпустив ни единой стрелы. Никто не посмеет враждовать с королевством, войска которого просто не могут пасть.

Поначалу князья кантрева были добры к человеку, нашедшему котел. Они посылали подарки его ребенку, награждали мешками золота, обещали земли и титулы. Тот человек лишь улыбался и отказывался от всего.

Увидев, что доброта не достигла цели, князья попытались заключить сделку. Обладать такой магией попросту слишком опасно, уверяли они. Если котел попадет не в те руки, он станет оружием. Неужели хозяин не желает защитить его?

Тот человек сказал, что способен защитить котел сам.

И тогда явились солдаты.

Князья, увидев, что котел не удается выманить хитростью или выкупить, решили просто отнять его.

Деревню подожгли. В огне погибло много людей, в том числе и тот человек. Его жена угнала коня и сбежала, увозя с собой маленького сына и котел. Но им было негде искать надежное пристанище – во всяком случае, среди возделанных земель.

В отчаянии она припомнила рассказы мужа о том, как он нашел крепость Сиди, и по своим воспоминаниям повторила его путь. Она нашла убежище в старой крепости, надеясь, что лес и горы уберегут то, что осталось от ее маленькой семьи.

Но князья кантрева не сдались. Они стали посылать в горы рыцарей и простых солдат. Тех, кто не погиб в дебрях, смерть забрала при попытке переправиться через озеро Ллин-Маур. После того как неудачу потерпели воины, князья стали посылать за котлом шпионов, трупы которых очутились там же, где и трупы рыцарей и солдат – на дне озера.

Но один из князей оказался хитрее. Он не стал посылать ни рыцарей, ни солдат, ни шпионов.

Он нанял вора. Человека с чуткими пальцами и острым умом. Вор взглянул на дебри так, словно на очередной дом, в который он намеревался проникнуть, и все обдумал. Он обмазался грязью, обвалялся в листьях, сшил себе одежду из шкур, чтобы на него не напали звери. Незамеченный и неслышный, он прошел через лес, а когда приблизился к озеру Ллин-Маур, удвоил осторожность.

Он дождался сумерек, когда вечерний свет мог сыграть со зрением шутку, сбросил в воду бревно и переплыл озеро на нем.

Даже когда его босые ступни коснулись прибрежной гальки, он по-прежнему вел себя крайне осмотрительно. И увидел, притаившись, как кто-то бродит у стен крепости. Он вытащил стрелу и вскинул лук.

Этот человек был вором, поэтому сделал то, что и все воры. Украл.

Только на этот раз он украл человеческую жизнь.

Его жертва упала, взмахнув руками, словно так и не поняла, что произошло, и лишь тогда вор сообразил, что подстреленный был слишком мал ростом для взрослой женщины.

Он подошел ближе, увидел, кого убил, и его сердце наполнилось ужасом. Это был ребенок.

Из крепости Сиди прибежала женщина. Увидев неподвижное тельце, она ударила вора камнем по голове и унесла сына в крепость.

Ребенок был мертв, но она могла спасти его.

К магии котла она никогда не прибегала, но знала, как это делается – надо было вскипятить в нем воду.

Однако вор очнулся. Он последовал за женщиной в крепость и увидел котел. Несмотря на попытки женщины помешать ему, он схватился за котел, обжег пальцы и отшатнулся, взревев от боли.

Магический котел выскользнул из обожженных пальцев и упал на каменный пол.

И треснул.

Вода пролилась на пол – последняя вода, какую когда-либо содержал в себе котел. Женщина упала на колени, пытаясь собрать воду в пригоршни, но она утекла между ее пальцев, просочилась в щели на каменном полу.

Никто не знает, что стало после этого с женщиной. Может, она тихо угасла в крепости, и ее тело истлело там рядом с телом сына. А может, она ушла прочь и нашла убежище в ближайшей деревне.

Что же до вора, он бежал. Заряженная магией вода впиталась в подол его плаща и в подошвы его обуви, и когда он ступил в озеро, сила этой воды просочилась в Ллин-Маур – озеро, питающее ручьи и реки, текущие с гор к Колбрену. Прежде заключенная в котле, магия попала в почву, проникла в толщу гор, пронизала лесные источники.

И когда в следующий раз на землю пала ночь, озерная гладь взволновалась. Из воды показались костлявые пальцы. Фигуры в лохмотьях и ржавых доспехах стали выбираться на берег.

Твари, выползшие из озера и состоящие из костей и гниющей плоти, обладали силой. Они не говорили, у них не было глаз, их животы ввалились.

Их стали называть домами костей.

Глава 7

Следующим утром на двери обнаружилось прибитое гвоздями извещение о выселении.

Рин уставилась на него. Извещение было написано знакомым почерком, как и все официальные объявления в Колбрене. Она узнала его еще до того, как увидела подпись. И сорвала листок, комкая его в мозолистой ладони.

На жуткий миг ей захотелось сжечь извещение. Увидеть, как его пепел разлетается по ветру, рассыпается по каменистой земле. Словно его и не было – и, пожалуй, можно жить как раньше. Если она притворится, будто бы с этим миром все в порядке, может, и мир последует ее примеру.

Засунув пергамент под блузу, Рин вошла в дом.

И если ей представится возможность высказаться по этому поводу, он останется ее домом.

Даже если ради этого придется сводить в горы какого-то мелкого лорда.

Гарет сидел за кухонным столом. Стол был вырезан из поваленного дерева, ножками служили ветки с отчетливо видными сучками и неровностями. Подняв голову, Гарет без улыбки посмотрел на сестру. В детстве он постоянно улыбался и заливался смехом. Может, он и не был бойким и озорным, как она, но взирал на мир с весельем в глазах. А с годами умение веселиться иссякло.

Он кивнул ей:

– Видела?

– Извещение? – уточнила она. – Эйнон опять нарушил слово. Он обещал дать нам две недели.

– Ну, видимо, все-таки не стоило спускать на него козу.

И то правда – она признала это коротким кивком.

– А ты видел, что он приказал разобрать железную изгородь? Клянусь павшими королями, он глупец.

– Он подлый, но не глупый, – возразил Гарет. Услышав в его голосе усталое смирение, Рин ощетинилась. – Он продаст железо и на эти деньги пополнит запасы в деревенском амбаре. Если зима выдастся суровой, это поможет спасти жизнь людям.

– И дома костей смогут разгуливать по деревне, – подхватила она. – Что наверняка спасет еще больше жизней.

Гарет слегка пожал плечами:

– Может, те, которых ты видела у леса, были приблудными. Это не важно. Мы уходим, – объявил он, и его слова будто повисли между ними. Казалось, раскололась земля, и теперь Рин смотрела на брата словно издалека, с непреодолимого расстояния. – Дом мы отдадим Эйнону в уплату дядиных долгов, на оставшиеся деньги доберемся на юг. На свете есть и другие деревни, Адерин. Можешь поработать подручным у какого-нибудь могильщика, если захочешь. А я… – Он осекся и провел пальцем по обрезу книги расходов.

Тоска в его голосе ранила сильнее слов. Рин понимала, что отчасти ему нестерпимо хочется уйти отсюда, начать все заново где-нибудь в другом месте.

А она уйти не могла. Колбрен был такой же неотъемлемой частью ее существа, как и воспоминания. Этот дом принадлежал ей, а она – ему. У нее не укладывалось в голове, как можно жить где-то в другом месте. Нет, не могла она оставить этот дом – с деревянными ложками любви, вырезанными отцовскими руками, с зарубками на стенах, которыми мать отмечала, насколько выросли дети, с холмиками земли и надгробиями на кладбище. Там, рядом со своими родителями, похоронена ее мать. Рин любила Колбрен со всем, что в нем есть: колокольчиками, расцветающими в лесу под деревьями, дроком, который приходилось подрезать каждую весну, с каменистой почвой, с соседями, знающими несколько поколений ее семьи, со вкусом дикой ежевики и холодной речной воды.

Для того чтобы уйти отсюда, ей придется вырвать из души все эти воспоминания, и ей уже сейчас представлялось, как ее горе прольется, точно кровь.

Должно быть, Гарет заметил отражение внутренней паники у нее на лице, потому что поспешно заговорил:

– Рин, я понимаю, ты хочешь остаться здесь. Но нам нельзя. Чего я не понимаю, так это почему ты так привязана к этому дому, если почти не бываешь в нем. Ты же всегда или на кладбище, или в лесу, или в деревне…

– В попытках прокормить нас! – Она развела руками. – Заработать столько, чтобы нам не пришлось бросать этот дом. Но тебе-то все равно. Ты ведь хочешь уйти, да? Потому что тебе нет дела до этого дома. Нет и никогда не было…

– Мне есть дело до того, как наша семья живет сейчас, – перебил Гарет, – и меня меньше всего беспокоит, как бы сохранить то, что было. В этом и заключается разница, а не в том, как ты пытаешься ее представить.

Рин круто повернулась и направилась прочь из кухни.

– Да, давай, беги в лес, – с горечью бросил ей вслед Гарет. – Все лучше, чем обсуждать дела с близкими.

У нее на щеке дрогнул мускул.

– Я иду поговорить с Эйноном, балда.

Она удержалась и не хлопнула дверью, но была к этому близка.

* * *

Дом Эйнона был средоточием красоты.

Власти кантрева решили направлять наместника из числа приближенных в деревню еще давно, с тех пор, как открылся рудник. Ходили слухи, что это нежелательный пост и что аристократы зачастую считают его признаком впадения в немилость. Видимо, это во многом объясняет отношение Эйнона к жителям деревни. Для него они не люди, а обуза.

Дверь открыл слуга Эйнона. На его лице застыла гримаса надменной скуки, будто службу у наместника он считал чуть ли не титулом.

– Чего тебе, Адерин? – спросил он.

Мысленно перебрав всевозможные резкости, она отказалась от намерения пытать удачу.

– Мне надо поговорить с Эйноном.

– Его здесь нет.

Рин скрестила руки на груди:

– Тогда где же он?

Слуга ответил не сразу. Его замешательство придало ей уверенности: он явно пытался придумать какую-то ложь. Она шагнула прямо на него, оттолкнула его плечом, входя в дом. Оторопев, он не сразу последовал за ней, а когда догнал, она уже стояла на пороге гостиной.

Эйнон сидел в кресле, рядом на столе стояла чашка чая, на коленях лежала книга. Он выглядел пауком в середине паутины. Швы на его одежде были ровными и аккуратными, волосы – собранными на затылке.

Оторвав взгляд от книги, он остановил его на Рин.

– Адерин, – произнес он. – Что я могу для тебя сделать? – Он терпеливо вздохнул. – Ты пришла насчет суда? Потому что, как ни больно мне об этом говорить, я обязан взыскать долг твоего дяди.

Она заставила себя ответить с непроницаемым лицом:

– Его здесь нет, сэр.

– Знаю. – Он говорил с ней, словно она ребенок, и это ее оскорбляло. – Вот потому-то я и должен забрать у вас дом. И потом, нехорошо это, когда трое детей живут совсем одни. Тебя следовало отослать в работный дом в городе, как только стало ясно, что дядя вас бросил. А твоей младшей сестре было бы лучше в сиротском приюте. По крайней мере, не выглядела бы голодной и оборванной.

«Дядя нас не бросал». Эти слова уже вертелись у нее на языке, но она не произнесла их. Ведь бросить их он вполне мог. Дядя был игроком и пьяницей, слишком увлеченным собственными удовольствиями, чтобы отказываться от них ради близких.

– Я могу выплатить дядины долги, – сказала Рин.

Эйнон откинулся в кресле, слабая улыбка коснулась его губ. Он указал ладонью на стол рядом с собой.

– Можешь оставить деньги здесь.

Рин не шевельнулась. Эйнон тоже, улыбка словно приклеилась к его губам.

– Денег у тебя нет, да? – спросил он. И покачал головой с видом благосклонного правителя, одаряющего мудростью строптивых подданных. – Вот что я тебе скажу, Адерин: пустым обещаниям, как и пустым угрозам, грош цена.

– Они не пустые, – возразила она. – Тот путник, Эллис, нанял меня в проводники. Как только он мне заплатит, вы получите свои деньги.

Улыбка застыла на губах Эйнона.

– У него столько наберется?

– Да. – Рин пожала плечами. – Он сказал, что он из Каэр-Аберхена.

Услышав название крепости князя, Эйнон стиснул зубы.

– И как же его фамилия?

– Он ее не назвал. – Рин снова пожала плечами. – А разве это важно?

– Да, важно, – с застывшей улыбкой заявил Эйнон, – потому что у кое-кого из нас свои дела с князем. И его подопечным следует оказать радушный прием.

Если бы Рин пообещали радушный прием таким тоном, она бросилась бы наутек. Впрочем, отношения знатных особ между собой ее мало интересовали.

– Я могу заплатить вам, но понадобится некоторое время.

Эйнон медлил в нерешительности, и на миг сердце Рин замерло. Возможно, у нее все получится, но пока это лишь предположение.

Но вот он покачал головой.

– Нет-нет, мне нужны деньги – как и остальной деревне. Зима обещает быть суровой, вот почему я спешу пополнить запасы провизии в амбаре. Потому и продаю железо от изгороди и потому собираю деньги со своих должников. Как видишь, все это на благо деревни.

От разочарования Рин показалось, что она утратила опору под ногами. Однако через миг ее чувства окрепли, переросли в гнев, вспыхнули в глубине души жарко, как уголь. Как самодовольно он это произнес, как уверенно, будто одним движением раздул это пламя.

И оно взметнулось.

– Но ведь далеко не все наши деньги пойдут на пополнение запасов, верно? – спросила она.

Притворная доброжелательность слетела с лица Эйнона.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – отозвался он.

Рин обвела взглядом комнату.

Ковры поражали яркостью алого и синего цветов, красители для них явно привезли издалека. Отполированный до блеска стол сиял, чайная чашка на нем была изготовлена из тонкого фарфора. Висящий на стене гобелен украшал вышитый портрет давно почившего короля.

Комната была красивой. И гораздо более роскошной, чем позволяло положение Эйнона.

– Налоги, которые мы вам платим… – заговорила Рин. – Они предназначены для князя кантрева, так? Но все ли они попадают к нему в казну? Досадно будет, если князь узнает, – продолжала она. – И если его подопечный сочтет нужным доложить ему…

Угроза была жалкой, почти ничтожной. Она даже не знала, в самом ли деле Эллис знатная особа или же просто чей-то внебрачный сын, а может, просто хорошо одетый ремесленник. С другой стороны, наверняка этого не знал и Эйнон.

Эйнон поднялся со своего места. Его взгляд стал суровым, губы сжались в тонкую линию. Он застыл, на голову возвышаясь над Рин. Вынужденная смотреть на него снизу вверх, она ощутила, как в груди поднимается негодование.

– Ты ступила на очень опасный путь, Адерин. – Он понизил голос, чтобы не услышал слуга за дверью. – Не стоит доверять всем слухам подряд, моя дорогая девочка.

У Рин в голове запульсировала боль, мышцы на шее натянулись. Она пыталась дышать ровно, заставляла себя сохранять спокойствие. Она терпеть не могла чувство беспомощности, от него ей хотелось швырять о стену одну за другой все дорогие безделушки, какие найдутся в этом доме, пока Эйнон не поймет наконец, что такое потеря.

– По крайней мере, – отозвалась она, – не трогайте изгородь.

– А то что? – Он скептически рассмеялся. – Бросишь у моего порога труп?

Она закрыла глаза. Он вряд ли прислушается к ее словам, но произнести их она обязана.

– Нет, – сказала она, – мне не придется. Любой мертвец, который появится в деревне, придет по своей воле.

Несколько чувств сменилось на узком лице Эйнона: удивление, страх, потом гнев. Как будто угроза исходила от нее, а не от гор. И он мог устранить эту угрозу, заставив замолчать единственную девушку.

Повернувшись, она решительным шагом покинула его дом.

Глава 8

Для Эллиса время приема пищи было еще и временем работы.

Одна из женщин, вырастивших его, кухарка, давным-давно отчаялась отучить его рисовать за обеденным столом. Сколько бы раз он ни оставлял на пергаменте пятна овсянки или сыра, он продолжал работу – пальцы двигались по карте, строили ландшафты, пользуясь только линиями и расстояниями.

Ранний ужин в «Рыжей кобыле» он съел, держа в одной руке ложку, а в другой – завернутый в обрывок пергамента грифель. Наброски Колбрена складывались в единое целое. Если его карта будет пущена в обращение, путникам уже не придется ночевать в лесу, в криво натянутых палатках. Эллис обошел всю деревню дважды, зарисовывая строения и измеряя расстояния шагами. И теперь он мог бы сориентироваться здесь даже с завязанными глазами – главное, знать отправную точку.

Может, это и привлекало его в картографии с самого начала: ему нравилось видеть линии и завитки, читать по ним ландшафты. У карт не было секретов или хитростей, которые он не мог разгадать. Какое-нибудь место он умудрялся узнать с помощью карты лучше, чем человека.

Вокруг него бурлила таверна, но он этого почти не замечал.

Рагу из баранины остро и пряно пахло розмарином и мятой. Эллис ел и работал, откладывая последние промеры[12] на окраине деревни.

Перед ним со стуком поставили чашку. Эллис поднял голову, ожидая увидеть Инид, уговаривающую его поесть побольше, но перед ним стоял мужчина. Лицо у него было осунувшееся, и на Эллиса он смотрел как на ошметок грязи на сапоге.

Но на самом деле сапоги его были безупречно чистыми, а одежда – добротной, тщательно сшитой. Только один человек здесь мог быть так одет.

– Наместник Эйнон, – произнес Эллис, учтиво склонив голову. Об этой важной особе он знал: его заставили заучить наизусть список всей аристократии кантрева, когда ему было двенадцать лет. Но Эйнон, должно быть, или пренебрегал двором, или в силу других причин отклонял приглашения в Каэр-Аберхен, потому что Эллис видел его впервые.

Не ответив, Эйнон сел напротив него. Эллис невольно нахмурился: сесть за чужой стол без приглашения – нарушение этикета, хоть и мелкое.

– Кто ты? – спросил Эйнон. От его вопроса веяло холодом.

Ложка Эллиса замерла на полпути ко рту, кусок баранины плюхнулся обратно в миску.

– Эллис из Каэр-Аберхена. Я думал, в такой маленькой деревне обо мне уже все известно.

Эйнон словно ощупывал его взглядом.

– Слухов хватает. Моя прислуга любит поболтать, когда думает, что я не слышу. Говорили о некой знатной особе.

Эллис постучал пальцем по пергаменту:

– Я картограф.

У Эйнона вырвался хриплый звук. Обладателям хороших манер не дозволялось фыркать, но на этот раз он едва сдержался.

– Не прикидывайся. Князь послал тебя, чтобы ты на меня донес.

Ответная улыбка Эллиса была недоброй – как и его смех.

– Как только меня не называли, – легким тоном отозвался он. – Чужаком, изгоем, калекой, обузой, но еще ни разу не обвиняли в том, что я шпион. Скажите, что меня выдало? То, что я сообщаю всем подряд свое имя или что разгуливаю повсюду среди бела дня?

На лице Эйнона проступила краска.

– Половину имени, – негромко поправил он. – Я заметил, что ты никому не называешь свою фамилию.

Вспышка боли была настолько привычной, что даже послужила своего рода утешением.

– Да, – согласился Эллис. – Не называю.

– И по какой же причине?

– Милорд, – сказал Эллис, следя, чтобы голос по-прежнему звучал ровно, – я не обязан отвечать вам. Тем более когда вы помешали мне ужинать. А теперь я хотел бы вернуться к своей работе.

Эйнон перевел взгляд на тетрадь с набросками.

– Неплохо придумано, – тихо произнес он. – Может, ты и в самом деле учился картографии, а может, и нет. Но мне-то известно, зачем сюда прибыл соглядатай из Каэр-Аберхена. Зачем ты говорил с проклятой могильщицей. Она наболтала глупостей, которые ты теперь перескажешь князю кантрева. Мне известно, что при дворе есть те, кто метит на мое место.

Светские манеры Эллиса уступили место раздражению.

– Не понимаю, кому такое могло прийти в голову, – отозвался он. – В поместьях тамошней знати порядка гораздо больше, чем в этой деревне.

Стиснутые губы Эйнона побледнели.

– Рудник… – процедил он, едва шевеля челюстями. – Он мой.

– Рудник давным-давно обрушился, – напомнил Эллис. – И теперь выглядит уместной метафорой для всех окрестностей.

– Этот рудник, если открыть его заново, будет стоить намного дороже твоей головы, – холодно отрезал Эйнон. – И больше, чем жизнь всех здешних людей. В этих горах таится поистине королевское состояние, и когда-нибудь я его добуду.

– Так зачем ждать? – Эллис раздумывал, упомянет ли Эйнон о восстающих мертвецах.

– Дело в том, – ответил он, – что слишком многие еще боятся, что рудник опять обвалится. Говорят, что нельзя вгрызаться слишком глубоко в гору. Последний отряд, который я отправил на разведку рудника, потерпел неудачу: один из людей исчез, у остальных сдали нервы. – Он раздраженно скривил губы. – Но как только деревенские оголодают, уверен, найдется… достаточно желающих снова отправиться на разведку рудника.

Эллису вспомнились разваливающиеся дома, изношенная одежда и пыл, с которым Рин схватила его монету. Пожалуй, Эйнон прав: еще несколько лет, и деревенские придут в такое отчаяние, что будут готовы работать даже в грозящем обрушением руднике.

– И поэтому, – очень тихо продолжал Эйнон, – я не потерплю шпионов, распускающих слухи, будто бы я не выполняю свои обязанности перед князем. Я знаю, что тебе наговорила Адерин, и донести на меня я не дам.

Эллис еле удержался, чтобы не чертыхнуться. Ну вот, пожалуйста: он ввязался в мелочную деревенскую политику. Как будто мало ему было чудом спастись от восставшего мертвеца и выжить. Эллис возвел глаза к потолку.

– Почему хотя бы раз, – сказал он скорее себе, чем Эйнону, – для разнообразия нельзя, чтобы все сложилось удачно?

Эйнон поднялся со своего места, ножки стула скрипнули по дощатому полу.

– Инид!

Хозяйка постоялого двора появилась у столика – розовощекая, с выбившимися из узла волосами. Ее улыбка казалась натянутой, она беспокойно сжимала пальцы.

– Да, наместник Эйнон?

– По-моему, наш гость уже уходит, – произнес Эйнон, не сводя пристального взгляда с Эллиса. – На ночь он не останется.

На лице Инид отразилась паника, взгляд заметался между Эйноном и Эллисом, она явно растерялась. Если Эллис не ошибся насчет Эйнона, тогда, если Инид попытается возразить, арендная плата для нее моментально вырастет.

Эллис подавил в себе гнев, удержал его внутри. Гнев для него – непозволительная роскошь, ведь у него нет даже такой защиты, как фамилия.

На миг прикрыв глаза, он выровнял дыхание, потом поднялся, собрал свои вещи и кивнул Инид.

– Благодарю вас за радушный прием, – сказал он и прошел мимо Эйнона. Он заберет остальной скарб из комнаты и двинется в путь.

Пора отыскать своего проводника и покинуть деревню.

Глава 9

Тем вечером Рин ушла в лес.

После вчерашнего дождя деревья еще стояли мокрые. По стволам дубов стекали капли, на землю падали желуди. Рин принялась собирать их, сгребая в горсти. Корзина наполнялась медленно, но этому Рин только радовалась. В лесу, в тени гор, куда мало кто отваживался заходить, она обретала покой. Здесь ей было незачем тревожиться о том, что ее штаны забрызганы грязью, а волосы спутал ветер.

Только здесь она чувствовала себя свободно.

Пока не услышала знакомое бе-е-е.

Обернувшись, Рин увидела стоящую поодаль козу. Дернув ухом, та наклонилась, подобрала желудь и захрустела им.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Рин. В ответ коза лишь дожевала один желудь и принялась за другой. При этом она моргала, словно подмигивала Рин как давней, случайно встреченной знакомой.

– Опять ты удрала из загона.

– Бе-е-е.

Рин подошла, взяла козу за рог и легонько толкнула:

– Давай-ка иди отсюда.

Если бы козы умели строить оскорбленные гримасы, эта так бы и сделала.

– Нет, – отрезала Рин. – Со мной ты не пойдешь. Ты же все слопаешь.

– Разговариваешь с козой?

Неожиданно услышав знакомый голос, Рин вздрогнула.

Неподалеку стоял Эллис. И выглядел он совсем как знатная особа, хоть и уверял, что это не так, – по крайней мере, одет был роскошно. Рин охватил острый стыд за грязь под ногтями.

– Просто она умеет слушать, – откликнулась Рин. Словно решив доказать, что она не права, коза отвернулась и принялась обгладывать листья с низкой ветки. – Что ты здесь делаешь?

– Похоже, в Колбрене я злоупотребил гостеприимством. Даже заночевать где-нибудь в поле и то безопаснее. – Он скинул с плеча мешок, поставил его между ступней. – Если ты уже готова, может, утром и выйдем?

Она нахмурилась. При своих невеликих размерах Колбрен всегда был готов оказать гостям радушный прием. По крайней мере, тем, кто готов за это заплатить.

– А что случилось? Неужели куры Инид забрели к тебе в комнату? Так они тебя не обидят. Просто брось им зерна, они склюют и уйдут.

Он хмыкнул – насмешливо и в то же время возмущенно:

– Значит, такое уже случалось?

– Столько раз, что и не сосчитать.

Он рассмеялся, и в этом смехе прозвучало неподдельное веселье. В груди у Рин стало тепло, и она обнаружила, что улыбается в ответ, очарованная собственной способностью рассмешить его.

– Мне нанес визит наместник Эйнон, – сообщил он, и ее смех оборвался. – Видимо, он считает, что из Каэр-Аберхена меня прислали как шпиона. А сведения мне поставляешь ты.

Она выругалась сквозь зубы, поморщилась, переступила с ноги на ногу, досадуя и на Эйнона, и на себя.

– Прости, прости… это я виновата, – сказала она. – Я… В общем, я заходила к нему сегодня утром поговорить насчет того, что задолжала ему моя семья. Сказала, что смогу заплатить, если он согласится подождать. А когда ничего из этого не вышло, заявила, что у него в карманах оседают налоги, предназначенные для князя… и что ты доложишь об этом в Каэр-Аберхене.

– Правда? – Эллис возмутился. – И зачем тебе понадобилось приплетать меня?

– Я разозлилась, – объяснила Рин, – и мне в голову не приходило, что он выгонит тебя из деревни, и… да, план был неудачный. Но у меня нет против него ничего, кроме слухов, и, если я хочу сохранить свой дом, мне надо убедить Эйнона, что он может лишиться своего.

Похоже, ответ его удовлетворил.

– А это правда? – полюбопытствовал Эллис. – Что деньги оседают у него в карманах?

– Если нет, разве стал бы он так беспокоиться? – Она пожала плечами. – Люди знают, что ты из Каэр-Аберхена. Ты одет как аристократ. Мне ты свою фамилию не назвал – и, судя по всему, Эйнону тоже, а то он повел бы себя иначе. Картографы всюду бывают, так что лучше такого прикрытия не придумаешь. Нетрудно предположить, что ты можешь оказаться шпионом. Может, Эйнон думает, что я уже отправила князю письмо, чтобы лишить моего обидчика теплого места. Ведь тогда я смогу забыть о дядиных долгах.

– Но ты же никакого письма не отправляла, – напомнил он.

Ее ответная улыбка получилась проказливой.

– Только потому, что не додумалась. План хороший, но, на мой взгляд, сложноватый. Когда на пути у меня встают помехи, я берусь за топор. Или сжигаю их. Это у меня неплохо получается.

Он окинул ее взглядом:

– По-моему, ты способна на большее.

Такое замечание от Гарета наверняка взбесило бы ее. Она восприняла бы его как упрек в том, что она недостаточно старается и могла бы делать больше. Но в глазах и голосе Эллиса не было осуждения – только доброта.

Как ответить, Рин не знала и рассердилась на себя за неловкое молчание. Она не из тех, кто теряет голову от симпатичных парней и приятных слов. Все красивое зачастую оказывается ядовитым или бесполезным – например, горстка блестящих ярких ягод может убить, а резная деревянная ложка ни на что не годится, кроме как восхищаться ею. Вот и добрые слова ей ни к чему. Но она машинально нащупала в кармане резные завитки ложки и смягчилась.

– Идем, – позвала она, протянула руку и подхватила его мешок. Он оказался неожиданно легким, а она-то думала, у него с собой больше вещей. Закинув мешок на плечо, она повесила на локоть корзину с желудями.

– Ты утащила у меня мешок, – спокойно заметил Эллис.

– Можешь лечь на моей постели. – Она оглянулась через плечо. – Мне и раньше случалось спать на полу, могу поспать и сегодня.

Он свел брови, и на миг его лицо стало озадаченным.

– Не могу… Ты и так сделала для меня более чем достаточно.

– Считай, что нашел себе кров и стол вдобавок к моим услугам проводника.

Он покачал головой, скорее насмешливо, чем озабоченно, а она направилась прочь с его мешком. Вечер расцветил небо всевозможными оттенками алого с золотом, тени путников бежали по траве, опережая их.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В Уэльсе существовала древняя традиция, которая вела свою историю от кельтов. Неженатый мужчина демонстрировал свои чувства понравившейся девушке не только нехитрыми подарками в виде сладостей или пирогов, но и с помощью красивой ложки, которую собственноручно вырезал из дерева. – Прим. ред.

Вернуться

2

Потусторонний мир в валлийской мифологии. – Прим. ред.

Вернуться

3

Кантрев – единица административного деления средневекового Уэльса, игравшая центральную роль в организации системы правосудия согласно валлийским законам. – Прим. ред.

Вернуться

4

Отсылка к богине плодородия в валлийской мифологии. – Прим. ред.

Вернуться

5

Дерюга – грубый холст из толстой пряжи. – Прим. ред.

Вернуться

6

Валлийское название эльфов и фей, tylwyth teg. – Прим. пер.

Вернуться

7

Ядовитое растение. – Прим. ред.

Вернуться

8

Владыка подземного мира и смерти в валлийской мифологии. – Прим. ред.

Вернуться

9

Каэр-Сиди – вымышленная крепость, упоминаемая в средневековой валлийской поэзии, а именно в «Книге Талиесина», рукописи XIV века. – Прим. ред.

Вернуться

10

Аванк – мифическое существо в валлийской мифологии. По разным источникам выглядело либо как громадный крокодил, либо исполинских размеров бобр. – Прим. ред.

Вернуться

11

Небольшой невод, которым ловят рыбу вдвоем, идя бродом. – Прим. ред.

Вернуться

12

Измерения глубины. – Прим. ред.

Вернуться