Андрей Дорогов
Счастливый финал мы уже пропустили

Счастливый финал мы уже пропустили

Не умеющий прощать

Прощенья не попросит…

Прощающий да прощён будет…

Перефраз

1

Первое, что он почувствовал, шагнув из вагона на перрон железнодорожной станции – ослепительный, почти невозможный после полутёмного тамбура, солнечный свет. Казалось, он выжигал не только сетчатку заслезившихся глаз, но и сам мозг, спрятавшийся за мгновенно упавшей заслонкой покрасневших век.

И жара. Жара была такой, что он почувствовал себя лягушкой, вытащенной из прохладного болота и брошенной в раскалённую белизну африканской пустыни.

И пыль. Даже не пыль – песок, крупный, настойчиво лезущий в глаза, за шиворот и в распахнутый ворот тонкой льняной рубашки. Он скрипел на зубах, путался в волосах и скользил по мокрой от пота коже с нежностью наждачной бумаги.

И тишина. Оглушающая, бьющая по нервам не хуже пронзительного крика испуганного ребёнка.

Денис, бросив дорожную сумку, выцарапал из кармана стильные зеркальные авиаторы от «Ray Ban» и, нацепив их на глаза, осмотрел станцию.

И пустота, констатировал он, сплёвывая жёлтую от песка слюну прямо на пути. Успев загадать: попадёт на верхушку рельса – будет у него всё «о’кей». Не успев, правда, сформулировать, что значит это «о’кей». Плевок смачно попал не на загаданный металлический оголовок, а на бетонную шпалу.

Плюнув, на этот раз мысленно, и на «о’кей», и на его значение: всё равно хуже, чем сейчас, не будет, Денис подобрал сумку и, поскрипывая подошвами дорогих мокасин, направился к зданию станции.

2

Дом совсем не изменился. Всё тот же пятиэтажный прямоугольник светло-серого кирпича. Пыльное остекление лоджий, облезлые двери подъездов, оклеенные по бокам рекламными листовками, и даже пластиковых окон не особо прибавилось за время его отсутствия. Пустые лавочки перед бетонными подъездными козырьками. Вот это было странно: насколько он помнил, скамейки пустовали только в проливной дождь, да в сильные морозы. Впрочем, это жара могла разогнать всех бабулек, этих шпионов районного масштаба – всё знающих и всех помнящих – по домам.

Денис осмотрел пустой двор. Ни гуляющих детей, мамаш с колясками, дворовых собак и кошек, даже вездесущих летающих крыс – голубей – не наблюдалось. Всё выглядело так, словно жители окрестных домов дружно собрались и спешно куда-то уехали.

Он поёжился и сдёрнул с носа очки: их тёмно-дымчатые стёкла делали окружающий мир странно нереальным, зыбким, словно бы ненастоящим. И взглянул на заветное окно – второй подъезд, пятый этаж…

– Ба, кого я вижу! – От громкого крика, прозвучавшего сзади, Денис дёрнулся и суетливо оглянулся. – Это, же сам Дэн, красавчег и чемпийон с нашего района.

На Дениса, скалясь во все тридцать два, большей частью сточенных, пожелтевших и гнилых зуба, смотрел незнакомый не то парень, одних с ним лет, не то мужик хорошо за пятьдесят. Точный возраст Денис не определил: уж слишком потрёпанным выглядел незнакомец. Изгвазданная тельняшка под синей рабочей спецовкой, спортивные штаны, закатанные почти до середины голени, и сланцы на грязных ступнях.

Денис быстро развернулся всем телом к окликнувшему его мужчине.

– Не узнал, что ли, Дэнчик? – Мужик, продолжая радостно скалиться, слегка отклонился назад и развёл руки в стороны, словно готовясь обнять его.

Денис перенёс вес тела на одну ногу и чуть развернул правое плечо. Сжав кулак, он приготовился бить с опущенных рук снизу-вверх, прямо в небритый подбородок, если доходяга попробует слишком резко дёрнуться в его сторону.

Давно он не дрался, последний раз лет пять назад, если не больше. Хотя нет, точно – пять. Он тогда как раз с последней женой расстался, ну и ударился в разгул, как говорится – гуляй рванина, раз душа просит. Влип он в историю около ночного клуба и, кажется, в Ярославле, а может и не в Ярике, а в Челябе, хотя нет, точно не в Челябинске, там бы его просто зарыли. Он закусился с местными, из-за какой-то то ли блондинки, то ли брюнетки. Ему, конечно, тогда здорово наваляли, но и он хорошо так уронил парочку.

– Ты, чё, Шуба, правда, что ли, не узнал? – Мужик искренне огорчился. – А если так?

Доходяга повернулся к Денису в профиль и, лихо взъерошив редкие, пегого цвета волосёнки, задёргал головой, словно ищущий зёрна цыплёнок, весело и громко при этом заухав.

– Хоп-хоп-хоп, а мы тебя не ждали, хоп-хоп-хоп, а мы не ожидали… – Голосил он какую-то смутно знакомую песню.

– Стоп. – Прервал его пассажи Денис, смутный призрак узнавания замаячил где-то на периферии его памяти. – Как ты меня назвал?

– Шуба. – Искренне удивился прекративший петь мужик. – А ты чё, обиделся? Ну, пардон, не знал, что старое школьное прозвище тебя оскорбит.

– Витька Чесноков, Чеснок, ты, что ли? – Призрак наконец-то обрёл плоть.

– Я, что ли, Дэня, я. – Мужик захохотал. – Узнал?

– Нет. – Денис мотнул головой. – Вспомнил.

– Что, – огорчился старый школьный приятель, – сильно изменился?

– Сильно. – Кивнул Денис в ответ.

– Вернулся? – Витька кивнул на дорожную сумку.

– Ну, да. – Денис опять кивнул, доставая из кармана пачку сигарет.

Раскрыл, машинально отметив: чёрных цилиндриков с золотистым ободком у фильтра осталось всего восемь, надо бы купить. Подкурил и протянул пачку Чесноку.

– Будешь?

– Не. – Витёк опасливо покосился на пачку, словно это были не сигареты, а граната с выдернутой чекой. – У меня свои.

Он достал мятый прямоугольник «Беломора» и, смяв мундштук, тоже задымил.

– Надолго? – Сквозь вонючие клубы папиросного дыма поинтересовался Витёк.

– Не знаю. – Денис пожал плечами. – Гештальт закрою и уеду.

– Чего? – Удивлённо вытаращился на него Чеснок.

– Проясню для себя кое-что, – пояснил Денис. – И уеду.

– А-а-а, – протянул школьный приятель и, покосившись на окно на пятом этаже, тяжело вздохнул.

– Был у своих?

– Нет ещё.

– Может, отметим встречу? Как-никак пятнадцать лет не виделись. – Витёк щелчком отбросил бычок в палисадник.

– Почему бы и нет. – Денис поискал глазами урну. Не найдя, он уронил окурок на растрескавшийся асфальт и тщательно затоптал его. – Вещи только закину и зайду.

– Давай, – оживился Витёк, – буду ждать.

Денис пожал протянутую руку и, подхватив сумку, сквозь жару и пыль пошёл к своему дому.

3

Вода в ванне была именно той температуры, что нужна для полной релаксации уставших мышц, а коньяк в толстостенном стакане – именно того вкуса и градуса, чтобы расслабить напряжённую голову.

Сейчас прикурить, а после, через затяжку, отпивать пряно-горьковатую маслянистую жидкость, и будет, вообще, зашибись. Дэн лениво потянулся за чёрной пачкой, удобно устроившейся на раковине, едва не уронив при этом стакан, но даже ругаться не стал. Ни вслух, ни мысленно, так было лениво и хорошо.

Прикурив, он прикрыл глаза и, откинув голову на край ванны, начал пускать ароматный дым в потолок. Было хорошо и покойно. Не «спокойно», а именно «покойно», как когда-то говорила она:

– Мне с тобой покойно, Деня.

Дэн поморщился – воспоминание, словно холодная игла, неприятно кольнуло сердце – и выкинул эти мысли из головы.

Было хорошо, но чего-то не хватало. Он затянулся, сделал глоток и потянулся к лежавшему рядом с пачкой телефону. Оживил его прикосновением пальца, нашёл иконку плеера, крутанул список плейлиста и, не глядя, ткнул в первый попавшийся трек.

Из динамиков бухнуло чем-то техно-электронным, и голос, старательно подражающий Цою, запел:

Понятно только молодым,

Что можно вечером порой… 1

Дэн скривился: что за хрень? Никогда он не увлекался электронщиной. Откуда это в его телефоне? Потянулся, чтобы переключить эту муру, но палец замер в сантиметре от экрана, когда он понял, о чём поёт певец.

Мы на закате улетим,

Беру портвейн, иду домой.

Там, где рассвет красной мечты.

Там, где закат – всё позади.

Там где любовь, там, где есть ты.

Мы перемен ждём, как весны…

С зажатой в пальцах сигареты на экран упал столбик пепла. Дэн моргнул, певец пропел последние строчки.

В лицо я страху загляну

И кину взор на отчий дом.

Меня наутро заберут,

Рассветы встретит летний гром

И мы ловили искры глаз

И целовались до утра.

Как будто бы в последний раз

Друг другу смотримся в глаза.

Тлеющий огонёк неведомо как скуренной сигареты ожёг кожу, пальцы инстинктивно разжались, и окурок упал на экран. Песня кончилась и телефон замолчал. Дэн сглотнул. Ему стало вдруг нетерпимо холодно, как тогда, когда…

Денис встал, открыл ящик с туалетными принадлежностями, принялся шарить в нём, с грохотом роняя пузырьки, баночки и флаконы на пол. Да где же… Он ругнулся, не находя искомое.

Нашёл!

Денис опустился в горячую воду, откинулся на борт ванны и прикрыл глаза…

4

– А-а-а. – Денис проснулся с полупридушенным криком.

С трудом выдравшись из цепких лапы кошмара, он сел на продавленном диване и покрутил затёкшей шеей.

Приснится же хрень такая! С трудом сглотнул. В горле царила пустыня, но голова, что удивительно, не болела, а ведь пили они вчера с Витьком такую сивуху, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Голова, хоть и не болела, но похмельной была – словно набитая ватой и соображала плохо.

В полутёмной квартире царили липкая жара и пыльная духота давно непроветриваемого помещения. Какого хрена Чеснок законопатил все окна? Вчера вроде открывали.

Денис, тяжело поднялся на похмельных ногах и покачиваясь прошлёпал на кухню. Там, припав ртом к покрытому ржавыми потеками крану, он принялся жадно пить прохладную, отдававшую рыбой и хлоркой воду. После долго, пока не ушла тяжесть, держал голову под струёй воды.

Придя в себя, он отдернул плотные шторы, закрывающие грязные стекла, и распахнул окно. Лучше не стало: на улице, как и вчера, было солнечно и удушающе жарко.

Хоть бы ветерок какой подул, вяло подумал Денис, нашаривая на украшенном липкими разводами столе пачку.

Выцарапав из фольгированного нутра сигарету, он жадно прикурил. Вот он сча…

Стоп! Какие сигареты? Он же вчера добил свою пачку, а после, мучаясь, дымил Витькиным «Беломором». Денис смотрел на чёрно-золотистую пачку с витиеватыми зарубежными надписями, мучительно пытаясь понять, как смятая и брошенная в мусорное ведро, да-да, и такое оказалось в хозяйстве Чеснока, она снова оказалась на столе. Может, он вчера всё-таки купил сигарет? Да какой там, на хрен, купил! Таких тут не продают.

Денис осторожно, кончиками пальцев, пошевелил пачку, словно это был не картонный прямоугольник, а дохлый таракан. Наконец взял её, открыл и пересчитал золотистые пятки фильтров. Семь штук, в уголке рта дымится восьмая.

Хм, интересно: как так оказалось? Вчера их оставалось ровно восемь штук, разве нет? Да, вроде так и есть – ровно восемь.

Он снова хмыкнул, какая-то нескончаемая пачка, вроде неразменного пятака? Где-то это уже было, или нет?

Сзади грохнуло, брякнуло и на кухню ввалился изрядно помятый Витёк. Громко выпустив газы, он оттолкнул Дениса и жадно, как тот пять минут назад, принялся пить прямо из-под крана.

Денис сунул пачку в карман и тут же о ней забыл. Он смотрел на тощий, обтянутый застиранными почти до прозрачности сатиновыми трусами Витькин зад, вспоминая, как он, Денис, здесь очутился.

5

Поднимался на свой третий этаж Денис тяжело, словно не домой шёл, где провёл, возможно, самые счастливые годы своей жизни, а на допрос в кабинет следователя.

Дойдя наконец до знакомой двери, обитой плотным кожзамом, он замер в нерешительности. Надо же, за столько лет дверь не поменяли, и обивка как новая: не залоснилась, не потёрлась и нигде не порвалась.

Денис потянулся, чтобы позвонить в звонок, но вспомнил – нет у них звонка. Не любил отец эти тренькающие приспособления для оповещения хозяев о приходе гостей. Поэтому всем гостям, и не только, приходилось стучать в дверь.

Он усмехнулся, вспоминая отца, ворчавшего на мать, когда та пилила его за отсутствие звонка, и три раза бухнул кулаком в дверь. Подождал. Не дождавшись реакции, вновь забухал кулаком. Тишина. Дома никого нет? Так вроде сегодня суббота, должны быть.

Денис полез за телефоном. И вновь чертыхнулся, глядя на экран дорогущего смартфона – сети не было, от слова совсем. Да, как так? Утром в поезде всё было. Он попытался вспомнить, лазил ли он в сеть утром, или звонил кому. Но вместо утра и значительной части ночи в памяти зияла дыра размером со штат Мэн. Он помнил только, как встал из уже холодной ванны, и, не обращая внимания на воду какого-то странного цвета, капающую с него на кафель пола, принялся, не разбирая, кидать вещи в сумку и одновременно бронировать билет на поезд и вызывать такси. Как потом оделся и спустился к подъехавшей машине.

Денис постоял с минуту и ещё несколько раз ударил в дверь, на этот раз пяткой. Результата ноль – за дверью родительской квартиры царила мёртвая тишина.

Зато приоткрылась дверь соседской квартиры. Поверх натянувшейся цепочки на него уставился старческий любопытный глаз, странно увеличенный толстой линзой очков.

– Привет, баб Нюр, – машинально поздоровался Денис, размышляя, где искать родителей.

И осёкся: а разве она не умерла? Мать вроде в телефонном разговоре упоминала, что… Он почувствовал, как по спине тонкой липкой струйкой потёк холодный пот страха, но тут же облегчённо выдохнул. Это не тётя Нюра отдала Богу душу, а её приятельница, такая же иссохшая от времени и тягот жизни маленького городка, сгорбленная, одетая в клетчатую юбку и вязаную кофту, с вечным тёплым платком на седой голове, баба Вера. Она жила в точно такой квартире, но этажом выше. Вечно он их путал, обе бы похожи, как близняшки, только баба Нюра носила бордовый платок и очки с толстыми линзами на пол-лица, а баба Вера – синий, и очков не носила.

– Здравствуй-здравствуй, – зашамкала старуха беззубым ртом, – ты хтой-то такой, ась?

– Это я, Денис, сын тёти Светы.

– Ась? – переспросила баба Нюра, мелко тряся головой. – Дениска, ты што ля? Как вырос, не узнать шалопая.

– Я, баба Нюр. – Денис улыбнулся. – Вы не знаете, где родители?

– Так уехали они, ещё вчерася. – Бабка в ответ осклабилась беззубым ртом. – Рассаду покидали в машину и укатили на дачу. Да.

Денис нахмурился: какая рассада в середине августа? Какая дача? Мать вроде говорила, что они её продали. Что за чушь! Или это бабка перепутала что? Лет-то ей под девяносто будет, если не больше. Вот и перепутала.

– Уехали, значит?

Бабка закивала повязанной в платок головой и, сняв цепочку, открыла дверь. Из тёмного нутра старухиной квартиры на Дениса пахнуло пылью, лекарственным перегаром и застарелым запахом старческого тела, смесь вышла приторной и тошнотворной одновременно.

Денис сглотнул едкую тошнотную кислоту, подступившую к самому горлу, и, стараясь не дышать носом, спросил.

– Надолго, не знаете?

– Не знаю, милок, не знаю. Но, думаюсь, завтря вечерком приедуть. На работу им надоть. – Бабка сделала шаркающий шажок в его сторону. – Тебе чёй-то, в квартиру попасть надоть?

Денис кивнул.

– Вещи оставить.

– Такося, у меня ключ есть. Мне Светка завсегда, на всякий случай, ключи оставляеть, цветочки полить, и так, мало ли што приключиться. Моху дать.

Денис собрался радостно кивнуть, но бросив взгляд на знакомую дверь, внезапно передумал.

– Да, нет, баб Нюр, не надо. Давайте, я у вас сумку кину, а завтра вечером заберу, когда родители приедут.

– А чёсь, кидай. Места, чай, много не займёть, – согласилась старуха. – А сам, небось, к дружбанам своим-шалопаям рванёшь?

Она отступила вглубь квартиры, давая ему пройти в маленький пыльный коридор.

– Скидавай вон, в кладовку.

Денис, затаив дыхание, шагнул было в квартиру, но остановился. Тревога и чувство опасности не давали ему переступить порог и шагнуть внутрь заполненной полутьмой и вонью квартиры.

– Чё, замер? – Старуха быстро, словно змея, облизнула тонкие покрытые трещинками морщинок губы. – Проходь унутрь.

– Да, я…– не зная, как объяснить свою заминку, и не желая обидеть соседку, замялся Денис.

– Ноги грязные у меня, боюсь натоптать, я же знаю, как вы чистоту любите, – выкрутился он и, повинуясь импульсу, быстро отступил назад, зачем-то добавив, словно в оправдание: – А впрочем, не надо, что я буду вас утруждать, она не тяжёлая. Пойду, пройдусь по знакомым местам, может, встречу кого из старой компании.

Старуха сверкнула на него злобным взглядом.

– Ну как хочешь, милок.

И неожиданно подавшись к Денису прошамкала.

– Видала я тут недавнося, твоего дружбана. Небось помнишь, как селитру у меня под окнами жгли, да цигарки жабали?

На Дениса пахнуло давно немытым старческим телом, мочой и ещё чем-то прогорклым, он чуть отодвинулся, силясь вспомнить, о ком говорит бабка. Денис слабо улыбнулся.

– Это которого? Мы много с кем в кустах курили.

Ему хотелось закончить этот разговор и свалить куда подальше от дурно пахнущей старухи и от её вонючего жилища.

– Ну, как же, Лёнька Шалый, в соседском доме живёт.

Дениса опять пробил холодный пот, а в груди образовалась пустота. Лёня Шальнов, был мёртв уже года четыре как, мать писала – утонул по пьяни.

– А, нет, перепутала.

Старуха махнула сморщенной ладошкой и как-то странно посмотрела на Дениса. Показалось, что на дне её блёклых глаз, скрытых за толстыми линзами роговых очков, блеснули злорадство и… злость?

Бабка дребезжаще-противно захихикала.

– Петька это был, Шохин…

Она переступила с ноги на ногу, словно хотела шагнуть на площадку, но что-то её не пускало. Денис отступил ещё на шаг, испытывая облегчение от слов бабки.

– Ладно, баб Нюр, пойду я. – Он начал пятится к лестнице.

– Ну, иди, милок, иди.

Денис развернулся и, прыгая через ступеньку, рванул вниз.

– Дениска, стой, шальной. – нагнал его на площадке дребезжащий крик бабы Нюры.

Он обернулся. Старуха, замершая в дверном проёме, качнулась в его сторону словно собираясь выйти на лестничную клетку, но так и не перешагнула порог. Отсюда ему было видно только верхнюю часть её тела и оплывшее морщинистое лицо со страшно заострившимся, словно у трупа, носом и медленно плавающими за очками-аквариумами глазами-рыбинами.

– Не перепутала я, Лёнька это был, точно. Тобой ещё интересовался, ты уж зайди к нему ува…

Денис, не дослушав, опрометью бросился вниз, а вслед ему неслось мерзкое дребезжащее хихиканье.

Вырвавшись в зной летнего вечера, он отбежал под раскидистый тополь и, швырнув на землю сумку, дрожащими пальцами, едва не уронив пачку в пыль, достал сигареты. Подкурил, жадно затянулся сладким дымом. Отёр пот со лба.

Вот ведь старая ведьма, маразматичка! Напугала аж два раза подряд, он чуть в штаны не надул. Это же надо придумать – мертвец его искал. А впрочем, чего ждать от старой – всё на свете перепутала, что было вчера, что пять лет назад, что пятнадцать. Но что на него нашло? Почему испугался зайти в квартиру? Таскайся теперь по жаре с сумкой.

Денис стоял, курил и смотрел на окна своей квартиры, незаметно для себя погружаясь в прошлое.

6

– Дэн, зырь, как на тебя вон та тёлочка пялится! – жарко зашептал в ухо Саня.

– Какая? – Завертел я головой.

– Чё ты башкой, как пропеллером, вертишь! – Ладонь Шалого накрыла мой затылок. – Вон, Зоська, рыжая из 10 «Г».

Я моментально врубился, о ком говорит Лёня. Классная чикса, ничего не скажешь – тоненькая, невысокая, белокожая, с копной рыжих волос, вьющихся мелким бесом, и пронзительно-насмешливым взглядом зелёных глаз.

– Чё ты гонишь! – Сбросил я его руку. – Она на два года старше. Нужен ей малолетка.

Я стрельнул взглядом в её сторону. И впрямь, с соседнего ряда скамеек на меня смотрела Зося. Она сидела чуть выше и наискось от нас, мне были прекрасно видны её бёдра, обтянутые шёлком юбки, и гладкие икры.

Я сглотнул и украдкой оправил враз потяжелевший пах.

– К ней Боров клинья подбивает.

– Ну да, – согласился в момент поскучневший Лёня. – Со старшаком себе дороже связываться. Но раз на раз ты бы ему вломил.

Это было правдой, один на один я бы Борьку Лепишева уделал. Он хоть и занимался боксом и в путейскую качалку ходил, но крепко пил и водку и портвейн. А с недавнего времени подсел на травку. Федька Стуков с погонялом Сморчок, его подлиза и подпевала, учившийся с нами в одном классе, говорил, что и на гашик тоже, и вроде как на ханку, которую сам же и варил из оборванных головок мака.

Я же не курил, почти не пил, так изредка пивка за компанию со своими дружбанами. Каждое утро подтягивался, отжимался и приседал, а по вечерам пару раз в неделю ещё и кросс бегал. За это веселье надо сказать спасибо бате – бывшему офицеру погранцу, – он всё мечтал, что я пойду по его стопам и стану военным. Это он в десять лет поднял меня утром в первый день летних каникул и понеслось. Отлынивал я от сих физических экзерсисов, только когда отец куда-нибудь уезжал с ночёвкой.

Да-а, я потянулся и расправил плечи. В честной драке у Борова против меня не было шансов, но у старшака была компашка таких же, как и он, отморозков, и бить меня они будут все вместе. Но сейчас я оглядел дискач: странно, но никого старше десятого класса не было. И что вдвойне странно старшаков из путяги тоже не наблюдалось, хотя они любили такие танцули под открытым небом.

Подумав, Лёнька добавил:

– Но на тебя она пялится, зуб даю. И это не в первый раз. Помнишь, на субботнике? И на весёлых стартах. Прям глаз не сводила.

Он рассмеялся – весело и беззаботно.

– Зоська – супер мышка, вон как сиськи торчат. Так что имей в виду. – Он подмигнул мне.

– Пошёл ты! – вяло огрызнулся я.

Мы сидели на скамейке в «телятнике» – огороженной площадке для танцев под открытым небом, – на первой весенней дискотеке. Нетерпеливо ожидая медляка и того момента, когда можно будет потоптаться на месте в некой пародии на медленный танец. И украдкой, если повезёт и партнёрша окажется не ломакой, потискать её за задницу, а, может, даже и за грудь.

– Здорово, пацаны. – Рядом на лавочку брякнулся Витёк. – Смотрите, чё есть.

Он чуть откинул полу олимпийки и показал пластиковую полторашку «Блейзера».

– Зырьте, гранатовый, редкий. – Он причмокнул губами и шумно сглотнул. – Бабахнем, чтобы веселей плясалось?

Я с сомнением посмотрел на бутылку. Мне совсем не хотелось пить эту химическую гадость. Не дай бог, отец учует.

– Пить собрались?

От неожиданности Витка дернулся и поспешно прикрыл бутылку мастеркой.

У меня же от весёло-насмешливого голоса по спине проскакал табун здоровенных, размером с мышь, мурашек. Я медленно повернулся и упёрся взглядом в молочно-белые стройные и гладкие ноги под обрезом нереально зелёного цвета юбки.

Ноги переступили, и Зося присела, аккуратно заправив подол между ног. Теперь у меня перед глазами маячили её круглые колени. С трудом оторвавшись от их созерцания, я медленно поднял голову.

Глаза – большие, зелёные, в обрамлении мелкой россыпи золотистых веснушек, печально и серьёзно смотрели на меня.

Сглотнув ставший поперёк души комок в горле, я помотал головой.

– А, что так? – Весёлый голос странно диссонировал с серьёзным взглядом Зосиных глаз. – Спортсмен или болеешь?

Я не знал, что на это ответить. Вроде и не спортсмен, но и не болею. Просто смотрел ей в глаза и молчал.

– Дэн у нас зожник, – пришёл мне на помощь Санёк, – соточку отжимается, писяшик подтягивается и кросс-десяточку, каждую субботу гоняет.

В этот момент из динамиков грохнул задорный тягуче-тяжёлый электрохаус и певец выдал:

…Посмотри мне в глаза,

Прочитай в них слова,

Сердце дышит весной

Я с тобой, ты со мной… 2

С последней строчкой я понял: я утонул в этих глазах, просто упал, как в омут, и пошёл на дно безо всякой надежды выплыть. Я просто пропал. И плевать мне стало и на Борова, и на его дружбанов. Я буду драться за эти глаза, веснушки, ноги и рыжие кудряшки, с каждым старшаком по отдельности, а если понадобится, то и со всеми вместе. И плевать на разницу в возрасте, Зося будет моей.

– Тогда… – Зосина прохладная ладонь легла на мою безвольно лежащую на скамье руку. Её пальцы сжали мои. – Пойдём танцевать!

– Пойдём.

Я вскочил, крепко держа её за руку, словно малыш, боящийся потеряться, за маму.

7

Денис поморгал, приходя в себя. Прошлое отступило, словно и не было его никогда. Он ещё постоял в тени тополя. Добил сигарету до фильтра и, швырнув её в пожухлую траву, пошёл прочь от дома. Город, как и двор, казался пустым, словно все жители покинули его.

Пока он шёл, начало темнеть. Вот тоже странно: на станцию он прибыл часа в четыре, а сейчас, по ощущениям, чуть ли не все восемь. Неужели он бродил по городу четыре часа?

Денис взглянул на часы: обе стрелки замерли на цифре 11. Что за чёрт! Поднёс массивный золотой хронометр, купленный им на собственное тридцатилетие, к уху – тишина. Покрутил заводную головку. Так и есть, забыл завести.

Денис полез за мобильником, чтобы узнать, в конце концов, который нынче час. На экране слабо светилось 23:00. «И ты, Брут?» Чудо зарубежной техники подвисло, заглючило, сломалось? Быть такого не может. На ходу он выключил телефон. А вот включить уже не смог. Чёрный экран никак не хотел оживать, сколько Денис ни давил на кнопку включения. Что за напасть, батарея села? Ладно, придёт к Витьку, там и телефон зарядит, и часы подведёт.

Товарищ его ждал.

Криво нарезанная, даже на вид дешёвая колбаса, солёные огурцы в трёхлитровой банке, зелень, неряшливо порубленная на деревянной доске, и разлитая в щербатые чашки водка.

Денис украдкой, пока Витя чем-то гремел на кухне, понюхал водку и мысленно выругался: в нос шибануло сивушной вонью. Пить эту дрянь совершенно не хотелось, но другого ничего не было.

– Ну чё, по первой? – Из кухни появился Витёк, неся в закопчённой кастрюльке варёный шарами картофель.

– Запивка есть? – С сомнением покосился Денис на пыльный подоконник, где две бутылочные водки рядом с увядшим кустиком герани составляли совершенно сюрреалистичный натюрморт.

– Да, конечно. – Засуетился товарищ. – Компота полная кладовка. Тебе какого? Вишнёвого, малинового, яблочного?

– Вишнёвого.

Денис, поддёрнув брючины, сел в продавленное, покрытое клетчатым пледом кресло. Мокасин он не снял, хотя ради приличия и сделал попытку, но Витёк замахал на него руками, словно испуганная курица крыльями:

– Так проходи, не убрано у меня.

– Давай, за встречу, что ли. – Денис отсалютовал товарищу чашкой.

Залпом выпив, он поспешно запил ядрёную горечь явно палёной водки приторно-сладким яблочным компотом: вишнёвого Витёк не нашёл.

С трудом отдышавшись, Денис вытер выступившие на глаза слёзы. Давненько он не пил такой отравы, прямо как в бурные студенческие годы. Он тогда, помнится, первые два курса славно покуролесил.

– Как ты? – Витёк, пристроившийся на раздолбанном диване, внимательно смотрел на Дениса.

Не ответив, Денис потянулся за сигаретами, вытянул одну из пачки, положил за ухо и поднялся.

– Пойдём на балкон подымим.

Витёк от его предложения, весь как-то сжался, побледнел и всплеснул руками.

– Да не, не надо, там всё захламлено. Здесь кури. Я сам тут дымлю.

– Ну хоть на площадку выйдем.

– Нет, не надо на площадку. – Витёк покосился на темнеющее окно и, встав, задёрнул шторы. – Соседи ругаются. – И твёрдо добавил: – Тут кури.

– Ну тут, так тут. – Денис пожал плечами и, достав сигарету из-за уха, закурил. – Ты хоть форточку открой, дышать ведь нечем будет.

– Открою, открою. – Витёк уже наливал вторую порцию.

«Испугался он, что ли?» – вяло, сквозь начавшую обволакивать сознание алкогольную плёнку, подумал Денис.

– Так как ты? – Товарищ, разлив пойло по чашкам, раскурил «Беломор».

– Да как тебе сказать…

Денис хотел было радостно наврать про свою счастливую и удачную жизнь продвинутого IT-специалиста, но вдруг передумал и сказал как есть:

– Да херово, братуха, очень херово…

Он замолчал, жадно затягиваясь сладким дымом.

– Да? – удивлённо протянул Витёк. – А по тебе и не скажешь. Брюки вон какие, ботинки, часы дорогущие…

Денис взглянул на золотой «Брегет», который он так и не завёл и не выставил правильного времени, цепко охватывающий кожаным ремешком его запястье.

– Ну, да, часы… – согласился он. – Хрен с ними, с часами. Ты лучше скажи, как тётя Лида поживает. Где она, кстати, на даче?

Витька, посмурнел и, отведя глаза, ответил.

– Умерла.

– Извини, – смутился Денис, – не знал.

– Да ладно, – махнул рукой Витёк, – она в мае ещё…

– Давай, тогда, – Денису стала невыносима эта тягостная пауза, и он схватил чашку, – выпьем, за упокой души хорошего человека и замечательной женщины – тёти Лиды. Пусть земля ей будет пухом.

Он замахнул водки, закашлялся, и, залив алкогольный огонь компотом, откинулся на спинку кресла. Водка эта, без сомнения, пойло то ещё, но по мозгам давала знатно. Денис чувствовал себя слегка поплывшим и на удивление расслабленным. Нервы, ещё вчера как перетянутые чьей-то нерадивой рукой и готовые лопнуть струны, наконец ослабили своё натяжение.

– Как жил? – Не отставал настырный Витёк. – Чем занимался? Мы с тётей Светой иногда пересекались, но она толком ничего не говорила.

Как жил, как жил? Что мог ему ответить Денис? Что после того события, начисто перечеркнувшего его счастливую жизнь, он чувствовал себя разбитым, преданным, раздавленным проехавшим по нему дорожным катком трагедии. Что сначала бухал, потом подсел на ханку, да так плотно, что еле слез. Что оклемавшись чуток, ушёл с головой в учёбу, а потом не пропускал ни одной юбки. Сначала мало-мальски похожих на Зосю, а потом, словно в отместку, кому – ей, себе, миру? Вообще, всех подряд. Что был три раза женат. Что, не в силах усидеть на месте, колесил по стране. Создавал в одном городе бизнес, а выйдя на более-менее приличный доход, всё бросал и уезжал за тысячу километров и начинал всё сначала?

– Ну ладно, – как-то обижено произнёс Витёк, – не хочешь рассказывать, не надо. Давай тогда бахнем.

Он протягивал ему до краёв наполненную чашку. Денис хотел отказаться, перестала ему нравиться эта затея с посиделками старых друзей, палёной водкой и скверной закуской.

– За Зосю, – добавил Витёк.

Имя резануло по сердцу не хуже острого стеклянного осколка. Как она могла с ним так поступить? Ну как? И он, чтобы прогнать эту боль, выхватил чашку из рук Витька и, не раздумывая, отправил в рот её содержимое.

8

Я ткнулся носом Зосе под мышку. Мы лежали на её узкой кровати, тихо бормотал магнитофон на крышке стола, танцевали золотистые пылинки в солнечном луче, наискось падающем из-за неплотно притворённых штор. Зося лежала на кровати абсолютно нагая, закинув одну бесконечно красивую ногу на другую и задумчиво глядя куда-то поверх моей головы. Левая рука под головой, в правой стакан с полусладким красным. Я лизнул остро пахнущую сладкую кожу.

Она задумчиво погладила меня по голове.

– Сбегаешь за добавкой?

Я посмотрел на пустую бутылку, сиротливо притулившуюся под окном, идея мне не понравилась.

– Может, не надо?

– А что так? У нас весь вечер впереди и вся ночь. Родители только завтра вернутся.

– Мне не продадут, – попытался я найти причину, чтобы не ходить.

– Да ладно! Там Вика сегодня за прилавком, она всем, даже малолеткам, отгружает. – Зося допила вино и поставила стакан на пол.

Нехотя поднявшись, я натянул шорты и борцовку, весна в этом году был неожиданно жаркая, только-только кончились майские праздники, а за окном почти тридцать. Хотел чмокнуть Зосю в мокрый от пота живот, но, глянув на её отрешённое лицо и глаза, бессмысленно глядящие куда-то в недоступное мне пространство, передумал.

Была она сегодня в странном настроении. Водилось за ней такое. Вот вроде телом с тобой, а мыслями где-то там, в другом месте, или… С другим?

Я отогнал тревожное чувство, холодной острой искрой прострелившее живот.

– Я ключи брать не буду. Дверь закрою, а запирать не буду.

– Валяй.

На пороге комнаты я оглянулся. Зося всё так же лежала, скрестив ноги и закинув обе руки за голову. Мучительно хотелось ей что-нибудь сказать, может, позвать по имени или подойти и поцеловать, но слов не было. Поэтому я просто отвернулся и вышел.

9

Чашка глухо ударилась о столешницу. В голове шумело, комната покачивалась, словно каюта на пароходе. Купил как-то Денис недельный круиз после одного особо удачного и денежного заказа, промучился от качки пару дней, а потом вышел в ближайшем порту и пробухал в нём неделю.

Шабаш, надо притормозить, а то с таким темпом пития, да без закуски, он скоро отключится. Денис подхватил со стола кусок колбасы, смолотил его практически не жуя, поискал глазами вилку – не нашёл, да и чёрт с ними, с приличиями, прямо так – пальцами – достал из банки огурец, съел. Кинул в рот пучок зелени, следом отправил тёплый шарик отварного картофеля, кое-как прожевал. Запил компотом, морщась от приторного вкуса.

Стало легче. Комната прекратила вращаться вокруг Дениса, а приятный дурман, не покинувший голову, настроил на минорный лад. Посмотрел на притихшего Витька.

– Что это мы всё обо мне, да обо мне? – спросил Денис, нащупывая сигареты. – Вы-то тут как? Как пацаны – Санёк, Петюня, Серый, Пашка?

Он перечислил всю их компашку, всё их братство, как они себя называли.

– Да как? – Вяло пожал плечами Витёк. – Петька на машине разбился. Представляешь, – он оживился, – только свадьбу сыграл, через неделю на шабашку поехал, на обратной дороге не справился с управлением и под Камаз на своём жигулёнке влетел. Машина – в хлам, и сам – тоже…

Откусил кусок колбасы, прожевал и, словно через силу, продолжил.

– Пашка тоже… После школы в армейку пошёл, в спецназ попал или там в десантуру, что ли. Потом на контракт. Там его в какой-то заварушке и того… Гроб закрытый привезли… Тётя Оля ой убивалась!

Он плеснул в чашки водки.

– Давай за помин.

Денису пить не хотелось, но за такое не выпить он не мог.

– Серый, как и ты, после школы из города срулил. В институт поступил, сейчас какая-то мелкая шишка на железке. Приезжает иногда родителей навестить, но ко мне не заходит, да… Санёк тоже уехал, но тот совсем далеко где-то на Дальнем Востоке, кем работает, не знаю. Так что, получается, я один из наших здесь остался, – закончил он грустно.

Но тут же лукаво подмигнув, сказал.

– Борова помнишь? Отсидел пару ходок, так по ерунде какой-то, но что ты – мнил себя авторитетом Зареченского района. Крутой такой ходил – кум королю, сват министру. Строил всё местную шантрапу и бакланов.

Витёк хмыкнул и закурил.

– Пока не наехал на кого-то не того. Те его отловили, пиз..лей напихали так, что он весь жёлто-синий от синяков ходил, и собачье говно сожрать заставили. Так, не поверишь, он через неделю, того… выпилился. Бельевую верёвку во дворе срезал и в подвале, где у него блат-хата была и он малолеткам по ушам ездил, вздёрнулся.

Конечно, Денис помнил этого упыря, помнил…

10

Замызганный, порядком оббитый кроссовок больно пнул меня по голени.

Я, сидевший в кустах жимолости на бревне в ожидании своих дружбанов и задумчиво созерцавший небо, вздрогнул не столько от боли, сколько от неожиданности, вскинулся и хотел было заорать «Какого, хрена?» Но, увидев, кто меня ударил, осёкся.

В упор, набычившись и чуть покачиваясь, на меня смотрел Боров.

– Ты, что ли, Шуба? – процедил он.

Снизу казался он мне огромным и страшным. От вида бугристой наголо стриженой головы, белёсых, выжженных ханкой глаз и злобного голоса по спине у меня побежали мурашки, а в животе образовалась пустота.

– Ну. – Я попытался встать со скамейки, но Боров толкнул меня обратно.

– Х..ем, палки гну. Ты?

Страх, взявший ледяными пальцами мой язык, не дал вымолвить ни слова, и я просто кивнул.

– Так, значит, это ты Зоську за гаражами мацаешь?

Хотелось послать его подальше, но я лишь промямлил невнятно:

– Ну, типа того.

Боров хрюкнул, оглянулся на своих дружков: трёх прилипал из моей параллельки и двух старшаков. Длинного, с непропорционально маленькой головой, Серёгу Трофимова по прозвищу Лысый, и маленького, но плотного с лицом в оспинах Артюху Бажанова, с погонялом Брага, стоявших в паре метров от нас.

Лысый длинно сплюнул и, ничего не сказав, зло сощурился. Брага же выдал:

– Видел, зачётная мышь.

Боров хохотнул визгливо и, обернувшись ко мне, сально усмехнулся.

– И как она? Мягонькая? Пи..ду уже пощупал, или она только за сиську даёт подержать?

Мне захотелось вскочить и вбить эти слова вместе с зубами ему в глотку. Но страх, ухвативший меня другой рукой за яйца, помешал это сделать.

– Чё молчишь, зассал, чоли?

И он ещё раз врезал мне по ноге.

Боль, стрельнувшая от голени вверх, разжала ледяные пальцы страха, и я, оттолкнув Борова, вскочил.

Лицо горело от ярости и прилившей к нему крови, а руки мелко подрагивали и не только от страха.

Я мучительно соображал, что делать? Пи..лей получать не хотелось страшно, тем более что просто набитой мордой я не отделаюсь. Эти уроды – упыри известные, так что накидают мне знатно. Хорошо, если в больничку не отправят. Но и спустить сказанное Боровом я не мог. Стыдно было перед Зосей, мы и вправду вчера долго целовались, и моим рукам, она позволила многое. Оставалось тянуть время в надежде, что подойдут мои друзья, и расклад сил сравняется. Вот только не был я уверен, что они ввяжутся в драку. Шайку Борова у нас на районе боялись все.

– О-п-па, – Боров отшатнулся, – Гля, пацаны, херой, какой. Щас ручонками начнёт сучить, драться полезет.

Он вновь противно заржал: с подвыванием и похрюкиванием.

– Да, е…ни, ему и все дела. – Лениво отозвался Лысый. – А, хошь, я ему заряжу? С ноги в табло, я вчерась как раз отработал у Петровича.

– Не-а, – отозвался Боров, – я прикол получше придумал.

– Да, расслабься ты, малой. – Он приобнял меня за плечи, дыхнув в лицо гнилостным запахом лука и дрянного вина. – Не боись, бить не будем, если…

Он сделал паузу, сверля меня взглядом белёсых пробитых наркотой глаз.

– Приведёшь её, куда скажу. Мы с ней маляся пообщаемся, ну так, на полшишечки. – Боров мерзко осклабился и закончил. – Да на клыка пару палок кинем.

Я сначала не понял, что он имеет в виду. А когда слова дошли до меня сквозь затуманивший сознание страх, я ударил зло и отчаянно в глумливо отставленный подбородок.

11

– Дэн, Дэн, – Витёк, перегнувшись через стол, тряс Дениса за плечо, – тебе поплохело, что ли?

– Нет. – Денис потрогал языком ямку от выбитого зуба. Он специально не стал его вставлять, оставил глубокую выемку в мякоти десны, как напоминание о побоище у разросшихся кустов жимолости.

– Махач вспомнил, тогда за кустами. Помнишь?

Витёк плюхнулся на диван и радостно заулыбался.

– А то! Лихо тогда Боров со своей шайкой нам пиз..лей навставляли. Мне нос сломали. Сане руку, Серому чуть башку не проломили, один Саня легко отделался, он здорово махаться умел, уже тогда к армейке готовился.

– Так и мы некисло им прикурить дали. – Денис ещё раз притронулся к дырке в десне. – Борову челюсть сломали, а Браге чуть глаз не выбили.

Витёк весело закивал.

– Ага, помню, и как потом перелеском от них удирали. И как две недели от них шкерились, когда они нас по одному вылавливали и били. Пока твой батя к отцу Борова не пришёл.

Денис улыбнулся воспоминанию. Он помнил, как тётя Оля, матушка Санька, ставшая свидетельницей визита отца к папаше Борова, рассказывала об этом его матери. Отец терпел его синяки, побои и порванную одежду, терпел, терпел, а потом не вытерпел и пошёл разбираться.

– Твой-то, твой-то, – улыбаясь говорила тётя Оля, тогда ещё стройная болтушка-веселушка, – взял Толика за яйца… Вот прямо натурально за самые причиндалы…

Она звонко расхохоталась.

– Толян аж побледнел весь и затрясся, даром что здоровый, что твой конь, и сидел не раз. Твой его приподнял и говорит, мол, если твой ублюдок не прекратит кулаки чесать об его сына и его друзей, то он и ему, и его балбесу-переростку яйца открутит и сожрать заставит. А если и это не поможет, то он шепнёт словечко своему другу – Кручинину, оперу местному, и пойдут они с сынком по этапу вместе, так сказать, семейным подрядом.

С тех пор Боров и сотоварищи трогать Дениса и его друзей перестали.

Веселье вдруг слетело с Дениса. Он обвёл взглядом убогую обстановку Витькиного жилья. Что он тут делает? Почему пьёт палёную водку, а не сидит сейчас дома? Денис поднялся.

– Ладно, Вить, пойду я, поздно уже. – Он кивнул на сгустившийся за окном мрак августовской ночи.

Улыбку, словно тряпкой со школьной доски, стёрло с лица товарища. Он вскочил, чуть не опрокинув стол, жалобно звякнула, ударившись о край банки, пустая бутылка водки.

«И когда только успели бутылку уговорить?» – вяло удивился Денис.

– Нельзя сейчас уходить, – Витёк затряс головой, – никак нельзя.

И столько – даже не страха, а ужаса было в его лице, столько отчаяния в голосе, что Дениса против воли пробила нервная дрожь.

– Опасно по ночам ходить, очень.

Витёк протиснулся мимо стола и, надавив на плечи Дениса, усадил его обратно в кресло.

– Ты чего, Вить, с дуба рухнул? – Он попытался высвободиться из цепких рук друга.

– Нельзя, когда темно. Дела у нас странные творятся. – Дыша на Дениса смесью лука, водки и застарелой блевотины, лихорадочно зашептал Витька.

Не закричал, зашептал – вот что больше всего удивило Дениса.

– Да ладно, братуха, – попытался он успокоить товарища, – ты чего, я же немаленький. Да тут идти-то минут десять от силы.

– Люди пропадают по ночам. – Всё тише и тише бормотал Витёк. – Ты разве не заметил, как мало людей на улицах? Все бегут из города, боятся.

И этот полный потаённого ужаса шёпот напугал Дениса сильнее, чем если бы Витёк кричал.

Тук. Тук-тук-тук.

Звук, донёсшийся от входных дверей, заставил Витьку замолчать. Он замер, навалившись всей тяжестью на Дениса.

И опять – тук.

Тук-тук-тук.

Денис пошевелился, от навалившегося на него Витька у него заныла спина.

– Тихо! – в самое ухо шепнул тот.

– Кто это? – также почти беззвучно проартикулировал Денис.

Витька вытянул руки – комната была небольшой – и толкнул межкомнатную дверь. Та, повинуясь его движению, бесшумно закрылась.

– Коллекторы. – Прерывисто на полувдохах зашептал Витёк. – Когда мама умерла, я… Чтобы по-человечески похоронить… Денег нет… Кто я – сторож в школе… Занял… Потом ещё… Из школы выгнали… Я пил два месяца… Опять занял…

И снова – тук. Тук-тук-тук.

От этого вкрадчивого, никак не вязавшегося с образом коллекторов, стука – не деликатно они должны были постукивать в дверь, а барабанить, громыхать, ломиться – у Дениса, и так испуганного, бешено заколотилось сердце.

– А потом они пришли… Я дверь не открыл… – всё так же прерывисто и еле слышно шептал Витёк. Денису приходилось напрягаться, чтобы понять, что говорит старый товарищ. – На улице отловили… Бумаги совали… Грозили… Ладно, участковый мимо проходил… Я убежал… Они по вечерам стали приходить… Стучат… Я не открываю… Потом уходят.

И опять, на этот раз приглушённо из-за закрытой двери – тук. Тук-тук…

Стук оборвался и сменился скрежетом.

Ш-р-р-р. Ш-р-р-р. Ш-р-р-р.

Словно кто царапал филёнку двери ногтями. Какими там ногтями – когтями! Денис словно наяву представил их – огромные, тупые, с растрескавшимися вдоль ногтевой пластины и острыми заусенцами по краям, покрытые липкой гадостью и засохшей кровью, с диким мясом на кутикулах. У Дениса от ужаса встали дыбом волосы. Только зажавшая его рот, остро пахнущая чем-то противным, ладонь Витька не дала издать дикий вопль ужаса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Невидимка» – «Молодым» (здесь и далее).

Вернуться

2

«Невидимка» – «Посмотри мне в глаза».

Вернуться