Василий Высоцкий, Алексей Калинин
Служу Советскому Союзу 4

Глава 1

Об пол ножкой топ! За грудь пальчиками цоп! По хлебальничку ладошкой шлеп!

Вот так вот закончилось неудачное ухаживание моего студенческого друга. Да уж, такого позора он явно не ожидал.

Я стоял рядом. Мне прекрасно были видны как поползновения сексуального характера, так и мгновенное возмездие. А ещё великолепно прорисовывались в полумраке танцпола охреневшие глаза Андрея Курышева. Ведь он делал всё так, как я сказал… вот только перепутал действия и место.

А ведь я ему говорил, что во время танцев от него нужна только предупредительность, галантность и вежливость. На танцполе есть чужие глаза, обладатели которых могут потом надумать себе всякого-разного. Поэтому ни в коем случае нельзя так явно выказывать свою симпатию.

Но, два стакана дешевого вина низкого качества, который кто-то обозвал портвейном, шибанули по молодым мозгам. А после уже и руки распоясались, и язык стал, как помело. Однако, если язык травил веселые анекдоты, радующие ушки нашей сокурсницы Вероники Коростылевой, то вот правая рука повела себя в высшей степени некорректно.

– Какое хамство! Что ты себе позволяешь?

Вероника вспыхнула маковым цветом, словно это не она только что зарядила пощечину, а ей от души нахлестали по милым щёчкам. После демонстрации своего возмущения она развернулась и рванула на сверхсветовой скорости к выходу. Только всколыхнулся шифоновым бутоном подол бирюзового платья. Андрюха остался стоять среди танцующих пар с глупой рожей и краснеющим отпечатком на щеке.

Да, в начале семидесятых в СССР ещё были пуританские нравы. Это не мои разгильдяйские двухтысячные, где девочку могли использовать прямо во время танца возле барной стойки…

– Как она его? – проговорила танцующая со мной Тамара Фонова. – И поделом! Нечего вот так вот, при всём народе…

Как с языка сняла. Только что об этом подумал и вот на тебе. Хотя, с её стороны это было своего рода предупреждением, мол, я тоже могу зарядить, если "при всём народе" руки распустишь. Вот если не при всём, то можно и кое-чего себе позволить.

Однако, я ничего себе такого не позволял! Был прям, несгибаем и следовал четко линии партии, которая общественное ставила выше личного!

Да-да, так сейчас и скажу!

– Это не по-комсомольски! Сначала надо бы жениться, а потом уже в ячейке общества позволять себе всякое-разное. Да и то, не при людях, а дома и за закрытыми шторами! – ответил я Тамаре.

Вот тебе, родная! Выкуси и не обляпайся!

Вроде бы и пожурил, а вроде как и пошутил. Показал себя с лучшей стороны и слегка обломал девчонку. Да, вот такая вот я загадочная сволочь!

Чтобы подбодрить Андрюху, я подмигнул ему:

– Не сдавайся, кабальеро! Проигранное сражение – ещё не проигранная война! Догоняй и извиняйся!

– Думаешь, простит? – буркнул он, потирая щёку.

– А это уже всё зависит от степени твоей убедительности. Тут я тебе не адвокат, старайся сам умаслить прокурора, – хохотнул я в ответ. – Призови на помощь деда Мороза!

Андрюха кивнул и помчался в сторону сбежавшей Вероники.

– А ты мог бы себе такое позволить? – спросила Тамара.

Сложный вопрос. В своё время я позволял себе и большее, но у меня и девчонки были гораздо раскрепощённые. Соврать? Похоже, что другого не оставалось. Я набрал воздух в грудь, чтобы разразиться очередной пламенной речью и…

– Синий-синий иней, лег на провода! В небе темно-синем синяя звезда! У-у-у-у-у! – вовремя затянули со сцены ребята из вокально-инструментального ансамбля "Весёлые голоса".

Да, очень вовремя – не пришлось врать! Мы закружились в ритме веселого танца. Под ногами шелестели конфетти, бумажные гирлянды, блестящая мишура и тонко нарезанная бумага, которую так старательно сворачивали перед тем, как запустить в воздух.

Новый год ведь на носу – время танцевать и веселиться!

Эх, какие же в СССР танцы! Искрометные, душевные, зажигательные! Прямо душа радуется, когда заходишь в прокуренный зал и видишь огненные подергивания танцоров. Сразу же хочется шарахнуть шапкой об пол и закружиться с какой-нибудь мягкой и податливой красоткой в энергичном танце.

Я и кружился на празднике, посвященном предстоящему Новому году в паре с Тамарой Фоновой. Кружился так, что аж искры из глаз летели. Хорошо ещё эти искры не прожигали дыр на ситцевых розах на блузке партнерши, которая не отставала от меня ни на шаг.

А чего мне не танцевать и не веселиться? Меня оправдали по всем статьям, сняли все обвинения и даже та старушка, которая опознала во мне убийцу Чикатило, отказалась от своих показаний. Сказала, что ошиблась, что не мог такой геройский парень сопроводить их соседа в дальний путь. Да и по всем фактам выходило, что Чикатило сам умер, запутавшись в простынях и ударившись головой о край стола. И эту версию решили оставить.

А что я? Я был не против этой версии. Она снимала с меня обвинение и давала возможность вернуться к учёбе.

Танцевали, кто во что горазд. Экстравагантный и парный рок-н-рол молодежь танцевать не умела, твист и шейк уже пережили популярность. В начале 70-х наступила вольная импровизация разных танцев, не имеющая конкретного названия. Хотя, нет, название имелось: «быстрый танец».

«Медляки» тоже мало походили на вальс или танго. Это было практически топтание на месте с редкими поворотами в стороны. Парень брал девушку за талию, девушка клала парню на плечи ладони. И так танцевали, переступая с одной ноги на другую и плавно покачиваясь в такт музыке.

Пространства между танцующей парой не было практически никакого. Это будоражило чувства и вселяло надежду, что далее будет некое продолжение, что всегда следует после того, как парень и девушка обнимутся.

Ах, молодость-молодость…

Бурная, весёлая, озорная! Студенческая молодость и студенческий задор.

Андрей стеснялся пригласить на танец нашу однокурсницу, поэтому пришлось до танцев раздавить с ним "бомбу" портвейна. На меня пойло не оказало никакого влияния, а вот Андрею, похоже, добавило слишком много храбрости. Да, я пытался преподать ему пару уроков соблазнения, но, судя по недавнему "лещу", мои старания пропали втуне.

Да, я говорил, что нужно быть раскрепощенным и уверенным в себе. Говорил, что надо касаться партнерши и ласково вести её во время танца:

– Ты не тащи её, как метлу по полу, а веди и показывай, что хочешь сделать дальше. Если она отвечает, то делай движение, а если нет, то хрень получится. Изучай её глаза, старайся не отрываться от них даже для того, чтобы моргнуть. Болтай о чём угодно, в танце не так важен разговор, как движения. И в конце ни в коем случае не хватай за задницу или грудь, как и во время танца – лучше всего сделать галантный поклон, как какой-нибудь артист. Слегка поклонился и сказал: "Спасибо за танец! Надеюсь, что мы ещё повторим!" Вот и всё, а дальше действуй по обстоятельствам.

И вот как раз в конце он затупил. И затупил конкретно.

Ансамбль весело отрабатывал свои комиссионные. Актовый зал ленинградского государственного университета был полон танцующими парами.

Через две песни мы устроили соревновательную интеллектуальную игру между студентами различных факультетов Ленинградского Государственного Университета. Что-то среднее между "Что? Где? Когда?" и "Брейн-рингом". Можно было бы и КВН замутить, но к этому времени его уже запретили, а намеки на запрещёнку могли плохо на нас отразиться.

Я предложил организовать Тамаре интеллектуальное соревнование, она согласилась, а через комсомольскую организацию смогли продавить это выступление. С других факультетов положительно отнеслись к нашей затее. В команду от каждого факультета выбирались лучшие из лучших.

Подготовили вопросы, проверили факты, сверились с тем, чтобы ничего не утекло в эфир. А то некоторые ухари уже подбивали клинья к Тамаре в надежде выведать ответы. Но моя подруга – настоящая железная леди. Ни капли не слила участникам.

Понятное дело, что ни я, ни Тамара в своей команде не участвовали, а были ведущими. Я давно не выступал перед таким количеством народа и поэтому слегка очковал. Однако, держал марку и даже два стакана портвейна, выпитых для поддержки Андрея, никак не сказывались на речи.

Музыканты взяли паузу, а мы с Тамарой пошли на сцену. В это время сноровистые помощники начали выставлять столы и стулья.

– Ох, что-то я волнуюсь, – проговорила Тамара.

– Никогда ничего не бойся, когда я рядом, – хмыкнул я в ответ.

Подруга обожгла меня таким горячим взглядом, что невольно закралась мысль – не перестарался ли я с ободрением?

Аплодисменты были даны нам авансом. Эх, чудесное время! Выходишь на сцену, а тебя уже приветствуют. Приятно. В груди появилась теплая прослойка, как будто на неё положили грелку с горячей водой. Я окинул взглядом не меньше сотни лиц, обращенные к нам. В актовом зале пахло пылью от штор по краям сцены, потом молодых разгоряченных тел и запахом старой краски, которой был покрыт в несколько слоёв деревянный пол. Со стен спускались серебристые ленты мишуры, украшенные ёлочные ветви, а также виднелась надпись на растяжке "С Новым 1974 годом, друзья!" Чем-то мне это напоминало сцену из фильма "Карнавальная ночь".

И да, тоже присутствовали суровые чиновничьи лица, контролирующие размер веселья и пару раз запретившие проход молодым людям, от которых очень сильно пахло "смелой водой". Но это те, кто не догадался пожевать полминуты пару листиков лаврушки. В остальном же суровые люди не мешали отдыхать и праздновать.

Студенты были веселы, довольны жизнью и радовались предстоящим каникулам. Кто-то закрыл сессию, у кого-то ещё оставались хвосты, но в этот вечер все собрались отдохнуть и повеселиться. Эх, ребята, пока что вы учитесь, верите в светлое будущее, а вот через двадцать лет… Впрочем, если приложить достаточно усилий, то этих двадцать лет может и не случиться. Я поговорил с Зинчуковым и мы решили с помощью "Гарпуна" изменить будущее. Если не поставить точку в борьбе против врага, то нарисовать уверенное троеточие!

А сейчас…

– Друзья, мы приготовили для вас новогоднюю викторину. Все мы люди умные, раз дошли до празднования Нового года и не вылетели с курса. А раз умные, то обладаем определённым багажом знаний. Этот багаж нам предстоит сейчас немного порастрясти и достать оттуда заветные знания! Сейчас просим выйти на сцену команды факультетов для интеллектуальной игры "Что? Где? Почему?", – объявил я громогласно на весь зал.

Да, у меня не поднялась рука полностью стырить название игры из моего времени. Я заменил последний вопрос на другой.

Под радостные одобрительные возгласы студенты разных факультетов начали занимать места за выставленными столами. Студенты были разной степени яркости и веселости. Кто-то уже успел обмотать свою шею цветной мишурой, кто-то пришил на костюм ёлочный дождик на манер индейцев из ГДРовских фильмов. Один из студентов факультета прикладной математики сделал себе панковский ирокез и нацепил на концы волос маленькие ёлочные шарики. В общем, новогоднюю тематику поддерживали кто во что горазд.

Чем-то парень с ирокезом показался мне знакомым. Может, видел его где раньше? Как ни старался, вспомнить не смог. Да и ладно, потом узнаю про него у кого-нибудь из группы.

Вопросы были простые, из истории, из политики, из области музыки. В общем, ничего сверхъестественного. В основном ориентировано на скорость соображалки. Если сесть и подумать. то можно ответить на них. Но вот как думать, если ещё несколько факультетов торопятся дать ответ?

Чтобы не дать перерасти викторине в перепалку, мы сделали каждой из команд своеобразный маячок в виде елочек разных цветов. Какая команда готова дать ответ, та и вскидывает ёлочку.

В целом, всё проходило ровно, без эксцессов. Были вопросы и по Ленинграду. Как раз последний вопрос по этому городу-красавцу стал тем камнем преткновения, который слегка испортил вечер. В лидеры выбились юридический факультет и факультет прикладной математики. Всё решало последнее очко.

Я слегка откашлялся и произнес:

– Радищев называл их "светлыми", Карамзин – "ясными", Куприн – "прозрачными", а Достоевский называл их так, как называем их мы. О чем идет речь?

Тут же вверх взметнулась ёлочка со стороны юридического факультета, а секундой позже взмахнул своей ёлочкой "ирокез".

– Отвечают будущие юристы! – скомандовал я и уточнил вопрос. – О чем говорили все эти известные люди?

– Они говорили о белых ночах! – ответил Владимир Путин.

– Верно! – кивнул я в ответ и уже собрался было объявить победителей нашей новогодней викторины, как был остановлен человеком с ирокезом.

– Это всё сговор! Неправильно! Они сговорились, так как Орлов тоже с юрфака!

– Всё честно, Борька! Чего ты выпендриваешься? – закричали со стола юристов.

– Вы сговорились! Я первым поднял свою ёлку, а ведущий выбрал вас!

– Всё было по-честному, – возразил я. – Товарищи зрители, кто первым поднял табличку?

– Юрфак!

– Матфак!

– Юрфак!

– Матфак!

– Да вы сами головой думать не можете!

– А вам ведущий подсказывает!

В общем, голоса разделились. Мои вопросы никакой ясности не внесли. Каждый из факультетов болел за свою команду и никакого автоповтора, как на футбольном матче не предусмотрено.

Широкомордый Борька-ирокез нагнетал обстановку. Он вскочил на ноги и начал махать руками, подбадривая болельщиков. В толпе раздались подбадривающие крики, кто-то взвизгнул. Ещё немного и интеллектуальное соревнование может дойти до потасовки. Было видно, как Тамара побледнела. Она тоже поняла, чем грозит обернуться наша придумка. Надо срочно что-то предпринимать. Я взглянул на застывших в дверях Веронику и Андрея, улыбнулся и поднял руку, привлекая всеобщее внимание. Ребята не успокаивались.

Уж если у Андрюхи получилось уболтать Веронику, то неужели я не справлюсь с возникшей проблемой?

Да не таков я, чтобы отступать перед трудностями!

Не хотите успокаиваться? Тогда ловите зычный голос командира мотострелковой дивизии:

– Внимание, дорогие друзья!!! – от громкого рёва даже Тамара присела, а под потолком качнулся в испуге зеркальный шар. – Если голоса разделились, тогда я задаю дополнительный вопрос!!! Ответивший на него будет объявлен победителем!!!

Мой рёв заставил студентов замолчать и прислушаться. Всё-таки хорошо уметь командовать, когда за спиной боевой опыт. Голос я успел натренировать ещё когда учился со своим отцом. Пусть недолго, но мне этого времени хватило. Командирский голос выработать нетрудно, если знать, в каком направлении двигаться.

– Команды, согласны? – повернулся я к двум претендентам на победу.

– Согласны, – ответил со стороны юрфака Путин.

– Согласны! – за всех ответил Борька-ирокез.

– Таблички поднимать не нужно. Вопрос будет простой, но подумать нужно. Каждый из вас дает свой ответ. Если ответ будет одинаковый и верный, то будет объявлена дружеская ничья.

– Но мы уже победили! – выкрикнула девушка со стороны юрфака.

– Да ладно тебе, – улыбнулся ей Путин. – Ведь главное не победа, а участие. От этой победы мы не станем богаче, а вот мозгами пошевелили на славу.

Ну что же, уже сейчас у него начали проявляться задатки лидера, который умеет разрешать конфликты…

– Не томи, ведущий! Нам ещё потанцевать нужно! – воскликнул Борька-ирокез.

– Гребенщиков, веди себя прилично! – крикнул из зала комсорг Степанцов. – Тут тебе не концерт "Аквариума"!

– А я и так веду себя прилично! Если бы тут ещё не жульничали, тогда и вовсе был бы мальчиком-паинькой! – ответил исполнитель песен из известной группы моего времени.

Так вот чем широкомордый Борька показался мне знакомым. Ему бы ещё козлиную бородку и очки…

Я улыбнулся, кивнул и начал говорить:

– Все мы молоды и горячи, поэтому разгадаем ответ легко. Если других возражений нет, тогда вопрос… Она расскажет вам о любви ценой собственной жизни! Кто она? Даю минуту на размышление и совещание. После этого жду от вас ответа. Минута пошла!

Глава 2

Загадка старая, ещё нашими прадедами придумана. А может и прабабками…

Да, если чуточку подумать, то можно логически догадаться. Однако, когда на кону маячит победа, то тут не до логики. Горячая голова не будет думать в правильном направлении. Она сразу же даст первое, что придет на ум.

Обсуждение за столами могло дать фору ещё не появившейся игре «Что? Где? Когда?». Ребята вполне серьезно обсуждали природные явления, физические изменения с человеком и почему-то Мону Лизу.

Саму загадку загадал мне на занятиях по дзюдо сам Володя Путин, так что я был уверен в исходе интеллектуальных соревнований.

Подсуживание? Ну уж нет. Тактика, которая должна принести победу тем, кто и так её заслужил. А заодно возможность макнуть носом в лужу того, кто слишком много себе позволяет!

У меня не было никакой предвзятости к Гребенщикову. Даже в моём времени было по хрен на его творчество. Но вот то, что он пытался украсть победу у победителей – это говорило явно не в его пользу. А ещё и мою компетентность поставил под сомнение. Что же, получи, фашист, гранату!

– А что за ответ? – шепнула Тамара украдкой.

– Как? Ты не знаешь? Блин, Тамара, человечество уже вовсю направило свои взоры в космос, уже слетали несколько раз на Луну, а ты не знаешь о той, кто жизнь отдает за любовь? – шепнул я в ответ.

– Издеваешься? Я вот тоже могу загадку загадать такую, что ты ни за что не разгадаешь. Например, что ты варишь, но не ешь, что жуёшь, но не проглатываешь?

– Это ты про лавровый лист? – с невинным видом спросил я.

– Вот же ты… Ладно, минута прошла, – хмыкнула Тамара.

Действительно, секундная стрелка закончила свой бег, и я повернулся к столам.

– Ну что же, время подошло к концу. Какая команда готова дать свой ответ?

– Мы всегда готовы! Мы же комсомол, как-никак! – развязно поднял палец Гребенщиков.

Этим жестом принято подзывать официантов в ресторанах. Я прямо-таки напрягся, ожидая, что он сейчас протяжно произнесет фамильярное: «Эй, бедола-а-ага! Водочки нам принеси!»

Но нет, такого он себе не позволил, зато с усмешкой произнес, когда всё внимание перешло на него:

– Это бабочка! Она всегда летит на огонёк, думая, что он горит лишь для неё. И сгорает в пламенном танце огня! Это и есть истинное выражение настоящей любви!

Секундная пауза, а потом раздались аплодисменты. Гребенщиков встал и картинно раскланялся. Ну да, красиво обрисовал. Вот только неверно.

– А каков ответ будет у команды юрфака? – спросил я, чуть повернувшись к другой команде.

– Нашим ответом будет… Ромашка, – мягко улыбнулся Володя Путин. – Она дарит свою жизнь, чтобы влюбленная девушка могла узнать, как к ней относится загаданный парень. Девушка рвет лепестки и загадывает на каждый лепесток заветные слова. Даже присказка такая есть. Любит – не любит, плюнет – поцелует, к сердцу прижмет – к черту пошлет… Последний лепесток и будет пророческим ответом.

И на этот ответ тоже раздались аплодисменты. Да ещё более бурные, чем на первый ответ. Почти все девушки так гадали, да и парни порой нет-нет, да и оборвут ромашке все лепесточки. Конечно, ни один молодой человек в этом не признается, но мы-то с вами знаем правду…

– Пфф, устроили здесь ромашка… любит-не любит! – тут же прокричал известную фразу из «Джентльменов удачи» Гребенщиков. – Это всё плоско и из области суеверий!

Ответом ему был дружный смех. Все взоры обратились на меня. Люди ждали ответа.

– Ребята, и на сей раз победу одержал юридический факультет. Ответом на эту загадку была ромашка! – сказал я громко. – Поздравляем победителей!

– Да это он специально подсуживает! – снова подкинулся Гребенщиков. – На самом деле это бабочка! По всем поэтическим канонам – она! А ромашка… Фу-у-у! Деревенское посконное убожество! Это вообще никуда не годится! У Орлова просто нет поэтического вкуса!

– Борис, умей проигрывать! Тебе в будущем это пригодится! – хмыкнул я в ответ. – И поэтов я люблю, и вкус у меня присутствует, хоть я это и не выпячиваю когда нужно и не нужно.

– Пригодится? Проигрывать? Да ты в своём уме? – тут же набычился он. – А насчет вкуса… Скажи, что ты ещё и на гитаре умеешь играть? Ещё и петь могёшь?

Умница Тамара поняла, что спор о судействе переходит в более спокойное русло поэтических разборок и тут же подхватила зацепку:

– А в самом деле! Ребята, давайте попросим нашего уважаемого ведущего сыграть на гитаре и спеть? Я вижу, что ВИА «Веселые голоса» уже отдохнули и рвутся на сцену, так может для разогрева Миша Орлов сыграет нам одну из песен, а мы послушаем? Ну что же, про-сим! Про-сим! Про-сим!

Возникшая неловкая пауза осталась позади. Студенты тут же переключились на новую забаву – посмотреть на то, как может опозориться ведущий. Ну да, люди вечно хотят хлеба и зрелищ. И если я сейчас лоханусь, то это будет моим позором. А если выдержу и покажу себя с хорошей стороны, то уже Гребенщиков будет вынужден держать лицо и показывать, что всё так и задумывалось.

Я поднял руку, привлекая внимание:

– Друзья! Мне брошен вызов. Новогоднее сомнение в моём невероятном таланте и необыкновенной скромности! (в зале раздался дружный смех) Что же, я отвечу на это песней. Товарищ Королёв, можно воспользоваться гитарой вашей группы?

Вокалист группы «Весёлые голоса» махнул рукой в ответ. Ему тоже стал интересен наш спор. Гитарист из группы поднёс мне свою гитару:

– Аккуратнее с ней, товарищ ведущий. Она много где со мной побывала.

– Я буду с ней как с родной, – подмигнул я в ответ.

Гребенщиков с ухмылкой смотрел на то, как я сел на стул и провел по струнам пальцами. После раздавшегося перебора его ухмылка померкла. Ну да, по повадкам гитариста можно сразу понять – опытный он или только «Кузнечика» может сыграть.

У меня возникла мысль о шалости. Если в моём времени «Аквариум» и Гребенщикова знали в основном только по одной песне, которая им даже не принадлежала, то почему бы её и не сыграть прямо сейчас? Тем более, что в семьдесят четвертом она уже начнет гулять по стране.

– Эта музыка была написана нашим соотечественником, ленинградцем, композитором, который ради того, чтобы она прорвалась к слушателю, был вынужден прибегнуть к мистификации с отсылом к эпохе Ренессанса. Не так давно умерший Владимир Вавилов был очень скромным человеком, его музыка знакома нам по картинам «Союзмультфильма», но нигде не было поставлено его фамилии… А текст песни написал другой ленинградец, Анри Волхонский. Он только услышал музыку и его это так захватило, что не смог удержаться…

Да, я не сказал, что Анри Волхонский в это время уже выехал в Израиль. Но этого и не надо было говорить, чтобы комсорг не замахал руками и не потребовал от меня слезть со сцены. Я кивнул, дождался полной тишины, а после начал струнный перебор. Гитара зазвучала так нежно и ласково, словно в руках оказалась лютня. Музыка начала своё волшебство…

И вот вокруг уже был не актовый зал университета, а зал дворца. Передо мной растворились молодые люди в мешковатых костюмах и девушки в воздушных платьях, а возникли графья, лорды, высший цвет дворянства. Сейчас проходит бал, а я тот самый менестрель, что песней способен очищать души и сердца.

– Над небом голубым, есть город золотой, с прозрачными воротами и яркою стеной…

Песня полилась над притихшими студентами. Она прошлась по душам и мыслям. Я видел это в загоревшихся глазах. Меня слушали внимательно, не перебивали, затаив дыхание. В этих людях ещё не начал активно ворочаться червячок цинизма и равнодушия. Они могли внимать и с радостью принимали всё новое и необычное.

Уже когда последний аккорд прозвучал в тишине, то раздались несмелые хлопки. Через секунду эти хлопки перешли в «бурные, непрекращающиеся аплодисменты». Путин показал поднятый вверх палец и тоже захлопал. Как и любой автор-исполнитель, очень ревнивый к чужой славе, Гребенщиков презрительно сморщил нос и отвернулся. Я же с улыбкой раскланялся и вернул гитару владельцу.

На душе было то самое ощущение, когда сходишь с ринга, где только что отстоял двенадцать трудных раундов и вскинул руки в победном жесте.

– Перепишешь потом слова? – спросил вокалист Королёв.

– Обязательно, – кивнул я в ответ. – А сейчас уступаю сцену вам. После грусти люди захотят веселья.

– Хочете веселья? – дурашливо ответил Королёв. – Их есть у меня!

Я подал руку Тамаре, после чего мы вместе спустились со сцены.

А позади нас раздались знакомые аккорды и задорный голос Королёва затянул:

– Мы вам честно сказать хотим – на девчонок мы больше не глядим!

Как удержаться от танца, когда вокруг всё пришло в подобие броуновского движения? Только подхватить подругу под локоток и закружиться с ней в танцевальном гимне молодости, силы и здоровья!

Я и не сдерживался. Подрыгивался, подергивался как мог, стараясь не отставать от окружающих меня танцоров. Да, прыгал как козлик, но тут все так делали, поэтому я не выделялся особо. Допрыгался до того, что Тамара замотала головой и проговорила мне на ухо:

– Я ненадолго тебя оставлю! Не растеряй свой пыл, нам ещё танцевать и танцевать!

– Да я даже не вспотел! – подмигнул я в ответ.

Тамара улыбнулась и двинулась в сторону туалетов. Я посмотрел на округлую попку, прорисовывающуюся сквозь ткань юбки, и невольно вздохнул. Хороша, чертовка! Хороша, но недоступна. Почему-то для себя я строго-настрого наказал не развращать девчонку.

Может, потому что дорожил дружбой? Всё-таки в этом мире у меня не так уж много было друзей, чтобы терять их в сиюминутную угоду удовлетворения страсти.

– Привет, шпунтик не интересует? – подскочил ко мне молодой человек в роговых очках, украшенных мишурой.

Он был весь как на шарнирах, словно пародировал Челентано. Казалось, что у него танцевали даже уши. Красная рубашка и зауженная жилетка вкупе с брюками-дудочками дополняли образ итальянского мачо.

– Чего? Какой шпунтик? – не понял сперва я.

– Ну, шпунтик, дурбазол, винт, – попытался объяснить мне человек. – Да ты чего, вообще не в теме? Есть ещё папиросы с «волшебной травой», затянешься такой и улетаешь. Никакого первача не нужно и комсорг с дружинниками не заметет! Ну так что?

– Так ты про наркотики, что ли? – до меня начал доходить смысл слов «Челентано».

– Тихо ты! – прикрикнул он на меня. – Ты ещё на сцену выйди и скажи это в микрофон. Так что, будешь брать? Одна доза и ты в космосе…

Вот каким надо быть долбо… дятлом, чтобы подвалить ко мне, спортсмену, комсомольцу и просто красавцу? Или он настолько уверен в себе, что никого не боится, или ощущает за спиной очень солидную поддержку.

Я знал, что в шестидесятых в СССР из микстуры от бронхиальной астмы, под названием солутан, начали варить винт (кустарное средство содержащее метамфетамин+йод). Также варили из общеизвестного сосудосуживающего лекарства, которое старшее поколение помнит, как самое распространенные в СССР капли в нос – эфедрин. Из-за наркоманов это лекарство уже с конца 70-х годов нельзя свободно купить в аптеке. Но пока что было можно и вот такие вот «челентанистые» барыги сбывали свой товар по танцам и массовым скоплениям.

– Да ты не бойся, у меня первая доза за полцены. Если не пойдет, то просто больше не будешь брать. Вот и всё, чего ты мысли по черепной коробке гоняешь? Нет? Тогда я отваливаю…

Всегда ненавидел подобный народ. В армейке подобной мрази всегда хватало. Оно и понятно – служба в горячих точках нервная, постоянно рядом с безносой гуляешь. А тут ласковые «братья» подадут тебе расслабляющую штучку и вот уже пускаешь слюни, радуясь неизвестно чему. Потом же к этим «братьям» и бегаешь за очередной дозой, продавая всё, что можно и чего нельзя.

Сам я подобной херней никогда не увлекался. Пару раз пробовал папиросы с дурью, но никакого кайфа не испытал, поэтому и пресек подачки на корню. Всех «братьев» отваживал предупреждением, а если не понимали, то солью в пятую точку. После второго внушения никто не рисковал соваться со своими «вкусняшками» на подконтрольную мне территорию.

И вот тут, в центре танцующего будущего нашей Родины, появился подобный червяк. Да уничтожить его и дело с концом! Раздавить так, чтобы кишки, кровь и кости смешались с его ядовитым зельем!

Сука, аж рука сжалась в кулак и напряглась перед ударом…

Этот «Челентано» ещё и барыжил винтом… От винта нет физических ломок, но есть дикая, непреодолимая психологическая зависимость. По словам тех, кто сидел на этой гадости, некоторое время было отлично – эйфория, все вокруг прекрасно. Но часов через наступала дичайшая депрессия, полное опустошение. Люди, которых готов был расцеловать, которым в любви всем подряд признавался, внезапно кажутся резиновыми куклами и ублюдками. Даже воздух и стены вокруг становились серыми, зловещими и пустыми. И дико требовалась новая доза. А затем ещё и ещё…

Я глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и в это время заметил смотрящие на меня глаза. Эти самые глаза пялились на нас из-под ирокеза, увешанного праздничными шариками. Как только Гребенщиков увидел, что я заметил его взгляд, так тут же отвернулся. Недалеко от него стояли четыре спортивного вида человека с красными повязками на рукавах.

Ха! Так это меня так подставляют? Это такая гнилая месть? Вроде я сейчас соглашусь, пойду с барыгой в укромный уголок и нас тут же накроет пара дружинников?

Мда, ну и мстительная же мразь этот Борька. Ну что же, месть – это блюдо, которое подается холодным, а вовсе не с пылу с жару.

– А показать можешь? – спросил я у «Челентано».

– Прямо тут? – хмыкнул тот в ответ.

– А чего? Вдруг у тебя и нет ничего, а ты меня просто пробиваешь «на слабо»?

– Ну, не хочешь, как хочешь… – пожал «Челентано» плечами.

– Да если бы и хотел, то у тебя всё равно ничего нет. Только зря воздух сотрясаешь, – покачал я головой. – Давай, вали дальше. Другим на уши приседай.

– Нет, говоришь? А вот это вот видел? – он вытащил из одного кармана жилетки шприц с темно-янтарной жидкостью, а из другого бумажный конвертик, сложенный квадратиком. – Пятерка –«баян», «письмецо» за трёху.

– Всё, базара ноль. Ещё есть? Для подруги тоже хочу взять, – сказал я.

– Это надо к гардеробу идти, сам понимаешь, я с собой такое горстями не таскаю. А у тебя бабки-то есть?

– Деньги есть за это не волнуйся.

– Вообще-то я тебе показал товар, а ты…

Пришлось вынуть кошелек. Несколько десяток, пятерок, трешек и рублей выглянули из дерматинового нутра. «Челентано» кивнул, а после махнул рукой, приглашая идти за ним. Вокруг танцевали студенты, радовались жизни, толкались и весело улыбались в качестве извинения. Именно эту толкучку я и планировал использовать для своей операции.

Мы прошли рядом с Гребенщиковым, почти миновали его, когда меня в спину толкнула одна из танцующих девушек. Я невольно сделал шаг в сторону и налетел на будущего исполнителя дребезжащих песен. Налетел и наступил ему на ногу.

– Прости, я не хотел, – помахал я правой рукой. – Меня толкнули.

– Засунь своё «прости» знаешь куда? – прошипел Гребенщиков, чуть сморщившись от боли.

– Да ладно, всё дуешься на проигрыш? Не дуйся, потом как-нибудь выиграешь. Ладно, пока, извини ещё раз. С наступающим, – я улыбнулся как можно более лучезарно и последовал за «Челентано».

– Ну-ну, с наступающим! – послышалось мне в спину.

Мы подошли к гардеробу, где за деревянными стойками находились три девушки, с которыми активно флиртовали четыре студента. Правда, их флирт находился в пределах допустимого, поскольку рядом с девушками находилась ещё и профессор с факультета прикладной математики – по возрасту она могла быть одноклассницей Сталина.

– Ладно, давай деньги, а я сейчас возьму куртку и передам товар, – сказал «Челентано». – Да не бойся ты, я не убегу.

– А я и не боюсь, ведь я и догнать смогу, – улыбнулся я и вытащил из кошелька десятку, пятерку и рубль.

В этот момент на моё плечо легла ладонь, по размерам превосходящая лопату для снега, а густой бас произнес:

– Что у вас тут происходит?

Глава 3

– А? Чего? – я сделал вид, что растерялся.

«Челентано» попытался было сдриснуть, но из ниоткуда за его спиной выросла скала с повязкой дружинника на рукаве. Крепкие ребята, ничего не скажешь. Да, я мог бы в течение минуты обоих дружинников уработать как Бог черепаху, но зачем? Только хуже себе сделал бы. А так, дружинники даже сыграют мне на руку.

– У нас появилась информация, что тут происходит продажа наркотиков. Это так? – пробасил тот, что держал меня за плечо.

– Да вы чего, ребята? Каких наркотиков? С дуба рухнули? Ай, блин, не дави! – я старательно скривился, когда ладонь стоящего позади меня.

– Да-да, я сам видел, что они договаривались, – послышался голос Гребенщикова, а после и он сам показался из-за спин амбалов.

Довольный был, как кот, объевшийся сметаны. Щерился так, что ещё немного и трусы через рот разглядеть можно будет.

Увидев Гребенщикова, «Челентано» вздернул брови к самой линии волос. Своей глупой рожей он только подтвердил мои подозрения в том, что это всё подстроено. А уж когда барыга открыл рот и часто задышал, то и вовсе развеял все сомнения. Как бы он только в обморок не бухнулся. Он мне ещё нужен для дальнейшего действа.

Каков же мерзавец этот Борька. Вот вообще человек не умеет проигрывать. Ему бы расслабиться и спокойно наслаждаться праздником, так нет же – всё козни строит, ногти грызёт и думает, как подлость обидчику сделать.

– Ребята, тут какая-то ошибка. Мой знакомый попросил ему денег одолжить на подарок девушке, – я вспомнил пощёчину Курышеву и решил сыграть на этой ситуации. – Он перед ней провинился и хочет загладить свою вину.

– Да? И как же он хочет загладить? Подарить пару шприцов или чего другого? – не унимался Гребенщиков.

– Борис, перестань нести чушь! Он хочет настольную лампу купить, а денег не хватало на хорошую… – прикрикнул я на него. – Если ты всё переживаешь из-за проигрыша своей команды, то не стоит так напрягаться. А вот обвинение в распространении наркотиков – это очень серьезное обвинение. Вот только оно клеветой пахнет…

– А вы у него в карманах посмотрите! Ага, задергался! Задергался! – чуть ли не запрыгал от радости Борька, когда барыга попытался вырваться из цепких лап.

Конечно, это было бесполезно. Дружинники знали своё дело. Судя по нахмуренным лицам, они не в первый раз стоят на танцах. А крепкие руки и спортивные фигуры подсказывают, что ребята занимаются либо самбо, либо боксом.

– Серега, не дергайся! – прикрикнул я на барыгу. – Пусть ребята посмотрят, что у тебя ничего нет в карманах. И что мы попали под наглую клевету! Блин, ребята, а ведь и милицию можно вызвать? Так ведь? При всем честном народе клевещут на человека, а он ни сном, ни духом…

Я специально говорил погромче, чтобы привлечь внимание и тех, кто стоял на гардеробе, и тех, кто проходил мимо. Люди любят скандалы, а тут героическое задержание двух ребят силами дружинников – ну чем не повод потом обсудить-обсосать на кухне в студенческом общежитии?

– Что тут происходит? – раздался голос комсорга Степанцова.

– Да вот, товарищ комсорг, наркоторговца поймали и покупателя, – хвастливо подал голос Гребенщиков. – Теперь хотим по карманам пошарить…

– Орлов? – спросил комсорг. – Это правда?

– Это клевета, товарищ Степанцов. И мы сейчас это докажем. Серёга, покажи им свои карманы, – я постарался сделать свой голос как можно более убедительным. – Ищите, граждане! Простым советским студентам скрывать нечего!

– Ищите, – понуро опустил голову барыга.

Он уже не подергивался, как «Челентано». Из него как будто вытащили все пружинки и теперь он стоял, как огородное пугало со сломанными руками. Дружинники похлопали его по карманам, извлекли тощий кошелек с несколькими рублями, пачку «Родопи» со стилизованной достопримечательностью Болгарии – Родопскими горами, зажигалку «Огонёк» с изображением Гагарина и летящей ракеты. Гардеробный номерок лег последним.

Никаких наркотиков не было.

Немало удивленный «Челентано» переводил глаза с вытащенных предметов на меня и обратно.

– Да как так-то? – воскликнул Гребенщиков и подскочил к барыге, пошарил по карманам жилетки, но ничего не нашел. – Он, наверное, успел передать Орлову!

Я тоже вывернул карманы. У меня был кошелек и расческа с двумя сломанными зубцами. Ещё два номерка… Ну да, два – не мог же я позволить Тамаре потерять номерок от её пальто.

– Всё-таки клевета, – покачал я головой. – А мне вот вспоминается история, когда вор и разбойник громче всех кричал о том, что воры другие. Это он делал, чтобы отвлечь от себя внимание. Я ничего не хочу сказать по поводу Бориса, но… Внешний вид, а также нервное подергивание вынуждают меня заподозрить его как раз в нестандартном поведении. И если мы вывернули карманы, то и Борису нечего скрывать от товарищей!

– Что за глупости! Я-то тут при чём? – фыркнул в ответ Гребенщиков. – Они скинули наркотики! Они где-то их выкинули.

Нас в это время отпустили. Да, извиняться не стали, но нам этого и не нужно было. Я пристально смотрел на «затейника». Невольно и комсорг обратил на Бориса внимание:

– Гребенщиков, покажи свои карманы.

– Да вы охренели? Я вообще эту фигню не принимаю! – возмутился тот.

– Товарищи дружинники, помогите товарищу, – скомандовал Степанцов.

Те, кто недавно готовы были вывихнуть нам плечи, подошли к Гребенщикову. Тот насупился, а потом произнес:

– Да хрен с вами! Смотрите! Настоящему певцу скрывать нечего!

Он начал выкладывать на стойку гардероба свои вещи из карманов и… вслед за серебристым портсигаром на свет показался шприц с темно-янтарной жидкостью, а коробок спичек потянул за собой ещё и бумажный квадратик.

Ну да, ловкость рук и никакого мошенства… Вытащить товар у одного и подкинуть его другому в толчее танцевального зала не представляло большого труда.

– Что это, Гребенщиков? – ледяным, как сосульки на крыше здания, голосом спросил комсорг.

– Это… это… это не моё! – возмутился тот и швырнул в мою сторону шприц. – Это вот его! Это он мне подсунул.

Я легко выхватил из воздуха летящий снаряд, и тут же сунул его в руку «Челентано»:

– Смотри, Серёга, чо он пытался на нас повесить. Вот же мерзавец какой!

Пальцы барыги автоматически сжались. Похоже, что парнишка не до конца отдуплял, что сейчас происходит. А происходило то, что я сейчас спасал нас от действия статьи 224, которая предусматривала ответственность за «изготовление, сбыт, а равно хранение с целью сбыта или приобретения с той же целью наркотических веществ без специального на то разрешения».

Да, если наши пальчики снимут, то будет легко доказать – откуда они появились на шприце.

В грядущем семьдесят четвертом году появится Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении борьбы с наркоманией». Уголовный кодекс поменяют и ужесточат, правда, и сейчас уже тем, кто употребляет и сбывает приходится несладко. Год исправительно-трудовых работ, если суд назначит, или принудительное лечение, если «пациент наполовину мертв».

– Гребенщиков, я от тебя такого не ожидал! Ты позоришь лицо советского студента! – покачал головой Степанцов. – Ребята, подержите его, пока я вызову милицию.

Амбалы-дружинники нашли место для своих лопатообразных ладоней на плечах Гребенщикова. Тот даже присел под тяжестью их рук. Комсорг двинулся в сторону библиотеки, находящейся неподалёку.

– Это не моё!!! Это мне подкинули!!! – завопил Гребенщиков во всю мощь своих певческих лёгких. – Вы, сволочи!!! Это же ваше!!!

– Ох, сомневаюсь я, что песни «Аквариума» можно написать на трезвую голову, – укоризненно заметил я и кинул в спину уходящего Степанцева. – Товарищ комсорг, мы готовы дать честные показания по делу этого неудачливого певца.

– Миша! – к нам подскочила Тамара. – Что тут происходит?

К нам потянулись ещё другие студенты. Конечно же всем было интересно – что за шум и гам?

– Да вот, Тамара, Борис пытался на нас свои грехи переложить, – показал я на хмурого Гребенщикова.

– Это не моё! – проскулил Гребенщиков голосом подстреленного волка. – Не моё…

Жалко ли мне было его? Да вот ни хрена подобного. Он пытался подставить меня, а попался как в старой пословице в ту же яму, которую копал для другого.

Вскоре подъехала милиция. Всех опросили, записали данные, забрали Гребенщикова и уехали в ночь.

Когда его увели я повернулся к Тамаре:

– Ты иди в зал, а мы сейчас с Серёгой покурим и я тоже присоединюсь.

– Так ты же не куришь, – захлопала глазами Тамара.

– Ага. И не собираюсь. Вон Серёге надо, видишь, какой бледный? – я показал на чудом спасшегося барыгу.

Правда, «чудом» был я, и «чудо» вовсе не собиралось его так просто отпускать.

– Да? Только не стой там слишком долго, а то простынешь ещё, – по-матерински покачала головой Тамара.

– Есть не стоять слишком долго! – козырнул я дурашливо. – Буду стояние перемежать с лежанием и сидением!

Она улыбнулась в ответ и упорхнула в сторону танцпола. Я же повернулся к барыге:

– Идём. Бери свою куртку и на выход.

То ли он понял, что опасность присесть на годок миновала, то ли почувствовал во мне родственную душу, но в его движениях снова проснулась уснувшая было пружинность Челентано.

Ну что же, скоро придется эту самую пружинность вновь убирать. Нам выдали нашу верхнюю одежду. По последней моде я носил серое пальто ниже колен и с отложным воротником. Носил я его с поясом, чтобы подчеркнуть ширину своих мужественных плеч. Без пояса был похож на человека, зачем-то напялившего обрезок трубы от котельной…

Декабрьский ветер встретил нас радостным швырянием мелкого снега в лицо. Я подхватил барыгу под локоток и потащил его прочь от освещённого входа в университет.

– Идем-идём, а то не хватало, чтобы нас ещё и тут запалили, – говорил я, увлекая барыгу за угол, подальше от возможных глаз.

Мы остановились за черными воротами, где нас вряд ли кто смог разглядеть с освещённой улицы. Мрачные окна соседнего здания смотрели на нас неодобрительно, как будто мы тут собрались лишние желтые прорехи оставлять в снегу. Этих самых прорех тут скопилось немало. Похоже, что этот закуток облюбовали те, кто был не прочь остограмиться перед танцами. Набраться храбрости, как мой друг Андрюха.

Барыга тут же полез за пазуху со словами:

– Ох, я уж думал, что всё… кранты… Нет, меня бы отмазали, но всё-таки… Лихо же ты его, лихо! А ведь он меня к тебе послал, сказал, что ты интересуешься… Меня, кстати, Женька зовут, а то всё Серёга да Серёга.

Я выслушал сбивчивый монолог, а когда на свет показалась новая партия наркоты, то коротко ударил барыгу в левую скулу. Приземлился мордой точно в желтый снег.

Фу, конечно, но что же поделать – сам выбрал такую судьбу.

– Ты чего? Чего? – начал отплевываться барыга по имени Женька.

Плевки красными кляксами падали на снег, прожигали его слегка, чтобы потом замерзнуть лепестками роз. Я схватил барыгу за ворот и встряхнул как следует, чтобы тот на секунду потерял ориентацию в пространстве. После этого заехал открытой ладонью по уху. Голова мотнулась, в глазах поплыл туман. Вот теперь клиент готов меня выслушать.

– Я тебя сейчас тут завалю, мудила вафельный! – подпустил я металла в голос. – За всю твою наркоту и за всю грязь, что ты с собой таскаешь! Кабзда тебе пришла, Челентано хренов!

Металл в голосе и немного гипноза сделало своё дело. Сейчас я в глазах барыги представился вовсе не худощавым студентом, а каким-то уголовником, которому зарезать человека как высморкаться.

– Не надо! Не надо! Я всё отдам! Только не убивай! Не надо!

Ещё одна пощёчина прервала начинающуюся истерику. Встряхнул и снова уперся тяжелым взглядом в переносицу барыги:

– На кого работаешь? От кого товар получаешь?

– Я… я не могу сказать. Я… Я только недавно этим занимаюсь… У меня мама больная… На лекарства деньги нужны… – проныл-промямлил наркоторговец Женька.

Вот почему всегда начинают сразу маму вспоминать? Как толкали дурь, так маму не вспоминали – ни свою, ни чужую. А сколько матерей пролило слёз от потери детей из-за наркоты? Да Неву наполнить можно было этими слезами!

И теперь на жалость давит. Типа, не бейте, лучше обоссыте…

– Говори, сучонок, а то мама не дождется тебя сегодня! – рыкнул я и взмахнул рукой, как для удара.

Женька сжался, сразу ссохся, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. В его голове сейчас всё перемешалось. Так и нужно было, чтобы он боялся меня больше того, кто его отправил барыжить.

Тут только не перетянуть, а то сломается и вообще сознание потеряет. Но и спуска давать нельзя – сразу почует слабину.

Он что-то снова заныл неразборчиво, пришлось встряхнуть для острастки:

– Говори, ссссука! Завалю!

– Гога Рябой! – выпалил барыга. – Я у него беру. Деньги ему отдаю, а что сверху – себе оставляю. Он сам ходит под какой-то важной шишкой. Там то ли Черешенский, то ли Вишневский… Я не помню!

Во как… А вот это уже интересно.

– Вот так бы сразу и сказал, – проговорил я, а потом присел рядом и, глядя ему в глаза, начал внушение: – Я тебе ничего не сделаю. Я твой друг. Ты тоже мой друг. Я тебя выручил. Ты мне благодарен. Но я не всегда буду рядом. Я не всегда смогу тебя выручить. Зато ты сам сможешь выручить себя. С этой минуты ты больше не будешь торговать наркотиками. Ты будешь учиться, найдешь работу, будешь помогать маме. Ты же любишь маму?

– Д-да, – проговорил Женька.

– Вот и хорошо. Мама тоже любит тебя. Она очень огорчается, когда ты задерживаешься. И очень огорчится, если узнает, что ты связался с плохими людьми. Зато она будет счастлива, если ты будешь хорошим человеком. Ты же хочешь, чтобы твоя мама была счастлива?

– Да, – ответил Женька увереннее.

– Вот и хорошо. Ты сейчас пойдешь к Гоге Рябому и скажешь, что никогда больше не будешь торговать наркотиками. Потому что ты хочешь вступить на путь добропорядочного человека. Ты будешь учиться, работать, найдешь девушку. У вас будут дети, а потом и внуки. Внуки будут называть тебя дедушкой и проситься в гости. Ты будешь счастливым. Ты же хочешь быть счастливым?

– Да, – Женька уже улыбнулся.

Ну что же, три «да» получены, теперь мои слова отпечатались в мозгах Женьки как собственное решение.

– Тогда встань и иди, – я поднял его на ноги. – Никогда не забывай, что всё, что ты делаешь – должно приносить добро людям, а не зло.

Женька пошел прочь, слегка пошатываясь. Да уж, установку он получил мощную. Теперь вряд ли когда будет барыжить. Будет стараться нести в народ светлое, доброе, вечное. По крайней мере до тех пор, пока что-нибудь более мощное не снесёт мою установку.

Надеюсь, что это произойдёт нескоро и он успеет впитать в себя принципы советского гражданина. А если не успеет… Что же, каждый отвечает за свою судьбу. И даже в самых сложных ситуациях человек должен оставаться человеком. Если же он ломается, то за это тоже ответственен только он сам.

Я дал направление, указал на вектор развития. Вряд ли в тюрьме ему чем-нибудь помогли бы, скорее наоборот – вышел бы более озлобленным и готовым к большему риску.

Что же до Гребенщикова… Его папашка, директор опытного завода Балтийского пароходства, и матушка, юрисконсульт Ленинградского дома моделей, не дадут любимому сыночке нюхнуть баланды и забиться под шконку. Они приложат все усилия для того, чтобы тот получил даже не условный срок, а административное наказание.

Судьба Гребенщикова меня вообще ни разу не волновала. Он вырыл мне ямку, сам же в неё чухнулся и теперь будет знать, что со мной связываться не стоит. А если ему этого покажется мало, то я сумею и по-другому объяснять.

В актовом зале продолжалось веселье. Моего отсутствия как будто никто и не заметил. Только Тамара вопросительно взглянула на меня, но я только махнул рукой:

– Всё нормально! Серёга успокоился и пошел домой!

– Да? А то у меня тут все спрашивали про то, что произошло, я уже не знала, что и отвечать, – покачала головой Тамара.

– Отвечай, что всё хорошо и что мы движемся к светлому будущему, – широко улыбнулся я в ответ.

– Слушай, если у тебя нет никаких планов на Новый год, то может ты встретишь его со мной? – спросила подруга и тут же пояснила. – То есть со мной и моей семьёй. Мама много спрашивала о тебе…

Вот тебе и раз!

Ох, не любил я эти семейные ужины – отец хмуро смотрит на потенциального трахаря своей дочурки, а мать старается закормить гостя до ушей и побольше вызнать. По мне так лучше было вообще одному или с Зинчуковым на крайний случай, чем так… Но Тамара с такой надеждой смотрела на меня, к тому же помогала с организацией интеллектуальной игры и вообще…

– Лады! Спасибо за приглашение, обязательно приду! – я снова начал сушить зубы.

Тамара тоже мне улыбнулась, и мы закружились в танце под «Шизгару». Вскоре должен наступить семьдесят четвертый год, оставив позади семьдесят третий. Мы были молоды, веселы и отрывались как могли под задорную музыку.

По крайней мере, я старался изобразить из себя веселого, а между тем в голове начал формироваться план, как «познакомиться» с Гогой Рябым и помочь ему прекратить торговать наркотой. А заодно поручкаться с тем, под кем он ходит. Почему-то мне кажется, что мы с ним знакомы…

Глава 4

Тридцать первого декабря у нас с друзьями есть традиция – мы всегда ходим в баню…

Блин, вот как проснулся, так эта мысль и пришла первой. Никогда не любил этот фильм, а вот почему-то вспомнился он мне в понедельник тридцать первого декабря семьдесят третьего года.

Вспомнился и Женя Лукашин, и Надя Шевелёва. Не любил я этот фильм потому, что чувствовал всю фальшивость истории. Ну не мог в моём понимании рохля Женя вдруг ни с того, ни с сего превратиться в человека, способного на поступок. И чтобы начать активно бороться за человека, которого полюбил с первого взгляда? В тридцать шесть лет? Серьёзно? И учительница, которая несколько лет встречалась с серьёзным человеком и уже готовилась к замужеству, вдруг влюбилась в «алкоголика из Москвы»?

Да это вообще бред полнейший. И вся эта история наполнена фальшью до предела, начиная с фальшивого участия друзей и заканчивая чужими голосами озвучки. Гимном звучит только слом морального устоя – бухай и будет тебе счастье. Кривая вывезет…

Вот только какая кривая, ведь оба «влюбленных» героя ни хрена не знают друг о друге. Вдруг Лукашин никогда не опускает стульчак и громко пердит, сидя на диване с пивом в руках, а Надя храпит, как бензопила «Дружба»?

Эльдар Рязанов вообще был тем ещё провокатором – любил закладывать бомбы замедленного действия под устои общества. Взять хотя бы Деточкина и его посыл: «Человек может воровать, если будет часть сворованного отдавать на благотворительность». Или «Зигзаг удачи». В этом фильме показано как деньги выявляют истинную сущность человека, смысл таков – человек порочен, и только притворяется хорошим, а подвергни ты его испытанию, и никто этого испытания не пройдет, в фильме посыпались все, и все из-за денег.

А ведь человек вовсе не таков, каким его показывал Рязанов. Миллионы не бухали, не ходили налево, не предавали своих жен, да вот только разве их интересно было показывать? Ведь гораздо интереснее было показать, как «тепленькая пошла».

Гораздо интереснее было протолкнуть одну главную мысль – бухай! Когда у тебя встреча с друзьями – бухай! Когда у тебя счастье от скорой женитьбы – бухай! Когда у тебя горе от того, что невесту уводит какой-то полупьяный полупокер – бухай! Бухай и всё наладится!

Ведь оставшийся без денег и всего остального Лукашин не пошел в милицию, как это сделал бы каждый нормальный советский гражданин. Нет, зачем показывать адекватный алгоритм и учить зрителя – как можно поступить в похожей ситуации, когда можно извратить и сделать всё не так?

Почему я так взъелся на фильм, который выйдет только через два года? Почему я ворчу на пропаганду алкоголизма? Ведь и в моём времени подобного говна хватало, и когда запретили показывать курение по ящику, то в сериале «Интерны» каждая серия начала выходить с бухлом на первом плане. Да-да, под улыбочки и смехуёчки навязывалась мысль, что от стакана ничего не будет. А ещё потому, что результат подобной пропаганды лежал сейчас у меня на кухне на раскладушке и давал храпака так, что стекло в кухонном ящике позвякивало в такт.

Андрюха всё-таки решил сделаться посмелее и усугубил своё опьянение, хлебнув чистого спирта из фляжки знакомого в туалете. О чём только думал? Конечно же в тепле танцев его развезло в слюни. Мне пришлось утаскивать друга на горбу, чтобы доброхоты из дружинников не заставили Курышева встречать утро в вытрезвителе.

Кое-как поймал такси и еле-еле уговорил таксиста взять на борт «слегка подвыпившего студента». Да-да, как в старом анекдоте: «Молодой взъерошенный человек засовывает голову в дверь аудитории: – Профессор, вы примете зачёт у слегка подвыпившего студента? Профессор хмуро: – Ну могу принять. Молодой человек оборачивается и кричит назад: – Всё нормально, я договорился! Заносите!»

В такси пришлось держать голову однокурсника в холоде, высунув на улицу, чтобы не блеванул в салоне. За это Андрюха отблагодарил меня получасовым вызовом Ихтиандра в туалете. Ихтиандр не вылез, зато чуть протрезвевший однокурсник перестал рваться уехать к Веронике и тихо уснул на раскладушке в кухне.

После справления нужды, душа и чистки бивней я замутил завтрак. Яичница с поджаристой колбасой – что может быть лучше для желудка вечноголодного студента? Да чтобы колбаса была именно поджарена с двух сторон, чтобы потом её можно было ножичком порезать и отправить похрустывающую в рот.

После моего налета на кухню и шкворчания яичницы Андрюха не смог остаться в стороне. Он распахнул глаза, а я широко улыбнулся:

– Вставай, вечно молодой, вечно пьяный! Сейчас завтракать будем!

Свежего хлеба в это время уже было не достать – люди занимали очередь в булочную чуть ли не с ночи. Конечно, никому не хотелось остаться в Новогоднюю ночь без черного хлеба, без которого селедочка с луком не так хорошо заходит. Но у меня было полбуханки вчерашнего, которая после помещения на двадцать секунд в разогретую духовку выглядела свежее свежего.

– Ох, что же было вчера… – простонал Андрюха, картинно положив ладонь на лоб.

– Ой, где был я вчера – не найду, хоть убей! Только помню, что стены с обоями. Помню, Клавка была и подруга при ней, целовался на кухне с обоими, – пропел я голосом Высоцкого.

– Издеваешься? Да? Вот так вот над другом изгаляешься, – страдальчески проговорил Андрей, принимая горизонтальное положение и стараясь лишний раз не крутить шеей.

– Да как же над тобой не издеваться? Ты полночи мне нервы трепал, так дай хоть сейчас душу отвести. Знаешь, у меня раньше знакомый был, так у него жена – умница. Она никогда не пилила загулявшего мужа за пьянки, укладывала его спокойно спать, а вот наутро… В общем, такую ему головомойку устраивала, что он и не рад был вчерашнему. А ещё всё падало на больную голову и горящие трубы… Так и добилась того, что в страхе перед предстоящими промываниями мозга, он отказался от водки насовсем.

– Да? Это какие-такие у тебя друзья?

– Ну, в прошлой жизни, – ухмыльнулся я и добавил. – До университетской.

В это время раздалось щелканье замка в прихожей. Я невольно насторожился. Скрипнула дверь.

– Свои! – раздался голос Зинчукова. – Ваша дядя пришла, литр кефира принесла!

Я выдохнул и только тут заметил, что неосознанно сжимаю в ладони нож. Когда только успел схватить? Андрюха недоумённо смотрел на меня.

– Хлеб порезать нужно, – пояснил я свои пляски с ножом и добавил громче: – Андрюх, ты вставай, а то разлёгся тут, как барин.

Спецом погромче заявил, чтобы Зинчуков понял – я не один. Поэтому ему лучше включить легенду про дядю и племянника. Эта легенда уже неплохо сработала на дотошных соседках, должна она сработать и на похмельном друге.

В это время прихожая наполнилась звуками просыпающегося в берлоге медведя. То раздевался Зинчуков. Конечно, переигрывал отчаянно, стараясь показать себя неуклюжим и неловким. Всё-таки он великовозрастный дядя, а не просто так, хрен с горы. То, что этот "хрен с горы" мог бесшумно пробежаться по снежному насту и даже не спугнуть прикорнувшего под кустом зайца, Андрюхе лучше не знать.

– Привет! Что у вас тут? – Зинчуков завалился в кухню, краснощёкий с улицы, сверкающий белозубой голливудской улыбкой.

– Дядя Тёма, это мой друг и однокурсник Андрей Курышев, – показал я на лохматого Андрюху, который в скором порядке пытался собрать раскладушку, комкая и сворачивая в трубу матрац с покрывалом и подушкой. – Это дядя Тёма, то есть Артём Григорьевич.

Андрюха в смущении то пытался вновь бороться с постельными принадлежностями, то протягивал руку в качестве приветствия, то ерошил волосы. В семейных трусах по колено и майке Андрюха выглядел забавно. Совсем как персонаж из "Крокодила" который неожиданно проснулся и вышел покурить на лестничную площадку.

– Отставить суету! – скомандовал Зинчуков. – Давай поручкаемся, а потом всё остальное! – пожав руку Андрюще, он протянул мне две авоськи с покупками, завернутыми в коричневую бумагу. – Пельмяш, тут колбаса, сыр, майонез, овощи и горошек. Всё это пойдёт на стол в качестве праздничного ужина. Шампанское и лимонад оставил в машине, так что тебе нужно сделать заход.

– Так это одеваться нужно, – хмыкнул я.

– Как раз к этому времени чайник закипит. У меня там ещё печенье "Юбилейное" и шоколад. Так что давай, не отлынивай. А я пока твоему другу "похмелятор" замучу.

– Не надо, – попытался было проблеять Андрюха. – Я сам как-нибудь.

– Надо, Федя, надо! – голосом Шурика из всем известного фильма ответил Зинчуков.

Вот у Гайдая всегда была насмешка над пьяницами, а вовсе не выказывание их героями. Взять хотя бы "великолепную троицу" – Труса, Балбеса и Бывалого… Так у них в каждом фильме идет какой-нибудь провал. И пусть не всегда по вине зеленого змия, но зачастую его присутствие было. И пропаганда шла как раз другая, в отличие от пропаганды Рязанова.

Пока я одевался, то слышал, как Зинчуков объяснял Курышеву рецепт "похмелятора":

– На самом деле всё просто. Берешь литровую кружку. Наполняешь до половины теплой водой. Туда идет одна ложка пищевой соды, потом две ложки уксуса. Видишь, пузырьки пошли? Это уксус гасит соду. А теперь ещё ложку сахара бухнуть, чтобы не так противно было. Вот тебе и весь "похмелятор". Конечно, лучше было бы рассолом, но откуда у студента рассол? Пей-пей, чего рожу кривишь?

Я ухмыльнулся, представляя сморщенное Андрюхино лицо. Да уж, не надо было вчера пить. Эта мысль меня всегда посещала, когда в своём времени просыпался после бурных посиделок. Но это всё в прошлом. Сейчас я не выпиваю как раньше до "военной" нормы – упал, значит, хватит. Сейчас на меня алкоголь не оказывает прошлого влияния. Могу выпить два литра водки, а потом ещё по канату пройти и не пошатнуться.

Как мы выяснили с Зинчуковым и Вягилевым, у меня очень активно вырабатывался фермент с причудливым названием алкогольдегидрогеназа. А уже эта штука расщепляла этанол, превращая его в ацетальдегид – яд и канцероген. Тот, в свою очередь, довольно быстро превращался в уксус и в итоге разлагался на воду и углекислый газ. То есть набухался, потом в туалет сходил, вылил и выпердел всё, что скопилось и переработалось, а дальше снова трезвый. Только напрасный расход продукта, получается.

Я вышел на улицу и поёжился. По утреннему Ленинграду спешили люди. Кто-то торопился в магазин, чтобы докупить продукты к праздничному столу, кто-то мчался с выпученными глазами, чтобы успеть купить подарки родным и близким.

Причину, по которой Зинчуков меня послал в круглофарый "Москвич-408", я увидел на заднем сидении, рядом с ещё одной авоськой. Из-под полосатого коврика высовывались корешки бумажных папок.

Зинчуков оставил за мной решение – поднимать документы или нет в квартиру. Он решил на всякий случай их не брать, вот и отправил меня, чтобы я сам занес их домой. Так как я за собой никакой слежки не чувствовал, то мог спокойно поднять папки наверх. Можно было бы оставить и в машине, но вряд ли сейчас Андрюхе есть дело до каких-то документов, что я спрячу в комнате.

Уже потом, когда спровадим нашего молодого гостя, будет время разобраться с тем, что привез Зинчуков. Когда поднялся наверх, то со стороны кухни раздавалось весёлое позвякивание.

Мда, не только за папками меня отправил Зинчуков. Он ещё напомнил о том, что в большой семье клювом не щелкают. Он с совершенно независимым видом трескал мою порцию яичницы и колбасу. Даже не поблагодарил, когда я положил авоську с бутылками в углу.

Я взглянул на бледного Андрюху:

– Ты как? Полегчало?

– Ага, более-менее, если хочешь, то ешь мою порцию, – он подвинул тарелку ко мне. – Я чаем обойдусь, в меня ничего пока не лезет.

– А могу я съесть эту порцию, – отозвался Зинчуков, но я был проворнее.

Перехватив движение руки, я выхватил тарелку в последний момент.

– Не, ну если хочешь, то тоже угощайся. Яичница – бомба, честно говоря, – проговорил Зинчуков так, словно сам стоял у плиты.

– А вот угощусь, ведь даже по внешнему виду чувствуется рука мастера, – хмыкнул я в ответ.

Так, с шутками-прибаутками-подколками-подковырками прошел наш завтрак. После завтрака Андрей засобирался домой. Вроде как дома по шапке получит потому, что не явился. Так что надо быть как штык.

Мы проводили гостя, Зинчуков сказал дежурное "рад знакомству" и после мы остались одни.

– Твой друг рассказал, что тебя едва не повязали на наркоторговле? Неужели ты занялся этим самым?

– Да нет, это меня пытались подставить, – хмыкнул я в ответ. – Вот только тот, кто пытался подставить, сам и влип в этот мёд.

– И как же это произошло?

Я рассказал про случай с Женькой-барыгой и как поставил его на путь истинный. Заодно про подлость Гребенщикова поведал. Слегка приукрасил свою роль во всей этой постановке, вроде как "коршуном бросился на испуганного Борьку и втихаря подкинул ему наркоту". Зинчуков покивал одобрительно.

– То, что ты наказал засранца – это правильно. Нечего мстить тому, кто невиновен. А вот то, что барыгу отпустил, это плохо – надо было у него про папашу распросить.

– Про главнюка? Так я спросил. Женька обозначил его как Гогу Рябого. И что самое интересное… Этот самый Гога ходит то ли под Черешенским, то ли под Вишневским.

– А вот это уже интереснее. Надо бы к этому самому Гоге наведаться и узнать – под каким-таким зонтиком он лазит. И какие семейства снабжает.

– Семейства?

– Ну да, семейства… Советские наркоманы живут семьями. Не в плане муж-жена, ячейка общества. Семьи у них состоят из любого количества разновозрастных наркоманов обоих полов. Главой семьи всегда были Достоевские – те, кто "соломенную шляпу" носили. „Шляпа“ на древненаркоманском означает маковую соломку. Семейные наркомы из своей среды выбирают наиболее физически сильных, финансово ответственных и „морально стойких“ лиц, определяя их в заготовители-доставатели сырья, или "Достоевские". Они ездят на юга, где не столько чего-то там покупают, сколько просто пакостят на дачках, вырывая маки под корень. Правда, бабушек подчистую не обижают – вырывают ровно две третьих от посаженного, чтоб бабушка на следующий год снова посадила. Хм… Коммунизм ждем, официально считается, что в СССР наркомании быть не может в силу социалистических условий. Вот милиция и смотрят на таких „дачников“ сквозь пальцы – лишь бы в домики не вламывались. Ну а ночь напряженной работы дает от одного до десяти чемоданов сырья в зависимости от района…

– Да уж, веселуха… – я посмотрел на то, что принес Зинчуков. – Кстати, а меня на Новый год в гости пригласили. Так что…

– Нет-нет-нет и не уговаривай, я с тобой никуда не пойду, – притворно замахал руками Артём Григорьевич.

– Да я в общем-то и не собирался уговаривать, – хмыкнул я в ответ. – Просто говорю, что придется тебе одному праздновать. Сильно не напивайся.

– Пффф, нашел дурачка. Да чтобы я один праздновал? Не, ни в жисть! Я на Дворцовую площадь пойду, там кого-нибудь отыщу. К какой-нибудь компании подобьюсь. За меня не волнуйся. Да и не люблю я эти все домашние посидушки. Смущаюсь я там, ведь ни в носу не поковыряться, ни носок с дыркой надеть. Сидишь себе, как на иголках, и смотришь, чего бы хренового не сделать, чтобы впечатления не испортить.

– Ну спасибо, теперь только об этом и буду думать, – буркнул я в ответ.

– Кушайте и не обляпайтесь! – после этого Зинчуков кивнул на комнату: – Пойдём, посмотрим, что товарищ майор в клювике притащил.

А "в клювике" товарищ майор притащил пять папок. Каждая из них имела в заглавии фамилии, а также инициалы. Шелепин А. Н., Семичастный В. Е., Брежнев Л. И., Андропов Ю. В. И самая тонкая папочка была озаглавлена Горбачев М. С.

Глава 5

Почему папки именно с этими именами? Да потому что после того, как я рассказал о будущем России в своём времени, руководство группы "Гарпун" решило кардинально поменять курс развала СССР на прямо противоположный. И как раз сейчас пришло то время, когда можно поменять всё и сделать СССР ещё более могущественной и развитой страной. А если позволить идти истории по накатанной, то через десяток лет начнется раскачивание мощного корабля под красным флагом.

Да, как раз сейчас то самое время, чтобы сменить курс страны на развитие, а не на застой.

В октябре уходящего семьдесят третьего года началась четвертая арабо-израильская война, известная как война Судного дня. Чтобы поддержать Египет и Сирию, члены ОПЕК вновь применили нефтяное эмбарго, только на этот раз более продуманное, чем прежде. Помимо полного запрета экспорта в США, Нидерланды, Португалию, Южную Африку и Родезию было предусмотрено главное: растущее ограничение добычи нефти – первоначальное сокращение и дополнительное на пять процентов каждый месяц. Реакция мирового рынка стала незамедлительной – более чем трехкратное увеличение цен на нефть и нефтепродукты. В странах – импортерах "черного золота" началась паника.

И вот как раз в это время Советский Союз решил предложить свою руку помощи – начать продавать нефть за границу за свободноконвертируемую валюту. И вместо того, чтобы продолжать развивать "косыгинскую" реформу, решили искупаться в нефтедолларах.

А ведь реформа была неплоха… По сути, это была попытка ввести отдельные рыночные регуляторы в начавшую буксовать планово-распорядительную среду, или, как тогда говорили, выдвинуть вперед экономические методы управления в противовес административному подходу.

Под влиянием новых финансовых источников у советского политического руководства сложилось стойкое представление о том, что теперь острейшие экономические и социальные проблемы можно решать не за счет повышения эффективности хозяйственной системы, а за счет растущих доходов от экспорта нефти и газа.

Наметившийся путь обновления системы был отброшен, как неэффективный. Выбор казался очевидным.

Зачем мучительные и сомнительные с идеологической точки зрения преобразования, когда в наличии такие финансовые поступления? Плохо работает промышленность, не хватает товаров для населения? Не беда! Купим их за валюту! Все хуже дела в сельском хозяйстве, колхозы и совхозы не справляются? Тоже не страшно! Привезем продовольствие из-за границы!

Внешнеторговый баланс тех лет ужаснул руководство "Гарпуна". Уродливая программа – "нефть в обмен на продовольствие и товары ширпотреба" вскоре начнет разрушительное воздействие и превращение страны в бензоколонку.

Семидесятые годы для Советского Союза стали временем упущенных возможностей. В передовых странах шла структурная перестройка экономики и закладывались основы постиндустриального общества, в котором снижалась роль сырья и ресурсов, а СССР не только консервировал индустриальную модель развития, но и формировал ресурсную экономику, где последовательно росла зависимость страны от углеводородов и мировой конъюнктуры цен. Как показало последнее десятилетие существования СССР, односторонняя ориентация на углеводородный сектор, на который возлагалась задача компенсации неэффективности работы народного хозяйства, оказалась крайне уязвимой позицией, не способной вывести страну из экономической стагнации.

Обиднее всего было то, что, закупая за валюту продовольствие и товары народного потребления, советское руководство практически не использовало нефтегазовые доходы для широкомасштабной технологической модернизации. Казалось бы, в условиях научно-технической революции следовало коренным образом переориентировать импорт и вложиться в современное оборудование и технологии.

Но ничего такого не происходило. Роковые последствия для Советского Союза имело игнорирование мировых достижений в сфере развития вычислительной техники – именно в этой области произошли те глобальные изменения, которые впоследствии привели к формированию информационного общества.

И всё это было при полном попустительстве правительственных бонз. А как говорится – рыба гниёт с головы. Вот эту голову "Гарпун" и решила заменить на более здоровую и качественную. Поэтому Зинчуков и привёз дела на тех, кто оказывал, оказывает и будет оказывать существенное влияние на СССР.

Причем тут я? При том, что я мог дать полную характеристику на людей, на которых был сделан запрос. После консультации со мной наверху будет обсуждаться операция "Перелом". Подробности этой операции мне пока были неизвестны, но в общих чертах должен будет свершиться переворот, который и определит дальнейшее развитие СССР.

Я же в свою очередь на встрече с Вягилевым высказал свою точку зрения, что если оставить Брежнева и его номенклатуру у власти, то они не будут развивать страну, а станут только удерживать свои места и торговать природными богатствами. Самой подходящей кандидатурой на роль Генерального Секретаря я видел Шелепина. И ещё было не поздно вернуть его и его команду в верхушку власти.

Потому-то Зинчуков и привез с собой документы на пятерых человек, которых я запрашивал. После изучения всей собранной информации я должен буду вынести вердикт, который в немалой степени повлияет на дальнейшую судьбу колосса под названием СССР.

Всё-таки приятно иногда осознавать, что от твоего решения зависит судьба миллионов…

Что касается Вишневского, то Зинчуков заверил, что вокруг меня и вокруг Путина вьются несколько самых лучших людей "Гарпуна", которые тут же нейтрализуют попаданца, если он приблизится к одному из нас на сотню шагов. Но я всё равно всегда остаюсь настороже, чтобы меня не могли застать даже в туалете.

Когда я открыл одну папку, Зинчуков вздохнул:

– Сеня, он же Миша, он же… В общем, давай сегодня отдохнешь, подготовишься к ужину? В новом году начнем работать как надо, а сегодня… Давай сегодня просто отдохнём, прогуляемся? Я так давно просто не гулял по Ленинграду. Всё время куда-то торопился, бежал, спешил… Давай сегодня просто погуляем? Пройдемся по Дворцовой набережной?

– А пойдём. Тоже засиделся за учёбой и почти никуда не выбирался. Вот только Тамарка на танцы вытащила.

– Счастливый! А я уже и забыл, когда последний раз танцевал…

– Ты ещё слезу пусти, дядя Тёма, – хмыкнул я.

– Эх, нет в тебе никакой чуткости, Мишка Орлов! Ты циничный и холодный человек! Я ему душу изливаю, а он хахалится! Вот окуну тебя в сугроб, будешь тогда знать.

– А справишься? – с ухмылкой поинтересовался я.

– Сомневаешься?

– Ну, есть чуть-чуть. Вроде как ты уже старенький…

– Да я тебя сейчас…

Зинчуков кинулся, чтобы схватить меня в охапку. Я наклонился, втянув голову в плечи, поднырнул под руку и почти танцевальным движением ушел в сторону. Тут же подпрыгнул, чтобы избежать подножки, а после поймал на болевой выставленную руку Зинчукова.

Тут бы ему и застучать по полу, накрытому вязаной из разноцветных тряпочек дорожкой, но Зинчуков не таков, чтобы легко сдаться. Он вывернулся ужом, перекатился под рычаг и, как сосиску из целлофановой оболочки, выдернул руку из захвата.

После вскочил на ноги. Я перекатился и тоже встал в стойку.

– Хорош, хорош, – покачал Артём Григорьевич головой. – Научили тебя в дзюдо людям руки крутить.

– Да я и раньше неплохо это делать умел, – хмыкнул я в ответ.

– Умел? А вон сколько времени провозился. Да и то я выскочил.

– Так это же мы в дурашливой борьбе возились. Вот если бы серьёзно, то за две секунды бы ушатал.

– Да за две секунды ты даже приблизиться бы ко мне не смог.

– Опять нарываешься?

– Лады-лады, пошли гулять, а то так и не соберёмся.

Я первый протянул руку, готовый в случае чего к любому захвату. Зинчуков в ответ просто пожал её. После этого жеста мы переоделись в уличное и отправились на прогулку. Болтали ни о чем, подкалывали друг друга, смотрели на людей, торопящихся куда-то.

Смотрели на Ленинград…

Когда выходишь на стрелку Васильевского острова в районе Ростральных колонн – какая это ширь! Какой восторг! Какой разгул свободной невской стихии!

Не случайно именно там на стрелке Васильевского острова в моём времени проводились соревнования скутеров и другие водные спортивные состязания – эта замечательная точка уже Петербурга идеально подходит для состязаний на воде.

Если бы я никогда не видел причалов набережной лейтенанта Шмидта тянущейся от Благовещенского моста и от Академии Художеств до Горного Института и до стапелей Балтийского судостроительного завода – набережной, где пришвартовывались и зимовали порой большие по-настоящему морские корабли – что бы я тогда знал о Ленинграде?

Что бы я тогда понял в этом великом городе и его судьбе?

Но и жить на этой самой набережной я бы не хотел. По мне лучше в небольших двориках-колодцах, где преобладает своя неповторимая ленинградская атмосфера.

Мы гуляли до обеда, а после свернули на Невский и двинулись к метро «Площадь Восстания». Зинчуков неожиданно сказал:

– Интересно, Миш, а в будущем… как оно будет с наркотой?

– Будет гораздо хуже, чем сейчас, – ответил я.

– Да? Это при том, что двадцать процентов американцев во Вьетнаме плотно подсели на иглу? Даже хуже этого?

– Хуже, – кивнул я. – Даже песни будут петь про то, как лучше всего приготовить наркоту. Как же там пелось? «Заходи на огород, видишь, мак вон там растет?! Кроме мака нам не надо ничего. Пропитаем соком бинт, видишь, прямо как стоит. И в железной кружке сварим мы его. Мы добавим ангидрид, это нам не повредит. Будет этот мир для нас – сладкий сон. Жахнем ханки на двоих, кайф получишь через миг… И забудешь навсегда самогон!»

– Охренеть! И цензура это пропускала? – ахнул Зинчуков.

– Свобода слова была, – пожал я плечами. – Правда сам певец скончался в тридцать шесть лет в наркопритоне. Похоже, что воздалось ему это пение. Немного жаль, у него и хорошие песни проскакивали, а не только матерщинно-бунтарские. Уже потом, спустя время начали запрещать этот вот самый «секс, наркотики, рок-н-ролл» в песнях, чтобы они не коробили умы молодого поколения, которое всегда тянется к запретному. А к чему ты такой разговор завёл?

– Да к тому, что сегодня ночью на Фонтанке нашли труп молодого человека. На теле двенадцать колото-резаных ран, а что самое хреновое – он попадает под описание того самого Женьки-«Челентано», которому ты сделал внушение.

В это время мимо нас прошла улыбающаяся девчонка с сумочкой на плече. Шла такая вся воздушная, легкая, довольная жизнью. Вот таких вот увидишь на улице и на душе становится приятно.

Машины и автобусы двигались по Невскому неторопливо – с утра слегка подморозило и никому не хотелось лишний раз прокатиться и остановиться в заду впереди идущей машины.

– А ты откуда это знаешь? – нахмурился я. – Или какая кукушка на хвосте принесла? Ленинград большой, такое совпадение… Оно вряд ли может быть.

Вот как так получилось? Вроде бы я всё сделал правильно, а вышло совсем иначе. И если это правда Женька, то есть ли на мне вина за его смерть? Стоит ли себя винить в том, что его подельники вовсе не захотели отпускать молодого барыгу? Что было бы, если…

Если бы я просто сдал его в милицию? Тогда был бы год заключения, после которого на волю вышел человек, вплотную пообщавшийся с криминальным миром. И что бы этот человек потом начал делать?

Нет, надо перестать корить себя – я сделал всё правильно, а вот тот, кто убил Женьку, тот изначально толкал его на плохое. Рано или поздно, но молодого барыгу взяли бы с поличным. А так, как он без сомнения сдал бы своего начальника, то его по любому ждало бы «перо» в бочину.

– Да услышал сегодня в метро. Одна женщина другой рассказывала. И так эмоционально это делала, что невольно половина вагона присоединилась к прослушиванию. А уж когда ты рассказал про вчерашний случай, то свести два происшествия воедино можно легко. Ты сделал внушение, парень в него поверил, а его босс… Не поверил. Вот и печальный итог мелкой мошки, которая захотела вылететь из паутины жирного паука. А, мы почти пришли. Сейчас ничего не говори, только старайся сделать вид, что тебе нужна доза…

– Чего? – не понял я.

Мы приблизились к станции «Площадь Восстания». Чуть в стороне от бежево-кремового здания, похожего на огромный праздничный торт без цветочков, роилась тройка молодых людей. Они воровато озирались на прохожих, курили и о чем-то негромко переговаривались. В руках у одного был журнал «Охота и охотничье хозяйство». Двое других держали подмышками потертого вида портфели.

Чего это они? Соображали на троих? Возле метро?

Да, в моём времени было такое, что менеджеры младшего звена толклись после работы у метро, распивая пиво из банок и бутылок, обсуждая происшедшее за день. Правда, в один момент это всё прекратилось, когда начали штрафовать за распитие спиртных напитков в общественном месте. Тем же менеджерам было не жаль потратить пять-шесть тысяч на пятничный пропой, а вот отдать тысячу за штраф жмотились, поэтому со временем стены станций метро с улицы перестали обоссываться, а молодёжь с пивом переместилась в приличествующие места.

Зинчуков неторопливо подошел к стоящим ребятам и негромко сказал:

– Добрый день, уважаемые. Сигаретки не найдется?

– Найдётся, дядя. Для хорошего человека не жалко, – чуть растягивая слова произнес один из парней.

По виду он напоминал утёнка Дональда Дака из американского мультика, такое же приплюснутое к губам лицо и большие, вечно удивленные глаза. Шапка-ушанка придавала его лицу ещё более комичный вид. Но явно парень не заморачивался с тем, что о нём могут подумать и как он выглядит. Он достал из внутреннего кармана серого пальто серебристый портсигар и с щелчком явил на свет аккуратно уложенные сигареты «Прима».

Зинчуков взял одну и, постукивая концом по ногтю большого пальца, спросил:

– А для хороших людей, может быть, и что-нибудь посильнее найдётся? Мы с корефаном хотим Новый год с огоньком провести. Но не с «Голубым», а с космическим.

Я в это время старательно изображал из себя завзятого наркомана. Вернее, делал это по воспоминаниям о тех, кого видел. Я покашливал, потирал нос, то и дело сморкался и оглядывался по сторонам. Да, может и хреновый из меня актер, но я же старался!

«Утёнок» окатил меня внимательным взглядом, словно просканировал, потом снова взглянул на Зинчукова:

– Может быть и найдется чего посильнее. Вот только сила бабок стоит.

– И во сколько же нам обойдется это самое? – спросил Зинчуков.

– За «камень» тридцатку за сотку, а за «снежок» восемнадцать рубасов один грамм, – быстрой скороговоркой произносит «Утёнок».

Понятно. За сто граммов гашиша просят тридцать рублей, а за один грамм порошкового морфина – восемнадцать рублей. И это в то время, когда средняя зарплата колышется около ста рублей в месяц.

Неплохой заработок у ребят.

– По рукам. Сейчас отдавать? – спросил Зинчуков.

– Ты чего, дядя? – усмехнулся «Утёнок». – Вон, с Карандашом иди, он объяснит, что да как.

– Ну, тогда с Новым годом, – кивнул Зинчуков.

– Ага. И вас с наступающим, – вежливо отозвались оставшиеся двое.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.