Валерий Георгиевич Шарапов
Комната с загадкой

© Шарапов В., 2023

© Оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Вор у вора не крадет

Медицина – точная наука. Ею давно исследованы все самые важные вопросы. Скажем, когда дитя должно поднять головку и удержать ее хотя бы полминуты без посторонней помощи. Или в каком возрасте важно проползти первые несколько сантиметров по-пластунски. Известно также, во сколько лет можно выдавать первую ложку каши, а также сколько зубов и когда должно вылезти, когда маленькому гражданину год, два, три. Примерно понятно, какого роста и когда полагается достичь.

А опытный доктор, заведующий психиатрическим отделением, не мог не сокрушаться насчет того, как фатально медицина не поспевает за жизнью. Особенно та часть, которая отвечает за голову. Ведь несмотря на все научные открытия, доподлинно неизвестно, что должно твориться в голове у девчонки лет двенадцати, которая, имея целых две руки, две ноги и один язык – то есть все необходимые инструменты для того, чтобы обратиться за помощью, как-то устроить житье-бытье, – вместо того полезла в петлю, предварительно налившись до бровей дурной водкою.

Теперь вот стоит чинно, руки по швам, уперши глаза в пол, и на все вопросы лишь послушно говорит: «Ясное дело». И что ей может быть ясно…

В психиатрическое отделение девочка поступила после недельного излечения в терапии, туда попала по «Скорой». Пошла престарелая интеллигентка под оградку Ваганьковского кладбища, наковырять старым ножиком черного перегноя, подкормить гераньку, поникшую за зиму. Отправилась ближе к сумеркам, стесняясь соседей (по старой буржуазной памяти), и чудом разглядела подслеповатыми глазами странный фрукт на дереве. А вот не пошла бы старушка – и девица осталась бы на месте, тут же, за оградой.

По счастью, бабуля и не растерялась, сразу и кинулась веревку перерезать. Быстрота старой москвички и невероятное для нежного возраста выпитое количество водки – вот, как оказалось, в чем был рецепт чудесного спасения. Врачи предположили, что организм был до такой степени оглушен алкоголем, что даже помер от удушья не сразу. А там и ангел в виде старушки с ножиком подоспел.

Теперь девчонка, отмытая, остриженная, в белой ситцевой рубашке ниже колен, смирно стояла перед медиком и ждала, что будет дальше.

Заведующий, вздохнув, принялся ее осматривать. А ведь обычная девочка, выглядит так, как и положено в ее возрасте и положении. Лишь шрам от борозды на шее, аккуратно обработанный и уже почти совсем подживший, напоминал о том, что пыталась с собой сотворить отроковица.

– И ничего не помнит, – утвердительно произнес заведующий.

– Все верно, – подтвердил фельдшер, – ничегошеньки. Ни с кем была, ни с кем пила, ни с чего вдруг в петлю полезла.

– А это? – заведующий указал глазами.

Фельдшер тотчас намек понял, покачал головой:

– Нет-нет. Чиста, как первый снег.

– Притом судимая. Странные дела на свете творятся.

Он снова просмотрел документы. Только и есть что справка об освобождении из Каширского женского исправдома, в связи с истечением срока заключения. Откинулась вот уж два года как.

– Послушай-ка, Степан Лукич. Тут год рождения указан тысяча девятьсот двадцать восьмой.

Заведующий снова обратился к девчонке:

– Рот открой. Шире. Еще. Довольно, закрывай. Сами видите: по зубам не более двенадцати-тринадцати.

– Зато водку хлещет, как взрослая.

– Ну водка – что водка.

Педант фельдшер не унимался:

– И не только водку. В анализах у нее еще и какая-то зараза, необычный состав, с опием.

– Ну, понеслась. Не надо все в одну кучу валить. Без надзора, без воспитания еще не то бывает. Мало ли, кто что в себя вливает, а исходить надо из того, что зубы чужие во рту не растут. Не может ей быть за двадцать.

Степан Лукич выдвинул версию:

– Метрика восстановленная?

Через их руки много таких прошло, с неточностями в документах, с прочерками в графах «Отец» и «Мать», с грифом «Восстановлено», с именами, фамилиями и отчествами «крестных» – врачей эвакопунктов, нянечек, медсестер. Никто не установит личность такого эвакуированного, без гражданского розыска это совершенно невозможно, а заниматься этим некому.

Заведующий спросил, где метрика, фельдшер сказал, что ее и не было.

– Охо-хо. И все-таки, дочка, как тебя звать?

Молчание.

– Не помнишь?

– Ясное дело.

– Давай вместе соображать. Маша?

Нет ответа.

– Настя? Лена? Галя? Тоня? Пес их вспомнит, как их там всех девиц зовут. – Заведующий, бывший холостяком, призвал на помощь фельдшера: – Какие еще имена есть?

– Аня, Катя, Лида, Зоя…

Девчонка обрадовалась:

– Зоя!

И фельдшер обрадовался:

– Смотри-ка, Антон Семеныч, прогресс!

– Неплохо, – похвалил заведующий, – ну-с, Зоя, так-то не тошнит, голова не кружится?

– Не-а.

– А маму, папу, может, вспомнишь? Они приедут к тебе?

Молчание.

– Снова воды в рот набрала.

– Ничего, – сказал Антон Семенович, – родня найдется, ты вырастешь, не хуже других будешь. Еще на свадьбе твоей погуляем. А сейчас тебя нянечка тетя Паша отведет в палату, пока у нас обживайся.

Она смотрела, кивала, серьезно повторяя после услышанных фраз: «Ясное дело», а про себя думала: «Обживаться. Обживаться. Это от слова “жизнь”, так… какая тут жизнь? Я давно умерла, нет меня».

Санитарка проводила девочку в палату.

– Все койки пока свободны, выбирай, какая нравится… Все устроится, – пообещала она и, сунув кусок сахару в тощую руку девочки, ушла.

Закрылась дверь, повернулся ключ в замке.

Девочка села на койку у входа. Потом легла, почувствовав, что снова накатывает слабость. Легче не стало: лишь коснулась голова подушки, как тотчас в ней будто поднялись ядовитый туман и песчаная буря. Она прикрыла глаза. Странно это – гостить в собственном теле, ощущать его как чье-то чужое. Да и с головой беда, все эти мысли, картины – не поймешь, свои это или нет?

Она помнила, как очнулась в палате, а вот почему она там оказалась и с чего это так саднит горло и больно глотать – нет.

Зато помнила хорошо, до малейших деталей, до песчинки, что точно такая буря, как сейчас бушует в голове, поднималась в стеклянном шаре. Стоял такой на полке, где хранились книжки, написанные людьми с загадочными фамилиями – Скотт, Стивенсон, Твен и прочие. Внутри у него были три пирамидки – такие ма-а-а-аленькие, но как настоящие, и рядом с ними шли куда-то три крошечных верблюдика. Трогать шарик строго-настрого запрещалось, но можно было дождаться, чтобы взрослые куда-нибудь ушли, чтобы, сняв волшебную вещицу, потрясти ее как следует.

И сразу же поднималась песчаная буря, а караван верблюдов самоотверженно, геройски шел по пылающей равнине, плюя на непогоду. Они были такие красивые, эти корабли пустыни, и пирамиды тоже, и песок был золотистый.

А вот буря, что бушевала теперь в голове, была страшная, точь-в-точь как тогда, на неизвестной станции, где-то далеко-далеко от дома.

Дом… Он остался далеко. Тот самый, с теплым уютным камином, книжными полками, добрыми мамиными руками, папиной чисто выбритой щекой, ароматной, немножко пористой. Почему-то лиц уже и не вспомнить.

Наверное, зимой сорок первого она сильно болела, потому что не помнила, чтобы гуляла по снегу, лепила снеговиков, каталась на коньках, и вышла на улицу только тогда, когда потеплело. Помнила, что делали очень болезненные уколы, от которых хотелось лезть на стену. Потом пошли с мамой в больницу, и врач сказала отправляться в санаторий. Она, испугавшись страшного слова, немедленно разревелась, и тетенька, сама огорчившись, строго спросила:

– Умереть хочешь?

Зоя отвечала вызывающе, вредным голосом:

– Хочу! Хочу! Хочу!

Мама, перепугавшись, взяла ее на руки, принялась целовать, уговаривать, а врач, хмуря брови и скрывая улыбку, лишь приговаривала: «Ничего, ничего, собирайте» – и объясняла, что все будет исключительно хорошо – свежий воздух, чистая речка, деревенское молоко и много бутербродов с маслом.

Икая, девочка требовательно спросила:

– С б-булкой?

– С булкой, – заверила честная тетенька. И не обманула.

Оказалось, что много было таких же мальчиков и девочек, которые, отплакав и выяснив, что никто не собирается их слушать, утешились. Увидели, что в санатории здорово! Светлые золотистые сосны, как столбы, подпирали синее небо, журчала прозрачная вода по круглым камушкам, стлалась под босые пятки мягкая трава, и желтый песок был как бархатный ковер.

Перед сном ласковые нянечки успокаивали, рассказывали сказки, а медсестра давала невкусный рыбий жир и вкусные яблоки.

Тогда-то она впервые забыла о доме, маме, папе и вспомнила лишь тогда, когда стало страшно. Забегали, собрали во дворе, кто в чем был, в панамках, рубашках, трусах и сандальках. Даже самые добрые медсестры и воспитательницы ничего не объясняли, лишь поторапливали: «Поскорее, ребята, побыстрее, отправляемся в поход». Подогнали грузовики, всех загрузили в кузовы, помчались по дороге, поднимая песчаную пыль… тогда еще золотистую, как в том волшебном шаре, с верблюдами.

Прибыли на вокзал и всех перегрузили, как маленьких барашков, в вагоны, и вот уже поезд… нет, не помчался, а пополз толстой гусеницей по рельсам, медленно, пропуская встречные составы, на дощатых боках которых были нанесены красные кресты.

Зоя помнила, что из одного выглядывал кто-то страшный, весь замотанный бинтами в красных и бурых пятнах, и гудел, как пароход: «Не туда. Не туда. Поворачивайте». Она решила, что он глупый.

А еще подбегали на каждой станции незнакомые тетеньки, впихивали в их и без того переполненные вагоны еще девочек и мальчиков, угрюмо молчащих или зареванных. Были те, которые уже не могли плакать и лишь икали. Тетеньки подскакивали, отрывая от себя цепляющиеся пальчики, тянули их вверх и выкрикивали:

– Витя Маслов!

– Маня Сурова!

– Мурочка Чащина!..

И называли прочие имена и фамилии.

В поезд брали всех, никому не отказывая, и вот уже места кончились, такая куча ребят собралась, что сидеть можно было лишь по очереди. А состав все полз и полз, было в нем, как казалось им, глядящим в окошки на поворотах, вагонов сто. Постепенно, отревевшись, дети успокоились и даже подружились. Мальчишки принялись хулиганить, девочки – расчесывать спутанные волосы, заплетать их друг дружке, чему их первым делом научили нянечки, у которых рук не хватало содержать в опрятности всю эту компанию.

И ребят все везли. На каждой станции, на которой останавливался состав, бежали люди, стягивались машины. Сначала они вместе с соседкой по нарам – Катей, она была тоже с санатория, – смотрели, кого грузят, потом надоело. Как раз Катя, выглянув в отверстие, которое заменяло окно, сказала:

– Самолет летит.

– Какой? – спросили снизу.

– Наш, – твердо сказала нянечка, – фашистов всех перебили.

Катя вдруг заверещала:

– Падает! Бегите! – и, спрыгнув с нар, бросилась вон из вагона – по ногам, по головам, по чьим-то игрушкам.

Зоя почему-то бросилась за ней.

Остальные же ребята остались, с любопытством выглядывая из «окон» и дверей на то, как разрезают синее небо красивые черные самолеты, из которых взаправду что-то сыпалось, как крупа из мешка.

Потом грянул взрыв, второй, третий… сотый. Все потонуло в грохоте, дыме, шипении, криках, вагоны тряслись, из них вываливались какие-то вещи, одеяла, сумки, тела.

Зою отбросило ударной волной, она лежала, впечатавшись лицом в траву, зажмурившись. Темно вокруг и пахнет жженым, точь-в-точь как когда у мамы молоко убегало с плиты. Наконец страшный гул начал удаляться, лишь тогда она рискнула поднять голову и оглядеться.

Поезда не было, полыхали вагоны, отовсюду слышались ужасные крики, стоны. Повсюду валялось цветное тряпье, и Зоя не сразу поняла, что это те самые мальчики и девочки, которых она только что видела живыми. Прямо над головой, на черной ветке, висела тряпкой чья-то маленькая нога в красной сандалии. Зоя поняла, что сейчас умрет, ей показалось, что она крикнула, хотя на самом деле она, как заклинание, прошептала: «Мама! Мама…» И снова легла вниз лицом.

Потом стало слышно, как оглушительно вопят и хлопают крыльями вороны. Их была туча, они закрывали солнце. А оно между тем поднялось высоко, жарко припекало мокрую майку на спине. И страшный, кровавый, мясной запах все усиливался.

Зоя вновь оторвала голову от земли и тотчас услышала в небе гул. Он приближался. На этот раз она не колебалась: вскочила и помчалась невесть куда – главное, чтобы подальше от этого места. И вдруг появились восставшие из тряпья живые мальчики и девочки, и теперь они уже побежали за ней. Падали и поднимали друг друга, волокли за ручки задыхающихся малышей. Так, ватагой, пробежали светлую березовую рощу – и перед ними открылось картофельное поле, все в горбах, до самого горизонта. Тут и взрослому непросто бежать, а ребята запрыгали, как блохи.

И снова налетели черные туши с крестами. Раздались крики: «Разбегайтесь!», «Ложись!» – и все попадали между грядок, вжались в землю.

Тень от крыльев закрывала землю, самолеты летели низко, чуть ли не чертя по ней брюхом. Кто-то из ребят не выдерживал, вскакивал и пускался бежать – тогда самолеты плевались огнем, и дети валились, кувыркаясь.

Зоя как упала, так и провалялась на поле до ночи, вытянувшись в струнку. Лишь когда ноги начали отмерзать, решилась встать. Она не плакала, ничего не боялась, просто отупела от горя и страха. И еще ужасно хотелось есть! Зеленые ростки на горбах грядок показались знакомыми растениями, Зоя запустила пальцы в землю и откопала картошку.

Ей приходилось жевать сырую картошку, и она ей нравилась, но та картошка была вкусной, крепенькой, хрустела на зубах, а эта была вялой, горькой, в кровь обдирала рот. И все-таки, перекусив хоть так, Зоя приободрилась. Надо куда-то идти, соображала она, наверное, туда, где тепло и есть свет.

Она пошла, как ей казалось, обратно – и вскоре выяснилось, что да, свет есть. Какие-то огни блуждали среди деревьев и по полям, кто-то плакал и выл там. Зоя доверчиво отправилась туда, но вдруг остановилась, потому что испугалась, подумав, что туда, где много людей, – прилетают самолеты и засыпают тем, что разрывает людей на куски. А может, те, которые с огнями, – как раз и есть те же самые, что в самолетах?

Она пребывала в нерешительности.

Тут из-за берез показалась белая фигура, которая передвигалась не так, как обычные тети и дяди, а как-то согнувшись углом, разведя руки в стороны, шатаясь и издавая утробный, как из-под земли, стон. Страшная, она шла прямо на Зою. Девочка заверещала, как заяц, снова прыгая по грядкам, бросилась прочь…

С тех прошло… очень много времени прошло. Она точно помнила, что случилось тогда, и даже вот собственное имя всплыло в памяти.

И все-таки как случилось, что она оказалась в этой комнате с зарешеченными окнами, на койке с хрустящими простынями, на которых стояли фиолетовые штампики и можно было дни и ночи напролет рассматривать трещины на стенах?

Снова, как тогда, на поле, она прошептала без голоса чудодейственное заклинание: «Мама… мама…»

Глава 1

Апрель, тепло, время жить да радоваться. А Колька Пожарский умудрился отравиться пирогом, купленным у случайной бабки. Съездил в пятницу в управление, отвозить бумажки, а на обратном пути за каким-то лешим на вокзале угостился.

Все субботнее утро пробегал, потом слег. Сволочная бабка тухлую консерву в тесто закатала. Вот уж воскресенье на исходе, ничего не крепит, не помогает. Вызванный на подмогу Анчутка поохал, но, кроме водки с солью, ничего предложить не мог.

Пожарский с отчаяния согласился и от одного запаха ожил – но лишь для того, чтобы добежать до уборной и оккупировать ее. Смущенный Яшка дежурил у дверей, отправляя соседей в уличный гальюн, и деликатно постукивал, чтобы проверить, жив ли друг.

Пельмень увещевал:

– Оставь ты его. Пусть уж все вытравит, полегчает.

Яшка разобиделся:

– Раз такой умный, сам думай, что делать! Человек на дерьмо исходит…

Андрей сгонял в общагу, вернулся с бумажным кульком, в коем имели место быть некие ягоды, то ли черника, то ли черемуха. Крутым кипятком заварил их в бидоне и поставил у Кольки в комнате на тумбочке.

– Как остынет, то и пей потихоньку. Чай крепкий можешь хлебать и хлеб есть, только не свежий, вчерашний, а больше ничего не жри.

– Не стану, – утомленно пообещал Колька.

– Заскочим в училище, Семену Ильичу отрапортуем, – заверил Анчутка, – а ты лежи спокойно и не прыгай без большой нужды.

Колька лишь глаза закатил.

Убрались наконец народные целители, деликатно выставив у скорбного ложа имеющееся в распоряжении ведро. Беспокойный этот Анчутка, своими охами не дает спокойно умереть.

Колька принялся болеть. Ночь промучился, в понедельник полегчало, но как попробовал встать на работу – тут же лег пластом. Лежал тряпкой, пил по чуть-чуть из бидона. Слабость и урчание никуда не делись, но помогает эта то ли черника, то ли черемуха. Рези стихали, бегать стал куда реже. Правда, за то время, пока еще резвый был, так утомился, что теперь ноги не ходили. Встанет, до уборной добредет – и обратно падает на кровать.

И вот ведь засада – дома пусто, некому ни помочь, ни пожалеть. Соседки на работе, а семейство уехало отдыхать. Остался Колька брошенный.

Ну, конечно, они не нарочно. Бате в профкоме выдали путевки, и он, приехав на те выходные, торжественно объявил, чтобы собирались: все разом едут на море!

Наташка верещала, прыгая мартышкой на кровати. Мама просто обрадовалась. Еще бы. Отпуск – это же что-то такое, из производственных романов. Последний раз семейство Пожарских море видело в такие незапамятные времена, когда еще мамонты бродили по мирной довоенной земле. Потом Антонина Михайловна спохватилась и уточнила для очистки материнской совести:

– Что, и Коленька с нами?

Парень облился холодным потом и, не дожидаясь батиного ответа, начал излагать, старательно контролируя голос, чтобы ни капли тревоги не звучало:

– Нет, я никак не сумею. Не отпроситься.

– Чего вдруг? Ты ж вроде больше полугода отработал, имеешь право.

Можно было голову дать на отсечение, что отец незаметно для мамы, сугубо по-мужски, подмигнул. Колька продолжил в том же духе, солидно и по-взрослому:

– Да вот, Ильич ремонт затеял, с обновлением оборудования. Станки надо принимать, осваивать. Планы спустили, один встречный…

– Ах, станки и планы. Это да, святое дело, – и хотел Игорь Пантелеевич еще что-то добавить, но Антонина Михайловна пристыдила:

– Игорь, придержи свои колкости. На что ему пансионат, наши посиделки с кефиром? Мальчик вполне взрослый, вон, усы уже как у гуцула.

– Что?! – перепугался сын, хватаясь за верхнюю губу.

– Я говорю, что он и без нас найдет чем заняться. Ну а не найдет – здоровее будет. А вот Наташке с ее бронхами как раз погреться на песочке не мешает…

– Будут камушки да галька, – уточнил отец, – но в целом все верно излагаете, Антонина Михайловна. На кой он нам, этот Колька?

Они принялись обсуждать разного рода приятные детали – что с собой брать, что там выдадут – втроем уже, без сына и брата.

Колька был на этом сборище курортников лишним и поскакал поделиться новостями с Ольгой. Она же, открыв дверь и даже не пригласив на чай, лишь подбородок вздернула:

– И что?

Он смешался, забубнил:

– Думал, ты обрадуешься.

– Прыгаю от восторга. У тебя все? Извини, мне некогда.

И закрыла дверь перед носом. Правда, потом извинилась – была занята, «Педагогику» читала, – но Колька затаил обиду. Когда животом стал скорбен, послал прощальную весточку с друзьями, Ольга, бросив свои дурацкие книжки, немедленно раскаялась, прибежала – а он ее со скрытым злорадством дальше порога не пустил:

– Нечего, иди домой. Заразишься.

– Коля, да это не то…

– Много ты понимаешь! То – не то, не твое дело. Иди отсюда и вымой руки с мылом.

Причины, по которым все у них по-дурацки получалось, – надуманные. Видите ли, к весеннему приему в пионеры кто-то в райкоме комсомола «сюрприз» пообещал. Ольга тотчас переполошилась. Она давно себе вбила в голову, что кто-то где-то там недоволен ею как пионервожатой, что смотрят на нее косо и кто-то обязательно «приедет», «проверит».

Кто приедет, что проверит? По головам, что ли, считать будут?

Колька, поднаторевший в педагогических отчетах да набравшийся мудрости от замполита училища, давно никаких «проверяющих» не боялся. Тоже мне, контролеры! Педсоставу лучше знать, где что не в порядке. Да и в комсомол – не всех надо тащить, как в стадо, а лишь тех, кто достоин. А достоин кто? Поищи таких! Так работать надо, исправляться…

Мудрый замполит дискуссии пресекал на корню: силком загонять в ряды комсомола – это обесценить идею, за которую люди погибали. Это значит дать повод усомниться в том, что быть принятым в ряды – это огромная честь.

И, хотя после всех этих речей тот же замполит деликатно заводил беседу о том, как там Пожарский, не надумал еще, Колька (который и в самом деле себя достойным вступить в комсомол не считал) отрицательно качал головой.

И пытался Ольге втолковать:

– Всегда найдутся умники, которым ничего не нравится, и ты прежде всего. Не нравится, как работаю – расходимся красиво, и всего-то дел.

Однако Ольга, когда нервничает, глупеет – это давно ясно. И она почему-то решила, что чем больше книг по тайнам педагогики перечитает, тем скорее обретет мудрость и спасение.

Парень пытался выяснить, как количество прочитанных воспитателем книг влияет на качество мозгов в головах у воспитуемых. Ольга сначала подняла его на смех, потом пошла сыпать словечками и фамилиями, да еще с таким заносчивым выражением лица, что он только диву давался ее информированности. И более не поднимал вопрос даже в шутку.

В общем, Оля училась, «подтягивая» теорию.

А Колька лежал, смирно глядя в потолок, и думал о различных посторонних вещах. В частности, о том, как скучно болеть, и хорошо бы сейчас слопать бутербродик.

Живот тотчас взвыл.

Яшка-зараза точно подметил: «Зато сколько деньжат сэкономишь на еде». Дурень, конечно, а светлую изнанку увидеть всегда может…

Поболев на спине, перевернулся на бок, от слабости задремал – до тех пор, пока не показалось, что за стеной, у соседки, по комнате кто-то ходит. Кому бы это там быть? Колька глянул на часы – одиннадцать утра. Что за безобразие. Это ж у него живот болит, а что другие трудящиеся поделывают по месту прописки в то время, когда должны работать в поте лица? К тому же у Брусникиной. Соседка Татьяна Ивановна который год жила одна, замкнуто. Тихая, высохшая, бледная, как зимний мотылек, трудилась делопроизводителем на текстильной фабрике. Одна с самого начала войны, муж-ополченец пропал без вести, единственная дочь сгинула.

Не должно быть никого, но кто-то там шляется.

«Воры, – решил Колька, – надо пойти глянуть».

Поднявшись, он выбрался в коридор, ступая неслышно и дыша через раз. Подкравшись к двери соседки, потянул на себя ручку – не поддалась, заперта. Приподнял коврик – ключ на месте. И все-таки слышно, как раз из щели под дверью, что кто-то там еле слышно, легкими ногами, бродит. Николай поднял ключ, вставил в замок, повернул – и моментально за дверью послышался шум, стук, стекло звякнуло.

И Колька, заскочив в комнату, никого не увидел. Кинулся к окну, глянул во двор – пусто, в форточку высунувшись, глянул вверх – и там ничего, кроме верхних этажей. Никто не улепетывал ни по улице, ни по крыше подвала, что прямо под окнами. Так —лишь папиросные окурки, засохшие плевки, и вот, вылезает из подземелья, сияя голым черепом, сапожник Ромка Сахаров. Он потянулся, помахал руками на манер зарядки, закурил и поднял смазливую морду, по-котовьи жмурясь на солнце.

Колька мигом прянул от окна – не хватало еще, чтобы этот типчик его в чужой квартире увидел. Лучше осмотреться в комнате. И, занявшись этим, Колька засомневался – было ли что, то, что он слышал, или это от слабости в ушах звенело.

Вся сиротская обстановка на месте: кровать с панцирной сеткой, софа, шифоньер, этажерка. Он был тут дня два назад, когда тетя Таня попросила посмотреть – розетка греться стала. Кругом порядок, ничего не тронуто. Табуретка упала, от этого и весь шум. Может, от того, что по улице тяжело груженный самосвал проехал, когда такое случается, весь дом трясет.

Николай поднял мебель, приметив на сиденье чуть заметный меловой отпечаток ноги крошечной такой подошвы. Огляделся – у входа в комнату, на коврике, красовались домашние баретки хозяйки, крохотные, вполовину его собственной ноги.

«Наверно, камин свой драгоценный мазала», – это была страшная тайна, о любви соседки к этому никчемному, хотя и красивому сооружению. Он был сложен еще при постройке дома, и дымоход давно был заделан. Зато нетронутыми остались меловые бока и несколько рядов удивительных изразцов: на белых плитках лазурью наведены картинки и надписи с ятями. То рука, вылезающая из тучи, держит весы, на которые из мешка сыплются какие-то штуки, то грустная змея свешивается с засохшего дерева, а на хвосте – бирка, как от лекарства «С тобою засыхаю». Красивые картинки, Колька с детства любил их рассматривать.

И тетя Таня дорожила своим единственным богатством, аккуратно белила, где можно было, минимум дважды в год, – под Новый год и на Пасху. Видимо, недавно и закончила, поскольку и на табуретке, и на полу свежая меловая пыль.

Колька вернулся к окну, осмотрел раму – ничего не сломано, не вскрыто, а что форточка открыта, так по теплому времени во всем доме их никто не закрывает, разве на ночь, когда становится свежо. Занавески на окне обычные, герань в горшке цветет. Стол тут же, рядом, на нем чернильница с пером, блокнот. Серо-черная настольная лампа, треснутая, перехваченная хомутиком, на абажур наброшена вышитая салфетка.

И еще на столе у некурящей Брусникиной лежал портсигар. Колька раньше его не видел, да и не имел обыкновения глазеть на чужие вещи, но уж больно он был красивый, руки сами потянулись взять и осмотреть.

Что за крышечка! Чистый перламутр, а по нему пущены белые и стеклистые узоры, точь-в-точь как иней на поверхности окна зимой – так натурально сделано, что даже пальцы начали стыть. По краю пущена серебряная кайма, а в нее вделаны крохотные перламутровые камушки, похожие на жемчужины, такие бусы были у мамы.

Колька, проведя пальцами по всей каемке, нащупал чуть приметную кнопку, и створки с щелчком раскрылись. Оказалось, что этот портсигар и внутри – загляденье! Внутренность половинок отделана так, будто они затянуты нежно-голубым бархатом. Колька даже потрогал – нет, не ткань, а тоже эмаль. Вот это работа!

Портсигар был искусно переделан под рамку для фотографий: с левой половины в эмаль вправлено фото улыбающегося мужчины в форме, с правой – угрюмая, смотрящая исподлобья девчонка лет четырех-пяти, обнимавшая плюшевого медведя.

С трудом, но можно было вспомнить, что тыщу лет тому назад – до войны то есть – Татьяна Ивановна Брусникина была не тощей седой молью, а бодрой хохотушкой чуть за тридцать, женой вот этого, который слева, замечательного дядьки – военфельдшера. И тогда у них в самом деле имелась такая дочка, которая справа, крошечная, сероглазая, угрюмая. Толстая, как подушка.

В памяти всплыл давным-давно подслушанный разговор о том, что маленькая Брусникина находилась в эшелоне с ребятами из санатория «Медсантруд», который фрицы разбомбили под Калинином в июле сорок первого. Про эту историю в газетах не сообщали, а сплетничали, вытаращив глаза, со слезами.

Про гибель дочки папа не узнал, поскольку уже пропал без вести. Говорили, что Татьяна Ивановна металась по области и окрестностям, пытаясь найти следы дочери, но чем дело закончилось – Колька тогда по причине детского эгоизма не интересовался, своих дел и бед было по горло. Мать с теткой Татьяной лили слезы да друг друга утешали, а потом маманя начинала его тискать особенно упорно, точно убеждаясь, что он тут, никуда не делся.

«Зоя ее звали», – вдруг вспомнил Колька.

Фото отца было новым, ярким, а портрет девочки – напротив, видавший виды, потертый, потрескавшийся. Понятно, что поболталась карточка в тех поисках по карманам, по рукам, а теперь бережно хранится, как единственная память о дочери.

Стало неловко – пялишься, точно на чужую могилу. К тому же Колька спохватился. Ввалился медведем на чужую жилплощадь, вещи хапает. Вот если нагрянет сейчас тетя Таня, скажем, пообедать, – что подумает? Он закрыл «портсигар», положил на место и поспешил убраться, заперев дверь и положив ключ под половичок.

Снова улегся хворать.

* * *

Сапожник Рома Сахаров по кличке Цукер повел ухом, искоса зыркнул вверх – и, убедившись, что ничья морда из окна более не торчит, спустился в свой подвал. Там у верстака, чинно сложив руки на коленках, сидел худой парнишка: штаны на сто размеров больше, в пиджак двое влезут, шея тощая, длинная, торчит палкой из ворота, огромная кепка надвинута на глаза.

– Чисто, – сообщил ему Рома.

– Благодарствуйте, – пробасил тот.

– Шамать хочешь?

– Что?

– Есть, говорю.

– Нет. Водички бы.

– Так что сидишь, как кутафья в тесном месте? Графин перед тобой.

Пацан потянулся за посудой, вытащил пробку – лафит, Цукер вдруг перехватил его ладошку.

– Но! – мальчишка одернул руку.

– Не разбей, хрустальный, – предостерег Сахаров, вынимая у него из пальцев пробку, – да ты пей, пей, только картуз сними.

Гость повиновался, снял со стриженой темной головы свою огромную кепку. Цукер, подняв брови, хмыкнул и отвернулся. Пока пацан пил, хозяин сбегал наверх, высунув нос, убедился, что во дворе никого, и щелкнул пальцами:

– Сюда мухой.

Пацаненок повиновался. Выставляя его за дверь, Рома сунул в руки газетный сверток.

– Это чего?

– Хлам, ботинки старые, – объяснил сапожник, – пронесешь, потом выкинешь. Спросят, где был, так и скажешь – в починку баретки носил, понял?

– Ясное дело.

– И помни – воровать грешно, особенно средь бела дня. Не советую другим разом хромать на такое, не выяснив обстановки. Делай ноги и поминай папу Рому.

Пацан кивнул и вразвалочку пошел прочь. Отойдя довольно далеко, со злобой зашвырнул сверток в кусты, сплюнул. Черт, коту под хвост все дело, которое представлялось простеньким. Придется идти по длинному, извилистому и, главное, долгому пути.

Глава 2

То ли черника это была, то ли черемуха, а все-таки рвать и метать перестало. Правда, к вечеру стало совсем худо: знобило, в голове мутилось, перед глазами пелена и все двоилось. Колька, сипя, глянул на себя в зеркало и чуть заикой не стал: иссиня-бледный, одно веко не поднимается и даже будто бы глаза в кучу.

Когда Анчутка с Пельменем после работы зашли его проведать, то тотчас потащили в больничку. Там дежурная врач, новенькая, незнакомая, ужаснулась:

– И давно это с вами?

– С субботы.

– С ума сошли, молодой человек? Острое отравление, а он дома торчит.

Ну и переполох она подняла! Тотчас мыть, переодевать, укладывать. Колька с наслаждением отключился, но счастье было недолгим: снова начало рвать, нести, и весь медсостав, переполошившись, стал по очереди промывать, массировать, продувать кислородом и делать уколы.

Потом резко все прекратилось, и потекла новая, чистая, безгрешная жизнь, наполненная светом и радостью. Мамины подружки нянчились с ним, подтрунивая: вот, стоило родительнице уехать, так дитя тотчас тянет в рот всякого рода гадости. Колька, окончательно придя в себя, стрельнул у соседа папироску и попытался втихаря подымить, но одна из медсестер тотчас пригрозила, что сейчас отобьет на курорт телеграмму.

– Не надо, – взмолился он и клятвенно пообещал, что больше никогда курить не будет.

– Насчет никогда – это ты с мамой разберешься. А пока тут – соблюдай режим.

– А долго мне еще… тут?

– Врача спроси сколько.

Вообще, как Колька заметил, чем ты старше, тем меньше интереса тебя в больнице держать – так и тут получилось. Добрая врачиха тетя Маша, мамина знакомая, посмеялась:

– Если уж очень торопишься, выписать могу хоть завтра. Или все-таки еще поболеешь? Какой смысл на выходные глядя выписываться. Погуляешь до понедельника.

– Да нет, надо мне…

– Ну, больничный я еще на три дня выдам. Положено – болей.

Да он бы с удовольствием, если бы Ольга хотя бы пришла под окнами постоять – он бы полежал хоть месяц. Чем плохо – на чистых простынях да на всем готовом. Но надо выписываться: во-первых, на работе наверняка зашиваются, каждый человек на счету, во-вторых, никакой Ольги под окнами нет и, похоже, не предвидится. Она, должно быть, и не знает, что он в больнице. А может, разобиделась, что ее в комнату не пустили – с нее станется.

В общем, Колька решительно потребовал:

– Выписывайте.

До одиннадцати часов ожидал, когда ему выпишут больничный и прочие документы, болтая с дежурной. Она поведала множество страшных историй о ботулизме, – после чего Колька понял, как неимоверно ему повезло, – а еще о том, что как раз после его поступления в медучреждение и соседка его, Брусникина, тоже угодила в больницу.

– Надо же, как бывает. А с ней что?

– Сердце и давление. Ничего, на радостях долго не болеют, – начала было дежурная, но тут ее позвали, и, не закончив рассказ, она сунула парню в руки бумаги и унеслась.

Колька, прислушавшись к ощущениям, решил все-таки наведаться в училище – однако там его ждали лишь закрытая дверь и один-единственный дворник.

– Ты, Пожарский, что тут забыл?

– Работать пришел, – весело ответил Колька.

– Шагай, шагай обратно.

– За что караешь, дядь Вась? Просвети.

– На сегодня Семен Ильич всем вольную выдал, отпустил педсостав погулять. Они там с завхозом что-то крутоватенько нахимичили, такой забористой химией стены протравили, что не только грибок да плесень, кирпич плавится.

– Тогда до завтра, что ли?

– А это не скажу, может, что и до понедельника. Потому как во вторник были товарищи из дезстанции, тараканов пересчитали и предписали прекратить существование тараканов. Вот завстоловкой и будет прекращать.

«Если будут устраивать кирдык насекомым, то еще дня три дышать будет нечем», – сообразил Николай и попрощался с училищем до понедельника.

Вот это фартануло! И больничный, и выходные – прямо отпуск! Он сначала обрадовался, но тотчас сник. «А что толку? Делать-то все равно нечего, куда себя девать?» Но возникла и бунтарская мысль: «Черт подери, что за белиберда-то вообще? Послать все к черту и свалить на рыбалку!»

Ведь сплошные неприятности и ни одной радости! Давно уж не ходили не то что в кино, в центр не выбирались, даже по парку не гуляли! Если одна-единственная Ольга Гладкова озверела и одичала, то он-то при чем?

Колька, истомившись духовно, давно уж втайне мечтал о покое и уединении, то есть о рыбалке. Вот уж который год без выходных! То есть, как и всем трудящимся, предоставляют их, но он по давно приобретенной привычке полагал себя занятым. Как только выходной – и Ольге обязательно понадобится что-то приколотить, передвинуть, снова черный день календаря. Но если раньше после труда его ожидала заслуженная награда, то теперь ничего, кроме недовольных мин и фырканья.

Вот уже не за горами 22 апреля, и Оля становится все более и более невыносимой. Теперь она с чего-то взяла, что списки на прием в пионеры школы будут в райкоме изучать – вот обещанный «сюрприз». Как будто других дел у них нет, – есть, это любой разумный человек понимает. Но Ольга с упрямством отчаяния донимает ребят, проводит бесконечные сборы, на классных часах треплется, утомляя людей, устраивает субботники по уборке линейки – и неважно, что на дворе другой день недели. Дома тоже покою нет, все штудирует педагогические поэмы. Домашних застращала до того, что они, придя домой, шмыгают, как мыши, через гостиную к себе в комнату и сидят, притаившись.

Зайти бы после выздоровления чаю попить, перекусить чего. Но Колька как представил… и чай-то у нее – веник, заваренный неоднократно, с поганой керосиновой пленкой на поверхности. И стол наверняка завален учебниками, бумажками, карандашами и прочим хламом, от которого в глазах рябит и зубы сводит. Ну и, конечно, Ольга с поджатыми губами и мученическим выражением на лице будет изображать терпение и снисхождение, выслушивая его рассказы, поглядывая на часы и намеками разной степени прозрачности выпроваживая из дому.

В баню такие чаепития.

Он уже давно не заваливался к ней, не предупредив о визите, и предпочитал молчать. Напомнил как-то о том, что любимая – светлая голова, умница, столько лет учится, трудится в библиотеке, – наверное, что-то да осело в голове. И что не так сказал, ничего – но получил нагоняй. Выяснилось, что он есть эгоист, вахлак, лапотник, осиновый пень и даже телепень (этого Колька недопонял, но на всякий случай обиделся). Возникло четкое осознание того, что надо ее оставить в покое. Обождать. Пусть пройдет это 22 апреля, а там видно будет, она или придет в себя и поумнеет, или слетит со своего глупого поста и пойдет себе… ну хотя бы к Верке на фабрику.

А что? Тогда и времени не станет умствовать, займется настоящим делом, а не будет давить из себя Макаренко. Все равно ни черта у нее не выходит, никто с ней не считается и всерьез не воспринимает.

Ну это ладно. Только ведь прямо сейчас на дворе благодать да теплынь, и птички щебечут. Может, все-таки упрямая, заучившаяся, любимая Оля хотя бы с ним в кино сходит? Надо обдумать, как бы половчее ее убедить – а для этого прилечь и отдохнуть.

Видать, не до конца Колька в себя пришел – вроде никуда не торопился, не бегал, а все равно слабость накатила и спать потянуло. Ну а что, почему бы не соснуть, рассудил он и завалился на диван.

И вновь проснулся от шума в соседской комнате. Только теперь это был иного рода гвалт: что-то двигали, роняли, шуршали и даже приглушенно скандалили.

«Нет, ну они там серьезно?!» Вот что за засада! Если б надо было вскакивать на работу в шесть утра, то даже если бы вокруг койки кто плясал, стуча в кастрюлю да в кованых сапогах, – не проснулся бы, разве прикрыл бы голову подушкой. А теперь, когда законный больничный и можно дрыхнуть хоть до вечера, – соседка такую свинью подложила! Спугнула сладкий дневной сон.

– Зараза криворукая, – бурчал Пожарский, тыча кулачищем ни в чем не повинную подушку. Была еще надежда снова задать храповицкого, только ж лег!

Но тут в голову забрела бодрая, бдительная мысль: тетя Таня же в больнице!

«Может, вернулась раньше? Да нет, быть не может, меня столько не выпускали, а ее с давлением тем более. Кому бы там быть в… а между прочим, сколько натикало? Мать честная, уж три часа».

Колька потащился смотреть, что там на этот раз. Теперь дверь в комнату Брусникиной была полуоткрыта, но он все равно стукнул пару раз. Появилась из комнаты неведомая девчонка лет двенадцати. Вышла в коридор, дверь за собой закрыла и смотрит. Смешная! Тощая, как курья нога, вся затянутая в черное, – это по такому-то паруну да жарыни.

Смотрит исподлобья, мордашка белая, точно солнца вообще не видела, брови темные, вздернутые, ресницы длинные, пушистые, глаза серые. На стриженой голове платок. Больно мелкая, ростом чуть больше собаки, и смотрит снизу вверх, точь-в-точь как осторожная дворняжка на улице. И так же ногами перебирает, переступая крошечными ножками.

Колька, разумеется, не разоржался, что было бы некрасиво, только спросил:

– Ты еще кто?

– Кто. Зоя. Желаю здравствовать.

– И тебе не болеть. Ты кто такая, откуда тут взялась?

– Взялась? Зоя я.

– Понял, что Зоя. Что делаешь в чужой комнате?

– Комнате… не чужая ничего. Зоя я. Брусникина.

– А, так это ты там вещи роняешь?

– Роняю. Я полы мою, убираюсь… – она вдруг как будто что-то сообразила, – а тут пришли дымоход проверять.

«Что ж она, как эхо, и точно по голове стукнутая?» – подумал Колька и вдруг до него дошло:

– Погоди, как это – Зоя?! С чего вдруг Брусникина? Серьезно ты, что ли?

Та надулась, начиная сердиться на тугодумие Кольки, но, не забыв поддакнуть, подтвердила, что да, она Зоя и Брусникина.

– Быть не может. Вот это кино. А ну покажись, покажись, – Колька, ухватив за плечи, повертел соседку туда-сюда, разглядывая, – стало быть, ты не того…

И, конечно, прикусил язык.

– Зойка, значит. Жива. Это хорошо! Меня-то помнишь?

– Помнишь? Нет.

Вновь осекся: чего лезешь к девчонке? Кто ее знает? Может, и в самом деле контуженная или иным образом пострадавшая. Вон какая странненькая. Представившись, Колька спросил:

– Мама где?

– Где, в больнице. Я приехала, мама обрадовалась и плакала так, что у нее сердце заболело.

Колька вспомнил, как медсестра начала рассказывать эту историю.

– Да, вот уж обрадовалась. Не переживай, от радости не умирают.

– Умирают. А я не… я вот спросить хочу.

– Спрашивай.

– Спрашиваю. Вы подписываться по-взрослому умеете?

Колька удивился:

– Понятно, умею.

– Умеете – акт подпишите.

При упоминании официального документа он по привычке дернулся, насторожился и, признаться, запаниковал.

– Что подписать?

– Подписать. Тут пришли, – начала она, подбирая слова, – а я не знаю.

– Погоди-ка, – отодвинув соседку и отворив дверь, Колька вошел в комнату.

Недавно он тут был, и уже было чисто. Теперь царила просто больничная стерильность. Стекла такие отмытые, точно нет их вовсе, и вроде бы исторический камин заново побелен, изразцы сияют и обведены синькой.

Как раз у камина стоял с умным видом гражданин с рулеткой, что-то поочередно мерил и записывал. Потом подергал заслонку дымохода, она заскрежетала, посыпалась ржавая пыль на вымытый пол.

Потом, не обратив на Кольку никакого внимания, он сел к столу. И сделал-то шагов пять, но Пожарский чуть не взвыл: скрип от его туфелек шел такой, что зубы все разом заболели!

А тот ничего, пишет. Осилив пол-листа, гражданин соизволил поднять голову и приметить Николая:

– Вот и взрослые, наконец, – вежливо встал и снова (что за черт!) пошел навстречу, протягивая руку. – Простите за беспокойство, товарищ, нужна ваша помощь в оформлении…

Он что-то толковал про надзор, камин, регулярную прочистку дымохода, а Колька был готов любое беспокойство простить, лишь бы он больше не двигался с места.

– Само собой, само собой, где тут расписаться?

На работе его часто сдергивали с занятий, чтобы «составить комиссию», то есть подмахнуть бумажку-другую. К тому же тут дело житейское, не протокол же, не что-то уголовное, так что можно подписать. Акт так акт.

«Ну и почерк, как у врача. Так… “Акт обследования дымохода”, “удовлетворительное состояние подтверждаю”… “Комиссия в составе” – а, наверное, вот тут».

– Верно, здесь, – указал гражданин пальцем толстеньким, коротким, что твоя сосиска.

Кольку передернуло: ну дает. Туфельки со скрипом, палец с гайкой! И руки-то рабочие, вон, подсохшие мозоли, пара пальцев перетянута изолентой, ногти под корень обрезаны. Тем более к чему на таких клешнях толстая, дутая, дурацкая штука. Ладно бы обручальное кольцо, а то черт знает какое. Фигура-то какая, представительная, упитанная, и редкие волосы намного длиннее, чем следует. Сплошная пухлость и нарядность.

Поставив подпись там, куда ткнул палец-сосиска, Колька все-таки заметил:

– Инспекции, товарищ, надо проводить, когда взрослые в наличии.

– Я согласен, – подхватил гражданин, – мы и договаривались заранее. Кто ж знал, что ее преподобная мамаша прихворнет. У нас нет возможности по сто раз по одному и тому же адресу приходить.

Колька поспешил откланяться и вернулся в свою обитель.

То ли оттого, что от жуткого скрипа стало кисло во рту, то ли потому, что нормально так и не ел с больницы, – понял, как ужасно проголодался. Колька приготовил все для того, чтобы разговеться после вынужденного поста: намазал толстым слоем масла кусман свежего хлеба, потом еще, пользуясь тем, что мама этого не увидит, от души навалил поверх повидла. Расположился за столом и принялся трапезничать.

«Чего только в мире не бывает! – философствовал он, бодро работая челюстями. – Генералы – летчики – разведчики, самые бывалые сгинули, а тут крошечная девчонка, недоумок, соплей перешибешь, раз – и появилась, нашлась. Самостоятельная какая. Хозяйничает, убирается, даже вот проверки пускает. Никак закончили?»

По коридору к выходу проскрипели ботинки, хлопнула общая дверь. И почти тотчас в комнату постучали.

Это была снова Зоя. Глядя исподлобья, спросила, нет ли зеленки.

– Чего ж нет, есть, – Колька достал пузырек и марлю, – тебе помочь?

– Помочь, – разрешила она, протягивая ладошку. На ней две глубокие, параллельно идущие царапины. О плитку, надо думать, задела.

Потом девчонка попросила взаймы рафинаду. Так и сказала: не сахарку, не кулек, а «рафинаду»!

«Недоумок недоумком, а своего-то не упустит!» – Колька потянулся за сахарницей, сыпанул щедро в кулек из газеты.

– Благодарствуйте, – чинно произнесла она, – вернем.

– Да незачем.

– Незачем… нет, ну ежели вам полы или окна помыть, то я тут буду.

И ушла в комнату. Колька же, глянув на часы, заторопился. Решил на этот раз привлечь на помощь культуру: в фабричный ДК завезли новую картину с Кадочниковым, а он Ольге по душе. Нужно прямо сейчас, в рабочее время, сгонять за билетами, а то потом может их и не быть. Ну а далее нанести визит во дворец сказочной принцессы и самым благородным образом пригласить ее в кино.

Главное – следить за языком, чтобы она из-за какого-нибудь слова не превратилась в ведьму.

…Оказалось, что для печальной метаморфозы иной раз и слов не надо. Колька пришел с билетами, а Гладкова – воплощенная дисциплина, непреклонность, прямая как палка, со втянутыми щеками, – заявила, что никуда развлекаться не пойдет.

Что за черт, она даже не заметила, что не виделись несколько дней? Знать бы, что у нее не прошло желание переть в дурь, не стал бы и тратиться на билеты. Нашел бы, куда применить, вот, отличную леску в культтовары привезли…

– Ты то есть опять за свое? – обреченно уточнил Пожарский.

Ольга немедленно полыхнула:

– Что значит – опять?! У меня дела, понимаешь? Де-ла! – И она закрыла дверь.

Честное слово, знал бы он имя гадюки, которая Ольге «сюрприз» пообещала, – голову бы оторвал. Да и сама она хороша: может же толком сказать, чем помочь?! Витька Маслов снова на толкучке папиросами торгует? Санька Приходько по сезону дачникам толкает голубиный помет? Тоже трагедия! Поговорить с ними по-мужски, и все дела… Однако отмашки не было, а просто так к парням вязаться западло.

…Так, ну а теперь о главном: что делать с билетами? Топтаться у кассы он, понятно, не станет, не спекулянт, а вот если кому предложить? «Мысль. Анчутке со Светкой – эти-то всегда за любой кипеж, главное, чтобы даром».

Сейчас в культтовары, за леской, а на обратной дороге сделать крюк и подскочить к ним на «дачу».

* * *

Кто-то, войдя в подвал сапожника, закрыл за собой дверь и задвинул засов. Цукер поднял глаза от обуви, которую подбивал.

«Кто это там такой самостоятельный?» – подумал он и, не стерпев, сморщился. Ужасно скрипели у гостя башмаки, прямо искры из глаз. Однако вставленный в них «клиэнт» вызывал самые приятные чувства. Опытный Рома почти с первого взгляда определял, кто перед ним – «чудак» безденежный или «клиэнт», с которым стоит повозиться. Спускался, судя по фигуре, именно этот последний. Правда, когда он окончательно прибыл в мастерскую и Рома разглядел его лицо, то радость испарилась.

– Наше вам с кисточкой.

«Клиэнт» вроде бы не сразу его узнал, удивился:

– Цукер! Вот так-так. Ты что тут делаешь?

Рома разогнул спину, потянулся, назидательно поведал:

– Тю, дяденька. Как говорил мне товарищ Маркс за рюмкой немецкого чаю: аще не хочешь работать, так и не ешь. А я шамать люблю, чтоб до пота. Вот и тружусь в свободное от работы время. А ты что подгреб или должок принес?

– Получишь у Пушкина, шулер. Я тебе сразу сказал, могу повторить.

– Зачем так кипятиться? – укорил сапожник. – Нет так нет, не ссориться же по таким пустяковым деньгам двум порядочным людям. Так откуда же ты такой? Откуда ты такой, ай-ай-ай, такой лапсердак перемазал, и все мелом! Хату белил аль печку?

Гражданин попытался заглянуть себе за спину:

– Неужели? Что, сильно?

– Не крутись так старательно, не на работе. Ай-ай, с таким сукном так обращаться…

И, причитая, Цукер взял чистую щетку, принялся старательно счищать пыль с пиджака, брюк, со спины, с боков мужчины, при этом ворочал крупного гражданина свободно, как портновский болван.

– Новый костюм, хоть на свадьбу. Только подклад подбить. Желаешь, дам адрес портного, сделает конфету?

– Не угодишь на тебя, то лапсердак в мелу, теперь подклад ветхий. Вполне сносный.

– Дыра на дыре, а сверху волдырь. Ну как скажете. – Сахаров, завершая процесс очищения, чуть встряхнул полы, любуясь своей работой. – А вот теперь совершенно распрекрасно. Рассказывай теперь, что где у нас с тобой не в порядке по сапожной части.

– Да вот, мастер, туфли уж больно распелись, ходить прям невозможно. Поправь, по старому знакомству.

– Легко. Хорошую смазку имею. Только, Гарик, ей же сохнуть надо.

– Долго ли?

– Сутки как минимум.

– Нету времени, Цукер.

– Ну раз на ноге чиним, то только без гарантий. Снимай, я посмотрю. Вот как раз сиденье по тебе.

– Спасибо тебе, добрый человек, – Гарик извлек платок, тонкий, с вышитыми буковками, промокая шею и распарившееся лицо, грузно опустился на указанный хозяином табурет.

– Умаялся я сегодня, – пожаловался он, – аж мальчики кровавые в глазах.

– Все полнеешь.

– Что делать! Совесть у меня чистая, а нрав добрый. Дай-ка ложечку.

– Не припасено, – тощий Цукер легко опустился на колени:

– Помогу себе, а то удар хватит.

Так и получилось. Однако удар обрушился на его собственный затылок. Осыпанный хрустальными осколками разлетевшегося графина, Рома обмяк на полу. Гарик, точно и не жаловался на жизнь, без труда встал, для верности наподдал еще носком по темени.

Он оглядел помещение, приблизился к верстаку, некоторое время рассматривал сапожные ножи, в идеальном порядке расположенные на специальной подставке, выбрал один, взвесил на руке, вернулся к лежащему, прицелился.

«Для верности… это просто, как курице голову отрезать…»

Однако сверху сначала постучали, потом начали грохотать в дверь. Было слышно, как две какие-то тетки возмущались: «Безобразие!», «Сколько он жрет в себе! Пять обедов за час!», «Гнать его с подвала!». Какая-то женщина, подойдя, начала увещевать: мол, ничего страшного, просто выскочил сапожник за сигаретами, сейчас подойдет.

– Присаживайтесь, вот как раз скамейка.

Гарик, затаив дыхание, прислушивался. Повезло, не ломятся, речи миротворицы подействовали, скандальные бабы затопали, удаляясь.

Вроде бы все стихло. Он быстро промокнул лоб, шею, тем же платком протер рукоятку и, держа нож сквозь ткань, поставил его на место. Гарику хотелось основательно тут пошарить, ведь ему было известно, что этот шулер – скотина зажиточная. Ни один вагон на запасных путях Трех вокзалов не проходил мимо него, и, если было что стибрить, – тибрил. Говорят, он и скупкой не брезговал.

Перевернуть бы все тут, но время, время… И так чудом отскочил, теперь надо валить, пока снова кого не принесло. Замирая после каждого скрипа, Гарик пошел вверх по лестнице. Некоторое время постоял, прислушиваясь к тому, что творится за дверью, убедился, что тихо, осторожно отодвинул засов. И, никого не увидев, выбрался наружу.

Глава 3

Анчутка и Светка назвали «дачей» укромное место у железнодорожной насыпи, рядом с ручьем, который стекал в пруд у вала. Яшка обтесал бревно, сложил из битого кирпича и гравия очаг, даже зачем-то вырыл яму под ледник и скрыл ее, чтобы случайный прохожий не нашел. Хранить там было нечего и не от кого.

Хотя неподалеку и платформа, и дома, и дачный поселок летчиков, и дорога, по которой население района курсировало на станцию и обратно, – и все равно как будто ни души. Разве что обходчики по путям пройдут, но строго в определенное время, и легко не попасться им на глаза. Казарму железнодорожников на той стороне путей снесли, площадку разровняли и на этом пока успокоились. Если и будут что-то строить, то не скоро.

Поляну скрывали заросли густейшего ивняка, который теперь сплошной зеленой стеной огораживал ее от всего мира. Не хуже, чем заборы в «Летчике-испытателе», к тому же починять и красить не надо. Особенно хорошо на «даче» как раз сейчас, по ранней весне, когда уже можно вылезти из толстой одежды и, с наслаждением ёжась от вечерней свежести, разжечь костер и отогреваться, печь картошку или поджаривать на палочке хлеб.

Хочешь – смотри на огонь, желаешь – задирай голову и любуйся на небо. Оно тут, как купол в цирке, переливается сиреневым и малиновым цветами. Надоело и это – закрой глаза и слушай, как журчит ручеек, спеша из-под железнодорожного моста в зацветающий круглый пруд, а в нем уже распеваются лягушки. Приелась и эта песня – уложи на пути воды несколько камушков и слушай новую.

Спустился вечер на окраину. Пахнет свежестью от ивняка, нагревшийся за день гравий на железнодорожной насыпи благоухает креозотом, курится Яшкина папироска, смешиваясь с дымом от костра, – и все это собирается в удивительное, голову кружащее облако.

Потому и «дача» – ты в городе, а все равно как будто и нет, тихо, пусто, и воздух прозрачный, свежий, и искры от костра порхают мотыльками. И вы как бы вместе далеко-далеко от суеты, обыденных и потому надоевших дел, от знакомых и порядком опостылевших лиц.

Светка аж поежилась от удовольствия. Анчутка немедленно решил, что она от холода, и накинул ей тужурку на плечи, ну и приобнял.

– Зачем? Тепло же, – пробормотала девчонка, а сама привалилась к плечу парня.

Поскольку они сидели бок о бок на бревне, то не было никакой необходимости в дополнительном сугреве. Но не упускать же повод обнять эту недотрогу, как бы невзначай, пусть и на время. Светка не возражала, только смущалась и прятала глаза.

Уютно было и молчать вот так, глядя то на потрескивающий костерок, то в сторону железнодорожных путей, блестящих под нарождающейся луной. Заросли ивняка идут сперва густо, а потом расходятся и образуют рамку, в которой очень хорошо виднелись и рельсы, и кусок насыпи, и проезжающие составы. Смотри на них и любуйся. Как в кино. Показывают на «экране» всегда одно и то же: рельсы, сияющие то под лунным, то под солнечным светом, бесконечные, в обе стороны, как бы манящие бросить все и уйти по ним за горизонт. В назначенное время начинается сеанс: подрагивает земля, прыгают блики на металле, картинка приходит в движение – это приближается поезд. То переваливается отдувающийся, важный грузовой состав, то с ревом и гулом летит стремительная электричка, за которой еще некоторое время торопится поспеть звук. Потом смолкает все, и какое-то время аж звенит в ушах от тишины. И снова начинают перекрикиваться пичуги, журчать ручей, вопить лягушки.

Бесхитростное кино, зато бесплатное – красота, да и только.

Понятно, Светка и не прочь настоящее посмотреть, но не всегда есть на что. Яшка никак не научится жить на одну зарплату, а играть, воровать и, что самое дурное, врать ему теперь строго запрещено.

Девчонка только-только закончила жаловаться на то, как утомилась, вымывая шкаф, в котором, зараза такая, угнездилась моль. Яшка поведал про чудодейственную крымскую лаванду, которая этой заразе аппетит отбивает насмерть.

Светка восхитилась:

– Ух ты! А где ж найти такую?

– Лаванду-то? В Крыму.

– Э-э-эх, – сокрушенно вздохнула Светка и замолчала, вороша в костре палочкой. Вдруг она запустила в небо целый фонтан веселых искорок и поинтересовалась, как далеко этот самый Крым.

– Да не особо. Дня два-три, если повезет и с поезда не сгонят.

– Ага… а можно прямо сейчас поехать? Как считаешь?

Анчутка удивился. Обычно, как только теплело, такого рода мысли появлялись у него. С чего бы подобную песнь завела Светка, тишайшая и милейшая? Это ж домоседка из домоседок. Яшка забыл, когда в последний раз ее удавалось вытащить погулять так, чтобы за ними не плелся зевающий, ноющий, канючащий карапуз, не надо было «по дороге» заскочить к черту на куличики за солью, уксусом, булкой – для семейства, для соседей и той бабульки, имя которой Светка не знает, но спросить неудобно.

Она вечно обо всех на свете хлопочет, такая вся из себя милая-премилая, безотказная, заботливая, всегда готовая всем прийти на помощь. Трезвомыслящий Яшка не восторгался этой чертой Светки и недоумевал: зачем, во-первых, ей это надо, во-вторых, не устала ли она от этого? Спрашивать не решался, чтобы не обидеть, – и вот на тебе, само всплыло. Значит, надоело, иначе с чего это вдруг разговор завела о том, чтобы махнуть за горизонт.

У Анчутки перед глазами волшебным ковром развернулась самая радужная картина сытой, безмятежной жизни где-нибудь на берегу теплого моря, даже – чем черт не шутит – под собственным виноградником. Яшка аж ручки потер. Между прочим, почему бы и нет?

«Стоп, стоп, не гони волну, – приказал он сам себе, – не спугнуть бы… Она ж как бурый кролик – чуть что не так ляпнешь, и под куст».

Сохраняя ласковый и чуть насмешливый тон, Анчутка спросил:

– Куда же ты, к примеру, хочешь отправиться?

Она наконец бросила палочку и, устраиваясь поудобнее, пригорюнилась:

– Откуда ж мне знать…

– Ну например?

– Так что я в жизни-то не видала? – нараспев, по-бабьи протянула Светка, но тут же с нездоровым восторгом добавила: – О, я знаешь, что слышала?

Анчутка признался, что нет.

– Сейчас люди нужны на лесозаготовках! Всех берут, и даже без паспортов. Красота! Представляешь? – Она принялась показывать руками: – Туда – тайга, сюда – тайга! Без конца и края, и снега, снега, снега!

Яшку передернуло. Вроде только что про Крым разговор был.

– Да ну! Ты что! Стужа, волки да медведи, до ветру не выйдешь – отморозишься весь. То ли дело – к морю?

Наверное, за компанию, но он воодушевился. Анчутке представилось, что всякие деньги, билеты, барахло и обувь – ерунда, дело наживное. Главное – решиться, захотеть, а дальше – по щучьему велению сложится так, как мечтается.

Вот прямо сейчас они деловито встают с бревна, он отправляется на фабрику, оставляет Пельменю заявление об уходе – черт с ними, выходным пособием и трудовой книжкой. Отрясает с ботинок общажную пыль, бросает опостылевшую работу с вредной начальницей, щелканьем секундомера, кипами глупых бумажек, которые надо заполнять – обязательно разборчиво и без ошибок! И столовку эту с вечными щами, россыпью подсохшего хлеба.

Вот только жаль Пельмень не поедет. А без Андрюхи будет трудно. Он друг верный, надежный, как часы, столько с ним вместе пережито, горя хапнуто, брат, единственный близкий человек.

Однако воспоминание об Андрюхе, которое обычно пресекало всякие мечтания о странствиях, на этот раз не сработало. Анчутка мятежно решил: «Да и пес с ним! Нравится – пусть остается лаптем щи хлебать!» Стал он такой правильный, как треугольник, от его речей нафталиновых моль дохнет и без лаванды.

Светка втихую заскочит, соберет пожитки, пока тетка Анна бегает скандалить и сплетничать по соседкам. Да там и собирать нечего, небось и на узелок не скопила за все это время. Может, записку какую оставит. Бросит к чертям свинячим и опостылевшую общественно полезную жизнь, и сварливую названую мамку, и Саньку, психованного брата, и все эти вечные хлопоты с посторонней мелкотней!

Уж так вдохновился Яшка картинами безоблачной жизни, что даже, отпустив Светку, кувырнулся назад, спиной на нарождающуюся травку, пузом кверху, уставил глаза в небо, на котором ни звездочки не видно. Нет, там, южнее, оно куда красивее. И сказал решительно:

– Значит, так: едем туда, где потеплее. А если желаешь далеко-далеко, то как раз в Крым.

Хозяйственная девчонка тотчас спросила:

– Жить где будем?

Об этом он не подумал. Признаться, он и сам предпочитает, чтобы пятки были в тепле и ниоткуда не дуло. Не тот возраст у него, чтобы вновь по развалинам да подвалам шариться. Однако теперь он чувствовал редкое воодушевление и прилив сил, как будто полны карманы у него столяров-плотников и прочего строительного люда и жилье можно творить из ничего.

– А будем жить мы с тобой прямо на берегу! – И для убедительности начал руками и ногами показывать разного рода заманчивые фигуры: – Представь себе: вот тут – он провел черту чуть подальше собственного ботинка – у нас море.

– И рыба, – потребовала Светка.

Он одобрил:

– Обязательно. Косяками.

– И крабы.

– И они тоже. Смешные, боком ползают. Я тебе самого толстого поймаю.

– Давай дальше.

– Там, сзади, – он указал большим пальцем за плечо, – сплошные скалы, белые, сосны высоченные, а под ними ягод-грибов видимо-невидимо.

– Идет.

Яшка продолжал, ощущая прилив вдохновения:

– Вот тут, – провел он рукой чуть поодаль от костра, где земля показалась пожирнее, – раскопаем огород, насадим картошки и луку.

– Морковки надо обязательно, – вставила девчонка.

– Это зачем?

– Сладкая. И репки.

– Нет, она не пойдет, она не любит, когда тепло. Посадим редиски?

– Идет.

– Вот, а как поспеет, будем так же костерок жечь, только на берегу, картошку печь.

– Так, а жить-то где?

– Шалаш построим. И будет все исключительно хорошо: тепло, пятки в прибое можно греть, и небо синее, а на нем ни облачка.

– И ночью тоже?

– Нет, ночью – как черный бархат. И кругом – ни души!

Светка, подумав, заметила:

– Так хлеба надо и молока. Без молока ни на какой огород сил не хватит. Так что не выйдет, чтобы совсем никого.

Яшка, поразмыслив, предложил завести козу. Светка рассудительно заметила, что с этим животным хлопот полон рот.

– Тогда буду ходить для тебя за молоком, каждое утро, – пообещал Анчутка.

– Это ты загнул, – помолчав, произнесла она, – тебя спозаранку из пушки не разбудить.

– Зачем ты так, – урезонил Яшка, – я ж на работу исправно поднимаюсь.

– Так это потому, что ты неподалеку работаешь, рано не надо, – пояснила она, – а если не надо будет – то не станешь. Тебе же все подавай, чтобы само с неба падало.

Анчутка всерьез обиделся и открыл рот, чтобы сказать гадость, но сообразил, что надо сначала подумать.

А тут, как нельзя кстати, «кино» подоспело. С одной стороны и с другой приближались, сверкая фонарями и золотыми окошками, новенькие электрички. Прямо напротив ребят они сошлись, приветственно перекликнулись – и умчались прочь сказочными скакунами, аж искры сыпались из-под колес. Еще что-то темное продолговатое отвалилось от сияющего поезда, как-то сперва подлетело, точно продолжая стремительное движение, потом, будто спохватившись, отвесно обрушилось на склон, а далее, словно слизняк, поползло под откос.

– Упало, – бездумно повторила Светка. Присмотрелась, вдруг взвизгнула и тотчас зажала рот рукой.

На насыпи распластался человек – головой вперед, ногами к рельсам.

Глава 4

Как всегда после того, как пролетают составы, настала мертвая тишина. Все застыло. Однако на этот раз нарушили покой не вопли лягушек и звон ручья, а неведомый прохожий, который топал со стороны дороги на станцию, беззаботно посвистывая и чертыхаясь, случись на что-то натолкнуться.

Ивняк расступился, и выяснилось, что пришла знакомая личность: Колька Пожарский, точно тощий медведь, вывалился на «дачную» поляну и первым делом ворчливо похвалил Светку.

– Знатно вопишь, как сирена в тумане. Так бы и не пошел вас здесь искать. Отлично замаскировались. С чего тут ор?..

Анчутка молча указал на причину, а Колька сразу и не понял, что это за мешок на насыпи лежит.

– Ох ты, мать честная! Это как же…

Лежал человек так, что живой не сдюжил лежать и пяти минут: верхняя часть тела – прямо, привольно, точно нежась на пляже, а ноги перевернуты и изогнуты, как у куклы на веревочке.

Постояли молча, соображая и таращась. Потом Пожарский спохватился, решив, что надо что-то делать. И, примостившись на гравии, принялся осматривать человека.

Дородный, плотный, в хорошем костюме, волосы редкие длиннее, чем принято… Надо же, мода, что ли, такая пошла? Лежит вниз лицом, оно, должно быть, разбито о камни, кровь текла. Колька, решившись, дотронулся до толстой шеи, там, где воротник отходил от кожи – теплой, но уже по-особенному начинающей холодеть. Ничего не прощупывалось там. Под пальцы попалась какая-то бечевка, потянув ее, Колька вытащил небольшой серебряный крест.

– Ишь ты.

Анчутка, помявшись, подобрался поближе. Без особой охоты, но стоять в стороне и при Светке ему было стыдно.

– Ну как?

– Никак. Мертвый. Он из поезда выпал, так?

– Да, выпал.

Светка, переминаясь с ноги на ногу, благоразумно находясь в кильватере, пискнула:

– За доктором сбегать?

А Анчутка предложил:

– Перевернем, что ли? Посмотрим.

– Что смотреть? Не надо. Еще эту вот, – Николай кивнул на Светку, – откачивать придется. А смотреть там нечего, небось не лицо – каша. И мильтоны вопить будут.

– Будут, – согласился Яшка и зачем-то спросил: – А ты что тут забыл?

Колька вздохнул:

– Два билета в кино пропадают. Хотел вам подарить, да вот не судьба.

– Кина теперь достанет…

– Ладно, хорош болтать. Бегите к будке, вызывайте «ноль-два».

Светка промямлила, что «Оно, конечно, в кино бы хорошо», но, спохватившись, задергала Яшку за рукав:

– Бежим, бежим, скорее! – точно от ее торопливости что-то могло измениться.

Анчутка, сделав пару шагов, остановился и спросил:

– Ты тут останешься?

– А куда ж мне? Покараулю.

– Чтоб не сбежал?

– Аллюр три креста! – прервал друга Пожарский. – Нашел время острить. А желаешь – сам сиди, сторожи.

Яшка, который мертвецов не жаловал, немедленно открестился:

– Э, нет, это не надо, а то мало ли.

– По шее, – посулил Колька, и эти двое с якоря снялись и наконец умчались, куда сказано.

Оставшись один, Пожарский повздыхал и первым делом раздул поярче костер – и от земли, и от ручья шел холод.

Быстро все-таки и бестолково истекают свободные часы.

Покуривая, вороша в огне палочкой, он то и дело поглядывал на темную фигуру на насыпи.

Видел он в своей жизни трупы, и много, в том числе почти на этом самом месте. Они были разные, и такие тоже – изломанные, свернутые и стиснутые, как белье, которое выжимают. Но одно дело, когда война, и совсем иное – когда мир вокруг, прекрасный, весенний.

Колька думал не об этом, странно было не то, что в спокойное время люди продолжают умирать, а то, что необычно лежал этот покойник.

«Руки по швам вытянуты. Как это? Положим, сам решился выпрыгнуть – все равно поневоле клешни выкинешь вперед».

Для проверки он сам представил, каково это – шагнуть в распахнутую дверь несущегося поезда, под откос, прямо на острые камни. Получилось ярко, аж мороз пошел по шкуре, – и вот, руки сами инстинктивно дернулись.

«Даже если сто раз решился самоубиться – все равно руками взмахнешь. А тут как у солдата…»

Колька понимал, что надо смирно сидеть в сторонке, на бревне, греть кости у огня, вздыхать о жизни и ждать власть. Он, честно, так и собирался поступить и даже специально развернул бревно и сел тылом к трупу, но глаза, как у рака, чуть не на ниточках вылезали, норовя заглянуть за спину, и руки чесались, и любопытство разбирало.

«Ну пес с ними, в самом деле, кто узнает? Потом положу, как был».

Он взял и перевернул тело.

«Да-а-а-а. Хорошо, Светки нет. Вот это каша… как будто тормозил лицом. Хотя если на полной скорости плашмя на острые камни – тут и мама родная не узнает».

Лицо изуродовано, а одежда на удивление сохранилась, даже можно видеть, что рубашка была свежая, хорошая, галстук тоже не из промтоваров, переливающийся, а не броский, сплошное бордо. Костюм серый, с брусничной ниткой – прямо как с картинки.

«Дорогой, наверное. И хорошо сидит. На таких жирдяях обычно костюмы топорщатся, а тут… наверное, на заказ шил».

Просвистела, рассыпая огни, электричка, и что-то блеснуло на мертвой руке, что до того хоронилось под толстым боком.

«Оп-па. Вот это номер».

Достав платок, Колька через него ухватился за запястье – так и есть. Кольцо.

«Та самая гайка, – понял парень, рассматривая ее, дутую. – Ну точно. Этот перстень был на пальце у инспектора, с которым акт составляли, на камин у Брусникиных. Он, точно».

Тогда, в комнате тети Тани, он стоял то спиной, то против солнца, протягивая перо и указывая, где расписаться. И Колька его не разглядывал. А теперь присматривайся – не присматривайся, на нем и лица нет – то есть не в переносном, а в самом буквальном смысле. Но и фигура, и руки похожи. И пусть изоленты уже на пальцах нет, но вот поджившие порезы, как от скола плитки, и следы, как от небольших засохших мозолей.

«Надо же, вот только утром видел живым. Молодой ведь мужик, руки гладкие, шея не морщинистая. Что ж, может, прогрессивку какую дали, принял с мужиками лишнего, вышел в тамбур продышаться, заснул и выпал. Жаль, я в акте фамилию не разобрал, вот ишак. Сколько раз говорил: читай, что подписываешь. Правда, он таким почерком корявым писал. Да и пес с ним, бумаги глянут и установят – это если на месте документы… А между прочим, не глянуть ли карманы, раз так».

Ох как руки зачесались. К тому же возникла еще одна мысль, порождавшая нечто вроде азарта: «А ну как не сам? Если опоили, обокрали и вышвырнули? Если обокрали, то почему оставили кольцо, оно-то немало стоит. А может, просто снять не смогли? Плотно сидит на пальце, аж валики на коже по обеим сторонам от кольца».

Пока Колька мучился одновременно чувством долга и любопытством, «дачный» костер чуть не потух. Пока возился с ним, раздувая, пролетела еще одна электричка, – и в свете уже ее фонарей, уже на другой руке мертвеца что-то блеснуло.

«Так, и котлы на месте, – в часах он ничего не понимал, но и коту понятно, что хорошие, – точно не грабеж. Но, может, нужны были не часы. А узнать-то просто: если лопатник на месте…»

Так солидно размышляя, Колька – парень бывалый, твердо знавший, что ничегошеньки нельзя трогать, – потянулся за отворот пиджака мертвеца. Во внутреннем кармане ничего не было, но пальцы тотчас нащупали дырку в подкладке, и уже внизу, между сукном и подкладкой – что-то похожее на портсигар. Выяснилось заодно, что костюм только снаружи понтовый, а подбой очень даже ветхий. Надорвав дряхлые нитки, Николай достал вещицу.

И с возмущением увидел, что это тот самый портсигар, он же рамка, перламутровая с морозом, со стола тети Тани Брусникиной.

«Вот мразь. Хорошо еще, целехонькая, только маленький кусочек выпал, да трещина пошла – наверное, на угол гравия попала. Ворюга. Может, и фото уже выкинул, от греха?»

Колька нажал на замок, открыл и с облегчением вздохнул – целы!

«Вот и славно, – решил Николай, без колебаний отправляя рамку в собственный карман, – верну Брусникиной. А то все эти дознания, протоколы, еще у кого в сейфе потеряется – со мной надежнее».

С еще большей брезгливостью глянул на тело:

«А ты, товарищ, порядочная сволочь».

Только успел заботливо поправить на погибшем пиджак перед тем, как перевернуть тело обратно, как было, за плечом произнесли с дружеской укоризной:

– Ручонки-то убери.

Колька тотчас поднял клешни вверх, соображая: «Видел – не видел?» Не должен бы, темно, и со спины подошел.

Лейтенант Акимов, Сергей Палыч, переводя дух, сдвинул фуражку и вытер лоб.

– Товарищ Пожарский, совесть есть?

Колька соврал:

– Я ничего, я не трогал.

«Вот сейчас скажет – положи на место…»

Однако ничего подобного не прозвучало, Акимов ворчал, но добродушно:

– Не трогал он, ага. Мамке расскажешь, как вернется.

«Не видел», – понял Колька и перевел дух.

– Угу. А вы откуда?

– Дело это не твое, а так – со станции шел, глядь, несутся двое, Яшка со Светкой, глаза на лбу, волосы назад. К Санычу их отправил, пусть уж он опегруппу сориентирует. Не то встретится кто-то вроде Светкиной мамы – вся округа будет знать, что тут ломтями тыщу человек настрогали. Ты какими судьбами тут?

– Я им билеты в кино хотел отдать. На Кадочникова.

– Да, слыхал, хвалят. А чего ж сами не пошли?

Нате, а то сам не знает! Отчим же, в одной же квартире с Ольгой живет. Но чем хорош Палыч – если и демонстрирует удивительную тупость, то быстро исправляется. Так и сейчас вышло:

– Понятно. Снова забузила. Почему ж здесь ребят искал?

– Вы что ж, допрашиваете?

– То как же, – спокойно признался лейтенант.

– Я не…

– Отвечай на вопрос, не маленький.

– Они постоянно тут сидят, вон, на бревне, – Колька махнул рукой в сторону опустевшей «дачи» и костерка, – явка у них тут и исповедальня, друг другу на жизнь плачутся.

Акимов сказал «угу», и Пожарский, расслышав сомнение, проворчал:

– Желаете спросить: билеты где? А вот, – и он показал билеты.

– Ты чего это? – весьма натурально удивился Акимов. – Верю, верю.

Все-таки пусть и незаметно, но осмотрел билеты. Лейтенант ничего такого не думал, не подозревал, он просто знал, что Пожарский – парень надежный, честный, но доверять ему сверх меры не стоит. У него свои представления о том, что льзя, что нельзя.

Колька почему-то о том же подумал, поэтому, подувшись, решил не обижаться, тем более что вот труп, а у трупа – он, Колька Пожарский, урка на условном. Он изобразил раскаяние, готовность оказывать содействие и помогать.

Акимов проверил пульс на запястье лежащего, потом под челюстью, затем бестрепетно глянул зрачки (не побрезговал) и с досадой спросил:

– Ты зачем его перевернул?

– Хотел узнать, не жив ли. Потом еще показалось, что…

– Знаешь, что делать, когда кажется?

– Ну давайте просто обратно перевернем.

– А смысл? И так ясно, что шевелили!

Николай промолчал.

– Так-то. Сейчас опера прибудут – выволочку мне устроят. При тебе произошло?

– Нет, когда я пришел – он уже лежал.

– Вот в такой позе?

– Как выпал из электрички, так и лежал!

Все. Пожарский окончательно обиделся и решил, что дулю еще чего скажет.

– Ну-ну.

Черствый Акимов ничего не заметил, точнее, не пожелал, потому что осматривал тело. Увидел по состоянию кожи, по рукам, по тому, что нетронутым осталось, что человек молодой, едва за тридцать. Волосы отпущены длинновато. На шее, на шнурке – крест, и сам точно поп, упитанный, бедствовать ему не приходится. Одет опрятно и отлично, брюки отглажены до острейшей стрелки. Туфли не так давно начищенные до блеска, новехонькие.

Не похож ни на гуляку, ни на пропойцу, ни на работягу.

– Ты руки его не трогал? – уточнил Акимов.

– Нет.

– Я почему спрашиваю…

– …по швам. Так и было.

Сергей прошил его взглядом, Колька ответил тем же.

Тогда как же выпал он из поезда – солдатиком? Лейтенант прикинул расстояние от трупа до путей, попытался представить траекторию падения тела. «Здесь электричка идет под горку, наверняка несколько ускоряется. Впрочем, почему обязательно предполагать, что он прыгнул? Может, напился чернее грязи, заснул и выпал. Был ли пьян?»

Ну, это без вскрытия не понять. Будь лицо целым, можно было понюхать и компетентно сделать заключение, а к этому месиву носом лезть – слуга покорный. К тому ж сейчас уже не разберешь, в кровавой каше.

– Я тоже сперва подумал, что пьяный выпал из тамбура, – начал было Колька.

– Чтобы эдаким-то бревном вывалиться, надо вусмерть упиться.

«А дважды два – четыре, – и вновь, надувшись, подумал парень, – тоже мне, строит из себя неизвестно что. Дураком надо быть, чтобы не понять, что погиб мужик, не придя в себя».

– По карманам не шарил?

«А то сам не видел», – чуть не сорвалось с языка, но снова сдержался и лишь ответил:

– Не успел.

– Это правильно, не надо хвататься за все руками, а то на тебя ориентировка придет как на подозреваемого.

– В чем?

– Хотя бы в убийстве с целью ограбления.

А сам же полез шарить по карманам – разумеется, зря. Ни документов, ни бумажника, ни даже носового платка. Колька мстительно заметил:

– Ишь, какие разборчивые ворюги. Кольцо на пальце оставили, часы не взяли.

Сергей, крякнув, хотел сделать внушение, но промолчал. Пусть его поумничает. Тяжело с ними – что ним, что с Ольгой. Никак не привыкнешь к тому, что оба здоровые лбы, а внутри как были балбесами обидчивыми, так и остаются. А если еще и поженятся, да такие же дети пойдут – только держись.

Но часы, как он верно заметил, на месте. Да еще какие часы! Колька чиркнул спичкой.

– Это не надо, – заметил лейтенант, – видишь?

Странно, как это Пожарский раньше и не заметил, что крупные светлые цифры и метки на черном фоне так и сияют ярко, зеленым светом. Может, слишком светло было.

– Ух ты, аж глаза режет. Это что за часы такие?

Палыч поправил:

– Это хронограф, дублирующий инструмент, в дополнение компасу и альтиметру.

– Пилотные? Трофейные?

– Само собой.

– Дорогие?

– Кто понимает – ничего не пожалеет.

– Вор, может, не понимал, – предположил, помолчав, Пожарский, – взял что попроще, лопатник да документы. А печатку просто снять не смог, крепко сидит на пальце.

– Печатка-то тоже трофейная, – заметил Акимов, – посвети сюда. Погоди, я сам. – И, достав свою зажигалку, на которой можно было вскипятить чайник, запалил ее. – Видишь?

– Потертость.

– Не потертость, – поправил Сергей, – это как пить дать спиленный орел.

– Дрянь, – Колька сплюнул, – и по доброй воле на руку нацепил, фашист. Поделом, значит, пассажира ссадили.

– Не торопись с выводами.

– Не стану.

– Правильно. Вдруг это хороший человек, а кольцо ему специально нацепили.

– На такую-то сардельку – да тут с маслом не натянешь!

– Может, – поддакнул Акимов, а сам думал, что очень это странно. Молодой, хорошо одетый гражданин гуляет по Москве без документов.

«Странно, и весьма. Значит, кому-то потребовались не цацки, а документы. Для себя, как запасный вариант или чтобы затруднить установление личности, чтобы подольше не опознали. Все возможно».

Колька уже дозрел до того, чтобы сменить гнев на милость и поведать Палычу все – или почти все, хотя бы о встрече у Брусникиных, по поводу дымохода, но тут на поляне стало многолюдно: до «дачи» добралась опергруппа. И Пожарский, которому совершенно не улыбалась роль юного следопыта – помощника милиции, промолчал.

– Ба, знакомые все лица, – капитан, главный опергруппы, первым делом сострил: – Товарищи с окраины в своем репертуаре. Специально народ подтаскиваете к рельсам.

Акимов в долгу не остался, подтвердил:

– Так и есть. То волоком, то на перекладных.

– Ладно, ладно, вам палец в рот не клади. Давайте пока, обеспечьте охрану, а мы тут поработаем.

Подоспел старый знакомый, медик Борис Ефимович Симак, сухой, крошечного роста, шустрый, как воробей, и шибко умный, он, как попугай, выступал по поводу и без повода. Вот и сейчас: осмотрев труп, быстро, бойко, телеграфным стилем надиктовав все, что и без него было очевидно, вынес вердикт, почти безапелляционно:

– Пометим, Волин: на трупе имеются внутренние и внешние повреждения, полученные вследствие выпадения из движущегося транспорта… записали? Характерные для падения с высоты… А смерть наступила часа два назад.

Тут раздался негромкий, но упрямый голос из тьмы:

– Неправда ваша.

Капитан – он, казалось бы, маячил далеко, на насыпи, – немедленно прикрикнул:

– Участковый Акимов! Почему посторонние на месте происшествия?

Симак ничуть не обиделся, напротив, поинтересовался:

– Кто у нас там такой осведомленный? Покажись из тьмы.

Анчутка – похоже, не без чьей-то посторонней помощи – шатнулся вперед.

– Ты кто таков? – благожелательно спросил медик.

– Я-то Яков Канунников, – представился тот, подбоченясь, – свидетель!

– Сами видели? – спросил лейтенант Волин, тихий, спокойный, всезнающий человек.

– На моих глазах все и случилось! И было это минут сорок-пятьдесят назад. Вот и Пожарский может подтвердить.

Вот кто его вытолкнул? Вышел и Колька, был вынужден предстать пред острые птичьи очи.

– Что там насчет того, кто что видел?

– Я не видел, как произошло, – пояснил Пожарский, – я подошел около пятидесяти минут назад, и он только-только выпал…

Медик прервал:

– Ясно, молодцы, хвалю и не оспариваю. Нашли вы его, скажем… сколько времени? А вот, погодите, – он, наклонившись, глянул на часы погибшего, – вот, хорошая немецкая техника, а перед советской галькой спасовала.

– Это гравий, – деликатно вставил Акимов.

– Где?

– На насыпи гравий.

– Какая разница? – высокомерно спросил медик.

– Галька гладкая.

– Все равно разновидность гравия, – прервал самолюбивый Симак, – не важно. Стало быть, ребята, нашли вы его около пятидесяти минут назад. А переворачивать, кстати, не стоило.

Анчутка, поджав губы, покосился на Кольку, тот сделал вид, что не замечает его взгляда.

– Вот, а смерть-то наступила раньше. На это указывает, вот, обратите внимание, степень окоченения и проявляющиеся…

Товарищ Волин мягко прервал:

– Борис Ефимович, не стоит прямо так уж детально.

– И то верно, – согласился медик, – не надо вязнуть в частностях, тем более без вскрытия. В общем, судя по, по… кхе, ну ряду иных признаков, смерть наступила несколько раньше того, как эти вот граждане его нашли.

– На сколько раньше? – спросил Сергей.

– Сложно сказать, но готов спорить, что погиб он не в результате падения.

– А в результате чего, предположительно?

– Много хотите, – заметил Симак, – вскрытие покажет.

– А вы сказали, повреждения…

– Повреждения, сказал, не отказываюсь. Имеются и характерные для случаев выпадения из движущегося поезда, а траектория дает основания полагать, что выпрыгнул он из поезда не сам.

– Это как? – не выдержав, влез в разговор Анчутка.

– Ну как-как. Физику учили в школе?

Яшка увял.

– А учили бы, сообразили, что расстояние от тела до путей невелико, – охотно пояснил тот, – если смоделировать траекторию, то есть основание полагать, что начальный импульс… толчок, проще говоря, никто ему не придавал. Но, как я уже сказал, вскрытие покажет.

Волин рассеянно кивнул, постукивая по зубам карандашом и лишь потом вычерчивая. Тут капитан с насыпи начал выкрикивать какие-то показатели, Волин записывал не их, а то, что сам намерил, причем так, чтобы не видел старший по званию, – благо было уже темно. Фотограф, ворча на слабый свет и чьи-то смешные претензии на перерасход магния, щелкал затвором и сверкал вспышкой. Симак, убедившись, что, кроме Акимова и двух пацанов, никто не слушает, все-таки продолжал, не в силах обуздать любовь к лекциям и дедукции:

– Вы смотрите, смотрите внимательнее, мертвые порой больше говорят, чем живые. Вот, например, я вам скажу, что по профессии погибший электрик и невысокой квалификации.

Волин, который будто бы не прислушивался, но все слышал, немедленно спросил:

– Это из чего сие следует?

– А вот посветите.

Медработник повернул руку погибшего ладонью вверх, Волин наклонился. Что-то они там оба разглядели, со значением переглянулись и покивали. Акимов видел лишь едва заметные следы, похожие на засохшие ранки от старых небольших мозолей, и две обычного вида, хотя и глубокие, параллельно идущие царапины.

– Борис Ефимович, говорите, низкая квалификация, а смотрите, как одет хорошо и часы дорогие, – и Волин указал на ноги погибшего: – Туфли прямо сказочные.

– Должно быть, скрипучие, – немедленно и ревниво подхватил медик-всезнайка.

«Скрипучие, это ты верно заметил. Еще какие скрипучие», – повторил про себя Колька. Тут пролетела электричка в центр, и, когда вновь заплясали по остаткам мертвого лица огни, Кольке стало очень стыдно.

Он дернул Акимова за рукав:

– Товарищ лейтенант, позвольте прикурить, – и, отведя его в сторону, быстро, тихо зашептал:

– Сергей Палыч, никакой это не электрик. Врет он.

– Зачем ему врать-то, ты полегче, – попенял Акимов и тотчас уточнил: – Почем знаешь?

– Да видел я его сегодня и разговаривал. С утра.

– Уверен? Любопытно знать, с чего ты это решил? Лица-то нет.

– Остальное есть. Я запомнил. Толстый, волосня длинная, на ушах виснет. Кольцо запомнил, и ботинки эти так уж у него скрипели…

– Для опознания немного, но как версия – очень даже, – признал Акимов. – И где же виделись? Разговаривали? Назвался, может, имя знаешь?

– Нет. Он к соседке заходил камин актировать, а дочка соседки позвала меня расписаться, потому что мама в больнице была… – тут Колька о чем-то задумался, почесывая за ухом.

– Какая мама? Что за камин?

– Ну дымоход, дымоход.

– Центральное ж, паровое отопление имеется.

«Шляпа он все-таки, порядочная», – подумал Колька не без превосходства и принялся объяснять:

– Дом у нас, Сергей Палыч, старый, дореволюционный. Камин у соседки в комнате с тех времен остался. Там шоровский кабинет был.

– Шоровский – это чей? Кто это?

– Вы что, не знаете, что он раньше целиком шоровский был?

– Откуда мне знать? – резонно заметил Акимов. – Это задолго до моего появления было.

– Ну и до моего, – таким же манером подтвердил Колька. – Мне отец рассказывал о том, что у Маргариты Вильгельмовны муж был консерваторский профессор, у него в нашем доме семья и жила, и классы здесь были еще до революции. Вот с тех пор камин остался.

– Понимаю, понимаю, камин, – проговорил Акимов, косясь туда, где грузили труп на носилки, разорялся бравый капитан, тыча в схему, начерченную Волиным, и тот, сохраняя смиренный и придурковатый вид, все стучал по зубам карандашом.

Понятые, две пожилые тетки, стояли, хлопая глазами, и медик, судя по жестикуляции, излагал им то, что Волин просил парням не рассказывать. Не спать сегодня женщинам спокойно.

– Николай, друг, давай покороче.

– Я и так о самом главном, – стал терпеливо пояснять Колька, – только то, что важно: раньше весь наш этаж был общей комнатой и с камином. Рояль стоял. Потом, когда разделили на комнаты, камин оказался в комнате Брусникиных. И вот этот мужик приходил акт писать, про дымоход.

– И что ж, они топили его?! – нетерпеливо спросил Акимов. – Недопонял!

– Да не топили! В войну трубы от буржуек выводили в форточки.

– Не в дымоход камина?

– Там такая трубища, в нее целиком человек может влезть. И не просунуть туда трубу было, кладка такая плотная, что нож не впихнешь. В форточку проще.

– Ясно, ясно. Камин заделанный. Но поскольку есть, то проверять надо и акт представлять. А этот приходил его проверять… Слушай, ну это здорово, теперь его легко найти, проверить в жилконторе, кого отправляли на инспекцию… Скажи, а давно вообще кто-то интересовался этим вот дымоходом?

– Вообще ни разу не видел, чтобы кто-то к ним ходил. Но, может, без меня дело было.

«Тысячу раз был прав мой начальник, капитан Сорокин: дружи с пионерами, все увидят, разглядят. Вот так мы тут, не сходя с места, установили личность неизвестного гражданина, чей труп был найден», – Сергей пожал Кольке руку, от чистого сердца сказал:

– Спасибо, дружище, существенно жизнь облегчил.

– Да что я, – смутился тот, – само так сложилось. Ботинки у него скрипели – аж зубы сводило… вот и запомнилось.

– Соседка сможет подтвердить, что он приходил? Как ее зовут?

– Брусникина, Зоя.

– Зоя, Зоя, а отчество?

– Я не помню. Девчонка еще.

– А вот это плохо, – признал Акимов, – взрослых, стало быть, не было дома. Ну, кроме тебя, конечно. Ну у нее мама или кто-то есть?

– Татьяна Ивановна. Да вы знаете ее, Зоя – это как раз та самая дочка, которая, как думали, погибла, а она нашлась.

– Это всегда приятно, – рассеянно поддакнул лейтенант, думая о другом.

Тут снова загудел капитан:

– Акимов, ты где там? Пара вопросов и поручений.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.