Адэлисс Сэйрон
Метод бамбука: профориентация от гипотез

Контекст

– Почему вы ушли из журналистики, – спросила меня HR крупного российского издательства, внимательно изучая моё резюме, распечатанное с HH, – И перешли в психологию? Это же совсем другоенаправление.

Мы сидели в прозрачном боксе из стекла, белых стен, упирающихся в пушистый, серый ковролин, на 29 этаже одной из башен бизнес-центра города. Это был финальный этап гонки собеседований. Мне предстояло увидеться со своим непосредственным начальством, и я не понимала, зачем нужны эти расшаркивания.

– Я не считаю это другимнаправлением, – спокойно ответила я, выдержав паузу, – Это лишь логичное продолжениемоего профессионального пути.

Рекрутер поднял на меня взгляд, полный растерянности и непонимания. В мире, где у большинства людей чёрное – это чёрное, а белое – это белое, у многих возникает такая реакция, когда я объясняю свой принцип профессионального развития. Она была не первой – и вряд ли будет последней.

– Истории – это не только про мир, но и про людей в нём, – продолжила я, – Я пошла в психологию, потому что хотела понять себя и других, и именно это впоследствии улучшило мои тексты.

Видно было, что девушка отключается от реальности – мои ответы рушили её понятный и расчерченный мир, где журналист занимается только журналистикой, SMM-менеджер – только социальными сетями, и далее по списку. Её глаза закрылись – и в этот момент упал непробиваемый железный занавес.

– Каждое моё перемещение – это проверка поставленной гипотезы, – я объясняла это пустоте, в надежде на то, что она услышит и поймёт меня, – Что тогда, что сейчас.

HR вдруг встрепенулась, посмотрела, обнадёженная, на уведомление, всплывшее в телефоне. Брякнула что-то в духе «нам пора» – встала и повела меня по лабиринтам внутренностей Москва-Сити. К руководителю по маркетингу и её помощнице.

То собеседование – весь его комплекс – было одним из самых смешных и странных одновременно. Меня хотели видеть в руководящей позиции, но докапывались до того, как я управляю своим личным и рабочем временем. У меня спрашивали, не хочу ли я уволить сразу всех сотрудников, когда заступлю на пост. Интересовались, как же я буду ездить в офис, писать книги, работать у них и заниматься своим хобби? Как будто в жизни есть только профессия – её долг – и ничего больше. Как вы, наверное, догадались, я легко нашла себе другое место, лучше прежнего. Отвечавшее всем моим требованиям в моменте – и совмещала написание первых книг с работой на проекте, который я считала значимым для мира.

Я не строила иллюзий. Для меня работа и то, что я делаю – очень важная часть жизни, которая приоритетнее многих вещей, например…

Давайте начистоту – каждый в этом мире способен достичь того, что он хочет. Будь то профессиональное развитие, построение отношений или закрытие своих потребностей. Вы, как и я, находитесь в том моменте и в той ситуации, которую создали сами.

Которую хотелисоздать.

Эта мысль одновременно радует и расстраивает – вы многого достигли, но многое осталось позади. Не получилось, не случилось, не срослось – это неважно. Главное здесь то, что вы прошли путь к этой точке, что-то побудило вас взять в руки мою книгу, и…

Вы когда-нибудь задумывались о том, каквы пришли к нынешнему моменту?

По какому принципувы двигались вперёд?

Ваше развитие шло по восходящей спирали? Или, может быть, вы скачками покоряли вехи на своём личном или профессиональном пути? Спонтанно пробовали всё подряд?

Однажды я сидела в офисе корпорации вместе со своим дальним родственником, который работал там. Мы пили чай в его пространстве, и тут он взял листок бумаги со стола и начал чертить на нём линии по всему периметру. Я не поняла, что он делает, и стала наблюдать, чтобы дождаться эврики – ведь он точно вёл к чему-то. До этого мы обсуждали его старшую дочь и то, как она поступила в тот же вуз, что и я когда-то.

– Кто-то развивается по прямой, – сказал он, демонстрируя мне ровную линию внизу листа, – Кто-то, как ты, пробует и пробует, пока не найдёт своё.

Ручкой он очертил в воздухе ту часть листа, что напоминала рисунок хаотичного дождя с длинными копьями капель.

Но фишка была в том, что я никогда не пробовала что-то хаотично, в отрыве друг от друга, когда речь заходила о моём обучении или профессии. В основе моих перемещений лежал другой принцип – скачков в новые точки, под которыми скрывались те самые проверки гипотез.

Прошло много лет, проб и испытаний, прежде чем я увидела в своём развитии закономерности. По началу, как и тот родственник, я полагала, что меня носит из стороны в сторону как молекулу в глобальном, мировом броуновском движении. Я ловила косые взгляды. Меня осуждали. Нелестно отзывались обо мне, потому что считали непостоянной – слишком уж быстро я менялась и перестраивалась под новые ситуации. В мире, который ещё не привык быть в открытую динамичным, меня воспринимали как хаотичный и разрушающий элемент для любой системы. Проучилась на факультете всего год и на следующий уже променяла лекционные залы на работу на конференциях и бесконечные выезды на мероприятия? Показываю другим дурной пример!

– Безалаберная прогульщица, – шипел мне вслед очередной профессор, когда я сдавала экзамен на отлично, приходя в лучшем случае на 10% всех его занятий в году, при этом готовая на все 100.

Когда другие студенты сидели и корпели над теорией, которая потом почти никогда не пригождается, я нарабатывала портфолио и практиковалась, налаживая связи. У меня в голове сначала был вопрос: «Как мне попасть в ту точку, где меня с радостью берут в любые СМИ, которые я захочу»? И гипотеза: «Если я соберу портфолио, которое продемонстрирует мои навыки и то, что я разбираюсь в теме, меня возьмут». Любая гипотеза всегда требует проверки.

Так и вышло, что я сначала попала в студенческое объединение, организовывавшее грандиозное моделирование работы комитетов ООН. Потом стала вести их журнал, параллельно работая на бизнес-конференциях – и понеслось.

Конечно, процесс тестирования профессиональных гипотез начался ещё в далёком детстве, потом на школьной скамье – и процесс не заканчивается до сих пор. Сегодня я пишу вступление к этой книге в просторной переговорке одного из московских арт-кластеров, а завтра могу уже сменить офис и уехать на острова.

Возможно всё.

Наверное, вы спросите меня: «А зачем ты в принципе написала эту книгу»? Во вступлениях авторы обычно объясняют, кому может понадобиться их труд, какую задачу они хотели решить, почему создали ту или иную рукопись, и как так получилось. Я не ставлю себе задачи написать шедевр от мира профориентации или же научить вас чему-то. Более того, я прекрасно понимаю, что у нынешних подростков другие проблемы и другие способы их решения – и мой опыт ранней юности им (или вам?) может и вовсе не пригодиться. Как человек, буквально родившийся в прошлом веке (привет, мой 1997), я застала эпоху, когда ещё пользовались кассетами, и раскручивали их плёнку, по приколу воткнув карандаш в дырки. Играли в пластмассовых динозавров, пользовались кнопочными телефонами, и дети учились развлекать себя самостоятельно без помощи гаджетов. Песок с меня пока не сыпется, но я отдаю себе отчёт, что чем больше секунд проходит, тем менее актуальным становится описанная мной реальность, которая когда-то существовала, и те методики, которые я вам предложу. Однако многое в моей истории остаётся и останется вечным: человеческий опыт решения проблем, сомнения и тревоги, эмоции, типовые ситуации, через которые я прошла, и выводы, которые сформировали меня как личность.

Изначально я задумывала эту книгу как ностальгический труд для своих ровесников или книгу для поколения постарше. В общем и целом – для миллениалов и тех, кто ищет способ понять абстрактных «нас», вне зависимости от возраста. «Нам» приписывают заботу только о себе любимых, отсроченное взросление и принятие ответственности, стремление к самообразованию, подрыву авторитетов в мире обесцененной информации и долгий поиск «себя», обременяющий наших родителей и общество. Мол, пока мы не найдём работу по душе, то и не стараемся вовсе – так думают некоторые. Что мы «избалованные» и «хотим всего и сразу». Я не могу говорить за всех, но закономерности в поведении и образе жизни нашего поколения существуют. Как у всех, у «нас» есть «плюсы» и «минусы». Наблюдая за тем, как я сама и люди вокруг меня меняют отношение к работе и профессии в целом, я поняла, что мой принцип эволюции не только отвечает времени! Почему-то он никем не описан, толком не изучен, и не появляется в общественном поле, хотя логика принципа лежит на поверхности. Классическая схема развития – «школа >университет >работа по специальности» эволюционирует во что-то иное. Разрушается иллюзия «ровной дорожки» – многие начинают осознавать, что даже относительно поэтапный и равномерный жизненный путь на самом деле никогда не напоминает прямой отрезок из точки «А» в точку «Б». Это череда задач, выборов, гипотез – и их проверки. Просто многие воспринимают этот механизм как должное.

А я – нет.

Поэтому я написала эту книгу.

Если вы пробежались по описанию этого труда, то уже знаете, что я прошла через 29 профессий – и нет гарантий, что я не освою ещё одну, пока вы будете перелистывать эти страницы. Мне сложно представить, каким в итоге будет моё приключение, и чем оно закончится.

В этой книге я хотела рассказать о своём опыте профессиональной эволюции и перипетиях на этом пути, раскрыть своим читателям принцип самореализации в работе, который строится на предположениях и их проверке. Я не скрываю, что писала эти страницы и для себя – чтобы вспомнить, прикоснуться к своей истории и рассказать её заново, теперь уже с мыслями и идеями, пришедшими годы спустя, другим – более добрым и сочувствующим взглядом.

Но обо всём этом вы ещё узнате! Как и о том, какими инструментами из разных сфер я пользовалась для своего развития и пользовалась бы, если бы у меня под рукой была я из будущего. Или просто толковый, прозорливый наставник.

Белый лист с отпечатками

– Ты просила недостаточно усердно, – отрезала моя мать, когда я, уже будучи взрослой, спросила у неё, почему в детстве она не отдала меня в художественную школу, в которую я так хотела, – Я посчитала, что это временно, и не стала уделять этому много внимания.

Чтобы понять, из чего вырос мой метод и как он воплотился в моей жизни, и, что ещё важнее – как вам его применить – мы погрузимся в моё прошлое. Здесь начинается наше общее путешествие.

Я родилась в семье борцов с жизнью. Мои предки – и те, которых я застала, и те, что ушли раньше моего появления – были уверены в том, что реальность – сурова и требует завоеваний. Из низов и неизвестных земель – бабушка со стороны матери приехала в столицу из далёкой монгольской деревушки, а ветвь моего отца и вовсе спустилась с Алтайских гор – они пробивались наверх любой ценой. Этот образ мыслей заставлял их вечно стремиться вперёд: туда, где больше ресурсов, в особенности, денег, карьерных возможностей, свободы от прошлого и связей с другими людьми. Нестабильные времена тоже задавали свой тон – моя мама ещё застала очереди за хлебом и другими продуктами, бабушка выставляла сервизы из розового чешского фарфора напоказ в витринах шкафов, а дедушка охотился за книгами, как пират за сундуком с сокровищами. С каждым поколением требования к последующим непомерно росли, и я не стала исключением из этого правила.

Надо сказать, что я никого не оправдываю. То, как мы относимся к реальности, формирует наш опыт. Даже в самые тяжёлые времена всегда найдутся люди, которые не прогнулись под влиянием обстоятельств. Это выбор каждого, каким быть. Но, согласитесь, не упоминать обстановку, в которой формировались люди, неправильно – из пазла общей картины выпадет немало фрагментов.

В мире, которым управляет парадигма «сражайся или умри», человек пытается избавиться от любого невыгодного бремени. И так уж вышло, что я сразу стала бельмом на глазу по факту своего появления. Моей маме было 18 – кто готов в таком возрасте к детям? – и старшее поколение настояло на том, что ребёнка надо оставить, «сыграть свадебку» и «жить долго и счастливо».

Так на свет появилась незапланированная я. Ко мне родители с самого начала относились, как к элементу реальности, которого не должно было существовать. При этом, для старших членов семьи, моё наличие было необходимо для поддержания статуса «славной фамилии». У такой, само собой разумеется, будет талантливый наследник, который возьмёт всё в свои руки и исполнит заветные желания рода.

Тут я не случайно говорю «наследник», потому что ждали все мальчика. Удобного в будущем мужчину, которого можно будет взрастить для дома и сада. Взвалить на него все тяготы, а потом и всем вместе на его плечах прокатиться, свесив ножки. Так случился второй «сбой» – и я потеряла ещё больше очков в глазах семьи из-за того, что родилась девочкой.

Возможно, вы задаётесь вопросом о том, как это всё связано с методом и профориентацией? Скажу так: то, как человек мыслит, оценивает реальность и действует, напрямую влияет в будущем не только на выбор профессии, но и на всю жизнь в целом. Сейчас я рассказываю вам вводные условия своей задачи, а ещё – историю, стоявшую за тем, как работали мои предки, и как во мне укоренилось их наследие. Состоявшее, в том числе, из набора убеждений о работе, деньгах и призвании.

Если вы верите в присказку «дал Бог зайку, даст и лужайку», то на моём примере вы увидите, что бывает с теми, кто попал к родителям и семьям, не способным и не готовым заботиться о детях.

Как вы догадываетесь, при такой расстановке сил, меня быстро начали перекидывать из рук в руки, как горячую картошку. У меня не было человека, к которому я могла прийти со спокойной душой, рассказать о своих проблемах, желаниях, сомнениях. В безумном калейдоскопе всё так быстро менялось, все так были заняты – вечно – что я перестала видеть смысл о чём-то просить и, в целом, обозначать своё существование без крайней нужды. Каждый раз, когда я высовывалась, от меня ожидали результата, который смягчил бы раздражение от того, что я прерываю чью-то жизнь. Если его не было или, что ещё хуже, я приходила с какой-то проблемой, которую я не могла сама решить – представляете стартовый уровень ответственности на ребёнке? – на меня обрушивалась лавина гнева. Иногда – как пламя злости, но куда чаще, что было в разы хуже – как осуждение, прикрытые леденящей кровь улыбкой двойные послания, безразличие и презрение. Так я довольно быстро усвоила простой урок: «Стань невидимой, подстраивайся и храни своё мнение при себе».

Возвращаясь к той ситуации с художественной школой… Теперь вы понимаете, почему от меня хотели невозможного? Как в такой ситуации я могла что-то настойчиво просить у родителей, держать позицию и убеждать, когда даже такая тихая просьба требовала от меня невероятной смелости?

Нарциссизм правил нашим балом, как и боль от незаживающих ран – наносимых без труда и остановки. Переходивших от прадедов и прабабушек к дедам и бабушкам, а от них – к моим родителям, а потом – и ко мне. О трансгенерационных травмах, о том, почему со мной так себя вели старшие и так поступали, я узнала значительно позже. Уже во взрослом возрасте исправляя многое, навороченное годами ранее. В самом начале все делали вид, что я, по своим функциям – одновременно мальчик и кормилец, и женственная, послушная девочка, и тень, которая есть, только когда её призывают. И растили меня в соответствии с заложенным разными факторами техническим заданием, превращая в Франкенштейна.

Возвращаясь к теме работы и профессии: я считаю их важными частями не столько своей жизни, сколько себя самой. Именно в этой сфере я смогла достичь пика самовыражения и реализации. Я убедилась на своём опыте в том, что я работаю не только своим мозгом, телом и неуловимой душой, состоянием и волей – я работаю собой – во всех аспектах, включая своё прошлое.

Моя профориентация, не обличённая тогда ещё в это слово и понятие, началась с тестирования удовлетворяющих всех интересов. Мои родители и старшие, привыкшие жить в мире, балансирующем на грани осуждения и одобрения, вписали и меня в эту систему. Поэтому первым кружком, куда меня попытались отдать, стал кружок балета. Женщины в моей семье лелеяли противоречивую мечту: если всё и суждено передать девочке, то она должна быть Дюймовочкой. Маленькой, аккуратной, отлитой из фарфора, чтобы когда пробил час, о ней позаботился сильный мифический мужчина. При этом что мои бабушки, что мама были ближе к валькириям. Ни их тело, ни дух не были приспособлены к мечте о нежном цветке. Смелые, воинственные, отстаивающие свою позицию до последнего – они почти никогда не отступали, и это упорство меня восхищало и ужасало. Крепкие, с широкими плечами – Дюймовочку они напоминали только явно очерченной талией. На меня была возложена ответственность за то, чтобы противостоять своим генам и из осинки превратиться в апельсинку. Для этого балет был чуть ли не лучшим вариантом – как изящный танец, формирующий лёгкую и ровную походку, прямую осанку и утончённость – ценой чудовищных, пусть и осознанных, жертв.

Как и ожидалось, долго это не продлилось, а из моей памяти и вовсе стёрлось: остались только фотографии. Меня отдавали то в танцы, то в кружок гимнастики, то на занятия музыкой. Всё это время я продолжала играть дома пластиковыми динозаврами, строить дома и города из деревянных брусков без краски и рисунков, а мой пиратский корабль из Лего пересекал моря ковров и покрывал, сброшенных на пол. Иногда я привязывала себя тканевым метром, который бабушка использовала для кройки и шитья, к ручке шкафа и притворялась собакой. У кого не было странных увлечений в детстве? Я обожала собирать камни, ракушки, растения на улице – и всё тащила в дом – а на ручке моей комнаты долго висел пластиковый пакет с ракушками, что из командировки мне привёз отец. Одним словом, хобби и кружки, которые мне пытались навязать, никак не сочетались с тем, к чему меня инстинктивно тянуло.

К счастью, бесконечные навязанные пробы выпали из моей памяти. Скорее всего, они были для меня травматичными – память бережёт нас и, по возможности, стирает острые углы. В этой кромешной темноте остались только наиболее яркие моменты и те, что я была способна вынести.

Помню, как одним вечером я взяла свой игрушечный набор металлических кастрюлек и варила три зелёных виноградины на электрической плите. Моя мама сидела на диване крохотной кухни с каким-то учебником, опираясь одним локтём на выбеленный стол. За ним сидел и мой отец. Он что-то чинил: крутил гаечным ключом, тоже был очень занят. Отец с мамой бранились, даже не смотря друг на друга. Продолжали и в тот момент, как пришла моя бабушка, неся в обеих руках пакеты, нагруженные готовой едой. Помню, с каким восторгом я показывала ей свой «виноградный суп», а она в ответ рассмеялась, как будто на фоне не маячила драка молодых. Не сказать, что отец с мамой часто махали кулаками: скорее вставали друг на против друга, как на ринге, и замахивались, что есть силы, так и не нанося удары. По крайней мере, я не видела это собственными глазами – или не помню, как видела. За стенкой жили разные страшные звуки, и я предпочитала не слышать и не видеть. Словно повинуясь моему желанию, вскоре я начала терять зрение. Казалось, будто с точки зрения здоровья ничто этого не предвещало. Да, меня сажали за компьютер ещё когда это не было так модно среди родителей— моей первой компьютерной игрой был «Король Лев: Тимон и Пумба», где герои бегали по лабиринту, спасаясь от врагов. И ещё одна: про охоту на уток, где нужно было отстреливать их на скорость. В общем и целом, мониторы с синим излучением в моей жизни появлялись тогда не настолько часто, чтобы серьёзно повлиять на зрение.

Его ухудшение не привлекло должного внимания – слепота обволакивает незаметно, как туман. Ещё одной вещью, которая прошла будто мимо моих старших, было то, что я никак не начинала говорить, и освоила чтение раньше, чем речь. Позже бабушка вспоминала об этом в таком ключе: «Мы водили тебя по врачам, всяким разным. Однажды один из них сказал: «Она просто не хочет говорить»! И мы оставили попытки разобраться: потом ты и сама заговорила». Знай они – и я – с чем это было связано, возможно, моя жизнь была бы другой.

Вскоре после того, как начало садиться моё зрение, я заболела явно, и мои будни наполнились неприятной рутиной. Так я пыталась привлечь к себе внимание старших родственников: «Посмотрите, мне нужно ваше внимание! Мне плохо! Я не хочу, чтобы вы ссорились!»… Чувствительность и психосоматика сыграли со мной злую шутку. Говорить открыто мне было страшно: маленький человек, невольно привязанный к своим родителям, боится наказания, потому что где-то внутри помнит – от него всегда могут избавиться. И в моей семье это угроза воспринималась буквально: например, мой отец как-то выкинул нашего кота на улицу, когда тот нагадил в горшок с пальмой.

Болезни были моим сигналом SOS, который не могли проигнорировать даже люди, выросшие в эпоху стоицизма и психологической непросвещенности. В тот период жизни мои будни начинались так: перед школой меня везли в клинику, где подключали к электрическому назальному аспиратору. Шланги, стеклянные колбы невероятных размеров, кожаное кресло с валиком под коленями. Всё это меня пугало ночью – когда я ложилась спать, и утром – когда приходилось вставать в пять, чтобы везде успеть. Первые годы школы пролетели для меня незаметно, потому что я редко появлялась в классе, и вскоре многие ученики забыли то, как меня зовут, и как я выгляжу. С самого начала я была изгоем – и в собственной семье, и в школьной. Я перенесла семейную модель отношений на новую среду, и вскоре все заиграли по этим правилам. В первый же свой день дети разошлись по маленьким группкам – я прибилась к одной, но тут же ощутила холодок, спускавшийся по коже вместе с мыслью «Мне здесь не место». Для меня существование в одиночестве – эмбрионом под нараставшей жёсткой скорлупой – становилось всё более естественным. Я стала предпочитать быть «себе на уме», потому что любые мои попытки изливать мысли в безопасном месте быстро раскрывались (например, бабушка находила тетради дневников и черкала в них красной ручкой), не говорить лишнего, выполнять весь спектр появлявшихся задач в одиночестве и не полагаться на других, потому что любая вылазка была для меня опасной. По многим причинам: разрушение семейного имиджа, о котором так пеклись мои старшие, раскрытие моих тайн и мыслей, возможность получения преимущества надо мной в любом виде. Я стала увлекаться шифрами и языками, чтобы кодировать то, что изредка писала для себя, утопать в книгах, избегая реального мира, как огня, и изо всех сил играть роль послушного наследника, у которого нет ни личности, ни желаний.

Что могло бы мне помочь в тот период времени?

Прошлое не изменить – только отношение к нему. Что в этой главе, что в будущих, я не буду углубляться в то, как можно было бы переиграть всю жизнь и подход к ней. Пусть я и вздыхаю с ностальгической грустью, вспоминая такие моменты и говоря «Это могло бы всё изменить», на деле я придерживаюсь принципа «Если бы да кабы». Пусть моё прошлое будет уроком – и мне, и вам.

Так вот, что помогло бы мне на том этапе жизни в выборе профессии и формирования адекватного восприятия труда?

Некоторые специалисты считают, что профориентацию – знакомство с понятиями «труда», «призвания» и профессиями, что есть в мире – нужно начинать в самом раннем возрасте, как раз с 3-4 лет. Я не сторонник позиции активного воздействия на ребёнка – передавив, можно и сломать. На меня давили много и часто, так что я говорю это из личного опыта: у вас это может сработать иначе. Однако я поддерживаю идею того, что погружение в профессию стоит начинать с юного возраста: я не знала и не понимала, кем работают мой отец и мать, а о бабушкином пути в преподавании я услышала сильно позже. Мой реальный мир был очень узким – и это при том, что у моей семьи было много материальных ресурсов для проб и изучения мира. Для меня маленькой личности родителей и старших были чёрными и злыми пятнами с редкими проблесками человеческого.

Поэтому первое, что я предложила бы сделать, если вы родитель или общаетесь с ребёнком 3-7 лет и хотите принять участие в его изучении мира профессий – поисследовать понятие «работы» вместе в доступной форме. Вариантов в наше время множество: ролевые игры, видео и мультфильмы, конструкторы профессий, книги и истории для маленьких и не очень, аудио-записи и (почти) всё, что только можно придумать.

Самое простое, что можно сделать – рассказать о том, за что и почему отвечают взрослые. Зачем нужны деньги, как старшие их зарабатывают? Где они пропадают днями и почему так переживают о потере рабочего места? Мне на такие вопросы всегда отвечали довольно грубо, в духе: «Чтобы тебе было, что есть». Не повторяйте их ошибок – такие заявления и поведение в целом формирует смысловой мир ребёнка, а потом и взрослого человека. Например, такая постановка вопроса сформировала во мне убеждение, что «Без большого количества денег мне себя не прокормить». О том, как создаются установки, мы поговорим позднее.

Для того, чтобы вам было проще объяснить ребёнку свою позицию и то, как базово устроен мир работы, можете ответить на эти вопросы:

Что для вас «работа»?

А что – «труд»?

Как вы понимаете понятие «профессии»?

Есть ли она у вас?

И если есть, то какая?

Перед вами не стоит задача общаться с детьми? Неважно! Всё равно подумайте моими словами. Будет здорово, если вы будете записывать свои мысли по ходу чтения. Например, ответы на мои вопросы, вдумчиво – от руки, в отдельной тетради, пусть даже электронной или прямо тут – на полях. По секрету: я сама часто пишу в своих книгах, так что не стесняйтесь! Всё-таки, я задумывала эту книгу как путешествие к себе и своему делу, которую мы пройдём вместе, и неважно – кто вы и к какой социальной группе относитесь. Попробуйте отнестись к «Методу бамбука» как приключению по поиску сокровищ и знаний о своей личности внутри себя.

Анализ моего здоровья – и моих ограничений тоже помог бы мне в будущей профориентации. Неочевидный пункт, да? На деле наше тело и здоровье – это не только дар, но условия задачи, из которых стоит исходить при выборе профессии. Если бы я знала о своей предрасположенности к депрессии и БАР… А мой синдром Аспергера обнаружили бы раньше, моя жизнь стала бы значительно проще. Как минимум потому, что я понимала бы один из источников отличий от других людей.

Почему я так устаю от социального взаимодействия? Почему мне делают замечания, хотя я не делала ничего плохого? Почему мне так некомфортно смотреть в глаза даже любимым людям, а звуки так сильно влияют на меня? Ответы на эти вопросы я нашла только на 26 году жизни, когда многое уже было позади – и подростковый возраст, когда любые отличия и невозможность вписаться вызывают не только психологическую, но и физическую боль, и разрушенные из-за этого отношения, и многое другое.

Довольно долго мне казалось, что я просто интроверт, стремящийся к одиночеству в силу среды, в которой я родилась и развивалась. На самом же деле мои предрасположенности, атмосфера в семье и сложившиеся обстоятельства наложились на данные по здоровью, и умножились, переплетаясь в сложном узоре. Зная больше о своих ограничениях и возможностях, уходящих корнями в моё здоровье на ранних этапах, я бы относилась к грядущим испытаниям проще и была бы более подготовленной к ним.

В том возрасте мне не хватало внимания к моим интересам и непредвзятого отношения к ним.

Мне ещё относительно повезло, потому что у меня был период в подростковом возрасте, когда зона возможных и позволяемых старшими проб немного расширилась, но в целом… Я могла бы быть куда более счастливым ребёнком, если бы меня отдали в биологический кружок или ту же художественную студию вместо подготовительной группы для «одарённых» где меня мучали логическими задачками (после неудачной попытки разместить меня в детском садике). Детский лепет – не вздор. Ребёнок – не телепат, и не будет им, пока люди как вид, не выйдут на новый виток эволюции. И то вряд ли, согласитесь. Если вы испытываете сомнения, вспомните себя: какими вы были в возрасте 3-7 лет?

Чем больше у ребёнка будет накопленного опыта в безопасной среде, тем лучше – в будущем ему будет проще выбирать. Осведомлённость и понимание себя – это не только важный элемент жизни в современном мире информации, но и основа для благополучия человека в целом. Большое количество опыта расширяет кругозор и делает мышление гибким, что поможет удерживать позиции в ускоряющемся и меняющемся по щелчку мире. Лучше ваш ребёнок перепробует 100500 вещей (даже если эти поиски будут стоить дорого), чем уткнётся во что-то одно, а потом потратит на это драгоценные годы жизни, обнаружив разбитое корыто.

Ребёнок – как губка, и это можно использовать не только в своих интересах. Родители и окружение ребёнка – это его первые учителя, поэтому так важно, как они себя ведут, что высказывают вслух, и о чём молчат. У прошлых поколений было немало установок на тему того, что дети – существа нечувствительные, однако последние исследования лишь подтверждают то, что любой ребёнок очень чутко воспринимает обстановку и любые изменения в ней.

Легче будет разобрать на моём примере: какие установки о работе, труде и профессии появились у меня в возрасте 3-7 лет при наблюдении за родителями и моим окружением? Списком укажу те, что всплывут у меня первыми: «Работа – это безопасный и одобряемый способ уйти от реальности/боли» (потому что моя мама работала как проклятая, чтобы вырваться из семьи и пореже появляться дома, боролась за свою эмансипацию), «Работа – это боль» (и мой отец, и мать, и бабушка часто приходили домой измученными), «Деньги и ресурсы всегда достаются тяжело» (меня за всю жизнь часто упрекали в том, что я не ценю того, что в меня вкладывают родные, как они страдают ради того, чтобы поддерживать мою жизнь).

А теперь представьте, что таких установок и их вариаций может быть великое множество – внутри каждого ребёнка. И внутри вас их тоже немало: как негативных, так и позитивных; о жизни и профессии, о разном.

Всегда помните – ребёнок смотрит, и с ребёнком можно и нужно говорить. Ему стоит объяснять и разъяснять непонятный в начале мир, где всё принимается им за чистую монету, ведь он не знаком ни с ложью, ни с социальными играми, в которых ему предстоит участвовать в будущем.

Рыцарь всегда там, где драконы

У меня спросили, с кем я хочу остаться: «С папой или с мамой»? Над нашим домом сгущались тучи, я предчувствовала разрыв – и внутри меня жило ожидание разверзшегося грома.

– С мамой, – ответила я на очевидный для себя вопрос; если выбирать из двух зол, то её сторона была меньшим из них. Я стояла посреди своей узкой комнаты, больше похожей на вытянутый белый гроб или темницу. С пиратским кораблём из Лего, кроватью за дверью слева, шкафом справа. В его нижнем отсеке – всё моё приданое из игрушек. Кубики, динозавры и плюшевые животные, которых я уже не помню. Кроме одного – моего любимого фетрового кита – цвета налитой, выдержанной, донной бирюзовой морской волны, которого я обнимала по ночам.

Молнии метались и сверкали за пределами моей двери, чаще всего закрытой, но отдалённый шум прибоя говора и ссор с каждым днём подходил всё ближе. И – бум! Стал раз за разом разбиваться шквалом об отделявшие нас стены. Стенки моего кокона, в который я заворачивалась всё сильнее, чтобы не видеть и не слышать. Я понимала, даже не осознавая, что не могу ничего изменить в отношениях взрослых. На развернувшемся поле боя мне не было места, как яблоку раздора. В том, что именно с меня всё и началось, сомнений у меня не возникало. Детская жизнь не знала ничего, что было до: каким бы ребёнок не был умным, в семь лет ему никогда не хватит мудрости, чтобы взглянуть назад, в корни поколений, и понять, что любые семьи и их конфликты – во всех смыслах – брали начало задолго до его рождения. Уже тогда я была настолько убеждена в своей вине, дополнительно приписываемой мне почти каждым членом семьи по любому поводу, что не видела света в конце тоннеля. Я убегала: и в мыслях, и на деле, не надеясь на счастливый конец.

Когда мама пришла ко мне с этим вопросом, я хотела отступить в дальний правый угол, нишу, в которой вместо кукол были расставлены книги. В них я бы нашла своё утешение. Тело оцепенело, и сдвинуться не получалось. Я представляла, как помещусь в то пространство, скрутившись в колесо. А ещё лучше – спрячусь внутри книги.

«От меня опять что-то нужно?» – от одной этой мысли я была готова сжаться всем телом, свести своё существование к маленькой точке на полотне реальности.

В тот раз я легко отделалась: услышав ответ, мать удалилась. Я выдохнула и осела на ковре. Разделить переживания было не с кем – с нянями о бурлениях в семье я говорить не осмеливалась и так боялась, что и они уйдут, что первое время удерживала их подле себя любыми способами. Начиная от болезненных обострений, заканчивая вопросами обо всём на свете и беседами на основе прочитанного. При этом они приходили и уходили, сменялись, и в один прекрасный день я обнаружила, что не помню их лиц, как и имён. Они стали одним организмом – и человеком – явлением в моей жизни. Заменой близкого человека с привкусом пластика.

То, что обрушилось на меня после этого ответа, перевернуло мою жизнь. Даже этот манекен, заменявший мне людей и дававший хоть какое-то ощущение близости, исчез за горизонтом. Многие эпизоды из детства я помню обрывками: они предстают передо мной запятнанными кадрами в перемешанной грязи из звуков, картин, ситуаций, вариаций, меркнущими со временем. Первую попытку изложить мой опыт жизни на бумаге я предприняла в 2019 – 2020-х, после того, как начатая психотерапия вскрыла все эти чёрные ящики с запакованными в них годами. Сдирая с себя метафорическую кожу, я оголяла все грехи: времени, людей и свои, чтобы расплатиться со всеми по счетам – что с собой, что с другими. Поднимая в памяти всё, что удавалось найти, я описывала историю насколько могла натуралистично, как раз ради того, чтобы очистить плёнку. Починить фильм, намотать его на катушку и отложить в сторону, оставив возможность его посмотреть лишь для тех, кто правда хочет и готов знать о пройденных мной ужасах войны. К счастью, я не дошла до того, чтобы опубликовать этот труд, охвативший период до моих 15 лет и разросшийся до полноценной толстой книги – но эту историю мы ещё затронем. Я надеюсь, что эта книга исполнит своё предназначение: станет последним фильмом о моём прошлом и похоронит его с достоинством на книжных полках, принеся пользу людям.

Стоило мне пожелать остаться с мамой, как спустя несколько дней мы оказались на улице. Я не понимала, почему мы не можем вернуться к моему плюшевому киту и моим книгам, ведь я вела себя прилично и не делала ничего, за что меня могли бы осудить. Полагаю, я была настолько шокирована тем, что теперь мне некуда прийти, что это притупило мои попытки осознать ситуацию. Не было смысла подниматься на лифте на 16 этаж. Смотреть из окна на площадке этажа далеко вниз, где во дворе росли молодые деревца, стволы которых были привязаны к колышкам, а корни – усыпаны чешуйчатой корой со сливовым отливом. Наблюдать за соседней игровой площадкой, где периодически бегали и играли незнакомые люди. Пытаться что-то увидеть в окнах квартир по диагонали.

Обычно я ориентировалась в любой ситуации за несколько минут, даже в социальных, включавших других людей, хотя многие аспекты взаимодействия не были мне очевидны. Меня не подводила интуиция, выработанная дома – и понимание, когда стоит сидеть тихо или прятаться. Теперь же ухватиться мне было не за что. Привычный мир разрушился, и из него я ничего не смогла забрать с собой.

Ни кита, ни книг. Ни одной игрушки. Даже одежду пришлось покупать заново. Пришлось забыть о компьютере среди лимонных зарослей, на котором я играла в любимые игры. Семья отца вышвырнула нас на улицу точно так же, как он выкинул кота – лёгким взмахом руки. И что, что квартира была куплена на деньги двух семей пополам? Деда со стороны отца и всё их семейство это не волновало. Нам пришлось укрываться в двухкомнатной квартире у бабушки, в которой ещё жил прадед. Ему было под девяносто, он редко выходил из своей маленькой комнатки, и в итоге на нас с мамой легли и обязанности по уходу за ним. И без этого хлопот хватало: весь образ жизни приходилось экстренно перестраивать заново. От покупки вещей первой необходимости до самой попытки свыкнуться с мыслью, что у нас больше нет своего дома. Наверное, именно в этот момент я раз и навсегда потеряла понятие «своего места». Соединилась с ним, чтобы никогда в нём не нуждаться – ни в «своём месте», «стране», «городе», «улице», и, в конце концов, доме. Теперь я и была своим домом, который можно было принести куда угодно. В будущем я буду часто переезжать и превращусь в свыкшегося с этой оторванностью кочевника, но до этого момента мне ещё предстояло дожить.

Возвращаясь в тот момент времени, меня пробирал леденящий ужас от того, что нужно было куда-то выходить из дома. Шёл процесс суда и разбирательств, на нас с мамой сыпались угрозы: от отца под давлением его родственников, но в основном от деда той семейной линии. Говорили, что он поднялся в девяностые и был бандитом, открывшим пекарню в Козельске на отмытые деньги, однако об этом я узнала позже. Пара его золотых зубов уже вызывала во мне отвращение и опасения, так что я чувствовала от него угрозу и без познаний о его возможном прошлом.

Ситуация осложнялась и тем, что как раз в этот период моя мама получила серьёзную травму головы. Дело было зимой; она любила кататься на горных лыжах. В тот проклятый год, когда испытаний и так хватало, и её желание хоть где-то забыть о своих проблемах было понятным, она в очередной раз вышла на склон. Не проехала она и половины, как в неё на полной скорости врезается другой лыжник. Вместе они кубарем улетают вперёд, отклонившись от маршрута. Оба врезаются в старую ель на полном ходу. Наверное, риск полной потери зрения не был самым ужасным из возможных вариантов развития событий, однако радости это не добавляло. Мама слегла: сначала на операционный стол, чтобы спасти зрение, потом на домашнюю койку. В пять утра к ней приходила женщина, ставившая ей уколы и пиявок – я не знаю, зачем они были нужны, и в чём была суть её лечения. Но «чёрные червяки» мне нравились, и моя тяга к саморазрушению, увеличивавшаяся с объёмами возложенной на меня вины, только подпитывала желание с ними контактировать. Как минимум, пиявки казались мне забавными, но я трусила ставить их себе, хоть и очень хотела.

Телефон бабушки обрывался по ночам. Однажды дед позвонил и заявил: «Я убью твою дочь, если не откажетесь от квартиры». Моя бабушка не дрогнула и не прогнулась. Её спокойный и холодный голос, как сталь, отлилась в ответ: «Раз так, попробуйте. Квартиру забирайте и подавитесь. Вам моей дочери не видать.» Она словно вспыхнула невидимым чёрным огнём – от неё шла такая мощная энергия, что всё моё тело покрылось мурашками и разбегавшимися искрами электричества. Я стояла за углом комнаты и слушала. Будь я более открытой в своих эмоциях, наверное, у меня бы упала челюсть на пол от проявленной ей смелости. Меня распирало от гордости, но во внутреннем котле рождалось кое-что другое – будущий огонь моего сопротивления. Тогда я узнала, как выглядят волевые женщины, прочувствовала это всем телом и душой. В тот миг я словно прикоснулась к своей, таившейся внутри тьме, и нашла в себе роль, нет, теневую часть личности, готовую разрушать и выжигать всё на своём пути. Став свидетелем этого разговора, я приняла решение отстаивать свою семью до конца, не ожидая благодарности, даже если все пойдут против меня и моей верности. Уснув на диване рядом с бабушкой, следующий день стал для меня новой страницей в истории.

От меня и так ожидали многого, но теперь соблюдение всех негласных предписаний стало вопросом гордости. Я перестала ныть от того, что приходилось рано вставать, ела, что давали, не распинаясь (в более раннем возрасте я отнекивалась от всего подряд), и вернулась в школу, подняв к небесам знамя своих будущих побед. Мне хотелось показать, что нас не сломить, что меня так просто не победить – и не уничтожить. Тогда я начала воспринимать сложности на своём пути как вызов, и игра со смертью стала не то, чтобы обыденностью, но естественной частью меня, где возможность уничтожения, вечно витавшая рядом, перестала быть чем-то большим, чем показателем уровня давления или уровнем сложности компьютерной игры.

Умер мой прадед. Все мимолётно окрасились в чёрный. Из ниоткуда всплыли далёкие родственники, которых я помнила только по давним бабушкиным застольям за п-образным столом, который она обставляла блюдами в тарелках без дна, пока я ползала под ним, как собака. Его уход стал лишь подтверждением того, что смерть – это избавление от страданий, прямо как опавший на зеркало озера лист, сброшенный деревом ради очищения. Мой секрет – тайное желание умереть – стал расти вместе с жаждой жизни. Мои дни превратились, скинув иллюзорную обёртку реальности, в тянущееся в пустоту лезвие ножа, по которому мне предстояло каким-то образом пройти. Мама выпорхнула из гнезда из колючей проволоки как только выздоровела. Наш мир, в котором осталась лишь я с бабушкой, вызывал у неё приступы тошноты и токсичное отвращение, моментально перекидывавшееся и на «счастливую» часть её жизни, в которой не было нас. Впоследствии, когда мы разговаривали с ней о том периоде времени, она уверяла меня, что испытывала вину и терзалась от разрывающих её эмоций: наслаждения свободы и тянущей вниз тоски по оставленному. Я ей не верила, пока сама не испытала что-то похожее годами позже, когда наши дороги уже навсегда разошлись.

В тот период мать работала как проклятая, запивая бесконечные вечера за компьютером вином, сидя в съёмной квартире, которую она делила со спонтанной сожительницей. Подругой назвать её было сложно, потому что у моей матери само понятие «друг» – в том смысле, в котором его понимаем мы с вами – отсутствовало. Как она мне рассказывала, её взрослый путь начался в тринадцать. Когда моя бабушка слегла из-за болезненного развода с дедушкой, мать поняла, что никто о ней не позаботится, надеяться не на кого, и пошла таким же путём трудоголика, что и я, но по другим причинам. В конце концов, каждый пытался выживать по-своему.

В моменты побеждавшей вины от ощущения того, что она – плохой родитель, мать приезжала к нам – мне и бабушке. Скоро я поняла, что играю роль красивой и ухоженной зверушки в зоопарке. Пока бабушка заботилась обо мне и пыталась вырастить, как могла, мама прилетала на всё готовое. Проводила со мной время и возвращалась в свою обычную жизнь, преподнося рабочие подвиги и ту самую заочную борьбу, ради которой она всегда меня оставляла, как то, что достойно бесконечного уважения и преклонения перед ней. Я училась в той же школе, где преподавала моя бабушка и откуда выпустилась мама, так что скоро мой энтузиазм к учёбе и защите чести семьи восприняли как должное. Поскольку обе воспитавшие меня женщины страдали от нарциссизма – мама в большей степени, бабушка – в меньшей, я стала их успешным расширением, продолжением их воли. Когда пыль улеглась, всё вернулось на круги своя, и необходимость моих побед для утоления голода их славы и самоуважения вышла на первое место. Перенести боль отверженности без потерь было сложно – как им в своих жизнях, так и мне. Можно это отрицать, но смысла нет: бабушка оставила свою семью в Монголии, потом её оставил муж, к которому она была привязана. Маму оставили одну, неосознанно выкинув во взрослый мир до того, как она была готова, и ей пришлось оставить те места, которые не давали её ранам зажить, а ей – двигаться дальше. Меня оставили, не позволив матери сделать аборт, из соображений нерушимости доброй семейной репутации, при этом покинув меня, как ребёнка и человека. Мне же пришлось перестать воспринимать родственников как «своих» и пойти по пути отстранения, потому что они приносили мне боль, а радость была слишком мимолётной, чтобы излечить меня. Они не могли исполнить роли родителей и взрослых, на которых я могла бы опереться. Вместе с решимостью ко мне пришло понимание, что каждый – сам за себя. И пусть я стремилась защитить их, на деле это означало только одно – в тот миг я была вынуждена встать в позицию силы, чтобы выстоять, оставив их позади и загородив своим щитом.

Такой была моя плата за жизнь.

Мы не умели разговаривать, открываться. И не хотели: у каждой из нас – меня, мамы и бабушки – за плечами был опыт того, как рушится мир, если впустить к себе кого-то другого. Как открываешься, распахивая объятия, и получаешь хищника, пожирающего всё живое и мёртвое. Несмотря на то, что на бумагах мы были семьёй, в реальности мы были похожи на обособленную солнечную систему, где как отдельные планеты мы двигались по собственным траекториям, когда-то разошедшимся, вокруг звезды остального мира. Каждая из нас была обречена на вечное одиночество даже в сантиметре от плеча другой.

Чтобы реализовать своё желания служения и защиты нашей общей чести, я перестроилась на боевой лад не только умом, но и телом: стала всё меньше болеть, несмотря на то, что хронический ринит по факту никуда не делся. Ухудшение зрения замедлилось: теперь за каждый год жизни я платила одной диоптрией, что было куда лучше, чем ослепнуть совсем. Ещё с первого класса меня невзлюбили за очки и отстранённость – многие считали меня по просту странной и инородной – а моя обострившаяся охота за достижениями и вовсе оставила без близких друзей. С одной стороны, мне было тяжело выстраивать отношения с другими, особенно с девушками (учитывая, среди каких женщин я существовала), а с другой – мне было не до этого. Цели, как и аппетиты постоянно росли – не только родственников, но и мои собственные, подпитываемые одобрением старших. С ранних лет я ощущала в себе дыру, которую никак не получалось залатать. Мне критически не хватало любви: сначала от родителей, потом и от самой себя. Такое, увы, часто происходит, когда дети растут в нарциссических семьях, где никто не пытается осознать проблему и как-то улучшить ситуацию. Взрослые, сами представляющие решето, неспособные удержать и взрастить любовь, не могут передать этот навык младшим. Охота и стремление покорить дальний горизонт обеспечивали меня славой и дозированной любовью – и мне ничего не оставалось, как выходить на поле битвы каждый божий день.

Стать отличницей? Легко.

Участвовать во всех школьных конкурсах, приносить медали и грамоты, от которых будут пухнуть папки, чтобы было, чем похвастаться? Дайте все!

Сидеть за уроками и книгами весь день? Отлично! За работой забудешь о болях и печалях.

Постепенно я стала появляться на уроках физкультуры и даже крепнуть – и благодаря щедрому бабушкиному питанию, и тому, что я больше не боялась сломаться. Даже если это бы и случилось, как мы помним, ранняя смерть была для меня хорошим исходом. Конечно, всю последующую жизнь мои же родственники часто выставляли меня больной и несведущей, когда это было удобно и позволяло меня заткнуть, тем самым прижав в моменте моё сопротивление, но постепенно, пусть и очень медленно, всё менялось.

Я не могла понять, почему и во что играют другие дети. В те редкие моменты, когда погоня за звёздами по каким-то причинам прерывалась, я знакомилась с миром снаружи: увлечениями и забавами других детей, трендами. Но в общем и целом я была оторвана от социального контекста. Ограничивалась догонялками и чем-то вечным, не зависящим от эпохи за окном. Но однажды за нелегальным бегом меня уличили, и классная руководительница тут же доложила об этом бабушке. Так я поняла, что моё нахождение в младшей школе, подальше от лишних глаз, меня никак не защищало. Несмотря на то, что моя бабушка преподавала английский в старшей школе, мы всё ещё делили одно здание, и стоило кому-то подняться на третий этаж и дойти до её кабинета – игра сыграна. Это поспособствовало тому, что я продолжила сжиматься внутрь и вариться исключительно в собственном соку.

Бари аравот

Конец прошлой недели провела в тоскливой спячке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.