Екатерина Шрейбер
Дитя леса

Часть 1. Город

Глава 1. Побег

Он никогда меня не найдёт.

Я обернулась в последний раз и увидела застывший в утренних сумерках силуэт дома. Ни дыма из трубы, ни света в окне. Словно там никто не жил уже много лет. Сморгнула слезу и почти бегом припустила по тропинке в темноту леса.

Перед глазами стояло мамино лицо. Плотно сжатые губы. Чуть дрожащий подбородок. Она старалась не заплакать, и я знала, как это тяжело. Меня тоже переполняли горечь от разлуки и страх неизвестности.

– Поспеши, пока он не вернулся. Пусть тебя хранит любовь. – Жаркий шёпот моментально превратился в облачко пара, не успев согреть стылый воздух.

Я хотела ответить, что обязательно вернусь и заберу её с собой. Когда-нибудь. Но слова, как чёрствый кусок хлеба, застряли в горле.

Поправив лямку рюкзака на плече, я услышала, как за спиной неожиданно и жутко зашуршали сосновые лапы. По лесу, словно о чём-то предупреждая, прокатился встревоженный шелест. Дробью застучал по стволу дятел. Затрещала кедровка.

Он узнал, что я сбежала, и бросился следом.

По позвоночнику пробежал холодок. Я бросилась в чащу. Срежу путь. Обману. Спрячусь.

Ветки хлестали по лицу, ноги цеплялись за длинную, как волосы, прошлогоднюю траву. Знакомые места – поваленная сосна, сырой овраг – тонули в пелене слёз. Лес превратился в размазанную картинку. Я бежала почти наугад, чувствуя, как кроссовки скользят по островкам подтаявшего снега и проваливаются в грязь. Лишь бы не упасть!

Наконец оглянулась, готовая увидеть знакомую фигуру, бесшумно скользящую между деревьев, и поняла, что за мной никто не гонится. Кроме моего собственного страха.

Я подошла к ближайшей сосне и обхватила её руками. Щёку царапнула сухая шершавая кора. Попыталась выровнять дыхание.

– Отпусти, прошу. – К кому я обращалась: к Богу, к лесу, к родителям? Ответом была тишина.

Сочтя это добрым знаком, я зашагала дальше. Через несколько часов тропинка приведёт меня в туристический городок, расположенный среди зелёной тайги и пологих гор. Там я куплю билет на автобус и уеду за сотни километров отсюда, в другой, по-настоящему большой город. Уеду как можно дальше от человека, который дал мне жизнь и пытался сломать меня. Моего отца.

Замерев на пару секунд и глубоко втянув ноздрями весенний воздух, я пошла вперёд.

* * *

– Паспорт.

Я не отрываясь смотрела на ярко-красные ногти. Длинные и заострённые, как пики. Женщина за стеклом перестала стучать по клавишам и подняла глаза, только когда пауза затянулась. Что я могла ответить? Что родилась и выросла в бревенчатой избушке посреди леса, где не выдают паспортов?

– Забыла дома, – промямлила я.

– Девушка, не задерживайте людей! Автобус уйдёт!

Кто-то бесцеремонно оттолкнул меня от окошка кассы, и я поплелась на улицу, не представляя, что делать дальше. Белое двухэтажное здание автовокзала, украшенное надписью: «Белокуриха», уже не казалось таким симпатичным и уютным. В автобус, который должен был исполнить мою мечту – увезти отсюда, заходили люди, их было немного, я насчитала всего шестнадцать человек. Там ведь ещё куча свободных мест! Почему я не могу занять одно, всего одно из них? У меня есть деньги! Чем я хуже остальных? Ах да, какая-то бумажка решила мою судьбу в считанные секунды. Как я могла не подумать о том, что для покупки билета нужен паспорт? А если его потребуют где-то ещё? И мама не предупредила.

– В Новосибирск надо?

Рядом прозвучал незнакомый голос, и я вздрогнула от неожиданности. Мужичок в кепке, ниже меня ростом, кивнул в сторону белой машины, стоявшей чуть поодаль. Она выглядела такой же потрёпанной, как и её хозяин. Ехать с незнакомцем было страшно, но вернуться домой – ещё страшнее.

– Так надо или нет? А то карета подана. Довезу с ветерком.

Я кивнула и послушно двинулась за ним.

Кое-как устроившись на переднем сиденье, я положила рюкзак на колени и крепко прижала к себе. В нём лежало всё моё имущество: две футболки, джинсы, нижнее бельё, бутылка воды, десять тысяч рублей и газетная вырезка с фотографией женщины в красном платье.

Когда мы тронулись, я едва не потеряла сознание от ужаса. Машина ехала так быстро, что казалось, стоит пошевелиться, и я вывалюсь на дорогу. Зажмурилась. Стало ещё хуже – от тряски и неприятных запахов, пропитавших всё вокруг, меня замутило.

– Как звать-то тебя? – ожил водитель.

– Л-леся.

Подпрыгнув на очередном ухабе, я не смогла чётко выговорить собственное имя, и мужчина истолковал его на свой лад.

– Олеся? Ага. Домой, что ль?

Может, и правда добавить к имени букву «о»? Новая жизнь – новое имя. Пусть будет Олеся.

– Да, домой.

– Где отдыхала?

Я не представляла, о чём разговаривать с любопытным мужичком, отвечала невпопад и подолгу молчала. Тогда он переключился на себя и завёл речь о том, как его достала жена, как он рад наконец отправиться на заработки в Новосибирск. Потаксует, может, на стройке подкалымит, всё лучше, чем сидеть под каблуком вечно недовольной грымзы, которая прячет водку и пилит с утра до вечера.

Он чудно сыпал словами, и я старалась уловить не только общий смысл, но и запомнить отдельные фразы. Пригодится. Но у меня плохо получалось, потому что всё время отвлекало то, что происходило снаружи.

Столько машин я не видела ни разу в жизни! Одни обгоняли нас, другие мчались навстречу. Чтобы остановить мельтешение перед глазами, я перевела взгляд на линию горизонта, вдоль которой плавными волнами тянулись зелёные сопки. Под ними чернели вспаханные поля. Увижу ли я снова лес? Смогу ли побродить в чаще, почувствовать сладость дикой малины, услышать шум ветра в верхушках сосен?

Водитель гнал без остановок. Скоро мой мозг окончательно ошалел от впечатлений и запросил пощады.

Я не заметила, как, уронив голову на грудь, отключилась.

* * *

– Приехали.

Кто-то толкнул меня в плечо. Я разлепила глаза, машинально сжала рюкзак. За окном стоял зрелый вечер, но я не могла понять, сколько времени, потому что всё вокруг сверкало, мигало и светилось. Мне показалось, что я, как Алиса Льюиса Кэрролла, попала в Страну Чудес.

– Барышня, с вас две тыщи. Как договаривались. – Водитель снова напомнил о себе.

Я достала из кармашка рюкзака деньги и отдала ему. Начала шарить по дверце, пытаясь понять, как она открывается. Он цокнул, перегнулся через меня и распахнул её настежь.

Новосибирск оглушил. Он совсем не походил на тихую, уютную, знакомую с детства Белокуриху. Над головой раздался жуткий грохот, я отшатнулась и увидела крытый мост, росший прямо из серого каменного здания, над которым краснела гигантская буква «М». Хлопали стеклянные двери, туда-сюда сновали люди.

Нужно просто открыть рот и задать вопрос – любому прохожему, каждый здесь знает больше моего и сможет помочь, но я будто онемела. Конечности похолодели, в голове стало пусто, перед глазами всё поплыло. Я осела на ступеньки перед зданием. Людской поток сместился на несколько сантиметров в сторону, но никто не обратил на меня внимания.

«Дыши! Держи спину прямо! Ты сильная!» В голове зазвучал голос отца. Он всегда так говорил, когда видел, что я на грани. Не говорил – приказывал. Обычно от этих слов мне хотелось расцарапать ему лицо, и в этот раз вспыхнувшая ярость пришлась как нельзя кстати. Кровь прилила обратно к голове, кожа потеплела. Я нашарила в рюкзаке бутылку с водой и сделала несколько больших глотков.

– Девушка, вам плохо?

Ко мне наклонилась молодая женщина. А я уж решила, что стала невидимкой.

– Нет, уже нет. – Я поднялась и, пытаясь не упустить подходящий момент, спросила: – Подскажите, пожалуйста, как пройти на улицу Советская?

* * *

В лесу с наступлением ночи становилось по-настоящему темно, здесь же всё тонуло в сером мареве. Дома, улицы, перекрёстки. Я потеряла ориентиры и, казалось, ходила кругами. Ноги слабели с каждым шагом. Желудок требовал еды. Паника медленно поднималась к горлу: что, если я заблудилась?

Рубашка пропиталась потом, но если этот запах был мне хорошо знаком, то от других приходилось морщить нос. Выхлопные газы? Бензин? Духи? Я могла лишь догадываться о том, как пахнут незнакомые вещи. Все органы чувств работали на пределе, и это изматывало похлеще мышечной усталости.

Здесь всё было мёртвым, хоть и находилось в постоянном движении. Люди не смотрели друг другу в глаза, листья на деревьях оказались не зелёными, а серо-коричневыми. Сама земля, спрятанная под слоем асфальта, была мёртвой. Ещё немного, и я потеряюсь в этом каменном лабиринте. Стану бродить по его просторным, продуваемым всеми ветрами коридорам, как заблудшая душа, обречённая на вечные странствия.

Когда я наконец наткнулась на нужный адрес на стене дома и нырнула во двор, внутри мелко завибрировала надежда. Если повезёт, через несколько минут я встречусь с бабушкой и дедушкой.

– Здравствуйте, подскажите, пожалуйста, где находится квартира номер сто один?

Одинокая старушка на лавочке посмотрела на меня с подозрительным прищуром и ворчливо ответила:

– А ты кто така?

– Внучка Васнецовых.

– Нету у них никаких внучек. Мошенница поди?

– Да вы что?! Я просто приехала издалека.

– Ну дела! Опоздала ты, девуля, лет на пять.

– Как опоздала? Они переехали?

– Померли. Один за другим. Царствие небесное. Неужто не знала? Что за родня така? Точно мошенница.

Мне показалось, что подул ледяной ветер. Кожа покрылась мурашками. Я едва сдержалась, чтобы не сесть на асфальт и не разрыдаться.

– Ты Риткина, что ль? – Женщина подалась вперёд, пытаясь разглядеть меня получше. – Гляди-ка! Не ошибёшься. Глаза таки же лупастые. Тока худая, как жердь.

Я знала, что похожа на маму, и то, что меня признали, вдруг обрадовало.

– Да-да! Маргарита Вячеславовна – моя мама.

– Ой, чё делается… Расскажу Фёдоровне – не поверит! Ступай уже, туды, наверх. Этот подъезд.

– Вы же сказали, что бабушка с дедушкой…

– Ага. Но Инесска-то живёт, чтоб ей пусто было.

Инесса – младшая сестра мамы. Вот как всё обернулось.

– Почему пусто?

– А слышь, гулеванит? Она. Каждые выходные покою не даёт. Ой, чё делается…

Я поблагодарила старушку и повернулась в ту сторону, куда она указала. Мама не знает, что бабушка с дедушкой умерли! И некому рассказать. Мне показалось, что я ступила на тонкий лёд, одно неверное движение – и рухну в полынью. Усталость накатила новой волной. Как меня встретит тётка? Лишь бы покормила и дала поспать. А завтра, если что, найду другое место.

Но прямо сейчас нужно понять, что такое подъезд и как туда попасть.

Я оглянулась на говорливую собеседницу, боясь снова обратиться к ней с вопросом, но она уже переключилась на проходящую мимо женщину с ребёнком и закидывала её вопросами.

Меня спас парень, который, возникнув из ниоткуда, ловко нажал на какие-то кнопки на панели рядом с дверью и открыл её.

– Велкам. – Он сделал широкий взмах рукой.

Что это значит? Я замешкалась. Посмотрела ему в глаза и почувствовала, как потеплела кожа на щеках. Парень улыбался так, словно в этом мире для него не существовало никаких преград. Я отвела взгляд и шагнула в тёмное холодное нутро дома.

Тускло поблёскивали двери из тёмного металла, каменная лестница вела наверх. Куда идти? Незнакомец обогнал меня, и я устремилась следом.

Чем выше мы поднимались, тем отчётливее становились звуки музыки. Добравшись до пятого этажа, он остановился у двери под номером сто один. Обернулся и подмигнул мне.

– И ты сюда? Вот уж не думал.

Он дёрнул за ручку, и снова дверь открылась перед ним, как перед фокусником. Шагнув за порог, я застыла. Голоса, смех, музыка. Спёртый воздух. Парень скинул кроссовки. Я повторила за ним.

Из комнаты выплыла миниатюрная женщина с бокалом в руке. Я не видела никого красивее: длинные угольно-чёрные волосы, красные губы, унизанные кольцами пальцы.

– Егорушка, солнце, наконец-то! А это кто?

– А это со мной! Знакомьтесь. Инесса.

Так это моя тётя? Я два раза открыла рот, прежде чем представилась:

– Олеся.

Её взгляд задержался на мне не дольше секунды.

– Проходите уже. Шампанское ещё холодное!

Егор тут же переключился на белокурую девушку, которая с визгом бросилась ему на шею. Мне ничего не оставалось, как протиснуться мимо, нырнуть в тускло освещённую комнату и найти место, где можно незаметно расположиться. В самом углу за фортепиано прятался одинокий табурет, на него я и присела, поставив рюкзак между ног.

Потолок был таким высоким, а помещение таким большим, что свет единственной люстры растекался в пространстве, не достигая пола, и все предметы как будто тонули в слабо заваренном чае. Ни одного острого угла или яркой детали. Серые стены, чёрно-белая мебель, матово-истёртый паркет. И всепоглощающий шум.

Так вот что такое вечеринка. Тесно, громко и ничего не понятно. Мужчины и женщины разных возрастов ходили туда-сюда. У одних в руках – высокие бокалы, у других – бутылки из тёмно-зелёного стекла с разноцветными этикетками. На низком столике стояли тарелки с хлебом, сыром, колбасой и какими-то экзотическими фруктами или овощами. На балконе курили несколько парней и девушек, через распахнутую дверь доносились обрывки смеха и уже знакомый мне въедливый запах табачного дыма.

– Олеся, значит. Не видел тебя здесь раньше. – Егор сел прямо на пол рядом со мной и протянул бокал.

Пить хотелось ужасно. Я сделала большой глоток и поперхнулась. Холодная жидкость кисло запузырилась во рту. Первым желанием было сплюнуть на пол, но я сдержалась и усилием воли проглотила напиток. Это и есть шампанское? Егор легонько похлопал меня по спине.

– Я племянница Инессы. Только она об этом не знает. Мы не знакомы, родители живут в… деревне, а я решила приехать в гости.

– Вот так сюрприз! – Он расхохотался, и мне тоже стало смешно.

– Если меня не прогонят, останусь на какое-то время здесь.

– Если прогонят, приходи ко мне.

– Танцевать! – Блондинка, которая обнимала Егора в коридоре, подскочила к нему, схватила за руки, заставила подняться и вытащила на середину комнаты.

Они энергично задвигались под музыку, и я отвела взгляд. Было что-то неприличное в этих движениях. В груди затрепыхалось чувство неловкости, словно я подглядывала за двумя влюблёнными. «Это его девушка! И дураку понятно». Я осушила бокал и снова закашляла. Голова закружилась, мысли начали путаться, а глаза слипаться.

Добравшись до кухни на ослабевших ногах, я поставила бокал на стол. Находиться здесь инкогнито мне не нравилось, нужно найти тётю и поговорить, но она, как назло, куда-то пропала. Всё, чего я хотела, – это тишины и покоя. Но если на первое рассчитывать не приходилось, то пустой уголок в этой огромной квартире наверняка найдётся.

Проходя по коридору мимо закрытой двери, я услышала хрипловатый голос Инессы. Постучать? Но потом раздался мужской смех, а следом стоны удовольствия. Перед глазами пролетели приметы каждого гостя мужского пола: лысая голова, жёлтые усы, пальцы со слишком длинными ногтями… Я представила её в объятиях Егора, и по позвоночнику пробежала противная дрожь. Какое мне дело, в конце концов?

Я встряхнулась и прошмыгнула дальше, в пустую тёмную комнату. Когда за мной захлопнулась дверь, стало почти тихо. Обнаружив у окна узкий диванчик, я легла на него и почувствовала, как блаженно заныли мышцы ног.

«Мама, я сделала это! Я добралась до Новосибирска, нашла дом бабушки и дедушки. Мне очень жаль говорить тебе об этом, но они умерли. Обещаю, я схожу на их могилы. Поговорю, расскажу о тебе, о нас, поблагодарю. В общем, почту память. Ты же будешь рада?

Я сейчас лежу в какой-то комнате, дико хочу спать, но не могу уснуть. Квартира досталась тёте Инессе, теперь она тут хозяйничает. Прости, я не успела толком с ней познакомиться, даже не представилась по-настоящему. Но она необыкновенная! Я никогда не видела таких ярких женщин. Словно она актриса или героиня какого-нибудь романа. На Скарлетт О’Хара чем-то похожа. Пойми меня правильно, ты тоже очень красивая, но вы совершенно разные. Она горячая и тёмная. Вокруг неё пульсирует энергия, которая притягивает людей, но мне кажется, это не здоровая энергия. А ты прохладная и светлая. Если ты – чистый родник, то она – бурный водопад. Не могу выразиться яснее. Надеюсь, она не выгонит меня, и я смогу с ней получше познакомиться, возможно, даже подружиться.

Не чувствую ни ног, ни рук – так устала. А в голове бродят мысли. Слишком много впечатлений за один день. Спасибо, мама, что помогла отправиться в этот новый неизведанный мир. Я пока не знаю, нравится мне здесь или нет. Завтра будет видно. Люблю тебя. Спокойной ночи».

Я повернулась на бок, прижала колени к груди и улыбнулась, вспоминая о маме. Незаметно пришёл сон.

Глава 2. Встреча

Сколько я себя помнила, меня окружал лес. Наш дом стоял на широкой поляне. С одной стороны протекал полноводный и бурный ручей, который мы ласково называли Речушкой, с другой – взбирались на склон Совиного холма высоченные ели. Мне всегда было интересно, как в непролазной чаще образовалось так много свободного пространства: для хижины, курятника, бани, огорода. Возможно, родителям пришлось изрядно потрудиться и свалить немало деревьев, прежде чем они построили дом? Но когда я спросила об этом отца, он ответил коротко и сухо: «Сама природа приготовила это место для нас. Мы просто нашли его».

Мне нравился полумрак соснового бора, который светлел только в яркие солнечные дни. В нём было укромно, словно мы жили в недосягаемости от всего плохого. Но также я любила места выше по Речушке, где начинали расти берёзы и осины, а вместо опавшей хвои и мха землю покрывала длинная сочная трава.

Это было моё царство, знакомое до мелочей и всё равно неведомое. Я знала все кочки и ямки, но зимой лес полностью менял свой облик, а весной, притворяясь прежним, обязательно удивлял то новым птичьим гнездом, то неизвестным растением. Ощущение совершенного, уютного мирка не покидало меня лет до пяти. А потом я научилась читать.

Первой книгой, которую я прочитала, была сказка «Крот в городе». Большая, потрёпанная, со смятыми уголками обложка скрывала историю о том, как люди вырубили лес, оставив живших в нём зверушек посреди безжизненной пустыни, а потом на этом месте выросли дома и появились дороги. Я пристала к маме с расспросами: что такое город? Она объяснила, что это место, где много высоких домов, дорог, автомобилей, магазинов и школ, а ещё обмолвилась, что когда-то они с папой там жили.

С тех пор меня не покидало желание увидеть это странное место, но отец не хотел брать меня с собой, хотя сам частенько ходил в Белокуриху. Мне казалось, что за границей леса начинается волшебный мир, полный чудес и приключений, а я, словно Золушка, вынуждена довольствоваться стенами деревянной избушки и тяжёлым монотонным трудом.

В первый раз мы с отцом отправились в город, когда мне исполнилось восемь, и я смогла самостоятельно преодолеть весь путь пешком без нытья и остановок. В Белокурихе отец продавал грибы, ягоды или рыбу, покупал необходимые вещи и продукты, я же всё это время проводила в библиотеке.

Помню высокие, до самого потолка стеллажи с книгами, сладкий запах пыли и бумаги, женщину с тихим голосом и добрыми глазами. Она спрашивала меня, что бы я хотела почитать, и приносила самые интересные на свете книги. Сначала я познакомилась с Незнайкой, Винни-Пухом, Нильсом, потом – с Элли, Мэри Поппинс и Робинзоном Крузо.

Я часами сидела за гладким светло-коричневым столом, переворачивая страницы, но женщина иногда отрывала меня от чтения, заставляла подняться и сделать короткую разминку, дать отдых глазам или съесть угощение: пирожок, яблоко, конфету.

Однажды женщина спросила у меня, в каком классе я учусь, а я ответила, что не хожу в школу, и когда отец пришёл забрать меня, она отчитала его. «Каждый ребёнок должен ходить в школу, но я не стала бы говорить этого, если бы не видела, как ваша дочь тянется к знаниям», – сказала она. Отец молча кивнул, взял меня за руку и вывел на улицу. Больше он не брал меня в город, и я забыла, как звали ту женщину.

* * *

Пятно крови на снегу по форме напоминает сердце. Маленькое, тёмно-алое. Больше всего на свете я хочу, чтобы оно начало биться. Желание такое сильное, что я стискиваю зубы и сжимаю кулаки, но ничего не происходит. Только темнота сгущается вокруг.

Нужно встать и идти. В ночь, в холод. Туда, где мёрзлая земля и торчащие из неё чёрные осиновые колья. Почему так тяжело? Что-то оттягивает руки за спиной, но я боюсь оглянуться, посмотреть назад. Каждый шаг даётся с трудом. Ступни скользят по тонкой корочке льда, сердце набатом бьётся в ушах.

Тропинка заканчивается. Я падаю ничком, расслабляю руки. Облегчение и утрата. И тут налетает ветер. Швыряет в лицо колючий снег, обжигает кожу. Я слышу гром. Но ведь зимой не бывает грозы! Адский гул повторяется снова, раскалывая мою голову на части. Я различаю в нём человеческий хохот.

Это отец смеётся надо мной. Его голос обрушивается с небес, расплющивая меня, впечатывая в землю. Беспощадный, оглушительный. Я с трудом поворачиваю голову вправо, смотрю на свою руку и вижу, как она покрывается пушистой изморозью. Через секунду я вся превращаюсь в кусок льда.

* * *

Резкий вдох. Воздух привычно вошёл в лёгкие. Мне стало тепло. Я открыла глаза, но не сразу сумела избавиться от жуткого ощущения, пережитого во сне. «Сон в ночь, ночь прочь», – прошептала я, как учила мама, когда мне снились кошмары.

За окном только рассвело. Я привыкла просыпаться вместе с солнцем, и, несмотря на пережитое вчера, чувствовала себя вполне сносно. Сердце тревожно трепыхнулось, когда я вспомнила, что так и не познакомилась с тётей. Что она скажет, обнаружив в доме незнакомую девушку? Нужно привести себя в порядок и приготовиться к разговору.

Причесав волосы руками, я переплела косу, одёрнула рубашку и прошмыгнула в туалет. В квартире стояла тишина раннего утра. И отвратительно пахло. Я поблагодарила себя за смекалку, когда смогла воспользоваться унитазом, не наделав шума и не оставив следов. В ванной умылась холодной водой, улыбнулась в зеркало, и жизнь показалась не такой уж ужасной. На цыпочках зашла в гостиную. Там царил кошмарный беспорядок. Мама бы убила за такое!

Я начала тихонько убираться. Отнесла грязные бокалы и тарелки на кухню, собрала пустые бутылки и расставила их аккуратным рядком в коридоре возле двери. Куда они девают столько мусора? Уму непостижимо! Обследовав каждый шкафчик, я нашла помойное ведро и покидала туда огрызки колбасы, шкурки апельсинов, пробки от шампанского. Вот только не знала, что делать с остатками засохшего хлеба – у нас никогда не оставалось лишнего, поэтому я просто завернула корочки в вафельное полотенце и положила на стол. Пришёл черёд мыть посуду. Какое же это наслаждение, когда вода – и холодная, и горячая – течёт из одного крана! А металлическая раковина, когда я отмыла её от жира, заблестела почти как зеркало.

– Что за чёрт?!

Я вздрогнула от неожиданного окрика. Развернулась и увидела на пороге кухни Инессу.

– Доброе утро, – только и смогла сказать я.

Тётя зашла и рухнула на стул. Сегодня она выглядела не так, как вчера: глаза потухли, под ними набрякли мешки, кожа приобрела землистый оттенок.

– Ты кто такая? А… Очередная Егорова пассия? Какого хрена ты тут делаешь? Господи, башка раскалывается…

– Я не пассия. Мы только вчера познакомились. Чем вам помочь?

– Чай завари. Зелёный. Да покрепче.

Я схватила чайник, наполнила его и поставила на плиту, одновременно пытаясь понять, как она включается.

– Ты перепила, что ли? – Тётя встала, резко вырвала его из моих рук, водрузила на круглую подставку и щёлкнула кнопкой. Потом достала из выдвижного ящика таблетку, закинула в рот и запила водой из-под крана.

Ну вот, я уже совершила ошибку. У меня затряслись руки. Пока не поздно, нужно сказать правду.

– Я ваша племянница. Дочь Маргариты Васнецовой. Меня зовут Олеся.

Она вернулась на стул, обхватила голову руками и застонала:

– Да что ж такое? Ты совсем…

Прервалась на полуслове и уставилась на меня так, как будто в первый раз увидела. Во взгляде промелькнул страх. Я села за стол напротив и посмотрела ей в глаза. Время остановилось. От этого момента зависело всё: или я останусь здесь, или меня выгонят на улицу.

– Твою ж мать, – наконец выдохнула Инесса. – Если это не белая горячка, то ты реально её дочь. Я ещё вчера подумала: кого ты мне напоминаешь? Но как?

– Родители ушли жить в лес. Наверное, вы это знаете. Они поселились недалеко от Белокурихи, в Алтайском крае. Построили дом, завели хозяйство. Там я родилась и выросла. В этом году мне исполнилось восемнадцать, и я ушла. То есть сбежала. Хотела найти бабушку и дедушку. Но старушка на лавочке сказала, что они умерли, так что вы – моя единственная родня.

Чайник вскипел, но тётя забыла про него. Она встала, подтащила табуретку к шкафу, залезла на неё и, пошарив на верхней полке, достала бутылку из тёмно-зелёного стекла.

– Пивом тут не обойдёшься.

Плеснула в чайную кружку какую-то резко пахнущую жидкость и залпом выпила. Я замерла в ожидании приговора. Раздражающе громко тикали часы на стене. Тик-так-тик-так. Искусственный звук, пустой, ничего не говорящий о том, как на самом деле течёт время. Тут же пришло ощущение из сна: я пытаюсь идти вперёд, но скольжу по снегу и не могу продвинуться ни на шаг.

Тётя откинулась на спинку стула и прикрыла глаза, словно ей стало легче. Молчание растянулось на целую вечность.

Когда Инесса заговорила, её голос прозвучал зло, почти истерично.

– Твоя мать всегда была чокнутой. Дура блаженная! Всё рисовала. Знаешь, что рисовала? Пейзажи! Нет чтобы стать дизайнером интерьеров или портреты, на худой конец, малевать. Заработала бы денег, профессию нормальную получила. Но она рисовала деревья, горы и реки – можешь представить? Как она собиралась этим прожить? А потом Ваню встретила – и тю-тю, ускакала за ним в закат. Всех бросила. Меня, родителей. Не захотела жить по-человечески. Родители ждали, что вернётся, я была уверена, что она уж померла в своём лесу, а Ритка, оказывается, ребёнка родила!

Слёзы защипали глаза. Я вспомнила рисунки мамы: они были живыми. Казалось, сделай шаг, и окажешься там, под тенью сосен и синих гор, на берегу быстрой речки. Отец добывал ей краски и бумагу при любой возможности, и все стены нашей избушки были увешаны картинами. А некоторые удавалось продать – значит, и другим людям нравилось то, что делает мама.

– Никогда так не говорите о маме, – вырвалось у меня. – Она рассказывала о вас только хорошее. Какая вы яркая, умная, смелая. А вы… вы злая, ужасно злая!

Инесса открыла один глаз и внимательно на меня посмотрела. Потом потянулась за бутылкой, снова налила.

– О, девочка с характером! Наша порода. – Сделала большой глоток, откашлялась. – Мне надо отдохнуть. Можешь остаться, но не попадайся на глаза, а завтра решим, что с тобой делать. Диванчик в кабинете, я так понимаю, ты уже облюбовала.

Она поднялась и шатающейся походкой удалилась в спальню. Я разжала кулаки. Пальцы были ледяными. Не такой встречи я ожидала. Хотелось убежать из этой квартиры и навсегда забыть о жалкой попытке найти здесь семью. Она думает, что дала мне шанс? Как бы не так! Это я посмотрю, что будет завтра. Если она протрезвеет и подобреет, останусь. Нет – уйду на все четыре стороны.

За оставшийся день я вышла из комнаты только два раза: в туалет и за стаканом воды. От тоски меня спасли книги, которые стояли на полках. Я выбрала томик наугад, клюнув на загадочное название: «Кафка на пляже», но оказалось, что спрятанная внутри история вовсе не о писателе Франце Кафке, романы которого я уже читала, а о сбежавшем из дома пятнадцатилетнем японском мальчике.

Краем уха я улавливала передвижения Инессы по квартире после того, как часа через три она проснулась: плеск воды в ванной комнате, грохот посуды на кухне, стук каблуков по паркету. Потом наступила блаженная тишина, и я окончательно провалилась в пространство книги, забыв обо всём на свете.

* * *

Наутро меня разбудил грубый толчок в плечо. Я дёрнулась и почувствовала, как с груди соскользнула раскрытая книга.

– Вставай, Маугли. И марш в душ. Ты воняешь, как семеро козлят.

Инесса выглядела так, словно собралась на вручение Нобелевской премии: с макияжем, убранными в гладкий хвост волосами, в синем брючном костюме, она нависала надо мной, скрестив руки на груди. Я выглянула в окно и поняла, что уже как минимум семь утра. В жизни не спала так долго! Подскочила, заметалась по комнате.

Тётя, продолжая сверлить меня взглядом, так же сурово продолжила:

– Розовая зубная щётка. Новая, в упаковке. Умеешь пользоваться? Зелёное полотенце. Знаешь, что такое полотенце? Гель для душа… Нет, лучше мыло. Мочалка тоже розовая и тоже новая. Всё лежит на раковине, кроме полотенца. Оно висит на крючке.

Она разговаривала со мной как с умалишённой, но обижаться было некогда. Я схватила рюкзак и пошла к двери, но Инесса вырвала его, бросила на пол и скомандовала:

– Оставь это. Я принесла всё, что тебе нужно: трусы, лифчики, джинсы, футболки. С обувью разберёмся позже. Вон пакет. Старьё выброси.

Что это значит? Она взяла меня под опеку? Или в рабство? Я с опаской покосилась на большой бумажный пакет, набитый вещами, и почувствовала исходящий от него запах новой ткани – незнакомый и притягательный.

– После душа поедешь со мной. Умеешь мыть полы и вытирать пыль?

Я кивнула.

– Вот и посмотрим. Ты же не думала, что сядешь мне на шею? Я дам тебе работу и буду платить зарплату. А теперь пошевеливайся.

Родители не научили меня молиться богу, оба были неверующими, но когда я справилась с кранами горячей и холодной воды, встала под упругие струи и почувствовала, как смывается вонь, пропитавшая кожу за последние двое суток, я была готова благодарить всевышнего до конца жизни.

Выйдя на улицу, мы сели в большой чёрный автомобиль, больше похожий на танк, и выехали на оживлённый проспект. Я проходила по нему, когда искала нужный дом, но сейчас, при свете дня, всё выглядело другим: менее загадочным, но не менее пугающим. Инесса рулила, ругая других водителей так, что я понимала лишь часть слов из её речи.

– У меня тут магазинчик недалеко, – соизволила она объяснить, куда мы едем. – Женская одежда. Стоит она… Чёрт, всё равно не поймёшь. Дорого, в общем. Я уже пятнадцать лет одеваю жён политиков, банкиров и артистов этой самоназванной столицы Сибири. Любишь красивые шмотки? Хоть на картинках-то видела? Тогда тебе понравится. Райское местечко. Тихо, чисто, тепло. Только ничего, кроме швабры и ведра, не трогай – а то вовек не расплатишься! Повезло тебе, я давно собиралась этих бездельников на аутсорсинге послать, и тут ты подвернулась. Не могу же я племяннице родной отказать!

Из этого монолога я поняла главное: Инесса решила мне помочь, но делала это явно не из добрых побуждений. Она считает меня дурочкой. Что ж, я буду молчать и со всем соглашаться, а сама между тем разберусь, как здесь всё устроено. Лишь бы поскорее вернуться в комнату, где я ночевала, и дочитать «Кафку на пляже».

* * *

«Мама, от нашей привычки шептаться перед сном не так-то просто избавиться. Знаю, в последнее время я вела себя ужасно. Мне казалось, что я слишком взрослая, чтобы лежать рядом с тобой на кровати и делиться сокровенным. Своё сокровенное я давно спрятала за десятью печатями и не собиралась посвящать в него никого. Даже тебя. Я была глупой. Запиралась, отнекивалась, даже дерзила. А что делала ты? Ты разрешала мне молчать и говорила сама.

Я помню, как ты рассказывала, что влюбилась в одноклассника, но он не ответил тебе взаимностью, и ты страдала четыре года, пока вы не закончили школу и ваши пути не разошлись. Знаешь, о чём я думала, когда ты изливала мне душу? Что я никогда не узнаю, что такое школа, одноклассники, первая любовь, пусть даже несчастная! Я жутко сердилась на тебя в тот момент, а ещё завидовала. У тебя это было, у меня – никогда не будет.

А сейчас я бы всё отдала, чтобы оказаться рядом с тобой в темноте и шёпотом поведать свою историю. Я встретила необыкновенного парня. Да, я его почти не знаю, но, когда смотрю на него, у меня всё плывёт перед глазами, как будто я выпила бутылку шампанского. Ой. Я ведь и правда попробовала шампанское. Но мне не понравилось – оно кислое и щиплет язык.

Мам, у меня столько всего происходит, не хватит целого дня, чтобы рассказать. Надеюсь, отец ничего не сделал за то, что ты помогла мне сбежать. Умоляю, будь сильной! Не позволяй ему! Люблю, скучаю. Спокойной ночи».

Глава 3. Дикарка

Каждый год двадцать пятого декабря мы с мамой доставали коробку с самодельными ёлочными игрушками: бантиками из лоскутков ткани, шариками из серебристой фольги, ажурными бумажными снежинками. Ёлку не ставили – отец считал это городской забавой, ведь нас круглый год окружали тридцатиметровые ели, – но мы собирали в лесу веточки, ставили их в стеклянные банки и наряжали.

В тот год мне исполнилось десять, я считала себя совершенно взрослой, потому что умела рубить дрова, жарить блины, ощипывать кур, да и вообще цифра десять казалась магической. Отец ушёл на охоту, и я с самого утра ждала момента, когда мама скажет: «А не пора ли нам украсить дом?» Кажется, мы переделали все возможные дела, и наконец она произнесла заветную фразу, встала на табуретку и потянулась к коробке, лежащей на антресолях под самым потолком.

– Ура-а-а! – закричала я и тут же заткнула себе рот. Разве взрослые девочки так себя ведут? Но сегодня было можно.

Мороз отступил, всю ночь шёл снег, и пушистые сугробы укутали двор толстенным одеялом. В комнате стояла мягкая глубокая тишина, какая бывает только зимним утром, и я, боясь нарушить покой и сладостную близость с мамой, молча доставала игрушки из коробки, гладила их кончиками пальцев, расправляла и аккуратно водружала на веточки.

– Нам нужен Дед Мороз, – задумчиво сказала мама. – С длинной белой бородой и в красном кафтане. Из тонкого стекла, такого хрупкого, что, когда берёшь его в руки, перестаёшь дышать.

– Стеклянный Дед Мороз? – переспросила я.

Мама вздохнула.

– Когда-то давно мы с твоими бабушкой и дедушкой каждый Новый год наряжали ёлку. Только игрушек у нас было гораздо больше: шариков, шишек, зверушек, а ещё Дед Мороз и Снегурочка. И все стеклянные.

– У меня есть бабушка и дедушка? Где они живут? Я их увижу? – Я тут же забыла о тишине и покое, настолько поразило меня это открытие.

– Они живут очень далеко отсюда. В самом центре большого города, который называется Новосибирском. Их квартира гораздо просторнее нашего дома. Через дорогу находится библиотека, где хранится столько книг, сколько не прочитать и за целую жизнь. Там работала твоя бабушка. А дедушка был большим начальником на заводе. Сейчас они уже старенькие и оба на пенсии.

– Мы поедем к ним в гости?

– Боюсь, не получится, моя хорошая. Давай вернёмся к нашим игрушкам. Нужно поторопиться, чтобы успеть к приходу папы. Представь, как он обрадуется, увидев такую красоту!

Папа не обрадуется, я это точно знала, но мама не хотела, чтобы я задавала вопросы. Что ж, придётся подождать. Потому что я должна узнать всё о бабушке с дедушкой и о городе, в котором они живут, чтобы однажды туда отправиться. Даже если мама и папа будут против.

* * *

Задача купить продукты по списку, выданному Инессой, оказалась сложнее, чем я думала. Стоя перед зданием с вывеской «супермаркет», я пыталась понять, как попасть внутрь. По центру стеклянного фасада крутилась какая-то адская вертушка, в которую входили и выходили люди, но шагнуть следом было выше моих сил. Что, если я застряну? Не успею выскочить с другой стороны? Наткнусь на кого-нибудь?

Потребовалось не меньше десяти минут, чтобы решиться. Но если я не попаду в магазин, то точно не куплю ни молока, ни хлеба, ни «чего-нибудь к чаю». Сжав кулаки, я ринулась вперёд. Пристроилась за спиной пожилого мужчины и, стараясь двигаться с его скоростью, проскользнула внутрь.

В огромном, высотой в несколько этажей помещении не пахло ничем съедобным, и я растерялась. Куда идти, как выбирать продукты, если нос не даёт подсказок? Я помнила аромат спелой тыквы и горячего хлеба, запах куриного помёта на свежих яйцах и землистый дух только что выкопанной картошки. Я знала: есть можно только то, что вкусно пахнет. Похоже, в этот раз мне придётся довериться глазам.

Еда была повсюду: на бесконечно длинных полках, стеллажах ростом с великана, в холодильниках за стеклянными дверцами, но угадать, что именно спрятано за яркой упаковкой, было непросто. К тому же большую часть продуктов я видела впервые в жизни.

Зачем людям столько всего? Женщина передо мной с трудом толкала нагруженную тележку. Даже если у неё огромная семья, этого количества еды хватит на месяц. У меня был намётанный глаз, мама научила чётко планировать запасы съестного, чтобы не умереть с голоду зимой.

Только на то, чтобы пройти по магазину, выбрать – из десятков сортов – одну булку хлеба и одну бутылку молока, кинуть в корзинку пачку песочного печенья и сгущёнки, ушёл час. Я устала, как собака, пробежавшая десять вёрст.

Около кассы пришлось притормозить и внимательно изучить процесс покупки. Сначала нужно выложить продукты на чёрную ленту, потом дождаться, пока они подъедут к девушке в зелёном переднике, а та пикнет каждым предметом, затем собрать покупки в пакет и заплатить. Инесса вручила мне банковскую карту и сказала, что её нужно приложить к какому-то считывающему устройству. О, кажется, вот оно! И тут мой взгляд упал на конфеты в прозрачной упаковке: три белоснежных шарика в ряд. Они показались мне настолько красивыми и воздушными, хотя я не представляла себе их вкуса, что я не удержалась и положила лакомство в корзину.

Я в точности повторила все действия, но кассир вдруг буркнула:

– Недостаточно средств.

– Что? – переспросила я, чувствуя, как краснеют щёки.

– У вас не хватает денег на карте.

– О… простите… Я сейчас всё поставлю на место.

Я не знала, выкладывать покупки из пакета или тащить его обратно, чтобы разложить всё по полкам. Начала выкладывать. Я никогда не найду, где что лежало! Глаза защипало от слёз. Больше всего было жалко конфет. Мужчина, стоявший за мной, обречённо застонал. Наверное, он торопился, а тут я, неумёха, задерживаю очередь. Как Инесса могла отправить меня в магазин без денег?

– Подождите. Я заплачу. – Он быстро протянул руку с карточкой, та пикнула, аппарат защёлкал, из него выскользнула бумажка.

Глаза серые и прозрачные, как лёд на озере. И такие же холодные.

– Да складывайте уже всё обратно! – рыкнул он.

Я засуетилась и едва успела сообразить, что нужно поблагодарить незнакомца.

– Спасибо!

– Ерунда.

Вместо того чтобы спросить, как вернуть ему деньги, я сгребла пакет и, сгорая от стыда, побежала к выходу. В голове вдруг зазвучало любимое мамино стихотворение, и по коже прошёл озноб.

«Слава тебе, безысходная боль, умер вчера сероглазый король…»¹

* * *

Прошёл месяц, но я так и не привыкла к новой жизни, хотя научилась покупать продукты, ездить на такси, пользоваться сотовым телефоном, который вручила тётя. Я утешала себя тем, что больше не нужно таскать воду из ручья, пропалывать огород, стирать бельё в металлическом тазу и штопать отцовские носки. У меня была работа, гораздо легче прежней, и за неё платили деньги. Но в душе царил сумрак.

Мне часто снились кошмары. Они походили на воспоминания, которых не существовало: горестные, мучительные, тяжкие. Несколько раз я просыпалась среди ночи на узком диванчике от стука в окно. Вскакивала в ужасе, различив за стеклом силуэт отца и его горящие гневом глаза. Он приходил, чтобы забрать меня. Или наказать за побег. А потом просыпалась по-настоящему и пыталась уверить себя, что никто не может постучать в окно, находящееся на высоте пятого этажа. Даже мой отец. Но что-то внутри продолжало дрожать, трепыхаться, съёживаться каждый раз, когда я ловила боковым зрением знакомую фигуру в толпе прохожих и снова ошибалась.

Он никогда меня не найдёт.

Я говорила себе, что скоро всё наладится, и старалась думать о хорошем, ведь его было немало.

Тётя одела меня с головы до ног. У меня появились узкие джинсы, которые сидели как вторая кожа, просторные футболки и толстовки с капюшоном, кроссовки на толстой упругой подошве; я никогда не ходила два дня подряд в одном и том же. В этих вещах я выглядела как все девушки моего возраста. И это было классно!

Я попробовала такие блюда, о которых даже не слышала: йогурт с кусочками фруктов, пиццу с ананасами, чизкейк. Чтобы поесть, здесь не нужно было охотиться, делать заготовки или иметь огород – еда была повсюду, в невероятном разнообразии и изобилии. В магазинах, кафе, домашнем холодильнике. Сначала это вызвало у меня восторг, потом я подумала: а ведь кто-то выращивает овощи, фрукты, птицу, скотину, печёт хлеб и делает молоко. Кто-то невидимый, несуществующий для обычного городского жителя. И тогда я поняла: эти призраки – люди, похожие на моих родителей. Селяне, фермеры, те, кто живёт на земле. Как усердно мы трудимся, чтобы прокормить не только себя, но и огромное количество других людей! И продолжаем оставаться за границей того, что они называют цивилизацией.

Инесса помогла получить паспорт – казалось, у неё везде есть друзья и клиенты, готовые оказать услугу. Не веря глазам, я гладила шероховатую бордовую обложку, вдыхала запах взрослой, настоящей жизни, смотрела на фотографию и не узнавала себя. Олеся Васнецова. Чужое имя. Фамилия матери. Моя маленькая месть отцу.

Теперь ни одна тётка ни в одной кассе не сможет смерить меня презрительным взглядом и отказать в покупке билета!

Также я гордилась тем, что работаю и выполняю кучу разных обязанностей. По утрам, перед открытием магазина, я мыла полы, протирала пыль, поливала цветы. К обеду приносила продавщицам греческий салат, суп-пюре из брокколи и латте из кафе напротив, иногда доставляла документы в офис и выполняла другие поручения, например, записать тётю к косметологу или купить продукты для вечеринки.

В суете дни пробегали незаметно. Я не успевала порадоваться собственным достижениям или прочувствовать ответственность момента, как передо мной вставали новые задачи, и я неслась сломя голову выполнять их, а вечером падала без сил.

И всё-таки я понимала, как многого мне не хватало, даже простого общения.

Девушки, работавшие в магазине и похожие друг на друга, как сёстры-близнецы, смотрели на меня свысока. Их было четверо: Надежда, Милана, Таисия и Александра. Работали они парами. Высокие худые блондинки, изящные и горделивые, как фарфоровые статуэтки, – увидев их, я задохнулась от красоты, но проработав несколько дней, поняла, что всё не то, чем кажется. Стоило клиентам выйти за порог, девушки скидывали с лиц улыбки и превращались в злобных горгулий. Уходили в подсобку, усаживались друг напротив друга, доставали какие-то пластиковые трубочки и начинали втягивать из них дым, а потом выпускать его в воздух, пухло округлив блестящие губы. Разговаривали громко, грубо, часто об одном и том же: мужчинах, деньгах, вечеринках, диетах. Многие слова были матерными, а смех – невесёлым. Я в их беседах не участвовала. Стоило заглянуть в подсобку, как они замолкали.

С Инессой мы виделись редко, в основном по утрам или вечерам. Я её побаивалась и, запомнив наказ не попадаться на глаза, старалась ему следовать. Кроме этого, я не чувствовала с её стороны ни малейшего лучика тепла или доброты, лишь безразличие с проблесками болезненного интереса, который, впрочем, быстро угасал.

С родителями мы ужинали вместе, сидя за столом у окна, через которое виднелись кусты малины и сразу, без просвета, стена соснового бора. Во время таких посиделок шли разговоры о простых вещах: погоде, урожае, улове. Когда отец бывал в хорошем настроении, он вспоминал истории из армии или начинал философствовать о том, как устроен мир. Его лицо с глубоко посаженными глазами, вертикальными морщинами по обе стороны рта и заросшим седой щетиной квадратным подбородком постепенно смягчалось и становилось почти красивым. В такие моменты я была особенно счастлива, и мне казалось, что нет на свете места лучше, чем наша бревенчатая хижина и лес вокруг.

О доме я вспоминала лишь перед сном. Всё остальное время мне было некогда: новые впечатления переполняли, и я подолгу не могла заснуть, ворочаясь на диване. Ещё одна вещь, к которой пришлось привыкнуть здесь: невозможность быстро нырнуть в сон.

* * *

В пятницу вечером я вернулась домой после восьми и уже во дворе услышала доносящуюся из открытых окон музыку. Накрыло дежавю. Молочные сумерки, жёлтые прямоугольники окон, тёмно-серый асфальт. Вдруг показалось, что я снова замнусь у двери, не зная, как работает домофон, и встречу Егора, который заглянет в глаза лукавым взглядом и улыбнётся так, что в груди станет тепло, а потом ловко распахнёт передо мной врата то ли в рай, то ли в ад. Это было совсем недавно, но как коварна память – казалось, с того момента прошла вечность.

Я поздоровалась с Марией Никитичной, сидящей у подъезда, той самой старушкой, которая рассказала мне о смерти бабушки и дедушки. Она перестала подозрительно коситься в мою сторону и после нескольких бесед воспылала участием и слезливой жалостью, даже подкармливала пирожками, приговаривая: «Худенькая ты больно, тебе сальца бы нарастить». Я же просто улыбалась, справлялась о её самочувствии и охотно кивала в ответ на жалобы и причитания.

Когда Инесса устраивала вечеринки, квартира не запиралась. Гости – абсолютно разные, непонятно как связанные между собой люди – приходили и уходили в любое время до глубокой ночи. В тот вечер я прокралась внутрь, разулась и замешкалась, не зная, то ли спрятаться в своей комнате, то ли принять участие во всеобщем веселье. Было страшно и любопытно одновременно.

– А вот и наша отшельница. – Тётя схватила меня за руку и потащила в гостиную так стремительно, что я не успела даже пискнуть. По лихорадочному блеску в глазах и блуждающему взгляду поняла, что сегодня она пьянее обычного.

Инесса бросила меня у порога, а сама встала в центре комнаты, как царица: прямая спина, горделивая улыбка. Не хватало только указующего перста. Но все и так сразу посмотрели на меня. Некоторых я узнала, но большая часть гостей была мне незнакома. Кто-то выключил музыку.

– Расскажи-ка нам, девочка, про жизнь в тайге, – молвила Инесса.

Воцарилась жуткая, неестественная тишина.

За моей спиной появился стул. Я не хотела садиться, но тётя подошла и заставила меня это сделать, сильно надавив на плечо.

Тут же, словно по сигналу, посыпались вопросы.

– Это правда, что ты всю жизнь прожила в лесу? – спросил сидящий на диване немолодой мужчина с седыми усами, отчего-то окрашенными в желтовато-бурый цвет.

– Да.

– Они типа староверы? – поинтересовалась девушка с татуировкой полумесяца под ключицей.

– Для отца не существует богов. А мама художница, они пишет пейзажи. Очень красивые.

– Философ-мистик и последовательница Рериха воспитали дочь в сибирской тайге. Но она вырвалась на свободу и попала в цивилизованный мир. Каково это – оказаться в городе после восемнадцати лет жизни в лесу? Тебе надо на Первый канал податься! – расхохоталась девушка.

Мне не понравилось, как она играючи навесила ярлыки на родителей и как смеялась – слишком громко, слишком зло. Я уставилась в пол и начала изучать рисунок паркета. Я перестала понимать, кто и о чём спрашивал меня, голоса – мужские, женские, высокие, низкие, любопытные, насмешливые – перебивали друг друга, переплетались, врезались в барабанные перепонки.

– Ты умеешь читать?

– А знаешь, кто президент России?

– Блин, у неё же ни одной прививки. Инесса, срочно отведи её в поликлинику, а то подхватит какую-нибудь заразу и помрёт.

– У вас реально не было ни света, ни воды? Как вы мылись?

– А в туалет на улицу ходили? Даже в мороз?

Нужно что-то ответить. Рубануть, срезать. Чтобы они разом замолчали. Но из меня словно высосали все силы. Голова была пустой, перед глазами замелькали белые мушки. Ещё секунда – и упаду в обморок. Я вскочила и бросилась на кухню.

– Во дикарка! – послышалось вслед.

Здесь уже царил кавардак: все поверхности были заставлены закусками, посудой и бутылками, которые, очевидно, не влезли в холодильник. Не сумев отыскать чистый стакан, я набрала воды из-под крана прямо в ладони, выпила, плеснула на лицо, но это не помогло успокоиться.

– Эй, ты что?

Егор. Я даже моргнула, чтобы убедиться в том, что действительно вижу и слышу его. Слишком давно он не появлялся. Неужели сегодня он оказался здесь, чтобы увидеть мой позор? Мне захотелось спрятаться в самую глубокую и тёмную нору, какая только существовала на земле.

Он плотно закрыл за собой дверь.

– Не обращай внимания на этих идиотов. – Его голос, как спасательный круг, удерживал меня на поверхности и не давал утонуть в безумии. – Половина уже пьяные в зюзю. Им скучно. Они только делают вид, что заняты в этой жизни чем-то важным, а на самом деле подыхают от тоски.

Я была готова разрыдаться, но Егор подошёл ко мне, протянул руку, поднял мой подбородок и заставил посмотреть в глаза. От его ласкового взгляда меня прошило током, и ком в горле начал таять.

– Почему они хотели унизить меня? – прошептала я.

– Потому что ты не такая, как они. Пойдём отсюда.

Он взял меня за руку и вывел из квартиры. В зале снова грохотала музыка, и звучали нетрезвые голоса.

На улице свет фонарей делал темноту аллеи пористой, как сыр, и ложился на чёрный асфальт живым кружевом. Мы шли молча, медленно, слишком близко друг к другу. Я чувствовала запах Егора – свежий, морской – и не могла расслабиться. Эхо чужих насмешек всё ещё звучало в голове, и я жутко боялась, что он тоже считает меня дикаркой.

– Когда я увидел тебя в первый раз, ты показалась мне каким-то неземным созданием. – Он наконец нарушил молчание. – Худенькая, почти прозрачная, с огромными глазищами и косой толщиной в руку. Ну разве могут такие девушки жить в Новосибирске? Сразу понятно, что ты прибыла по меньшей мере из эльфийского леса, а то и с другой планеты.

Его слова обожгли меня, и чтобы не выдать волнения, я хихикнула. Прозвучало глупо, как будто я кокетничаю и набиваю себе цену.

Он остановился и взял меня за руку. Его ладонь была горячей и сухой. Я хотела вырваться, но не смогла и продолжала стоять, не зная, куда смотреть, чтобы не соприкасаться взглядами. Егор же как будто изучал меня. Мучительно долго, так долго, что мои щёки запылали. А потом он сказал:

– Я не встречал таких, как ты, и это не шутка. Мне кажется, ты явилась сюда, чтобы навсегда изменить мою жизнь.

Меня качнуло, словно от сильного порыва ветра. Пусть он будет прав! Я хочу стать частью его жизни. Самой главной частью.

Глава 4. Не дочь

Мы жили в бревенчатой избе, которую построил отец. Крыльцо, сени и две комнаты: в одной – кухня и моя кровать, в другой— спальня родителей. Электричества не было, свечи и керосин для лампы приходилось беречь. В затянутые полиэтиленом окна почти не проникал солнечный свет, зато холод – легко, и земляной пол нужно было постоянно мести. Со временем он утрамбовался до каменной твёрдости, но всё равно пылил. Мы снимали обувь, только ложась в постель.

Потом отец сделал ремонт: вставил в окна рамы со стеклом, застелил пол досками, заменил металлическую печку, которая быстро остывала, на кирпичную. Стало гораздо теплее и чище. Откуда взялись деньги, я не знала, наверняка ему пришлось долго копить.

Весной и летом мы с мамой ухаживали за огородом. Пока прополешь, польёшь – а воду нужно таскать вёдрами из Речушки, – уже спину ломит. С курами и кроликами тоже немало возни. Кроме этого, мы стирали, убирали, готовили еду, чинили одежду. Отец же большую часть времени проводил вне дома: охотился, рыбачил или зарабатывал деньги в городе.

Эта круговерть казалась привычной и естественной, она создавала размеренный, заранее известный распорядок, в котором не было места вопросам или сомнениям. Не вырастишь и не заготовишь урожай – останешься голодным, не наведёшь порядок в доме – не сможешь найти нужную вещь, не накормишь собаку – будешь слушать её вой.

Тем больше ценились моменты, когда мы с мамой могли заняться любимыми делами. Иногда она вдруг замирала на месте, глядя в одну точку, а потом брала бумагу и краски и садилась рисовать. В холодное время года дома, у окна, в тёплое – возле Речушки или на ближайшем пригорке, откуда открывался зелёный простор. Сначала мне казалось, что у неё в голове возникает какой-то образ, который требует немедленного воплощения в рисунке, а потом я поняла: всё дело в свете. Мамины картины рождались только при определённом освещении – переливчатом, играющем, живом. Когда она позволяла воображению танцевать, из-под её кисти выходили не только реалистичные пейзажи, но и совершенно фантастические миры. Я смотрела на них, и на меня накатывало удивление, насколько неизведан наш мир – полный тайных историй, мельчайших деталей и тонких переходов.

Когда мама бралась за кисть, я бежала за книжкой, садилась поодаль, но так, чтобы хотя бы краешком глаза видеть её за работой, и читала. Такие моменты становились вершиной совершенства, словно я попадала в рай. Время растворялось, превращаясь в мазки краски на мамином холсте и буквы на страницах моей книги. Каждый раз поднимая глаза и выныривая из истории, я видела, что на картине появилось что-то новое, она оживала, обретала облик и голос. А ещё мне казалось, что я слышу, как они беседуют друг с другом. Мама и рисунок.

Она могла бы стать известной. Богатой. Великой. Но я не представляла маму нигде, кроме этого места. Она была создана для нашей поляны, дома, Речушки, невысоких зелёных гор и глубокого синего неба. Для нас с папой. Как бы я ни хотела отрицать – всё началось именно тогда, когда они встретились. И не было бы ни меня, ни нашего дома, если бы однажды они не решили поселиться здесь.

Можно ли хоронить талант и никому не показывать своих картин? Зачем вообще она рисовала? Я поняла это гораздо позже. Мама возвращалась к истокам, родителям, дому и соединяла прошлое с настоящим, а ещё – протягивала ниточку в будущее, показывая мне, как можно быть счастливой на этой земле.

* * *

Был выходной, но я встала около шести утра – привычка просыпаться с рассветом никуда не делась, – позавтракала и решила дочитать роман Марины Степновой «Женщины Лазаря». Когда я нашла его на полке, не сразу поняла, что эта история не имеет ничего общего с Лазарем из Вифании, которого Иисус воскресил через четыре дня после смерти. Но я начала привыкать, что за каждой новой обложкой со странным названием кроется что-то совершенно неожиданное и невообразимое. Начав читать, не могла оторваться. Мне хотелось впитывать волшебный поток слов, образов, глотать, не останавливаясь, и одновременно – смаковать, растягивать удовольствие.

Удивительно, что бабушка, будучи пожилой женщиной, покупала такие книги: откровенные, безумные, переворачивающие сознание. Словно знала, что однажды они попадут в руки её внучки-дикарки, чтобы помочь выжить.

Но сегодня я не осилила и десяти страниц. Последние два дня мне было трудно на чём-то сосредоточиться, и даже новая книга потеряла свою магию. Я выглянула в окно, начала рассматривать растущий у подъезда тополь и спящую в его тени собаку, но не видела ни тополя, ни собаки – только тёмные глаза с «чёртиками» в глубине, длинную светлую чёлку на лбу и хитрую улыбку.

Егор.

После нашей прогулки меня одолевали противоречивые желания. Я боялась новой встречи и в то же время грезила о ней. Видела ужасно неприличные сны, выпадала из реальности в самые неподходящие моменты и стыдилась саму себя. Как мне нужна мама! Но смогла бы я рассказать о своих чувствах, глядя ей в глаза? Не знаю. Поэтому я вела с ней мысленные беседы, с удовольствием и без утайки.

«Мама, что ты думаешь о нём? Красавчик, правда? Что тебе больше нравится: улыбка или взгляд? Руки или голос? Я не могу решить. Мам, что мне делать? Как вы с папой начали встречаться? Расскажи, ну пожалуйста».

Мама улыбалась, но никогда не отвечала. Её образ таял в воздухе, если я слишком долго его допрашивала. Но я всё равно верила, что у меня будет такая же любовь, как у неё. Такая, ради которой можно пойти на всё.

На раскрытых страницах книги, позабытой на диване, лежала вырезка из газеты, которую я привезла с собой из дома: красивая женщина в длинном красном платье сбегала вниз по широкой каменной лестнице. Атласный подол развевался, из-под него выглядывали изящные туфельки, на лице женщины застыла радостная улыбка. Она бежала к своему возлюбленному, который ждал, распахнув объятия, внизу.

Я вырезала эту картинку из случайно принесённой отцом газеты и до сих пор испытывала восторг, который маленьким колокольчиком начинал переливчато звенеть в душе, стоило взглянуть на женщину в красном. Однажды я стану такой же красивой и счастливой. И, кажется, моя мечта начала сбываться.

В половине двенадцатого дня позвонил Егор. Я вздрогнула, увидев его имя на экране телефона, и поняла, что уже пять с половиной часов ждала этого момента.

– Привет, лисичка. – Он выдумывал новые прозвища чуть ли не каждый день, и меня это смешило. – Как спалось? Подскочила ни свет ни заря? А я только что почистил зубы. Полетаешь со мной в облаках?

Часто он сыпал вопросами вместо того, чтобы задать один, и я терялась.

– В облаках?

– Это сюрприз, тебе понравится. Жду тебя через час на «Речном». Помнишь, как доехать?

– Две станции на метро, да?

– Умничка моя. Встречу у выхода.

Когда мы встретились и вышли на набережную, я ещё не подозревала, где мы окажемся. Скоро Егор подвёл меня к круглой громадине, похожей на безумный аттракцион. «Колесо обозрения!» – радостно возопил он. Я же сжалась от страха.

Задрав голову, я поняла, что никогда в жизни не забиралась так высоко, не считая гор, и не могла поверить, что мы сделаем это. Егор рассмеялся, как нашкодивший ребёнок, кажется, даже потёр руки, а потом покровительственно приобнял меня за плечи, подтолкнул вперёд и сказал:

– Не бойся. Это круто, вот увидишь!

Скоро мы оказались внутри стеклянной кабинки. Когда дверь за нами закрылась, я поняла, что деваться некуда. Сейчас эта гигантское колесо, ни на секунду не прекращающее вращение, поднимет нас в самое небо, и я не смогу ничего сделать. Вцепившись в сиденье со всей силы, я зажмурилась, чувствуя, как медленно отрываюсь от земли. Когда-то я мечтала оказаться в самолёте, взмыть выше облаков, увидеть землю так, как видят её птицы, поразиться свободе и обречённости полёта, но сейчас мне было просто страшно.

Егор придвинулся ближе, обнял меня и прошептал на ухо:

– Открой глаза.

Его губы горячо и щекотно коснулись виска, щеки, добрались до шеи. Я вспыхнула, едва сдержав стон. Острое наслаждение, смешанное с ужасом, опалило нервы. Распахнув глаза, я увидела его лицо – довольное, улыбающееся. И невольная мысль пронеслась в голове: «Если он хочет, чтобы я была смелой, я буду!»

– Смотри. – Егор развернул меня к стеклу, и я ахнула от раскинувшегося вокруг простора. Внизу поблёскивала широкая лента Оби, которую пересекали две чёткие линии мостов, на противоположном берегу детскими кубиками возвышались многоэтажки, а над всем этим царствовало небо, набитое, как пуховая подушка, мягкими кучевыми облаками.

– C тобой я опять становлюсь ребёнком. И это классно, – услышала я за спиной. И страх растворился в бесконечной радости и любви. К этой жизни и к мужчине, который обнимал меня сзади.

* * *

Я возненавидела пятницы, потому что по пятницам вечеринки у Инессы были самыми бурными, самыми пьяными. Гости собирались после семи-восьми вечера и засиживались далеко за полночь, а громкость разговоров и музыки постепенно нарастала, обрываясь на пределе допустимого. Что такого в этом дне?

Однажды Егор объяснил, что люди в городе привыкли отмечать окончание рабочей недели именно по пятницам. Но магазин Инессы работал с понедельника по воскресенье, без выходных, а сама она приходила в офис и уходила, когда захочется. Более того, изучив завсегдатаев её посиделок, я поняла, что мужик с прокуренными усами – безработный художник, а девушка с татуировкой под ключицей называла себя блогером, значит, тоже не ходила на работу. Мало кто из других гостей трудился положенную пятидневку с девяти до шести.

В тот вечер, вернувшись домой с работы, я быстро проскользнула в свою комнату, забралась с ногами на диванчик и открыла книгу. Из-за двери доносились привычные звуки. Я могла предсказать их интенсивность и периодичность с точностью до часа: пение Лепса из колонок, грохот посуды, матерная ругань, пьяный смех. Сосредоточиться на чтении было чертовски трудно, но я продержалась до половины первого ночи. Глаза слипались, голова гудела. Я снова пропустила ужин, но решила, что лучше усну голодной, чем высуну нос из комнаты.

В гостиной зашкаливали децибелы. Незнакомый мужчина визгливым голосом о чём-то спорил с Инессой. Не дошло бы до драки! Тётя долго не сдавалась, но наконец не выдержала.

– Вечеринка окончена! – услышала я её решительный рык.

Кто-то начал возмущаться и пытаться переубедить хозяйку, но это было бесполезно. Через пятнадцать минут квартира опустела.

Я, не веря счастью, прислушалась к блаженной тишине, вытянулась на диване и накинула на ноги плед. Неужели сегодня всё закончилось так рано? Мне было плевать, что там у них случилось, лишь бы дали поспать.

Показалось, я едва сомкнула глаза, как меня что-то разбудило. В комнате стояла плотная тяжёлая темнота. Ни одного горящего фонаря за окном, ни одного отблеска света. Но я тут же почувствовала кожей чьё-то присутствие. Тело инстинктивно напряглось, я замерла и начала вращать глазами, пытаясь разглядеть притаившуюся в ночи опасность.

– Проснулась. А я решила: если проснёшься, скажу. Нет – так вырублюсь прямо здесь, на полу.

Я не сразу узнала голос тёти: хриплый, резкий, полный какого-то сильного чувства. Она была очень пьяна, и она недавно плакала. Когда глаза всё-таки сумели выхватить из темноты её фигуру, я поразилась тому, как Инесса похожа на ворону. Раненую ворону. Чёрная, гладкая, острая. И с подбитым крылом.

Она сидела на полу рядом с диваном. Я услышала, как о её зубы стукнуло горлышко бутылки, как она сделала большой глоток. А потом начала говорить.

– Моей дочери сейчас было бы восемнадцать. Как тебе. Врачи не хотели говорить, девочка это или мальчик, но я устроила такую истерику, что они сказали. Она прожила в моём животе целых шесть месяцев, а потом…

Не знаю, почему именно в тот день я поняла, как сильно ненавижу Глеба. Что мне стоило потерпеть ещё три грёбаных месяца? Тогда она была бы жива. Но стояла такая адская жара, что у меня поехала крыша. Я не могла уснуть всю ночь. Ворочалась с боку на бок в мокрой постели. Ждала, представляла, как он в эти часы кувыркается с какой-нибудь куклой, злилась и только под утро задремала. Проснулась от звука открывающейся двери и увидела Глеба. Пьяного, вонючего. Он зашёл в спальню, навалился на меня всем телом и начал целовать. От него несло перегаром, табаком и сладкими духами. Я решила, что лучше умру, чем позволю ему прикоснуться к себе. И всё это высказала, прямо в его тупую помятую рожу.

Но Глебу нельзя было отказывать, неважно, пьян он или трезв. Рывок за волосы, толчок, и вот я уже лежу на полу, пытаясь не завыть от боли. Время пять утра, соседи спят. Разбужу. Какого чёрта я думала об этом? Он выругался, пнул меня и упал на кровать. Пнул сильнее обычного. Живот скрутило от боли. Я доползла до телефона, глядя, как по паркету за мной стелется кровавый след, и вызвала скорую. Открыла дверь и отрубилась. А когда очнулась в больнице, поняла, что в матке пусто.

Глебу за это ничего не было. Ну как ничего… Ровно через три дня он разбился в лепёшку на мокрой трассе вместе со своим «геликом». А я, видишь, стала наследницей. И бизнеса, и пьянства, и злобы.

Снова стук бутылки о зубы. Глоток.

Я молчала. Вот то, чего боялся отец, от чего бежал. Он не хотел, чтобы мы жили так, чтобы даже соприкасались с таким миром. В эту минуту я поняла его лучше, чем когда-либо.

– Ты не моя дочь, но иногда мне кажется…

Инесса опёрлась руками на диван и кое-как поднялась.

– Спи. – Шмыгнула носом и, пошатываясь, вышла из комнаты.

Я уткнулась лицом в подушку и заплакала. Только бы она не услышала.

* * *

«Мам, мне здесь не нравится. По вечерам город похож на яркую разноцветную картинку, но большую часть суток он серый, шумный и вонючий. Некоторые люди вызывают у меня желание убежать, спрятаться. А ещё иногда внутри возникает болезненное ощущение, похожее на спазм в желудке, которое не предвещает ничего хорошего. Как будто я перехожу бурную реку по сколькому бревну и вот-вот упаду. Что-то случится. Но тогда я думаю об Инессе и Егоре. Их нельзя бросать. Я должна быть рядом».

Глава 5. Кладбище

Почему родители решили поселиться в лесу, я могла только догадываться. Долгое время я думала, что так живут все люди, но позже поняла, что мы не такие, как все. Вокруг не было никого, с кем можно было бы себя сравнить, а те, кто заглядывал в нашу избушку – охотники или грибники, – общались с нами как с чудными зверушками: поглядывали с опаской или, напротив, с излишним любопытством, держались осторожно или высокомерно. Изредка приходили городские – люди откуда-то издалека, которых манили слухи о живущих в лесу отшельниках. Отец с ходу отличал тех, кто являлся с добром, от тех, кто хотел чем-то поживиться: тайным знанием или славой. С первыми он вёл себя сухо и насмешливо, вторых сразу выставлял за порог.

Когда я немного подросла, узнала, что отец успел повидать мир. Он был на настоящей войне, но никогда не рассказывал об этом. По его словам, только любовь к маме и жизнь на природе спасли его от саморазрушения. Странное слово – саморазрушение. Зачем человеку себя разрушать?

Отец считал, что мир катится в тартарары: люди ненавидят друг друга, калечат, убивают, а ещё они страдают, болеют, спиваются. Он часто повторял: «Человечеству осталось недолго. Нас сметёт или смертельный вирус, или война, или природная стихия. Но, скорее всего, люди сами станут причиной своей гибели. Шанс есть лишь у тех, кто чист душой и умеет выживать».

Отец описывал города как скопище высоких каменных домов, над которыми висит низкое, свинцово-тёмное небо. Там никогда не светит солнце, а воздух пропитан гарью и вонью. Люди передвигаются по одним и тем же маршрутам, как механические куклы: дом – работа – дом. Они ничего не чувствуют и измеряют ценность всего деньгами: чем больше у тебя денег, тем ты круче.

Иногда я покупалась на его рассказы и представляла, что там, за лесом, раскинулся не прекрасный мир, а настоящий ад, где влачат своё существование полуживые мужчины и женщины. Было одновременно и страшно, и жалко их. Но я быстро смекнула, что отец рассказывал ужастики, только чтобы удержать меня дома.

Изоляции отцу было недостаточно, он стремился к полной независимости и самодостаточности, чтобы мы смогли выжить, даже если исчезнет весь мир. Готовили на огне и газе, воду носили из ручья, овощи выращивали на огороде, разводили кроликов и кур, на зиму делали тушёнку, квасили капусту, сушили грибы.

Мы не пользовались стиральной машиной, компьютером, телефоном, но нам всё равно приходилось зарабатывать деньги, чтобы покупать вещи, которые нельзя достать бесплатно или произвести в кустарных условиях: керосин, патроны, гвозди, муку, соль.

Отец будил нас с мамой всегда в одно и то же время— в пять утра. Летом мы выходили из дома и опрокидывали на себя по ведру воды, потом бегали, приседали, отжимались до тех пор, пока пот не прошибёт. Зимой он выгонял нас в темноту и мороз в ночных рубашках, заставлял ходить по снегу и умываться им, пока «не слетит сон», и снова делать упражнения. В десять лет я могла двадцать раз подтянуться на перекладине и за четыре с половиной минуты пробежать на лыжах один километр.

Он боялся болезней и надеялся таким образом закалить наши тела. Мы и правда не болели. Дух укреплялся полным подчинением. Мне всегда казалось, что ни в одном монастыре мира нет таких строгих правил: не возражать, не жаловаться, не повышать голос, не обсуждать жизнь других людей.

Отец никогда нас не бил, но этого и не требовалось, мы просто замирали перед его гипнотизирующим взглядом и молча делали что положено. Мама боготворила его, я боялась и слушалась.

Иногда он приходил в ярость на ровном месте, из-за пустяка, и крушил всё вокруг. На этот случай я придумала правила: если находишься рядом, присядь, закрой глаза и не двигайся, если поодаль – беги. Оба варианта помогали справиться с резким удушающим ужасом и пережить время, на которое мир переставал существовать.

Сразу после погромов отец брал ружьё, подавал знак Русе – рыжему мохнатому кобелю, помеси алабая и дворняги, и скрывался в лесу. А когда через день или два возвращался, осунувшийся, молчаливый, с пустыми глазами, чинил поломанную мебель, и мы делали вид, что ничего не произошло.

* * *

На следующий день я помалкивала. Тётя забыла о ночном разговоре или сделала вид, что забыла. Возможно, ей было стыдно из-за того, что она напилась и выплеснула на меня сокрытое глубоко внутри. Такой болью можно поделиться или с самым близким человеком, или с незнакомцем. Кем она считала меня?

Я не питала иллюзий, что тётя полюбит меня, но теперь поняла: жестокой её сделали горе и одиночество. И это изменило всё. Я не могла ненавидеть человека, на долю которого выпало то, что мне и не снилось. Кроме сочувствия, во мне разгорелось любопытство. Я хотела узнать историю своей семьи. А иначе зачем я здесь?

Немного осмелев, я решила расспросить Инессу. Если о бабушке и дедушке мне рассказывала мама, то о самой маме, а тем более об отце я знала слишком мало. Их жизни словно прервались и начались заново в тот момент, когда они ушли в лес. Всё, что было до, лежало под замком в сундуке памяти. Помню, как мама рассердилась, когда я однажды спросила, почему они с папой оказались здесь.

– Что за глупый вопрос? Потому что здесь хорошо и спокойно. Потому что мы сами себе хозяева.

– Но ведь в городе твоя семья.

– Моя семья – это ты и папа.

– Неужели ты ни по кому не скучаешь?

Она так сильно схватила меня за локоть, что я чуть не вскрикнула.

– Много будешь знать – скоро состаришься! А ну марш мыть посуду!

Наученная горьким опытом, я не лезла к тётке в душу, но ждала подходящего момента. Долго ждать не пришлось. Как-то вечером я вернулась домой после закрытия магазина и застала её наворачивающей круги по кухне с бокалом виски в одной руке и тлеющей сигаретой – в другой. Сжатые губы, заострившиеся скулы, красные пятна на коже. Она была в ярости.

Увидев меня, Инесса недовольно скривилась и сделала большой глоток из бокала. Понятно, делиться со мной наболевшим – всё равно что открыться перед прислугой, но я подумала, что смогу умаслить родственницу, если постараюсь.

Я молча пошла к раковине, помыла руки и открыла холодильник. Завтра нужно сходить за продуктами, но и сегодня есть чем поживиться. Отправив на гриль два говяжьих стейка и быстро порезав салат из овощей, я накрыла на стол, плеснула себе томатного сока и села.

Аромат и шипение жарящегося мяса подействовали на Инессу благотворно. Она не подобрела, но, по крайней мере, перестала делать вид, что меня не существует. Её прорвало.

– Уволила сучку!

– Надьку? – переспросила я, уже зная ответ. Хотя я проводила в магазине не так много времени, было видно, что тётя недовольна работой этой высокомерной девахи.

Инесса, почуяв заинтересованного собеседника, отпустила вожжи.

– Шлюха силиконовая! Доигралась! Как можно было флиртовать с мужем Быстровой, пока его благоверная в примерочной? Ну да, задержалась, ну заскучал мужик… Но Быстрова десять лет у меня одевается, по пол-ляма в месяц оставляет. И тут это чучело безмозглое… О-о-о, как я зла! Столько сил потратила, чтобы восстановить статус-кво. Ладно сил – ненавижу жопу лизать.

Пока тётя сбивчиво говорила, я подлила в её бокал виски и бросила пару кубиков льда.

– И что Быстрова? – уточнила я.

– Что-что… Признала, что мой магазин – единственное место, где можно одеваться в перерывах между поездками в Милан. Но только после тысячи комплиментов ей, её мужу, двух бутылок шампанского и килограмма устриц… Фу. Устриц тоже ненавижу.

Расправившись со стейком, тётя расслабилась. Откинулась на спинку стула, прикрыла глаза.

– Зря не купила тот домик на Обском. У самой воды, в сосновом лесу. И закат в окна. Сейчас сидела бы у камина. Спаниель лежал бы в ногах. На медвежьей шкуре. И никого больше.

Я затаила дыхание. Этот мечтательный тон как нельзя лучше подходил к теме моего разговора, но мне стало страшно. Вдруг взорвётся?

– Расскажи про моих родителей. Хоть что-нибудь.

Инесса взяла пачку сигарет, медленно достала одну, прикурила, затянулась, выпустила дым в потолок. Расфокусированный взгляд. До невозможности красивые пальцы – длинные, унизанные кольцами из белого металла, причудливо резными, без камней. Я никогда не носила ни колец, ни браслетов. И не буду – это не для моих огрубевших от работы рук.

Прошло не меньше пяти минут. Казалось, она забыла обо мне, полностью погрузившись в воспоминания. Докурила, затушила сигарету в пепельнице и, не глядя на меня, произнесла в пустоту:

– Ни за что на свете.

* * *

Одним из моих самых любимых мест в городе был театральный сквер. Я приходила туда, когда выдавалась свободная минутка. От магазина Инессы до него было всего пять минут ходьбы. Садилась на скамейку, откидывалась назад и смотрела вокруг: на молодёжь, машины, голубей, статуи рабочего и колхозницы и, конечно, на само здание театра оперы и балета, его огромный купол и мощные колонны. Как люди могли построить такое? Мне было страшно представить, что однажды я смогу попасть внутрь, – и безумно этого хотелось.

Я в длинном красном платье, которое прохладным шёлком струится по ногам, поднимаюсь по мраморным ступеням под руку с мужчиной в строгом костюме. Позади нас остаётся ночь, и театр распахивает двери, приглашая окунуться в сверкающую огнями магию. Там музыка и нарядно одетые люди. Запах воска и блеск полированного дерева. А дальше – огромный зрительный зал, мягкий, как материнская утроба, и сцена, тёмная, притихшая, готовая вот-вот смахнуть занавес и выплеснуть на нас фейерверк чудес.

Егор позвонил и предложил выпить кофе на свежем воздухе. Я хмыкнула, потому что сложно представить более несвежий воздух, чем тот, которым дышат люди в центре города, но, конечно, согласилась.

– Ты знала, что это самое большое театральное здание в России? – спросил он, когда мы сели на подстриженный газон под раскидистыми деревьями ранетки.

Конец августа выдался жарким, и я чувствовала, как футболка прилипает к телу, хотя, возможно, вовсе не жара была тому причиной.

Я отрицательно покачала головой. Про Новосибирск я до сих пор знала мало.

– Если хочешь, я расскажу и покажу тебе кучу интересного. Я семь лет работаю журналистом и изучил этот город вдоль и поперёк.

– Мне кажется, у тебя самая увлекательная профессия в мире. Каждый день общаться с разными людьми, узнавать что-то новое…

– Когда-то я тоже думал, что журналистика – это романтично, – хмыкнул Егор. – Представлял постоянные командировки, репортажи из горячих точек, борьбу за справедливость. На самом деле моя работа состоит из повторения одних и тех же действий и бесконечной гонки. Мы не меняем мир, мы точно так же, как и все остальные, сходим с ума от обилия информации и количества дерьма, которое происходит вокруг.

Я не знала, что ответить, но Егору, казалось, не нужна была моя реакция. Он продолжил:

– У меня была мечта. Снимать документальные фильмы. На третьем курсе универа я даже чуть не перевёлся в Москву, но… – Он замолчал, выдернул сухую травинку, покрутил между пальцев, а потом сломал и отбросил в сторону. – Но не перевёлся.

И сейчас я чувствую, что застрял в каком-то болоте, и оно засасывает всё глубже. Уже на антидепрессанты подсел… Это таблетки такие, которые психотерапевт назначает, от депрессии. Понимаешь, о чём я?

Я не понимала, но на всякий случай кивнула.

– Конечно, нет. Что ты можешь знать о депрессии? Я давно не встречал настолько счастливых людей. Ты просто светишься изнутри.

Егор сидел так близко, что я чувствовала запах его разогретой на солнце кожи. Всегда подвижный, как трепещущий огонёк свечи, сейчас он замер и не отрываясь смотрел мне в глаза. Мысли оборвались. Тело начало таять, как мороженое под июльским солнцем. Его взгляд медленно двинулся вниз. По моим губам, шее, груди. Я напряглась. Пусть он прикоснётся ко мне. Только бы он не сделал этого!

– Я хочу написать твою историю. Рассказать людям о другой жизни, о том, как можно быть счастливыми вдали от всего этого… Дашь мне интервью?

Я почти кивнула, не соображая, на что соглашаюсь, но откуда-то изнутри хлынул страх. Или инстинкт самосохранения.

– Нет, пожалуйста! Не проси меня об этом.

Его лицо застыло, но, совладав с эмоциями, он сменил тему.

– А на балет пойдёшь? Или предпочитаешь оперу?

Егор, конечно, шутил. Я ни разу не ходила ни на балет, ни на оперу. Но в этой шутке не чувствовалось издёвки. Он действительно хотел сделать для меня что-то приятное. Я кивнула, порадовавшись, что сумела отстоять оборону и скрыть собственную слабость. Будь он проклят, но я пойду с ним на балет.

* * *

Листья ещё не начали желтеть, но по всему было понятно, что скоро осень. Высоченные сосны, почти такие же, как те, которые росли вокруг нашей поляны, только старше, были глубокого тёмно-зелёного цвета. Берёзы и осины пожухли. Я представила, как красиво и разноцветно здесь будет через месяц. Нужно найти в себе силы прийти ещё раз.

Я никогда не была на кладбищах. В оцепенении шагала по дорожкам, усыпанным облетевшей листвой, пытаясь найти место, где похоронены бабушка с дедушкой. Я обещала маме. К счастью, мне удалось выторговать у Инессы эту информацию. Я поклялась готовить её любимые блюда каждый день в течение месяца, если она расскажет, как добраться до могил.

Здесь было тихо, прохладно, спокойно. Но сердце билось слишком часто, слишком сильно. Желудок сжался в комок. Захотелось развернуться и убежать. Мне пришлось схватиться за могильную оградку и продышаться, прежде чем я смогла продолжить путь.

К счастью, я быстро нашла их. Бабушка и дедушка лежали рядом, под одинаковыми плитами из светлого мрамора, с одинаковыми памятниками. Я подумала, что это Инесса, несмотря на всю её безалаберность и пренебрежение к традициям, устроила похороны, заказала памятники и даже регулярно приносила цветы. Букеты кроваво-красных георгинов были совсем свежими.

Я положила на мрамор четыре гвоздики. Всмотрелась в фотографии незнакомых лиц, выгравированных в камне.

Бабушка была доброй и умной – это бросалось в глаза. Чуть лукавый взгляд, скрытая улыбка в уголках губ, высокий лоб, строгая причёска. Дед походил на сурового главу семейства. Но в его взгляде не читалось раздутого самомнения, скорее ответственность и гордость. Мне сразу показалось, что они прожили счастливую жизнь и наверняка сумели простить свою старшую дочь, а может, даже порадоваться за неё.

– Здравствуйте. – Мой голос, как бы я ни пыталась говорить тише, проскрипел на всю округу. Я обернулась, но рядом никого не было. – Я так рада, что нашла вас. Конечно, я надеялась, что мы сможем обнять друг друга и поговорить, сидя на кухне. Но…

Горло сжалось, к глазам подступили слёзы.

– Я расскажу маме, что побывала здесь. Знайте, у неё всё хорошо. Я не могу заглянуть ей в душу, но мне кажется, что она очень любит жизнь в лесу, а ещё папу и меня. И наш дом. Она рассказывала о вас, и благодаря её историям я смогла приехать. Ох, чего же мне это стоило…

Спасибо, бабушка и дедушка. За то, что я всё-таки живу в вашей квартире и почти что поладила с Инессой. И за книги спасибо – они спасают меня от всего плохого.

Я постояла ещё немного, мучительно подбирая слова, чтобы оправдать торжественность момента, но ничего не смогла придумать.

– Как говорит мама, лучше искренне промолчать, чем красиво соврать. Прощайте. Я постараюсь прийти ещё.

Отворачиваясь от могил, я почувствовала ледяное прикосновение, которое пробралось под куртку, кофту, ознобом прошлось по коже от поясницы до шеи и впилось в основание черепа. Боль сжала голову раскалённым кольцом.

Я соврала. Никогда больше не переступлю границы этого страшного места. Не понимая, что так напугало меня, я поморщилась и ускорила шаг.

Глава 6. Театр

Всё, что я знала о мире, – я услышала от родителей или прочитала в книгах. Отец собрал целую библиотеку: на полках стояли учебники по математике, биологии, истории, тома русских классиков, философские труды, справочники и энциклопедии. Книги стали моими единственными и лучшими друзьями, учителями, спутниками. Они никогда не спорили, не осуждали, но с готовностью делились откровениями, осушали слезы, растворяли страхи. А ещё книги обладали волшебной способностью изменять время и пространство, переносить в неведомые дали, знакомить с удивительными людьми.

Я читала сколько себя помнила, каждый день, в любую свободную минуту и всё подряд: от старых газет до медицинской энциклопедии. Была у меня и обязательная программа. Отец настаивал на том, чтобы я училась.

– Дома лучше. За десять лет, или сколько там нынче учатся – одиннадцать? – ты у меня университетскую программу освоишь. Только не ленись. Мозг нужно тренировать не хуже мышц. Случись что, выживешь, потому что будешь умнее остальных, – говорил он.

Сначала со мной занималась мама, потом, лет после восьми, отец. Он даже свой распорядок поменял ради этого: каждое утро, с девяти до двенадцати часов, в любое время года, без выходных и каникул, мы садились за учебники и тетради. Иногда он был жёстким учителем, иногда расслаблялся и начинал рассказывать истории, которые я слушала как заворожённая: о созвездиях и космонавтах, о том, как появились горы, где находились древние моря, о людях, которые совершали революции и развязывали войны.

Но мысль о школе и желание учиться вместе с другими детьми не покидали меня.

Однажды я мыла посуду в Речушке: тщательно натирала песком каждую тарелку, споласкивала и складывала в ведро. Тяжелее всего давалась сковорода, на которой я жарила картошку, – жир никак не хотел отдираться, и я уже подумала, что стоит подогреть воду и плеснуть кипятком в чёрное нутро, как вдруг услышала сердитый голос мамы. Сначала она что-то громко и быстро говорила, потом перешла на крик.

Слов я разобрать не смогла, но поняла, что она пытается в чём-то убедить отца. Мама, всегда тихая, ласковая, спокойная, никогда не поднимала голос ни на кого из нас, и уж тем более не спорила с мужем. Мои руки покрылись гусиной кожей. С отцом нельзя так разговаривать!

Я бросила посуду и поспешила к дому, на бегу вытирая мокрые ладони о подол юбки. Казалось, прошло не больше десяти секунд, но когда я выскочила на поляну, отец вешал на баню навесной замок. Противный металлический щелчок, и ключ исчез в кармане брюк.

– Выпусти меня! Сейчас же!

Мама колотила в дверь с обратной стороны, а я стояла, раскрыв рот, и не могла понять, что делать: накинуться на отца или разразиться громким плачем.

Он поднял кулак и погрозил им в сторону бани, резко развернулся и только потом заметил меня. Посмотрел так, как будто не узнал, а потом, разделяя слова, произнёс:

– Ты. Никогда. Не пойдёшь. В школу. Ясно вам обеим?

В этот день отец остался дома. Накормил кур и кроликов. Приготовил ужин. И только ночью, когда он уснул, я выскользнула из дома и подбежала к бане. Позвала маму. Спросила, можно ли украсть ключ из его брюк, – она запретила, как запретила и разбить окно, чтобы передать ей еды. Я знала, что внутри есть вода, значит, мама не умрёт от жажды, но в бане не было ни единой крошечки съестного.

Она не рассказала мне, из-за чего поссорилась с папой. Ходить в школу, живя здесь, я бы всё равно не смогла – слишком далеко до города. Неужели она хотела отправить меня к бабушке с дедушкой, чтобы я начала учиться? Но поверить, что мама готова расстаться со мной, было невозможно. Ясно одно – они поссорились из-за меня.

Следующие дни я провела в оцепенении, а чувство вины за то, что случилось, не покидало меня долгие годы.

* * *

Комната, которая теперь считалась моей, когда-то была кабинетом дедушки. Домашнюю библиотеку собрала, конечно, бабушка. Я поняла это по выбору книг: Пушкин, Лермонтов, Достоевский, Толстой, Ахматова, Цветаева – классики девятнадцатого и двадцатого веков стояли аккуратными собраниями сочинений с первого до последнего тома. Но ни одного тома фантастики или детектива на полках не было. Не менее полно была представлена и современная литература, отечественная и зарубежная. Я была уверена, что бабушка покупала и читала книги до самой смерти. Интересно, от чего она умерла? Но Инесса наверняка не расскажет.

Иногда я представляла дедушку сидящим за массивным столом, под жёлтым светом лампы, с ручкой в руке. Он что-то писал в толстом журнале. Делал длинные паузы, поправлял очки на переносице, бросал задумчивый взгляд в окно. Вдруг он что-то сочинял? Стихи, рассказы или даже романы? В такие моменты я улыбалась, но чувствовала грусть от того, что мы не успели встретиться и узнать друг друга. Возможно, в другой жизни.

Помимо стола, диванчика у окна и многочисленных стеллажей с книгами, здесь имелось зеркало. Старое, мутное, оно вытянутым овальным глазом подглядывало из дальнего угла, и казалось, что от него до сих пор не избавились только благодаря раме с затейливой резьбой, которая придавала зеркалу вид ценного антикварного предмета. Я представляла, как бабушка по вечерам приносила дедушке чай. Ставила пузатую кружку в цветочек на стол и, боясь отвлечь его от работы или чтения, молча уходила, украдкой бросив взгляд на своё отражение в этом самом зеркале.

Инесса книгами не интересовалась. Она вообще почти не заходила сюда. Наверное, комната изредка становилась ночным прибежищем для перепившего гостя, но большую часть времени здесь просто копилась пыль.

Я подошла к зеркалу. Пожалуй, впервые в жизни мне захотелось сравнить себя с другими женщинами. Серая мышь, да и только! Нужно обрезать волосы и сделать модную стрижку. Выщипать брови. Накрасить глаза. Но как? Купить косметику? Зайти в парикмахерскую на углу?

Я покрутилась вокруг своей оси и вздохнула. Разве может Егор влюбиться в такую девушку? Нина, например, носит серёжку в носу и одевается так, что глаз не оторвать, особенно от зоны декольте. А ещё она раскованная, весёлая и делает всё, что хочет.

«И тем не менее она не его девушка! А ты вот-вот ею станешь…» – промелькнула мысль.

Я отошла от зеркала и присела на краешек дивана. Завтра мы идём в театр, а мне нечего надеть.

Инессу я нашла в гостиной. Развалившись в мягком кресле и вытянув ноги на танкетку, она щёлкала пультом от телевизора, не задерживаясь ни на одном канале дольше тридцати секунд. Глядя на неё, я засомневалась, точно ли она родная сестра мамы. В смуглой, экзотичной Инессе чувствовалась южная кровь, в то время как мы с мамой были высокими, русоволосыми и бледными.

– Тётя, – робко позвала я.

Она подняла на меня недовольный взгляд.

– Мне нужна твоя помощь. Мы завтра с Егором идём в театр, а я не знаю, что надеть. Как одеваются в театр?

Инесса вопросительно приподняла бровь и рассмеялась.

– А ты шустрая, да? Уже свидание? Не дури голову, надень, что нравится. Платьишко, туфельки, да хоть джинсы. Сейчас никто не ходит в театр в боа и шляпках.

Инесса вернулась к пульту и продолжила переключать каналы, словно разговаривала не со мной, а с телевизором.

– Но не вздумай с ним спать! Он тебя трахнет и тут же переключится на другую. А я не собираюсь тебе сопли подтирать. Если залетишь, дам денег на аборт и выставлю на улицу. Уяснила?

Щёки заполыхали. На что я надеялась? Не ответив ни слова, я выскользнула из комнаты.

* * *

Реальность отличалась от фантазии. Не было ни вечернего платья, ни шпилек, да и дамы в фойе театра, тётя не соврала, не блистали бриллиантами и норковыми шубами. Я надела простое летнее платье из хлопка длиной чуть выше колена и туфли на плоской подошве, но вдруг оказалось, что это не главное. Я держала за руку Егора и чувствовала себя самой счастливой на свете: мы проведём вместе целый вечер.

Когда я читала, в красках представляла любовные сцены и кровавые баталии. Мне нравилось перевоплощаться: я была и Ассоль, и Настасьей Филипповной, и Маргаритой, но настоящий театр поразил воображение. Когда занавес поднялся, я оказалась на балу в Вероне в окружении знатных вельмож в масках, под которыми скрывались и друзья, и враги. Неважно, что я прекрасно знала, чем закончится история, в тот момент я отчаянно верила в счастливый финал. Вместе с Джульеттой стояла у окна, глядя на мерцающие звёзды, целовала трепетного Ромео, клялась ему в любви, страдала от несправедливости и неминуемо вонзала кинжал себе в сердце.

Если душа моя витала далеко отсюда, то тело каждой клеточкой впитывало близость Егора: его тепло, дыхание, малейшие движения. Во мне разыгрались желания – незнакомые, бурные, противоречивые. Я одновременно находилась в зрительном зале и в незнакомой Италии за пятьсот лет до этого момента.

Егор, не отрывая взгляда от сцены, прикоснулся к моей руке и начал нежно водить пальцами по коже. Вместо того чтобы спрятать руку, я перевернула её ладонью вверх и ответила легким пожатием. По телу пробежала дрожь. Джульетта упала на грудь Ромео без чувств, я же никогда раньше не ощущала себя более живой. Всего за несколько минут мы так много успели сказать друг другу, не произнеся ни единого слова.

Я вышла из зала ошеломлённая то ли увиденным, то ли пережитым. Егор обнял меня за талию, увлёк в сторону от толпы и прижал к себе. Тело одеревенело. Что он делает? Если он разожмёт руки, я рухну на землю.

Егор чуть отстранился и взял моё лицо в ладони. От его взгляда по венам растёкся густой сладкий сироп. Чёрные глаза поглощали меня своей бесконечной глубиной. И тут он прикоснулся губами к моим. Совсем легонько. Кожа вспыхнула. Разом по всему телу.

Так ли описывают любовь в книгах? Нет, совсем не так! В жизни всё гораздо ярче и болезненнее, словно ты стоишь на краю пропасти, точно зная, что через секунду прыгнешь.

– Пойдём ко мне?

Я в первый раз оказалась в квартире Егора, которую он снимал на шестнадцатом этаже красивого нового дома. Он провёл меня в гостиную, большую часть которой занимал светлый кожаный диван, похожий на жирную гусеницу, включил неяркий свет и предложил присесть, а сам ушёл на кухню. Зазвенела посуда, хлопнула дверца холодильника. Через минуту он вернулся с двумя бокалами шампанского, протянул один мне, с другим устроился рядом и с наслаждением выпил.

Я ёрзала на месте, чувствуя, что платье задралось неприлично высоко, и кожаная обивка дивана липнет к бёдрам.

– Как тебе балет?

– Волшебно. Не представляла, что люди способны создать такую красоту. То есть представляла, конечно, но когда видишь это собственными глазами… У меня мурашки по коже бежали.

– У меня тоже. Но не от балета.

Я сделала слишком большой глоток шампанского и поперхнулась. Егор пододвинулся ближе, поднял руку и медленно стёр капельку с моего подбородка.

– Можно тебя поцеловать?

Не дожидаясь ответа, он запустил руку в мои волосы и притянул к себе. Второй рукой нащупал подол платья и начал медленно сдвигать его вверх. В этот раз в нём не было нежности, только настойчивость, нетерпение. Рука на затылке, прижимающая меня к его жадному рту, казалась железной хваткой. Я начала задыхаться.

«Если залетишь, дам денег на аборт и выставлю на улицу», – прозвучал в ушах голос Инессы.

Я оттолкнула Егора.

– Подожди… – Блестящие глаза, учащённое дыхание, приоткрытые губы. В его голосе звучали приказ и мольба одновременно.

– Прости… Я не могу. Мне надо идти.

– Олеся!

Я вскочила с дивана и метнулась в коридор. Быстро сунула ноги в туфли и, едва успев увернуться от протянутой руки, выскочила за дверь.

– Вернись! Давай поговорим!

Ступеньки мелькали перед глазами с бешеной скоростью. Только бы не упасть! Мне никогда в жизни не было так стыдно. За него, за себя. Эта неловкая, пошлая сцена испортила не только вечер, но все наши отношения. Он не должен был этого делать. Или я должна была остаться?

Уснуть в эту ночь не удалось. Сначала в голове проносились сцены спаривания животных – их я видела бесчисленное количество раз, но когда пыталась представить, как это происходит у людей, перед глазами вставали только наши с Егором переплетённые руки на подлокотнике театрального кресла. Почему мама ничего не рассказала мне об этом? Неужели она думала, что я никогда не влюблюсь и не захочу создать семью? Вот что она должна была мне дать, когда провожала из дома, – знание о телесной стороне отношений, а не десять тысяч рублей и бумажку с адресом!

Слёзы, горькие, как отвар осины, клокотали в горле. Я металась по постели, мечтая о забытье, но сон не шёл. Только под утро, когда город за окном начал оживать, мне удалось ненадолго задремать.

* * *

Оказавшись здесь, я часто задавалась вопросом: так ли я себя веду, то ли говорю? Раньше мне не приходилось ни с кем себя сравнивать, потому что рядом не было ни друзей, ни врагов и всё делилось на правильное и неправильное исключительно по отцовским законам. Оказывается, жить в тени его авторитета было просто и временами даже приятно. Теперь же некому сказать, что хорошо, а что плохо. Компас сбился, карта порвалась. Я попала в шторм и не знала, куда плыть.

Близость Егора дурманила, как запах весенней акации. Когда он был рядом, я не могла ясно мыслить. Каждое слово казалось сказанным невпопад, каждое движение – неуместным. Я словно участвовала в кукольном спектакле, но не знала сценария и с ужасом ожидала, куда в следующую секунду направит моё тряпичное тело кукловод.

И всё же я не ребёнок. В его словах и поступках читалась страсть. Но что он чувствует на самом деле? Ту же беспомощность и страх, что и я? То же лишающее воли желание? Есть ли в его душе свет, который, соединившись с моим светом, вспыхнет ярче солнца и сделает нас счастливыми? Или это просто зов плоти?

Больше всего я боялась ошибиться и принять за любовь то, что ею не является. Разумеется, я понимала, что на дворе двадцать первый век, и уже никто не назовёт женщину, вступившую в отношения с мужчиной вне брака, падшей, но… Мне нужно было или всё, или ничего.

В попытке получить ответы на свои вопросы я пошла на риск – обратилась за помощью к человеку, которому было на меня наплевать.

* * *

– Саш, можно тебя на минутку? – Голос вдруг стал сиплым, как будто я простыла. Горло сжалось под взглядом карих глаз, которые никогда раньше не смотрели на меня дольше двух секунд. Она хлопнула пушистыми чёрными ресницами, не понимая, чего я хочу. – Мне нужен твой совет.

Александра обвела взглядом торговый зал, но он был пуст. Поводов отказаться, прикрывшись покупателем, у неё не нашлось. Когда мы прошли в подсобку, я вытерла вспотевшие ладони о джинсы и выпалила заготовленный вопрос:

– Когда парень хочет… ну, ты понимаешь… физической близости… что делать? Лучше согласиться или п-п-подождать какое-то время? Если подождать, то сколько? И не бросит ли он меня совсем?

Я никогда раньше не заикалась. Но тут робость сокрушила меня.

Саша сначала напряглась, вытянулась в струнку, словно решила, что я её разыгрываю, но потом прыснула от смеха. Она давилась им и никак не могла ни выпустить наружу, ни усмирить. Потом замахала ладонями перед лицом, сделала глубокий вдох и открыла рот.

– Ой, не могу. Ты девственница, что ли? Бли-и-ин, ну конечно, надо дать. Сейчас не то время, чтобы парней динамить. Баб кругом много, а ты не то чтобы супер.

– Спасибо, – брякнула я, не успев переварить сказанное.

– Расскажешь потом, как всё пройдёт? – Она опять хихикнула.

Я машинально кивнула и поспешила выйти из комнаты. Стыд скрутил внутренности и обжёг кожу, как будто я вышла голой на улицу. Саша наконец рассмеялась в голос.

* * *

Я шла по вечернему городу. Со всех сторон – высокие серые дома. Тротуар становился всё уже и уже. Я подняла голову и не увидела неба. Повернула направо в переулок и уткнулась в кирпичную стену. Тупик. Бросилась назад – стены начали медленно смыкаться передо мной, готовые раздавить насмерть. Ужас парализовал тело, и тут я услышала голос:

– Олеся!

Вырвавшись из вязкого кошмара, я не сразу поняла, что кто-то зовёт меня. До сих пор не привыкла к этому имени.

Когда до меня дошло, что крик раздаётся с улицы, я вскочила с дивана, как будто меня ужалила оса. Что он здесь делает? Разве можно так орать? Захотелось спрятаться. Но он не унимался, выкрикивал моё имя снова и снова. Я выглянула в окно из-за занавески. Он стоял у подъезда и держал букет роз размером со стог сена.

– Олеся! – Так громко, что услышал весь дом.

Мне хотелось заткнуть уши, сделать вид, что меня нет, но вместо этого я бросилась к зеркалу, провела рукой по волосам, натянула джинсы и побежала к двери.

На улице ослепла от яркого солнца и почувствовала, как он схватил меня одной рукой, прижал к груди и зашептал на ухо: «Ты почему не отвечала? Я скучал. Обещаю, больше никаких непристойных предложений».

Я позволила ему подняться в квартиру, поставить цветы в вазу и утащить меня в неизвестном направлении. Прямо так: неумытой, непричёсанной, как попало одетой. Словно под гипнозом, я делала всё, что он говорил: держала за руку, кивала, куда-то шла. Он говорил, махал руками, извинялся. Я ничего не слышала – таким острым было наслаждение от того, что он рядом. Тело стало лёгким, словно меня накачали гелием: того и гляди оторвусь от земли и улечу в небо, глупо улыбаясь от счастья.

* * *

«Мама, неужели ты чувствовала то же самое, когда влюбилась в отца? Вот эту дурацкую немощность, словно в вену вкололи парализующий яд. Именно так я представляла себе действие кураре, которым индейцы смазывали наконечники своих смертоносных стрел, когда читала приключенческие романы.

Мне кажется, если он предложит мне спрыгнуть с крыши небоскрёба, я сделаю это, не раздумывая ни секунды. Прости, я не хотела пугать тебя. Конечно, нет, я преувеличиваю, но только чтобы описать тебе силу своих чувств. Понятия не имею, что ждёт меня дальше, но я готова на всё, чтобы быть с ним.

Прости, если я сделаю что-то не так. Обещаю одно: я приеду к тебе целой и невредимой, чтобы рассказать обо всём. Возможно, мы даже приедем вместе. Мне бы очень хотелось воочию показать Егору, из чего состоит моя душа, чем напитано тело и что я так бережно храню в сердце: тебя, наш дом, лес.

Только как быть с отцом?

Он всегда хотел, чтобы я была сильной и смелой. Но разве существует более серьёзное испытание, чем то, через которое я прошла, добравшись до города и найдя своё счастье?»

Глава 7. Предательство

Отец снял замок с бани, когда мама перестала подавать признаки жизни. Она вышла, покачиваясь как былинка на ветру, тихая и тонкая. Я бросилась к ней, но отец жестом остановил меня. Он подхватил маму на руки, отнёс в дом, положил на кровать и лёг рядом. Они не выходили из комнаты много часов. Я приносила им еду и быстро выскальзывала за дверь, чувствуя себя лишней.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Строка из стихотворения Анны Ахматовой «Сероглазый король».

Вернуться