Яся Белая
Небесное чудовище

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Яся Белая, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Перед тем как менять мир, трижды оглянись на свой дом.

Китайская народная мудрость

Пролог

В тот год было много дурных знамений.

В главном пруду Небесного Царства погибли все лотосы. Священные птицы умирали прямо на лету и падали на головы небожителей. Луна все чаще окрашивалась в пурпур. А ветры норовили не только сорвать одежды, но и само мясо отделить от костей.

Таким был год.

Не стоило ожидать чего-то хорошего. Но Минчжу, чье имя значило «чистый жемчуг», все же верила в лучшее. Она поглаживала свой довольно заметный живот, тихо и нежно улыбалась и заверяла свое дитя, что все будет хорошо. Ей хотелось, чтобы так и получилось, ведь сама Минчжу была всего лишь служанкой. Хоть девушке и довелось попасть во дворец Третьего Брата Небесного Императора, счастья ей это не принесло.

Третий Брат Небесного Императора обратил на нее свой взор и одарил благосклонностью. Поначалу ее баловали, чистая и наивная Минчжу, не знавшая жизни, поверила, что любима, и решила: так будет всегда.

Возможно, так бы и случилось, если бы она родила нормального ребенка. Но в ночь, когда над Небесным Царством разразилась невиданная буря, когда молнии били до самой земли, а гром сотрясал роскошные чертоги имперского города, когда дождь лил сплошной стеной, а ветер хлестал наотмашь, сильнее любого палача, Минчжу разрешилась от бремени и родила чудовище.

Повитуха, едва взглянув на ребенка, закричала и отбросила его в сторону.

– Бес… Бес явился в этот мир! – в ужасе шептала она, отползая от кровати роженицы.

Минчжу, преодолевая боль и слабость, подалась к младенцу, посмотрела на него и тоже завопила, вцепившись в волосы. Теперь она поняла, к чему были все те знамения: именно она привела в мир чудовище. И ее точно сочтут духом поветрия[1] и жестоко накажут. Минчжу не стала дожидаться кары – она схватила нож, которым недавно разрезали пуповину, и вонзила себе прямо в сердце. Смерть ее была быстрой, но в широко распахнутых глазах навеки запечатлелся маленький бес…

На крики женщин и истошный плач ребенка сбежались слуги, и явился сам Третий Брат Небесного Императора.

Поняв, в чем дело, он цыкнул на прислужников, пообещав страшные кары тому, кто проболтается. Его люди распластались по полу, уверяя, что не скажут никому и слова, но Третий Брат Небесного Императора не поверил им: первыми разбалтывают тайны именно те, кто обещал их хранить как зеницу ока. Поэтому он выхватил свой меч и убил всех. Полог из тончайшего белого шелка, висевший над постелью роженицы, покраснел и потяжелел от кровавых брызг.

Лишь верный телохранитель Се Лин, многократно доказавший свою преданность, остался подле господина.

– Унеси это подальше, – Третий Брат Небесного Императора кивнул на заходящегося в плаче ребенка, – и убей. Труп сожги. Сам же пусти слух, что в мой дворец проник Хуапигуй[2] под видом одной из прислужниц. Он пожрал тут всех. Я убил чудовище, но потерял свою дорогую Минчжу и новорожденного ребенка.

Се Лин склонился, проговорив:

– Выполню все, как вы велите, господин.

– А теперь рань меня! – потребовал Третий Брат Небесного Императора.

– Я не смею. – Телохранитель опустил голову еще ниже, не решаясь взглянуть на господина.

– Это приказ! – разозлился тот. – Как кто-то поверит, что я сражался с демоном, если я цел и невредим?!

И Се Лин ранил своего господина, уверив, что позже явится за наказанием. А затем завернул малыша в черный плащ, будто сшитый из чистой тьмы, не пропускающий ни света, ни звука, и ушел в ночь.

Он спустился в Диюй, Царство Мертвых, к самому подножию Горы Совершенствования, и уже развернул плащ, чтобы выполнить обещанное, но взгляду его предстала трогательная картина: младенец, накричавшись, мирно спал и посасывал большой палец, а на его губах играла блаженная улыбка.

Много лет назад у Се Лина были жена и дочь. Его малышка тоже перед сном клала в рот палец.

От увиденного сердце сурового телохранителя дрогнуло.

– Тебе и так не выжить, – пробормотал он, укладывая малыша на камень. – Холод, голод и дикие звери истерзают тебя раньше. А я не замараюсь детоубийством. Ибо пусть ты и чудовище, но еще несмышленое дитя…

Сказав это, он поспешил прочь.

Так верный Се Лин предал своего господина.

То было еще одно дурное знамение…

Эпизод 1
Шаги в тишине нарушают мой покой

Дядюшка Жу опять напился.

Понимаю это, едва подхожу к нашей хижине. А переступив порог, убеждаюсь окончательно. Сбрасываю в угол вязанку хвороста и разминаю спину. Да уж, сегодня явно перестаралась. Но мне надоело, что хвороста нет под рукой, когда он нужен, поэтому и набрала побольше.

Дядюшка Жу храпит, наполняя наше утлое жилище зловонными испарениями. Вокруг такая грязь, что хочется зажмуриться. Теперь мне снова убирать. Просила же!

Откидываю ногой несколько глиняных кувшинчиков. Из одного прямо мне на ногу вытекает зловонная жидкость. Морщусь. И где только берет такую гадость? Впрочем, откуда этому ленивому старику раздобыть денег на хорошее вино?

Размявшись, начинаю ломать хворост. Сейчас разведу огонь в очаге и сварю немного риса. По дороге я собрала душистых трав, а значит, будет и чай. С рисом и чаем жизнь уже веселее!

Подкреплюсь – и за уборку. Не выношу грязь, в отличие от некоторых. У-у-у… Замахиваюсь на спящего дядюшку Жу. Нет, бить, конечно же, не буду – я добрая. Это он, как чуть не в духе, сразу колотушки устраивает. Хорошо, что я научилась быстро бегать и надежно прятаться. А то бы синяки, наверное, не успевали сходить. Хотя царапины и кровоподтеки у меня быстро исчезают. Все благодаря Ей. Она не любит, чтобы моя шкурка – которая и Ее тоже – была драной.

Огонь уже потрескивает в очаге, становится уютнее и теплее. Немного играю с пламенем. С детства огонь льнет ко мне, как котенок: ластится, трется, едва ли не мурчит. И я улыбаюсь ему, как другу. Других друзей у меня все равно нет. Кто же станет дружить с чудовищем? Нет, по мне и не скажешь, что я чудовище – на вид хиловата, мала, от мальчишки-подростка не отличить. К тому же дядюшка Жу коротко обрезает мне волосы своим огромным ножом. И ношу я мужскую одежду – перешитые дядины обноски. Своего чего-то у меня давно нет. Да что там, у меня и имени-то толком нет. Дядюшка зовет меня Никчемная, люди в деревне – Ю. Как дождь. Потому что у меня глаза – будто лужи по весне с невнятной мутной жижей – наполнены такой же серо-коричневой мутью. У других глаза сравнивают со звездами или очами феникса, а мои – с лужами!

Ладно глаза! Волосы у меня тоже необычные: на каждые три черных волоска приходится один огненно-рыжий. И так – по всей голове, из-за чего кажется, будто через угольки прорываются тлеющие искры. Особенно беда на солнце – рыжие волоски так и полыхают. Вот тебе и голова, охваченная пламенем.

Была и еще одна особенность у меня: веснушки. Кожа девушки – ее гордость, а как можно гордиться тем, что тебя словно обрызгали глиной? Даже деревенские мальчишки из-за этого потешаются надо мной. Ни один из них не взял бы меня замуж, если бы я, конечно, собиралась…

Но пугают людей не мои волосы, глаза или веснушки, а то, что во мне. Нечто огромное, древнее, черное, как сама тьма. То, что лучше не будить и не дразнить. То, чему нет объяснения. То, что страшит даже меня саму.

Я много раз уговаривала дядюшку Жу порасспрашивать странствующих даосов, нередко забредавших в нашу хижину на ночлег, о том, что со мной и кто я. Все-таки они мудрые люди, ученые, столько книг прочли! Но дядюшка всегда только отмахивался, болтая с ними о чем угодно, кроме того, о чем я просила.

Сам же он еще более никчемный, чем я, – только и умеет пить. Но он – вся моя семья. Кто мои родители, где они, что с ними? Никому неведомо. Когда я спросила, как появилась на свет, дядюшка Жу ответил: «Тебя принес аист». И если другим детям – а я слышала в деревне, когда ходила менять хворост на рис, – так говорят, чтобы отмахнуться от лишних вопросов, то со мной все буквально. Меня действительно принес огромный аист и сбросил прямо на крышу прежней дядюшкиной хижины.

Дядюшка Жу утверждает, что то была не простая птица, а обернувшийся ею небожитель, и я ему верю. Приятно считать, что ты связана с Небесами – тогда не так пугает то, что ворочается внутри.

Мычу себе под нос мелодию, которую услышала на днях в бамбуковой роще, – тонкую, пронзительную, чарующую. Не знаю, что за музыкальный инструмент издавал те дивные звуки, но они наполняли душу светом и грустью. Хотелось улыбаться сквозь слезы.

У меня не выходит так, как у того, кто играл в роще, таланта совсем нет – в голове слышу, а воспроизвести не могу.

Но пусть хоть так.

Вычистив золой чугунок, ставлю на огонь и наливаю воду из толстой бамбуковой трубочки, что служит мне сосудом. Всегда ношу ее с собой, когда иду за хворостом. В лесу источники удивительно чистые, еда и чай на такой воде – изумительные. Оставшуюся жидкость выливаю в старенький закопченный котелок. Размещаю на очаге и другую емкость. Ну вот, скоро и нехитрый ужин поспеет. А пока сажусь на плетеную циновку в позу лотоса и начинаю сортировать хворост. Самые тонкие ветки в одну стопку, потолще – в другую. Хозяйки в деревне Бамбукового Ветра охотно меняют на хворост еду и соль, не гнушаются и у чудовища брать. Ну да, не свою же спину гнуть, шастая по лесу, а потом тащить домой огромные вязанки. Тут тебе уже готовенькое, аккуратно сложенное и связанное. Отчего бы не взять?

Я пою, дядюшка Жу храпит, потрескивает хворост в очаге, закипает вода. Покой и умиротворение. Невольно хмыкаю: надолго ли? Сколько таких вечеров я пережила за последнюю тысячу лет? Сколько хижин спалила? Сколько раз нам приходилось брести в зной и стужу невесть куда, лишь бы подальше от людей? Рядом с людьми мне долго нельзя – чудовище просыпается быстрее. А так, в отдалении, Ее удается сдерживать.

Странно: вот дядюшка Жу мое внутреннее чудовище никогда не провоцировал собой. Должно быть, он настолько грязен и пропитан алкоголем, что даже жуткая тварь брезгует им.

Открываю баночку с солью: ее, как и ожидалось, на дне. Соль в последнее время выменять становится все сложнее. Ее и у жителей деревни немного. Говорят, кто-то из высших чиновников присваивает соль себе, чтобы потом продать втридорога. Во всяком случае, так судачат на рынке, где я обычно стою со своими охапками хвороста и пучками душистых трав.

Травы делю между рисом и чаем. Одни – отличная приправа, другие дают вкус и цвет. У меня осталось даже немножко дикого меда. Сегодня прямо пир!

Перекусив и согревшись горячим чаем, позволяю себе ненадолго откинуться и посмотреть на зарождающиеся звезды через крытую тростниковыми листьями, но местами дырявую крышу. Такие красивые и бесконечно далекие. Помню, когда госпожа Чжао, жена старейшины деревни, пришла недавно на рынок, ее тоже сравнивали со звездами и луной.

Усмехаюсь про себя.

Я бы не хотела быть такой красивой: от нее вон семья избавилась, продали старику. То-то госпожа Чжао теперь такая злая на всех. Конечно, проще винить других, чем своего отца, любителя выпить и покутить с куртизанками. Докутился, что остался без единого цяня в кармане. Вот и пришлось торговать дочерью, благо на такой товар сразу покупатель нашелся. Еще бы: юна, чиста, хороша собой, играет на гуцине и сочиняет стихи. Вернее, раньше играла и сочиняла, когда, как рассказывают, входила в число самых богатых и изысканных невест. А теперь здесь, в деревне Бамбукового Ветра, все эти изящные навыки ей ни к чему. Ее муж груб и неотесан, его окружение – соответствующее.

Все это рассказывают на рынке. Пока продаешь хворост, можешь узнать всю историю деревни и ее жителей. Причем порой кажется, что не только о нынешнем их воплощении, но и о прошлых жизнях все знают. Рассказывают, конечно, будто по секрету, только так громко, что тайна становится известна всем вокруг. О госпоже Чжао любили посудачить особо. Неудивительно – она чуть ли не диковинка в деревне Бамбукового Ветра.

У госпожи Чжао было то, что вызывало мою острую зависть, – грудь! И как она умела ее подчеркивать, ходила, гордо выпрямив спинку. Немудрено, что все мужчины пускали ей вслед слюнки. Эх… По меркам смертных я уже взрослая – мне могло бы быть почти двадцать, но тело до сих пор как у подростка.

В очередной раз заглядываю в вырез одежд, словно сегодня случилось чудо и они вдруг выросли. Ага, как же! Все те же жалкие бугорочки с крохотными розовыми сосками. Что я только ни делала, каких только подслушанных рецептов ни использовала, но за тысячу лет, что я копчу небо, они совсем не подросли. В широких грубых дядькиных одеждах, с короткими, неровно обрезанными волосами я выгляжу худосочным мальчишкой. Хотя в таком уродстве тоже есть свои плюсы: как минимум никто не пристает и не продает замуж. А значит, живем!

Так, пора браться за уборку. Спать в таком свинарнике могут только некоторые. Бросаю косой взгляд на тушу дядюшки Жу и принимаюсь за дела. Если быстро справлюсь, можно будет почитать роман. Купила один тайком от своего воспитателя. Ох и задал бы он мне трепку, если бы узнал! Деньги у нас должны уходить только на ту гадость, которую он зовет вином. Но я решила: раз горбачусь на него с утра до вечера, то и у меня должны быть хотя бы маленькие радости. Тем более роман оказался… весьма пикантного содержания.

Я девственница, но не ханжа. Не вспыхиваю пожаром от одного только намека на отношения между мужчиной и женщиной. К тому же, живя среди бедноты, я уже давно перестала видеть эти самые отношения в романтическом ореоле. Скорее в грубом, грязном, неприятном. Несколько раз во время странствий мы с дядюшкой Жу натыкались на парочки, когда ночевали по конюшням и заброшенным хижинам для прислуги. В общем, как все происходит, знаю не понаслышке. Но когда читаю такие вот книги, все равно охватывает томление, хочется прикрывать глаза и представлять Его. Непременно самого красивого. Иного у меня просто не может быть, уверена. Во сто крат лучше, чем все герои книг, вместе взятые. Настоящего бога. А иначе зачем вообще мечтать?

Быстро приведя в порядок нашу крохотную хижину, укладываюсь животом на циновку, достаю из тайника книгу и погружаюсь в чтение.

Сюжет банален и прост, я уже много раз читала подобное: она – нежная и трепетная, он – холодный и неприступный, а потом, влюбившись, непременно размякает и стелется возлюбленной под ноги ковриком. Даже тошнит. Но те самые сцены автор пишет горячо! Меня вон как жарит, аж снимаю верхнюю одежду и плещу в лицо остатками воды. Ух… Решаю выйти проветриться – полезно перед сном. Забираюсь на перевернутую бочку, задираю голову и смотрю на звезды. Вспоминаю моменты из книги, где герой обнимал героиню, когда они вместе любовались небосводом у костра, а потом он сбросил свой плащ и укрыл ее. Завидно. Почти так же, как груди госпожи Чжао.

Задумываюсь, уношусь в мечты и не сразу слышу шаги. Вернее, сначала принимаю их за те шорохи, которыми обычно полнится ночь, но потом различаю: точно, шаги.

Там двое. Они шепчутся.

– Ты точно уверен?

– Мне сказал Вэй Тянь, а он врать не станет.

– И за нее правда дают сто лянов серебром?

– Кончено, ты же сам видел то письмо у Вэй Тяня.

– Думаешь, мы справимся с ней?

– Вот это, – один показывает другому плохо различимый в сгущающихся сумерках предмет, – ловушка, способная удержать даже бога!

Усмехаюсь грустно.

Глупцы. Я ведь не бог.

Зачем вы пришли? Было ведь так хорошо. Я уже почти привыкла считать это место домом. Почти поверила. Но…

Я очень не люблю, когда смертные нарушают мой покой. Поэтому спрыгиваю с бочки, закидываю голову вверх, будто в очередной раз беря в свидетели Небо, и выпускаю Ее…

Эпизод 2
Огонек и Пепел: мой, твой (наш?) дом…

Бегу, не разбирая дороги, мчусь на пределе, продираюсь через заросли. Мне нужно быстрее. Еще! Еще! Лишь бы подальше… от Нее? Но разве от Нее убежишь? Она вон села на плечи, к земле гнет, на дно тянет. Будто камень могильный. И шепот этот противный, липучий, от которого потом не избавиться:

– Убей-убей-убей…

Ей нужны смерти, чтобы жить. Такова Ее пища.

Но я не хочу убивать, не желаю кормить Ее. Почему я должна? Почему, Небо? Почему?!

Поняв, что дядюшка Жу мне не помощник, я сама искала разные обряды и ритуалы, которые позволили бы отделить Ее от меня и уничтожить.

Она лишь смеялась внутри:

– Умру я – умрешь ты.

Как будто смерть – это страшно. Наоборот, я много раз пыталась покончить с собой, с этим отвратительным существованием, но каждый раз Она возвращала меня. Она хотела жить. Питаться. Убивать.

А я вынуждена таскать в себе мерзкую тварь, паразита, отравляющего меня. Ведь это Она – чудовище! Но из-за Нее чураются меня. Где справедливость? У меня просто горящая голова и глаза-лужи, в этом нет греха!

Я устала жить. Устала тащить Ее, жиреющую, наглую, ненасытную, из века в век. Устала жечь хижины. Устала убегать. И возвращаться на пепелище тоже устала. А приходится. Каждый раз, чтобы отыскать и забрать дядюшку Жу.

Дядюшка Жу…

Надеюсь, с ним все в порядке? Надеюсь, он, как обычно, успел принять свой истинный облик и спрятаться в панцирь. Дядюшка Жу ведь Священная Небесная Черепаха, он способен выдержать даже божественный огонь, не то что мой… Ее… Наш… В общем… Мне снова придется вернуться за ним. Но пока…

Как же я устала.

Опускаюсь под ближайшим деревом, сажусь на подстилку из мха и прошлогодней листвы, обнимаю колени, утыкаясь в них лицом, и плачу. Горько, одиноко, навзрыд.

Одна за другой срываются капли, стучат по склоненной макушке. Потихоньку, будто пробуя. Но вскоре начинается настоящий ливень, стеновой – словно водопад низвергается с небес, мгновенно вымачивает до нитки.

Задираю лицо, подставляясь под струи.

Да, вот так, вымой из меня тьму, погаси адское пламя. Пожалуйста, дождь…

Может, еще и поэтому я – Ю? Если расстраиваюсь и плачу – погода тут же портится и рыдает вместе со мной. Странно: девочка, полная темного огня, повелевает водой? Впрочем, у меня много странностей. Столько, что я порой боюсь сама себя. В дикой пляске моих личин очень просто потерять себя. Особенно когда сама не знаешь и не понимаешь, кто ты есть.

Иногда мне кажется, что я живу уже очень давно, много тысячелетий, хотя вроде бы всего тысячу лет. И будто дядюшку Жу я знала задолго до того, как аист сбросил меня на крышу его хижины. Некоторые мои сны очень реалистичны, будто и не сны вовсе. Словно память всполохами прорывается через барьер внутри меня. Словно что-то не дает проявиться истинной мне. Такой, какой я себя ощущаю порой, – древней, величественной, могучей.

Из-за этой неразберихи внутри чувствую себя травинкой в бурной реке – меня несет и несет, и нет камня, чтобы зацепиться, удержаться, остановиться. А впереди – водопад, и я рухну вниз, разлечусь вместе с мириадами брызг, погибну. Или…

Кто я: травинка в водопаде или водопад? А может, пламя? То, что убивает и согревает одновременно.

Вопросы не дают мне покоя. Не ответив на них, не обрести себя, а значит, не прекратить бежать, не осесть, не пустить корни. Они сеют смуту и хаос внутри, изматывают, пугают…

Иногда мне кажется, что за прожитую тысячу лет – то время, когда я более-менее осознаю себя, – видела уже все и ничему не удивлюсь. Но думаю так ровно до той поры, пока над моей головой не появляется зонт. Явно не обычный, потому что он не просто прикрывает от дождя – под ним становится сухо и даже тепло.

А потом я замечаю длинные серебряные пряди и узкую мужскую ладонь, протянутую ко мне.

– Вставай, глупышка. Вымокла же до нитки. Так и заболеть недолго.

Голос низкий, бархатистый, чарующий. Словно из моего сна, того, что кажется таким реальным. Того, что приносит образы. Может быть, я сплю и сейчас? Или грежу наяву? Ну что ж, тогда я погружусь в мечты до конца, до самого дна. И пусть меня утянет в водоворот. Так будет даже лучше.

Я хватаюсь за протянутую ладонь, позволяя вздернуть себя вверх, будто вытащить из того темного болота, которое все сильнее и сильнее смыкалось над головой. Незнакомец с серебристыми волосами не дает мне разбиться. Может, он и есть мой камень, моя опора, моя земля? Может, именно он поможет мне отрастить корни и расцвести?

И вот мы рядом, висим в воздухе, смотрим глаза в глаза.

Зонт брошен на землю. Ну и пусть, ведь дождя больше нет. Только мы. Легкий ветерок играет с длинными серебристыми волосами и элегантными серо-лиловыми одеждами. Доносит ту чарующую мелодию. Я купаюсь в ней, очищаюсь и по-прежнему грежу наяву.

В реальности не бывает таких красивых. И таких высоких. Если бы мы стояли на земле – моя голова была бы на уровне его груди.

– Как ты понял, что я – девушка? – спрашиваю с волнением. Хочется, чтобы он видел во мне не только особу женского пола, но и красавицу. Наверное, я многого хочу.

Он лишь улыбается. И эта улыбка может свести с ума. У него во взгляде пляшут смешинки. Глаза серые, словно их запорошило, но живые, утопают в длинных ресницах.

– Я многое знаю, – снисходит до ответа.

– Ты бог?

Зачем спрашиваешь, дура? Очевидно же. Кто еще мог явиться и вот так остановить мой дождь?

Он лишь качает головой.

– Скорее странник.

Вернее, лжец. Странники не носят шелковых одежд с затейливой вышивкой и предпочитают убирать волосы. Но мне все равно.

– Скажешь мне свое имя? – Смотрит внимательно, чуть наклонив голову.

Любуюсь его скулами, очертанием губ. Безупречный. Даже лучше, чем я фантазировала. Хотя я никогда прежде не видела такой совершенной красоты.

Пожимаю плечами.

– У меня нет имени. Дядюшка зовет меня Никчемной, люди – Ю.

– Ю?

– Да, Ю, как дождь.

Он протягивает руку, касается моих коротких прядок. Пальцы у него длинные, тонкие, перебирают волосы, словно струны музыкального инструмента.

И меня осеняет.

– Так это ты играл тогда, – машу рукой за спину, будто обозначая прошлое, – в бамбуковой роще?

– Кто знает, – усмехается он, и за эту усмешку можно отдать жизнь. – А можно я тоже дам тебе имя?

Киваю, спрашивая:

– И какое же?

– В твоих волосах запуталось пламя… – Он на миг задумывается. – Я буду звать тебя Огонек.

Расплываюсь в улыбке, довольная, как сытый котенок, подставляясь под ласку его чутких пальцев. И так же, по-кошачьи, жмурюсь. От незнакомца веет родным. Будто я знала его давным-давно и много лет подряд, но потом почему-то забыла. Но – не знаю, откуда, – приходит понимание: что бы я ни сказала или ни сделала сейчас, он заранее мне все простил.

Чтобы проверить, открываю глаза и произношу:

– Я тоже хочу дать тебе имя.

– Любопытно. – Он вскидывает посеребренную бровь. Прямую и идеальную, как меч.

Позволяю себе коснуться его волос. Как и ожидалось – чистый шелк, чуть более жестковатый, чем должно.

– А твои волосы уже перегорели, на бровях и ресницах тоже осел пепел. – Беззастенчиво скольжу пальцами по скульптурным чертам. Он позволяет. – Кто сжег тебя?

– А если отвечу, что ты?

И тон такой, не поймешь: шутит или всерьез?

Усмехаюсь:

– Я вижу тебя в первый раз. Как могла сжечь?

Или могла и мы вправду знакомы?

Он не отвечает, лишь берет мою ладонь и прижимает к щеке, опуская свои невероятные ресницы. Так мы застываем на пару мгновений.

Наконец он открывает глаза и говорит:

– Я все еще жду свое имя.

– Пепел, – отвечаю, не задумываясь.

– Хорошо, – улыбается он. – Ты – мой огонь, я – твой пепел.

– Мой? Твой? Разве мы уже…

– Т-с-с. Идем.

– Куда?

– А куда бы ты хотела?

– Домой.

– А где твой дом?

– Наверное, там же, где и твой… – Заглядываю в глаза, с радостью ощущая его руку на своей талии и слушая шум ветра в ушах. Я не умею летать, я же не бог, поэтому сейчас наслаждаюсь – и полетом, и красивым мужчиной рядом.

Мир с такой высоты вовсе неплох. Ночь сегодня удивительно светлая. Или это сияет тот, кто обнимает меня сейчас?

Я не знаю, сколько мы летим, завороженная самой возможностью оторваться от земли и воспарить, но через время все-таки приземляемся на лесной поляне. Светлячки кружат над ней, наполняя воздух волшебным сиянием. Ветви деревьев образуют полог над ложем из цветов и листьев.

Мы стоим рядом. Теперь мне приходится задирать голову.

– Это твой дом?

Пепел улыбается.

– Мой дом везде, где захочу. Я же странствую, так что весь мир может быть моим домом. И твоим тоже. Нравится?

Оглядываюсь, наслаждаясь видом, и киваю.

Он наклоняется, поддевает пальцами мой подборок и целует. Так, будто имеет полное право. Впрочем, имеет – сама отдала его. И тело отдам. Он должен быть первым, последним, единственным. Навсегда. Если не ему – разве можно кому-то другому позволить вот так же касаться?

– Тебе не кажется, что эта одежда, – Пепел указывает на мои лохмотья, – грубая и лишняя?

– Да, но… – Договорить не успеваю, взмах руки – и я нагая. В чем мать родила! Были бы волосы длиннее, завернулась бы в них. А так – лишь до плеч, поэтому приходится прикрываться руками.

Ну вот, а говорила, что не ханжа, «не вспыхиваю пожаром». А что же сейчас?

Он отводит мои руки в стороны, перехватывает запястья – не больно, но так властно, по-хозяйски, подчиняя.

– Не прячься от меня. Ты прекрасна.

И прежде чем успеваю сказать что-то внятное, подхватывает на руки и несет на ложе. Укладывает прямо на шелк лепестков и смотрит так, что невольно верю – прекрасна.

Это подтверждают и его руки, скользящие по моему телу. Он словно ваяет меня, создает из первозданной глины.

– Я тоже хочу… – Тянусь к нему, просовываю ладонь в вырез одежд, тащу их прочь – лишние, ненужные, мешающие. Он подчиняется и обнажается сам.

Немею.

Надо же, какой! Широкие плечи, литые мышцы, твердый живот… Вот только шрамы портят гладкую совершенную кожу.

– Кто мог ранить бога?

– Нашлись умельцы, – отвечает он, снова притягивает к себе и целует. Головокружительно, без нежности, властвуя надо мной.

И я отдаюсь в его власть.

– Смотри на меня, – то ли просит, то ли приказывает он, – хочу видеть твои глаза.

А дальше здесь, под деревьями, на ложе из трав, творится древнее таинство, которое соединяет мужчину и женщину в единое целое. Ветер запоминает мои стоны и вскрики, заучивает нежные клятвы, а звезды подмигивают с пониманием. То, что происходит между нами, космически и сакрально. И настолько невыносимо огромно, что я взрываюсь, распадаюсь на частицы, разлетаюсь по вселенной. Чтобы слиться с нею, вместить в себя и самой стать космосом…

– Спи, – ласково приказывает Пепел, когда, вернувшись в его объятия, я сворачиваюсь клубочком под боком.

Мой мужчина обнимает меня, прижимает к себе, целует в макушку. Сон приходит мгновенно.

Пробуждение, как всегда, внезапное и кажется несвоевременным. Когда ты судорожно тянешь руки вперед, хватаешь сон, пытаешься удержать грезу… Но разве так бывает?

Если бы не легкая боль и не следы от его губ на моем теле, и впрямь бы подумала, что все приснилось, ведь проснулась я в своей хижине, на привычном топчане. И жилище в порядке – ни следа от пожара. И дядюшка Жу по-прежнему радует слух храпом.

Спешно одеваюсь, выхожу наружу.

Так и есть: ничто не напоминает о вчерашнем побоище, ни клочка сажи вокруг. Будто и не было ничего.

Твой подарок за девственность, да, Пепел?

Что ж, я его приму.

А вот другой, когда возвращаюсь обратно в дом, вызывает возмущение: изящное шелковое платье, заколки из серебра и нефрита… Ну уж нет, милый, так дешево я не продаюсь! Даже глаза начинает щипать от обиды.

Ну зачем, зачем ты все испортил?!

Со злостью сгребаю дорогие подарки с твердым намерением пойти на рынок и выручить за все это добро кругленькую сумму. И уже почти завязываю покрывало в последний узел, как буквально застываю, выхватив взглядом один предмет: женскую шпильку. Тонкая вязь бамбуковых веточек из состаренного серебра, легкие вкрапления пейзажной яшмы… Такие вещи обычно делают под заказ для конкретного человека. В частности, эту шпильку я видела на госпоже Чжао.

Нет-нет-нет!

Пепел, ты же не мог подкинуть мне эти вещи? Слишком нелепо и мелочно для такого, как ты.

Слышу голоса – ими полнится двор.

Вскоре распахивается дверь, и в проеме появляется местная красавица собственной персоной, а с ней – с десяток вооруженных дубьем мужчин. Кто бы сомневался! Старейшины среди них, кстати, нет.

– Вот, полюбуйтесь! – Тычет в меня пальцем госпожа Чжао. Она тяжело дышит, ее большая грудь ходит ходуном, и сейчас я совсем не завидую ей. – Эта мерзавка хотела сбежать с моими вещами!

Не мог же? Или все-таки мог? Но зачем?

Криво усмехаюсь и выступаю навстречу непрошеным гостям.

Эпизод 3
Госпожа Чжао выпячивает грудь и источает…

Наша крохотная хижина, кажется, вот-вот лопнет от такого количества людей. Прям вижу, как по хлипким бамбуковым стенам бегут кривые трещины.

Дядюшка Жу все еще спит, лежа на спине, запрокинув голову и развалившись. Громкий храп сотрясает крышу. Мне становится стыдно перед чужими за его неопрятность.

Это все волнение. Когда я волнуюсь, голова звенит и наполняется всякими глупостями.

Решаю пока что быть вежливой, сначала нужно все прояснить. Разобраться, что происходит и что на самом деле они знают о вчерашнем.

Кланяюсь и произношу как можно учтивее:

– Что заставило столь почтенных людей отправиться к Никчемной Ю?

– Ты смеешь спрашивать? – злобно хмыкает госпожа Чжао и тычет тоненьким пальчиком в сверток, который все еще лежит на моем топчане. – Это ты как объяснишь?

Знать бы как. Хотя догадка есть, и к Пеплу она отношения не имеет. Если бы он хотел отомстить мне за то, что я его сожгла, как он считает, сделал бы это куда более изощренно и тонко. А вот такие недалекие людишки, как моя сегодняшняя гостья, на подобное способны вполне. Понять бы еще, чем я ей не угодила?

Но сейчас нужно что-то ответить, и я говорю:

– Ю не понимает, о чем речь. Утром Ю нашла эти вещи в своей хижине. И когда увидела вашу заколку, собиралась отнести ее вам. Вот, возьмите. – С поклоном протягиваю на открытых ладонях ту самую шпильку с вязью из бамбуковых листьев. – Ю не берет чужого.

– Наглость! – восклицает госпожа Чжао, и ее идеальное, будто у фарфоровой куклы, лицо вспыхивает, становясь красным и некрасивым.

Луна и звезды, значит, ну-ну. Меня наполняет ехидство. Кто-то даже умудрялся называть ее небожительницей, мол, родителям своим она вовсе не дочь, а родилась в Небесном Дворце, но ее похитили злодеи и забросили в Мир Смертных. Хорошо бросили, метко так, ага.

– Ю говорит правду, – продолжаю я, не распрямляя спины. Мазнула только взглядом по госпоже Чжао и снова таращусь в земляной пол, словно на нем начертаны великие истины. – Ю не знает, как эти вещи появились здесь. Этой ночью Ю не ходила в деревню.

Госпожа Чжао фыркает и, изящно махнув по воздуху рукавом из розового шелка, складывает на животе свои тонкие ладошки.

Да что же я лукавлю? Не иначе как от зависти. Когда не идет красными пятнами – хороша же. Чудо как хороша! Особенно в этом розовом одеянии из легких и тонких тканей. Будто сама Богиня Рассвета заглянула в гости. И нефритовые подвески на ее цзи[3] позвякивают тоненько и приятно.

– Кто может подтвердить твои слова? – чеканит госпожа Чжао, гордо вскинув голову и глядя на меня, как на грязь.

Мужчины за ее спиной поигрывают дубинами, а кое-кто даже холодным оружием. Но они мне не ровня. Страха перед смертными у меня нет – есть страх за них.

Внутри, утробно урча, ворочается Она, хихикает, подсказывает мне:

«Могли бы подтвердить те два идиота, что приходили к нам вчера. Но – ой, – она будто прикрывает пасть когтистой лапой и выпучивает глаза, – кажется, от них остался только пепел. Я давеча хорошо повеселилась!».

От них и того не осталось. Мой Пепел об этом позаботился.

Но я должна удержать Ее, поэтому не остается ничего другого, как притворяться никчемной глупышкой и давить на жалость.

– Слова Ю, – лепечу, по-прежнему глядя в пол, – мог бы подтвердить дядюшка Жу. Но, как видите, – указываю в сторону его лежанки, – он сейчас спит.

Госпожа Чжао брезгливо морщится, будто увидела дохлую крысу.

– Да если бы и не спал – кто поверит старому пьянице?

Мужчины за ее спиной подхватывают: «Верно-верно», «Истинно так!», «Пьянчуге веры нет!».

С достоинством императрицы госпожа Чжао подходит ко мне и грубо хватает за волосы, тянет вверх – я ведь все еще гну спину в поклоне – заставляя взглянуть ей в лицо. Красивое, злое, неживое лицо.

Я терплю. Пока еще терплю. А вот Она уже на пределе.

– Мало ли что может померещиться спьяну. А ты, дрянь… – Госпожа Чжао сжимает сочные губы в узкую полоску и пребольно треплет меня за волосы. – Помню, твой взгляд на рынке так и шастал по мне. Ты уже тогда присматривала мои вещички, да?

– Что вы, что вы, – бормочу, даже не пытаясь освободиться из ее захвата, не то сочтет мои действия оскорблением, и станет только хуже, – всему причиной ваша красота. Ю просто завидует вам. У вас есть грудь, а у Ю нет.

Хижину сотрясает мужской гогот. Луженые глотки громки и неблагозвучны. Они будят дядюшку Жу.

Он вскидывается, таращится на всех непонимающе и удивленно. Грязная засаленная шевелюра всклочена. Глаза, и без того узкие, сейчас и вовсе превратились в щели. Босые ступни шарят по полу – разыскивает свою соломенную обувку. Только вот они совсем износились, и я выкинула эту дрань в последнюю уборку. Поняв, что обувь не найти, как есть, босой, дядюшка Жу встает с лежанки и, смачно рыгнув, оглядывает все почтенное собрание.

– Эй! – вскрикивает, сообразив, что произошло что-то неладное. – Если эта Никчемная что-то натворила, скажите мне. Только я могу ей наподдать!

И на том спасибо. Ехидничаю мысленно, потому что хватка на моих волосах наконец ослабевает. Благодарю, дядюшка.

– Тогда вам надо как следует ее наказать, господин Жу. – Госпожа Чжао переходит на приторно-воркующий тон – она всегда так разговаривает с мужчинами, даже с такими жалкими, как мой дядюшка. – Этой ночью негодница пробралась в мое поместье и ограбила меня. Вон доказательства. – Снова указывает холеным пальцем на узел с вещами.

Этой ночью я занималась любовью с таким красивым мужчиной, какой тебе, грудастая, и не снился. А еще раньше расправилась с двумя олухами, которые возомнили себя охотниками на чудовищ.

– Ай-й-я! – тянет дядюшка Жу и качает головой. – Никчемная! Как ты могла? Разве я этому тебя учил?

А ты хоть чему-то хоть когда-то меня учил? Я даже читать и писать сама выучилась!

– Ю виновата, – бормочу вслух, – но Ю правда никогда не была в поместье старейшины. Даже не знает, где оно находится. К тому же Ю не нужны чужие вещи. Ю будет благодарна, если госпожа Чжао заберет их.

– Ну вот видите, – дядюшка разводит в стороны свои короткие пухлые руки, – все и разрешилось! А о наказании я позабочусь, не волнуйтесь.

– Ничего не разрешилось! – громогласно заявляет высокий мужчина в форме стражника, бесцеремонно входя в хижину. И та будто становится еще меньше. Он, конечно, не так высок и широк в плечах, как Пепел, но тоже весьма внушителен. Особенно в сравнении с моей тщедушностью. Его лицо можно было бы назвать привлекательным, если бы не жуткий шрам, который тянет угол рта вверх. Это напоминает злобный оскал.

– Господин Вэй! – ахает госпожа Чжао.

Они переглядываются так, что у меня не остается сомнений: между этими двумя есть связь. Та самая, что всегда возникает между самым сильным мужчиной и самой красивой женщиной – недаром же наша Богиня Рассвета так мило краснеет и отводит взгляд, прикрывая рот рукавом.

– Господин Вэй! Господин Вэй! – раздается со всех сторон. Собравшиеся, кроме нас с дядюшкой Жу, кланяются мужчине с разной степенью почтительности.

А я вспоминаю вчерашний диалог тех двоих. Так, значит, вот о ком они говорили. И что у него за письмо такое? Неужели из гильдии охотников? Как нас выследили? Мы же нарочно вот уже семьсот лет пребываем только в Мире Смертных. Для чудовища это лучший способ спрятаться, можно годами жить, и тебя не почуют. Смертные не способны распознавать нашу темную ци. Даже если спровоцировать Ее, все будет выглядеть как пожар. А это неудивительно при открытом очаге в бамбуковой хижине. Да и кому какое дело до двух нищих отшельников, живущих у самого леса?

Нет, тут определенно есть кто-то еще. Кто-то из бессмертных. Кто-то очень сильный, почти бог. И это плохо, потому что наводит на мысли о том, кого я почти семьсот лет пытаюсь забыть. И если моя догадка верна, то все еще хуже, чем я думаю.

По спине невольно продирает холодком, и даже Она ежится внутри.

– Господин Вэй, – хмыкает дядюшка Жу, – а у вас-то какие претензии к этой Никчемной?

– Она обвиняется в убийстве! – заявляет тот, буквально испепеляя меня взглядом.

Мысленно усмехаюсь: если бы я решила тебя испепелить, ты бы уже превратился в серую кучку на полу.

Смертные…

Не знаю, то ли это Она шипит внутри, то ли я сама в мыслях, но сейчас мы единодушны: смертные зарвались. А я даже не могу преподать им урок. Только и остается, что в бессилии сжимать кулаки и усмирять свой гнев.

– В убийстве? – Дядюшка Жу заходится смехом, даже глаза трет от слез. – Вы слышали? В убийстве! – продолжает он, хватает меня за плечи и выставляет перед собой. – Это она-то – убийца? Да вы посмотрите на нее! Ее ж веткой перешибешь! Кого она могла убить?

– Двоих человек, – отвечает Вэй Тянь. – У меня есть свидетели, которые видели, как вчера вечером Сяо Ка и Ли Муй направлялись в сторону вашей хижины.

– А потом? Что было потом? Кто видел? – Дядюшка Жу отпускает меня и обходит толпу, заглядывая в лицо каждому из собравшихся. – И трупы? Где трупы?

– Вот и я хочу знать, где трупы? – рычит Вэй Тянь. – Обыскать здесь все!

Люди, пришедшие с госпожой Чжао, дружно отвечают: «Есть!» и кидаются исполнять.

Сам же Вэй Тянь бесцеремонно усаживается на единственную скамейку в нашей хижине, складывает руки на груди и закидывает ногу на ногу.

– Что ты такое? – пристально смотрит на меня, будто хочет выпростать, как рыбешку, и порыться во внутренностях.

– Ю просто жалкая и никчемная. Ю не вредит. Ю просто собирает хворост, – лепечу, делая вид, что напугана. Но на самом деле мне любопытно. Я хочу увидеть то письмо, хочу узнать, кто его написал, хочу понять, кто за этим стоит. Подтвердить или опровергнуть свою догадку.

Вэй Тянь вскакивает, переворачивает ногой наш маленький столик, так что стоявшие на нем глиняные миски слетают на пол и раскалываются.

Невежливо. Из чего нам теперь есть?

– Не смей мне врать! – орет он. – Те парни, что ушли вчера за тобой, были глупцами, но честными и хорошими людьми. Они просто хотели оградить свои семьи от чудовища!

– Чу-чудовища? – Невинно хлопаю ресницами.

– О чем вы? – подключается к разговору госпожа Чжао. Она напряжена, как струна гуциня. А глаза? Недаром она прячет их сейчас за длинными ресницами.

– Недавно, – начинает Вэй Тянь, – мне пришло важное сообщение, что в нашей деревне промышляет бес. Вы наверняка слышали, благородная госпожа, обо всех странных смертях, которые происходили последнее время?

Она кивает, не произнося и слова. Чего боится? Что голос дрогнет? Прекрасной госпоже есть что скрывать?

Дядюшка Жу усмехается:

– Помилуйте, я с ней рядом каждый день. Она, конечно, не подарок, но чудовище? Это преувеличение!

– Преувеличение? – хмыкает господин Вэй. – Вы посмотрите на ее волосы! Она же носит в себе огонь! Разве это не признак бесовщины?

– Все-таки цвета волос маловато, чтобы назвать кого-то чудовищем или бесом, не находите? – упрямится дядюшка Жу. – Нужны доказательства повесомее.

– Молчать! – снова повышает голос господин Вэй. Должно быть, его и самого нервирует, что никаких доказательств нет. – Столько людей было убито! Их будто иссушили! Тела – как сухие корни.

Хмыкаю про себя. После меня если и остаются тела, то как головешки. Если остаются вообще. Не туда копаете, господин Вэй. Возможно…

Порыв ветра врывается в распахнутую дверь, и мне в нос ударяет запахом благовоний госпожи Чжао. Очень сильным. Будто за этим запахом пытались замаскировать другой. Тот, который тело источает на самом деле, – мерзкий и тошнотворный запах беса.

Я ведь права, госпожа Чжао?

Вскидываю на нее взгляд, усмехаюсь криво и замечаю, как она вздрагивает.

Даже так? А это становится интересным.

Эпизод 4
Откуда ты пришел в этот мир?

Бес в Мире Смертных? Это почти как коза на грядке с капустой. Как небесные могли такое вообще допустить? Чем они там заняты в своих золоченых чертогах? Как обычно, сплетнями, интригами и игрой в вэйци?[4]

Сделать бы так, чтобы вода ушла да камни выступили, а на них следы маленьких ножек госпожи Чжао обнаружились. Но все, что у меня есть, – это запах, который простой смертный даже не распознает. Госпоже Чжао не стоило тратить дорогие благовония, глуша его. Значит, причиной ее злоупотребления духами были вовсе не жители деревни? Кто же тогда? Дядюшка Жу? Да нет, судя по всему, он так до сих пор ничего и не унюхал. Неужели я? Но зачем?

Вопросов пока что больше, чем ответов. А соперник у меня хитер и изворотлив. И чтобы поймать такого, лучшая стратегия – заставить потерять бдительность. Или же, как в нашем с ней случае, удалить с поля битвы второго игрока. Удобно ведь вешать все на Никчемную Ю. Кто защитит бедную девчонку? Кто поверит?

Отлично. Заметьте, госпожа Чжао, правила предложили вы. Я лишь сыграю по ним. И сейчас лучшее, что могу сделать, – исчезнуть из поля зрения. Например, в тюрьму. Под бдительную охрану людей Вэй Тяня.

Мои размышления прерывает выкрик:

– Доклад!

Один из мужчин, пришедших с госпожой Чжао, вбегает в хижину и склоняется перед Вэй Тянем. Тот милостиво машет рукой:

– Поднимись и говори.

Докладчик, однако, так и остается в полусогнутом состоянии.

– По вашему приказу, господин Вэй, мы обыскали двор и окрестности. Нет и следа тел. Вообще нет признаков, что здесь кто-то дрался. Все чисто.

Вэй Тянь барабанит по столу тонкими смуглыми пальцами, бормоча:

– Как такое может быть?

Дядюшка Жу подливает масла в огонь:

– Вот видите, я же говорил. Никчемная моя ни при чем. Благородные господа, могу ли я просить вас покинуть мое жилище?

Порой дядюшка Жу, должно быть, памятуя свое небесное прошлое, заносится над смертными и тем самым все портит. Вот как сейчас.

Вэй Тянь действительно поднимается, и хотя весь его вид демонстрирует крайнее разочарование, предъявить ему и впрямь нечего.

– С вашего позволения, госпожа Чжао, будем считать сегодняшний случай недоразумением, – говорит он. – Я рад, что вы обрели свои вещи, а нам нужно продолжать поиски Сяо и Ли… – на несколько секунд он осекается, но все же заканчивает: – И поскольку нам по пути, осмелюсь предложить сопроводить вас.

Госпожа Чжао дает сигнал одному из своих спутников забрать узел с ее сокровищами и, гордо выпрямившись, шествует к выходу. Мимо меня. Обдавая запахом беса – его не спутаешь ни с чем и не заглушишь благовониями. Конечно, смертные будут обонять лишь нежный цветочный аромат, который, будто покрывало из тончайшего шелка, окутывает стройную фигуру госпожи Чжао. Особенно если они влюбленные глупцы, как Вэй Тянь, или восторженные поклонники, как ее спутники с дубьем наперевес. Но я-то не они. Меня не провести. Точнее, нас. Она внутри тоже потирает когтистые лапки: давненько мы не жгли бесов, да?

Я увлеклась и едва не упускаю момент – если они сейчас уйдут, придется ждать, когда в следующий раз госпожа Чжао вздумает подставить меня. Теперь, унюхав истинный запах, я уверена, что это именно она все устроила, а не Пепел.

Не хочу ждать.

Поэтому хватаю край ее воздушной накидки, которая при ходьбе развевается, будто трепещущие крылья, и кричу что есть сил:

– Бес! Бес! Это она бес!

На краткий миг госпожа Чжао сбивается с шага, выдавая себя. Едва не падает, но верный Вэй Тянь вовремя оказывается рядом: подхватывает, утешает.

Дядюшка Жу теряет дар речи и замирает с открытым ртом.

– Да как ты смеешь, грязная мерзавка?! – Вэй Тянь готов убить меня взглядом. Прямо вижу в его глазах все пытки и кары, которые он намерен применить ко мне за осквернение его идола. Идол же показательно пребывает в полуобмороке в объятиях своего любовника – беззастенчиво и прилюдно.

Конечно, кто их сейчас обвинит? Кто подумает грязное? Только подлый и невежественный человек.

– Но это правда! Любой бес смердит хуже, чем сточная канава, – не унимаюсь я. – Понюхайте сами. Только хорошо нюхайте!

Он хмыкает, наклоняется и вдыхает ее аромат, прикрыв глаза. Так интимно и даже… мило, что иного на сей раз уже и не подумаешь. Потому-то и начинают ползти шепотки. Они отрезвляют бравого Вэй Тяня.

Быстро сообразив, как выглядит картина со стороны, он сначала краснеет, потом бледнеет, наконец передает госпожу Чжао парочке стражников и взрывается:

– Если кто-то посмеет сказать хоть слово о том, что видел сегодня, – замолчит навеки. Я сделал… – Вэй Тянь осекается и смущается, судорожно подбирая слова, – я понюхал ее, чтобы опровергнуть слова этой нахалки.

– Да-да, – заверяют со всех сторон, – все так.

– Госпожа Чжао всегда окружена ароматом цветов, любой подтвердит. Ее благовония нежны и изысканны. Она сама создает их.

– Так и есть, – вновь раздается со всех сторон.

Мне даже слегка жаль этого по уши влипшего малого. Такие, как госпожа Чжао, идут по спинам таких, как Вэй Тянь, двигаясь к своей цели. А после – даже не оглядываются.

– Так о каком бесе может быть речь? – зло заканчивает главный страж деревни свои восхваления.

– Верно. – Госпожа Чжао приходит в себя и теперь невинно хлопает ресницами. – Клевета! Наглая клевета! Ее, – указывает на меня, – надо наказать. Это отродье совсем не знает приличий!

– Взять ее! – командует господин Вэй.

И люди, пришедшие сюда за мной, с удовольствием подчиняются. Им тоже не хотелось уходить без добычи, не завершив начатое.

Пока меня бесцеремонно скручивают, связывая грубыми веревками, дядюшка Жу пытается вмешаться, но я осаживаю его взглядом. К счастью, он все-таки мудрая Черепаха и правильно считывает некоторые действия, поэтому, воя и причитая, только ползает рядом да умоляет наказать его вместо меня.

Идти связанной не очень удобно. Веревка на шее немилосердно трет, кожа у меня слишком нежная. Как вчера ночью шептал Пепел – созданная для поцелуев и ласк. Ну что ж, когда он явится в следующий раз, будет повод зацеловать еще нежнее… Мысли о Пепле погружают меня в блаженную негу, и я даже не замечаю, как мы оказываемся в деревне Бамбукового Ветра.

Госпожа Чжао и господин Вэй уехали вперед в ее повозке. Полагаю, им было что обсудить дорогой. Вэй Тянь неплохой малый – честный, верный, отважный. Жаль, спутался с бесом. А это кривая дорожка, очень кривая!

Меня заводят в какое-то темное и холодное помещение, грубо толкают вперед. Кувыркаюсь, приземляюсь на колени, но не удерживаюсь и падаю дальше, ударяясь грудью и прикладываясь лицом.

– А-а-а-ай… – вырывается невольно.

Ну вот! От мыслей о любви и сама неженкой стала. Когда меня семьсот лет гоняли по Трем Мирам, получала увечья и посерьезнее. Не будь у меня Ее, вся бы в шрамах ходила. Но Ей нравится беречь свой сосуд.

Вот и сейчас ворчит там внутри, но лечит. Миг – и ни ссадин, ни ушибов. Цела и невредима. Остается только порадоваться, что охранникам у двери до меня и дела нет. А то бы, конечно, заподозрили неладное.

Я отлично вижу в темноте, поэтому внимательно оглядываю место своего заключения. Крохотная комнатка – две меня в длину и полторы в ширину. Ну и на том спасибо, хоть лечь можно во весь рост и даже раскинуться. На полу – истлевшая циновка. И все, больше никаких удобств. Решетки на двери такие крупные, что я без труда пролезла бы между ними. Наверное, никто не рассчитывал тюрьмы на таких тощих пленников. Что ж, хорошо.

Усаживаюсь в позу для медитации. Нужно успокоиться и восстановить внутреннюю энергию. Больше спектаклей на радость смертным устраивать я не намерена.

Очищаю свой разум, позволяю энергии хлынуть в тело, чувствую, как она течет по меридианам, наполняя силой. Так думается легче, и стратегии создаются лучше. Впрочем, моя проста и придумана давно.

Высвобождаю дух, оставаясь для незрячих смертных все в той же позе и с закрытыми глазами. Усмехаюсь, подмигиваю Ей, поручая приглядывать за телом, и вылетаю прочь. Пора разузнать, что вы тут прячете или кого.

Путь лежит через длинный темный коридор, полный таких же клетушек, как и та, в которую забросили меня. Наверное, будь я в своем теле, задохнулась бы от зловония – испражняться пленникам приходится в своих же крохотных камерах. Из-за того, что живут в грязи, многие покрыты коростами и гниют заживо. Жалкое зрелище.

Я вовсе не сочувствую смертным. В большинстве случаев они попадают сюда за дело, хотя каждый наверняка уверен в своей невинности. Но преступление – это не только насилие, убийство или грабеж. Глупость, пожалуй, худший из людских проступков. Глупость ведет к тому, что мы становимся недальновидными, доверяем не тем, помогаем не тем. Глупость должна караться суровее всего. И карается.

Семьсот лет назад я тоже была глупа. Доверилась, вручила другому свое сердце. Он казался мне судьбой, моим звездным возлюбленным. Наша история ослепляла: Праздник фонарей, фейерверки и много еще другой красивой девчоночьей романтики. Мне казалось, он бросает мир к моим ногам. А он расставлял сети. Плел свою паутину, в которой я увязала все больше и больше. Красивый, сильный, достигший стадии Бессмертия Духа[5]. Почти бог. Хотя почему «почти»? Для меня он и был богом.

Надев красные одежды и встав рядом с ним на брачной церемонии, я чувствовала себя самой счастливой в Трех Мирах. Мы поклонились Небу и Земле. Он на руках отнес меня в дом, который с того мгновения я считала нашим. Мы пригубили вино из брачных чаш и перебрались на ложе, застеленное алым шелком. Он поцеловал меня сладко-сладко и сорвал одежду…

Страсть туманила мне голову. Счастье лишало рассудка. И я не сразу заметила в его руке кинжал, нацеленный на мою обнаженную грудь. Не поняла, в какой момент его идеально красивое лицо исказили ненависть и презрение.

«Попалась, отродье!» – зло сказал тот, кто лишь миг назад шептал дурманящие слова любви. Вино, что мы выпили, – символ высшей любви и доверия между супругами – оказалось отравлено особенным ядом. Опасным для чудовищ, но вполне безобидным для бессмертного на такой высокой стадии совершенствования. Я даже не смогла отклониться, когда клинок вонзился в мою грудь.

Но слова – злые, жестокие, полные отвращения – ранили в разы сильнее.

«Думаешь, я любил тебя? Мне было противно каждое прикосновение к тебе. Твои поцелуи до сих пор горчат у меня на губах. Ты худшее, что случилось со мной!»

Он пронзил меня насквозь, нанизал на кинжал, как бабочку на иглу. Тогда на свободу вырвалась Она. И вспыхнуло пламя…

Вот такая брачная ночь – кровавая и огненная. Когда я очнулась потом в какой-то лачуге посреди леса, рядом вновь был только дядюшка Жу. Тогда-то он впервые обрезал мне волосы своим ножом для рубки бамбука. Пряди, падавшие к ногам, будто горели изнутри, а в глазах, наоборот, поселилась серая муть. То было последствие яда – так мой муж пометил меня…

Ненавидела ли я его? Нет. Я сама виновата во всем, что случилось. Была глупа и понесла наказание. Но он словно повредил что-то важное внутри меня, надколол. Тогда-то и стали приходить сны, так похожие на реальность или на воспоминания. В них я видела себя великой богиней, восседавшей на троне во дворце Небесного Императора. Величие и могущество, исходившие от той меня, не могли вместиться в хилое смертное тело, в котором я заключена сейчас, – они разрывали его, как бабочка проламывает кокон, чтобы расправить крылья и взлететь. Просыпаясь, я чувствовала себя обманутой и разбитой. Не собой. Словно от меня скрыли, отрезали что-то важное. Я тащилась к дядюшке Жу и пересказывала ему свой сон – он ведь мудрая Небесная Черепаха, как утверждал сам, пусть объяснит. Но старик лишь смеялся надо мной: «Ты просто начиталась своих глупых книжек! Как такая Никчемная может быть богиней?» Его насмешки лишь усугубляли мою тоску. Мне даже казалось иногда, что я сошла с ума и действительно все выдумала, а не увидела во сне…

Трясу головой – телесная привычка, даже в духовном путешествии не могу от нее избавиться, – и вылетаю наверх. Становится светлее. Тут, разумеется, и находится кабинет Вэй Тяня. Сейчас из него доносятся голоса – мужской и женский. Они спорят.

Прежде чем пройти сквозь дверь к ним, натягиваю Полог Невидимости. Не то что боюсь быть замеченной, но подстраховаться на всякий случай не помешает.

Моему духовному взору, как и ожидалось, предстают Вэй Тянь и госпожа Чжао.

Он – потерянный и растрепанный, с горящей щекой, она – пылающая гневом, невозможно красивая в этот момент.

– А-Лань, – бормочет Вэй Тянь, протягивая к ней руку, – за что?

– Не смей! – рычит она. – Не смей впредь не то что касаться, даже смотреть на меня!

– Что я сделал не так, А-Лань? Как мне вымолить твое прощение?

– Просто забудь меня, – чеканит она.

– Забыть? – Его голос тускл и полон боли. – Но как же наша любовь? Наши клятвы?

– Клятвы? – насмешливо произносит госпожа Чжао. – Любовь? Ты правда думал, что я влюблюсь в такого урода, как ты? Да меня тошнило всякий раз после твоих поцелуев!

Вэй Тянь отшатывается, опирается на стол и хватается за грудь, как человек, которому трудно дышать.

– А тот раз? – говорит еле слышно. – Твоя брачная ночь? Ты ведь сама умоляла быть с тобой…

– Ты глупец! Лечь с тобой, молодым и сильным, или со стариком, мерзким и пьяным? Выбор был очевиден. Им нужна была та простыня. Они стояли под дверью, чтобы все слышать. Разве женщина в первую брачную ночь, отдаваясь своему мужу, не должна клясться и говорить о любви?

– А-Лань, – жалобно произносит он, – ты не виновата. Юная, напуганная, преданная собственным отцом… Они сломали тебя. А-Лань, не прогоняй! Я буду псом у твоих божественных ножек, буду защищать тебя и заботиться о тебе!

– Вэй Тянь, уясни же наконец! – злится госпожа Чжао. – Ты больше не нужен мне! К тому же ты не можешь держать себя в руках. Теперь все будут шептаться о твоей выходке. Надо же – нюхать меня при всех!

– Любимая, не волнуйся, я никому не позволю марать твое имя. Ты никогда больше не потеряешь лицо по моей вине. Накажи меня за сегодняшнее, но не прогоняй…

На краткий миг мне становится жаль этого простого и честного вояку, который, возможно, встретил бы милую девушку, способную принять его некрасивые шрамы, и прожил бы обычную счастливую жизнь в кругу семьи и детей. Но на его пути встретилась Бесовка, у которой нет сердца. А он, бедняга, попал под власть, стал одержимым. И его уже не спасти. Одержимость бесом не лечится. От нее нет противоядия. Эту чашу можно только испить до дна…

Но мы сами делаем выбор. Каждый раз. Каждый день. Выбор за выбором, даже когда говорим, что выбора нет. И отвечать нам. Только нам.

Вэй Тянь, Вэй Тянь…

Госпожа Чжао презрительно фыркает в ответ на его излияния и, гордо развернувшись, идет к двери. Снова мимо меня. Снова обдавая запахом беса.

– А-Лань, – жалобно несется ей в спину, – не бросай меня, А-Лань! Я не могу без тебя жить…

Шатаясь, как пьяный, Вэй Тянь бредет за ней следом. И когда оба покидают кабинет, наступает мое время. Не знаю, сколько его у меня. К голосам в коридоре уже не прислушиваюсь. Мне нужно найти письмо. То, о котором говорили Сяо и Ли, явившись за мной. Я должна узнать, чья подпись стоит на нем.

Двигать предметы с помощью духовной силы в бестелесной форме – то еще испытание. Но зато для меня не существует запоров и потайных дверей, все прекрасно открывается и находится.

Где же оно? Куда ты его положил, глупый Вэй Тянь?

Не обращаю внимания на беспорядок, остающийся после меня. Вряд ли господин Вэй, когда вернется, будет нормально соображать. Одержимость уже пожирает его.

Перетряхиваю все: ящики стола, шкатулки, заглядываю за картины, едва ли не разбираю стулья, сдвигаю посуду. Обстановка у Вэй Тяня без изысков. Предметов немного, все простые, добротные и нужные в быту. Из роскоши, пожалуй, только портрет Чжао Лань, который я нахожу в одном из ящиков, да несколько книг. Конечно же, по военному делу. Вэй Тянь не из эстетов.

– Что вы тут устроили? – Этот голос заставляет меня напрячься и спешно юркнуть в угол, набросив Полог Невидимости.

Человек, который входит в кабинет, едва ли не за шиворот таща за собой Вэй Тяня, так высок, что задевает головой притолоку. А от его шагов, кажется, проминаются половицы.

– Дознаватель Фэн, я все объясню… – лепечет Вэй Тянь, словно провинившийся ученик.

– Да уж потрудитесь! – грохочет тот, отпуская его одежду, от чего Вэй Тянь неприлично плюхается на пол. – Я лично написал вам письмо. Дал четкие указания, как можно было не… – Он вдруг осекается и смотрит прямиком в угол, где притаилась я.

Мне хочется провалиться, раствориться, исчезнуть…

Я узнаю его. Это лицо – чеканное, строгое, идеальное – невозможно забыть. Передо мной тот, кого я боялась увидеть. Тот, кто семьсот лет назад возглавил беспощадную охоту на меня.

Мой заклятый враг и мой проклятый муж.

Откуда только ты явился в этот мир, дорогой?

И я даже в этой духовной оболочке чувствую, как шрам на груди – там, где у людей сердце, – начинает болезненно ныть…

Эпизод 5
Ты задолжала мне брачную ночь

Обратно в тело меня буквально втягивает, словно в воронку. И я, вновь обретя плоть, судорожно ловлю ртом воздух. Кажется, будто меня выбросило на берег после того, как чуть не утонула, и теперь я не могу надышаться. Сердце колотится так, что вот-вот выскочит из груди. И шрам, почти невидимый теперь, болит уже ощутимо.

– Не бойся, – говорит Она, успокаивая меня, – за эти семьсот лет мы стали сильнее. Фэн Лэйшэн нам больше не угроза.

Мотаю головой: нельзя недооценивать врага. Он всегда был лучшим из лучших. В одном шаге от бога. Но не сияющий воин-защитник, а мрачный охотник на чудовищ, с головы до ног затянутый в черное. Красивый настолько, что дыхание перехватывает, стоит взглянуть на него. Вот прям как сейчас. За прошедшие столетия я забыла, как парализующе на меня действует его неземная красота. Строгая, холодная, отстраненная. Красота небожителя, снизошедшего до простых смертных.

Впрочем, и среди бессмертных, там, в столице клана Скрытых Клинков, Лэйшэн выделялся. Его личность всегда окружали легенды и домыслы, потому что никто не знал тайны его рождения. Глава клана Фэн нашел дикаренка в лесу, привел домой и воспитал из него идеальное оружие для битвы с чудовищами, лучшего охотника Трех Миров – не знающего жалости, не ведающего пощады. Его меч Разрезающий Дух без разбора рассекал и новорожденных детенышей, и немощных, уже почти мертвых древних чудовищ. Он не воевал только с жалкими и слабыми. Но любой монстр, вставший на его пути, неизменно прощался с жизнью. Ни один не мог спрятаться от внимательных, черных, как сама тьма, глаз Фэн Лэйшэна.

Только для меня сделал исключение: не просто убил – уничтожил, стер прежнюю меня, превратил в прах. Растоптал мои первые нежные и трепетные чувства, всадил клинок в сердце, отравил редким ядом… От веселой и беспечной Жу Сюли, племянницы странствующего травника дядюшки Жу Тао, не осталось и следа. В ее иссиня-черных волосах, ниспадавших прежде до колен, теперь навечно запуталось пламя, а глаза, в которых отражался целый небосвод, погасли и заполнились мутной жижей.

Тогда, очнувшись в нищенской лачуге на границе Межмирья, я заново училась всему: ходить, есть, пить, говорить, справлять нужду. Немудрено, что дядюшка Жу стал звать меня Никчемной и пристрастился к выпивке – даже его знаний не хватило, чтобы вернуть прежнюю меня, вылечить окончательно.

Фэн Лэйшэн знал, куда бить. Он поразил мою суть. Выбил опору у меня из-под ног, и теперь шаткий мостик без перил все сильнее качался перед моим внутренним взором. Не знаю, когда дощечка обломится под ногой и я рухну в пропасть небытия. Перестану существовать вообще. Но пока я еще иду, и меня качает – туда-сюда, туда-сюда, а гнилая доска вот-вот треснет, если сделаю следующий шаг…

Поэтому Фэн Лэйшэн – единственный человек в Трех Мирах, кого я по-настоящему боюсь. Кому я – знаю точно – не смогу противостоять, что бы там ни говорила Она. Для эффективной борьбы нужно правильно оценивать свои ресурсы, а я понятия не имею, кто такая и на что способна. Но точно знаю одно: если он нашел меня здесь, значит, дни мои сочтены. Да что дни – минуты.

Кто недавно так мудро рассуждал про глупость? А сама полезла в пасть к хищнику. Ведь сразу же подумала о Фэн Лэйшэне, вспомнила о нем в первую очередь! Догадалась, кто именно мог найти меня в Мире Смертных. И в тот момент надо было не играть в сыщика, а бежать. Бежать, пока было время. Впрочем, времени уже не было с той поры, как Вэй Тянь получил письмо. Главная глупость в том, что я засиделась на одном месте, расслабилась, поверила, что могу просто жить. Уходить надо было давным-давно…

Дура! Ой, дура!

Скрипучая решетка открывается будто нехотя, пропуская высокую темную фигуру. Фэн Лэйшэн по-прежнему одет в черное. При его стройности и стати – смотрится великолепно.

Быстро скольжу взглядом: он вообще не изменился. Все такой же опасный, загадочный, закрытый, и мое сердце – глупое, раненное им сердце – по-прежнему пропускает удары в его присутствии. И этот запах – мята, сандал, нотка зеленого чая – все так же дурманит.

Фэн Лэйшэн, уйди, скройся, исчезни! Ты – мой кошмар, мое наваждение, мой горячечный бред. Не хочу тебя видеть, слышать, обонять, потому что… это обескураживает. Сбивает с толку. Я не знаю, как противостоять тебе!

Несколько мгновений он рассматривает меня. Сейчас я, должно быть, с высоты его роста выгляжу совсем маленькой и жалкой.

– Ну здравствуй, женушка. – Почему его голос, даже когда полон яда и ехидства, так будоражит? – Семьсот лет не виделись. Скучала?

Я лишь хмыкаю, продолжая сидеть в той же позе, и смотрю в пол.

– А я вот – очень. – Он делает еще несколько шагов, а потом садится рядом, на истлевшую грязную циновку, словно он не бессмертный на высшей стадии совершенствования, а обычный мальчишка. – Не поверишь, искал тебя в Трех Мирах. В каждый уголок заглядывал. А ты все ускользала от меня. Нехорошо это, Ли-эр…

– Ли-эр? – Вскидываю брови. – Дай-ка припомню. – Показательно морщу лоб. – Это не та ли глупышка Сюли? Так ты ее вроде убил.

– Разве? – Теперь вскидывает брови он.

– Ну да, ты меня с кем-то путаешь. Люди зовут меня Ю, дядюшка Жу – Никчемной, Пепел назвал Огоньком.

– Пепел? – В голосе – низком, бархатном, чарующем – проскальзывает тревога.

– Да. Он играл красивую мелодию и спас меня от дождя. – А что было дальше, муженек, не твое дело. Но рога мы тебе наставили славно. Как, не тяжелы?

– Пусть другие зовут тебя как угодно, для меня ты всегда будешь Ли-эр.

– Как пожелаете, мой господин, – язвлю я, прикладывая ладонь к груди и слегка склоняя голову.

Фэн Лэйшэн перехватывает мою руку и смотрит на ладонь, как на диковинку.

– Когда ты стала такой? – А в голосе такая искренняя боль. Я бы даже поверила, если бы память раз за разом не подсовывала ту картину, увиденную Ее глазами: постель в алом шелке, моя белая грудь, черное лезвие зачарованного клинка, пронзающее насквозь.

– В ту ночь, когда ты убил Жу Сюли – глупую девочку, по уши влюбленную в тебя.

– Я убивал чудовище, что жило в ней, – говорит он, словно обижен тем, что я не понимаю очевидного.

– И ты, такой умный, о котором говорили, что он прочел тысячи даосских книг, не знал, что, убив одну, уничтожишь и другую?

Она там, внутри, рвет цепи, мне едва удается сдерживать Ее. Хочет сама проучить и объяснить. Но нет. Мы не будем мстить. Было и прошло. Считает себя правым – значит, так и есть. У меня своя правда. Чудовищная, монструозная – но своя. А месть… Она хуже глупости и разрушительнее одержимости.

– Это уже не важно, – произносит Фэн Лэйшэн и сжимает мои пальцы с неожиданной нежностью. – Я тебя нашел и уже не отпущу.

– Да ну! – фыркаю и высвобождаю руку, вытирая ее об одежду, потому что ощущение, будто коснулась чего-то липкого и противного. Так лучше, а то чуть не поплыла. – Чтобы не отпускать, надо сначала взять. А я не дамся.

Он усмехается:

– Тебе правда нравится сидеть тут, в грязи и зловониях? Или собирать хворост, а потом выменивать его на миску риса?

– А я разве жаловалась?

Он усмехается снова, но грустно, и кладет руки на колени, расслабленно свесив кисти. Прямо домашний котик, а не затаившийся в густой траве тигр.

– У меня там, – указывает пальцем вверх, – роскошное поместье. Ты будешь почитаемой и уважаемой госпожой. И те, кто недавно указывал на тебя пальцем и унижал, станут кланяться и искать твоего покровительства.

Я вскидываю ладонь, прикрывая глаза:

– Фэн Лэйшэн, супруг мой ненаглядный, давай-ка поменьше патоки. Не старайся.

– Я ведь серьезно, Ли-эр. И дядюшку твоего заберем. Пусть снова лечит людей, становится почтенным и возвращает себе доброе имя.

Дядюшка Жу точно будет рад – он и в первый раз хорошо отнесся к Фэну, да и после умудрялся находить слова в его защиту, чем очень злил меня. Но, соглашусь, было бы здорово, если бы он смог вновь открыть аптеку где-нибудь на главной улице, а я была бы при нем помощницей. Представила картину, и таким теплом повеяло. Будто у меня и впрямь могут быть дом и семья. И я могу стать нормальной.

За дядюшку Жу теперь точно можно не переживать: если Фэн Лэйшэн пообещал помочь – точно не бросит. Вздыхаю с облегчением – все-таки все прошедшие столетия дядюшка заботился обо мне, и я хочу, чтобы он был здоров и счастлив. А мне настало время подумать о себе и задать вопросы, которые волнуют куда больше. О госпоже Чжао, например. И о том, какое ко всему этому имеет отношение сам Фэн Лэйшэн.

Спрашиваю напрямик:

– Лэйшэн, ты знаешь, что жена старейшины этой деревни – бес?

Он хмыкает:

– Конечно, знаю. А иначе зачем бы ее отцу отдавать единственную дочь, свое драгоценное сокровище, за старика, да еще и в такую глушь? Он побоялся, что любой другой – а поклонников было хоть отбавляй, и все красавцы как на подбор, при титулах, – быстро бы заподозрил неладное. Тогда бы и ему самому несладко пришлось. А этот старейшина слишком глуп и ослеплен красотой жены, чтобы что-то подозревать.

– То-то я и смотрю, как она беззастенчиво спуталась с Вэй Тянем прямо на глазах у мужа… – Усмехаюсь мысленно, вспоминая, что тоже кое с кем спуталась. Правда, не на глазах, и вообще – успешно позабыв о муженьке. – Одно слово: Бесовка. Что будешь с ней делать?

– Ты же знаешь мой принцип: я всегда стараюсь брать с поличным. Подожду, пока она проявит себя.

– Слушай, Лэйшэн, а твой принцип, – не смотрю на него, ковыряя ногтем гнилую солому, – он не для всех, да?

Фэн Лэйшэн грустно вздыхает:

– Тебе не понять.

– Да уж куда более понятно объяснить, чем ты в ту ночь: как я тебе противна, как мои поцелуи горчат.

Отворачиваюсь и плачу. Жалость к себе разъедает изнутри. Не могу больше! Этот фарс утомляет. Не понимаю: чего ему от меня нужно?

Нашел и не отпущу. Поместье, где ты будешь госпожой.

Дорогой, ты опоздал лет этак на семьсот. Мне теперь от тебя ничего не надо. Убей или уйди. Сгинь. Исчезни!

Но вместо этого он тянется ко мне, приподнимает пальцами подбородок и целует заплаканные глаза.

Отталкиваю его, шарахаясь как можно дальше, злюсь:

– Фэн Лэйшэн, тебя опоили?!

– С чего ты взяла? – Он искренне удивлен, хлопает длинными ресницами.

– Тогда к чему все эти нежности? Чего ты добиваешься? – Паника снова подступает ко мне и грозит накрыть с головой. Я не понимаю его, не могу просчитать, поэтому боюсь. До дрожи. До потери себя.

– А разве муж после долгой разлуки с женой не может быть нежным? – почему-то с печалью говорит он.

– Муж с женой может. Но только вот мы с тобой не муж и жена. Жу Сюли ты убил семьсот лет назад. Я – Никчемная Ю и не имею с тобой ничего общего.

Фэн Лэйшэн не отвечает, только хмыкает грустно.

А я продолжаю:

– Неужели за семьсот лет не нашел себе жену, к которой было бы не противно прикасаться такому праведнику, как ты?

– А я верный. Как тебе такое?

– Чушь! – фыркаю я. – Вокруг тебя всегда роилось столько девиц, и каждая видела себя твоей женой. Любая бы с удовольствием вошла в твой дом и следовала бы за тобой, только помани.

– Да, – говорит он с раздражением, – но женился-то я на тебе!

– Женился, – кричу сквозь слезы, – чтобы убить! Не лги мне больше, Лэйшэн. У меня нет сил верить в твою ложь.

– Хорошо, – вдруг смиренно соглашается он. – Пусть я негодный лжец и коварный предатель, убийца, негодяй и все остальное, но ты все равно моя должница!

– Должница? – Я округляю глаза, пытаясь припомнить, где и когда успела стать обязанной ему.

– Да. Разве забыла? – Внезапно он кидается вперед, прижимает меня к стене, впечатывая мои запястья по обеим сторонам от головы, наклоняется и произносит обжигающим, чарующим шепотом: – Семьсот лет назад ты задолжала мне брачную ночь.

Эпизод 6
Я сыграю по твоим правилам, муженек, только не пожалей

Дергаюсь, рвусь, выгибаюсь. Его прикосновения ощущаются как святотатство, будто он оскверняет меня, марает, пачкает. Очень неприятно. А ведь когда-то я жаждала, чтобы Фэн Лэйшэн касался меня. И еще некоторое время назад боялась, что не устою перед ним и в этот раз.

– Пусти, Лэйшэн, пусти… – Стараюсь не смотреть ему в глаза, а когда он целует мою шею, дергаюсь от отвращения. – Ты потерял право на брачную ночь. Что, принудишь меня? – Выплевываю эти слова в лицо, уже глядя прямо на него.

Глаза Лэйшэна сейчас шалые, горящие, словно он действительно едва сдерживает жгучую страсть. Выглядит как пьяный. Однако мои слова отрезвляют его.

– Принуждать… – медленно выговаривает он, словно постепенно осознает смысл, а затем отпускает меня и отшатывается. – Нет, никогда. Ли-эр, запомни: я не стану ни сейчас, ни впредь принуждать тебя к чему-либо. Верь мне.

Верить тебе? Может, и получилось бы. Но вот шрам на сердце что-то разнылся, да горечь отравы вновь появилась во рту. Знаешь, ощущая все это, сложно верить, милый…

Лэйшэн смотрит внимательно, кажется, видит все мои мысли, слышит мой внутренний монолог и во взгляде его проскальзывает горечь.

– Ты так ничего и не поняла, Ли-эр?

– А что я должна была понять, Фэн Лэйшэн? – переспрашиваю, потирая запястья, которые еще недавно были в плену его изящных пальцев. Ощущения как после огненных пут.

– Я же спасал тебя, глупая! – говорит он и смотрит так, что одним взглядом душу вынуть может.

Не старайся. Моя душа под Ее щитом. Даже тебе не пробить.

– Спасал? Напоив ядом, всадив нож в сердце и растоптав мои чувства?

– Да, Ли-эр. – И снова в голосе неземная печаль. Это уже начинает раздражать! – Только так я мог тебя спасти…

Мотаю головой.

– И вправду ничего не понимаю.

Фэн Лэйшэн усмехается и переводит взгляд в стену напротив, будто на ней начертаны великие истины.

– В тот год Небесное Царство начало настоящую охоту на чудовищ. Особенно лютовали в отношении чудовищ твоего возраста. Приказ исходил из Императорского Дворца, от Третьего Брата Небесного Императора. Мне поручили возглавить охоту как раз в тот день, когда вы с дядюшкой Жу вошли в столицу клана Скрытых Клинков. Нашу встречу ты и сама помнишь.

Еще бы! Меня окружили какие-то люди в отвратительных красно-белых масках. Казалось, вокруг прыгал хоровод демонов, размахивая клинками. А я ведь не боец, в те времена так и подавно. Совсем еще слабенькая была – дядюшка Жу, чтобы держать в узде Ее, раз в три года погружал меня в сон, а после пробуждения Она долго приходила в себя. Поэтому все, что я могла тогда, – лишь поставить щит. Но понимала, что долго мне не продержаться. А потом огромный черный меч рассек пространство, и нападавшие разлетелись в стороны, кувыркаясь и постанывая. Незнакомец в темных одеждах обнял меня за талию и взмыл над крышами домов.

«Кто ты?» – спросил он.

Я вскинула голову и утонула в черной бездне его взгляда. За свои тогда еще триста лет не встречала таких красивых мужчин.

«Я Жу Сюли, племянница странствующего травника. Шла на рынок, чтобы продать немного трав…»

– Помню, – отзываюсь, отогнав воспоминание. Слишком теплое, слишком прекрасное. Одно из бесценных сокровищ, которое я прячу даже от самой себя.

– Я тоже… – произносит Лэйшэн, протягивает руку, чтобы коснуться моей ладони, но останавливается на полпути. – Твой запах, ощущение твоей тонкой талии под ладонью, твое голубое платье из грубой ткани. А главное – глаза. Огромные, испуганные, чистые… – Он усмехается. – У меня не было шансов, Ли-эр. Я влюбился сразу, бесповоротно. А потом… Потом узнал, кто ты. И что мой долг – убить тебя, очистить землю от чудовища. Но разве маленькая Сюли – чудовище? Разве может чудовище так искренне смеяться и радоваться пустякам? Я не мог позволить им убить тебя. Но и пойти против приказа Третьего Брата Небесного Императора и старейшины клана – тоже. Вот и задумал то, что случилось… – Он осекается, судорожно сглатывая.

А я держу щит, как тогда, в нашу первую встречу, ведь каждое его слово оставляет трещины на моей защите. И будь я прежней Жу Сюли, уже бы рыдала в его объятиях.

– Но зачем так жестоко? – бормочу. – Мне всему пришлось учиться заново…

– Лишь так я мог спутать им следы. Изменилась не только твоя внешность, но даже след твоей духовной силы.

– Только вот нас с дядюшкой Жу все равно находили. Все последние семьсот лет нашей жизни – сплошное бегство. Это изматывает. И не ты ли, мой благоверный, эту самую травлю возглавлял? – Мой голос так и сочится сладким ядом, я будто бы льщу и хвалю, а на самом деле – не терпится разодрать его в клочья.

Лэйшэн в очередной раз грустно вздыхает:

– Если бы не я, тебя и твоего дядюшки уже бы давно в живых не было. Поверь, Ли-эр. Я как мог отводил их от вас. Чтобы у вас было время убежать, скрыться. Чтобы им приходилось искать вновь.

Делаю глубокий вдох.

Так. Это нужно осмыслить. Получается, семьсот лет Фэн Лэйшэн играл на два фронта? Жизнью, можно сказать, рисковал. Его бы точно по голове не погладили, если бы узнали, что он покрывает чудовище. И если так – допустим, что так, – выходит, он благодетель. Настоящий герой.

Ой-ой! Этак далеко можно зайти. Почему я должна верить его словам? А если это очередная сладкая ловушка? Он же сюда точно не ради брачной ночи явился. Говорить красиво и складно он умеет, тут сомнений нет.

– Фэн Лэйшэн, ты ведь не дурак и понимаешь: слова хороши, но это лишь слова. А поступки были другие. И я, увы, помню их. Ты постарался, чтобы я запомнила, поэтому…

– Ли-эр! – перебивает Лэйшэн, как-то слишком поспешно и горячечно для него, обычно такого спокойного, и все-таки хватает меня за руку. – Я хочу совершить для тебя другие поступки. Подарить тебе хорошие воспоминания. Прошу, разреши!

Ой, не смотри на меня так! Что за взгляд побитого щеночка? Фэн Лэйшэн, ты отличный актер. Столько театров захотело бы заполучить тебя!

Отнимаю руку, опять вытираю об одежду и говорю строго:

– Не старайся. Мое сердце уже отдано другому мужчине. Мы обменялись с ним тайными именами, и я… – вскидываю глаза, смотрю прямо и открыто, чтобы понял: не вру, – провела с ним ночь.

На несколько мгновений в камере повисает тишина, которую, словно взмах клинка, разрезающий шелк, прерывает его возглас:

– Что?! – Лэйшэн сжимает кулаки, а лицо его будто заостряется и становится невероятно злым. – Что ты сделала?

– Отдалась ему, – говорю с вызовом. – Занималась с ним любовью. Достаточно? – Чувствую, что закипаю. – Или тебе в подробностях?

Он подается ко мне, нависает черной глыбой, полыхая гневом. И вновь становится страшно. Я отлично знаю, как в Мире Смертных наказывают жен-изменниц, так что если Лэйшэн меня сейчас поколотит – это будет меньшей из положенных кар.

Инстинктивно закрываюсь руками.

А Лэйшэн вдруг шарахается, будто его облили кипятком. Я вижу, как его трясет…

– Как ты там его назвала? Пепел, кажется… – бормочет он. – Ну конечно… Я должен был догадаться. Дорогой братец! Всегда он! – выплевывает со злостью. – Всегда раньше меня!

Вскакивает и стрелой несется к выходу. Только сейчас замечаю, что он закрывал нас Щитом Глухоты, чтобы смертные у двери не расслышали слишком много. Зато теперь я четко слышу его распоряжения:

– Это очень важная пленница. Срочно перевести наверх. И проследите, чтобы там были хорошие условия, – я завтра лично все проверю.

– Да, господин.

– Сделаем, господин.

Подобострастные фразы несутся ему вслед.

А я, оглушенная, сижу и пытаюсь унять вдруг сбрендившее сердце. Перед глазами снова мелькает видение – богиня с длинными до земли волосами смеется, стоя между двух ослепительно красивых мужчин: один одет во все белое, другой затянут в черное. День и Ночь, которые подчиняются только ей. Однако понять, что это было, мне не дают – начинается суета.

Меня чуть ли не под руки ведут наверх тем путем, которым я двигалась в духовном теле. На сей раз помещают не в камеру, а комнату. Правда, с массивной кованой дверью и решетками на окнах, но тут куда лучше, чем в нашей с дядюшкой Жу хижине: есть столик, топчан с матрасом и льняным одеялом, даже бочка с теплой водой и ночное ведро за ширмой. Не отказываюсь от такой щедрости. Тем более я давно не мылась в теплой воде – приходилось довольствоваться лесными ручьями. А когда выхожу, то обнаруживаю чистую одежду, притом женскую. Довольно простую и грубую, но вполне добротную и в чем-то даже элегантную. Но главное – это платье. Голубое. И судя по тому, что садится оно идеально, подготовили его заранее.

Переодеваюсь и ложусь на топчан. От всего услышанного меня слегка потряхивает. Особенно когда вспоминаю каждое слово вновь и вновь. Я запуталась, потеряла ориентацию.

Фэн Лэйшэн, что за игру ты ведешь? Чего добиваешься на этот раз?

Влюбился с первого взгляда… У меня не было шансов… Я верный…

Нет-нет-нет!

Просто путы, сладкие путы. Он дурманит мой разум. Сам же сказал: мое убийство – поручение из Дворца Небесного Императора. Вряд ли какой-то безродный мальчишка из клана Скрытых Клинков пойдет на нарушение такого приказа. А в людское благородство я уже давным-давно не верю.

Пока размышляю, входит слуга с подносом.

– Госпожа, – голос так и сочится медом, – я принес вам ужин. Дознаватель Фэн велел проследить, чтобы вы съели все до кусочка.

От вида блюд, которые расставляют передо мной на небольшом столике, живот требовательно и неблагородно урчит.

– Простите. – Краснею и опускаю глаза.

– Все в порядке, госпожа, – приторно улыбается слуга. – Кушайте, а я подожду за дверью, пока вы закончите.

Я благодарна ему за вежливость, потому что едва он выходит за дверь – набрасываюсь на еду. Юной девушке неприлично так себя вести. Но я – чудовище, мне можно.

Мясо в кисло-сладком соусе, тушеные овощи, рис – так вкусно! Сто лет – в буквальном смысле – такого не ела! Последнее столетие нам приходилось совсем туго. Если дома был рис, уже стоило радоваться. Оттого-то сейчас палочки в моих руках и движутся так быстро.

Покончив с едой, вылизываю тарелки. Потом тянусь к кувшинчику и наливаю себе вина. Персиковое…

Делаю глоток и ставлю глиняную чашу на стол. Она так и останется недопитой, потому что это нечестно – персиковое вино мы пили в ту ночь на крыше. Тогда-то он и предложил мне стать его женой…

Фэн Лэйшэн, умеешь же ты все испортить!

Со злостью сметаю со стола посуду, расколачиваю кувшин с вином.

Я больше не поддамся! Больше не поверю тебе! Больше не позволю разбить мне сердце!

Залезаю на топчан, пока вбежавший слуга суетливо подбирает осколки, обнимаю колени и утыкаюсь в них лицом.

Пепел, где ты? Забери меня отсюда! Разве не видишь, как мечется твой Огонек?

Но чудеса в моей судьбе не предусмотрены. И конечно, никто не приходит. Я снова одна в центре чьей-то дурной игры. И правила мне снова никто не рассказал.

Хорошо, муженек, я сыграю по твоим. Только потом не пожалей…

С этими мыслями откидываюсь на ложе, натягиваю одеяло и проваливаюсь в сон.

Эпизод 7
Кто сказал, что я люблю кошачьих?

Просыпаюсь от странных ощущений. Первое – жар. Кажется, будто я прижимаюсь к раскаленному очагу. Но откуда взяться очагу в моей постели в тюремной камере?

Второе пугает еще больше – тяжесть. На меня навалилось нечто громадное, даже дышится с трудом.

Ну и третье, совсем уж странное – вибрация, напоминающая урчание большого довольного кота.

Поэтому, прежде чем открыть глаза, мысленно считаю до трех. Не знаю почему, но меня охватывает неконтролируемый страх. Наверное, такое случается с каждым, кто сталкивается с чем-то непонятным.

Вдох-выдох.

И я все-таки распахиваю глаза. Оказывается, зря, потому что хочется зажмуриться вновь – на подушке, совсем рядом, лежит мужская голова. Через мою талию перекинута смуглая мускулистая рука, покрытая черными татуировками, напоминающими полосы тигра. Крепкая татуированная нога покоится на моих лодыжках. А по унылой арестантской постели драгоценным шелковым покрывалом стелются длинные огненно-рыжие волосы.

Что вообще происходит? Откуда взялся этот наглец? Пытаюсь вывернуться из его захвата и почти сразу жалею об этом: мужчина одет лишь в коротенькую тунику, закрепленную на одном плече, напоминающую шкуру тигра. И при любом движении мерзавца его возмутительная одежда задирается еще выше, обнажая… Нет-нет-нет, я приличная девушка! Не ханжа и уже не девственница, но все же приличная! Я не могу таращиться на полуголого мужчину в своей постели!

Хотя – нужно отдать должное – посмотреть там есть на что. Тело незнакомца просто великолепно, думаю, любой небожитель много бы отдал за такую фигуру. Смуглая, с легким золотистым оттенком кожа красиво сочетается с пламенем волос. Брови и ресницы – последние, кстати, невероятно длинные и загнутые на концах – тоже с золотистым отливом. Черты лица немного резковаты, в них есть что-то хищное, отчего кажется, что за этими полными, чувственными и красиво очерченными губами прячутся преострейшие клыки.

Есть в негоднике что-то настолько чарующее, что я невольно тяну руку, чтобы коснуться его лица.

Он молниеносно перехватывает мое запястье и так же моментально распахивает глаза. Я будто вязну в густом меду, даже чувствую легкое головокружение. Какой потрясающий цвет глаз – теплый, как нагретая солнцем морская смола, и одновременно пугающе холодный, как блеск металла.

Поймав меня в плен своих золотисто-рыжих глаз и капкан цепких пальцев, украшенных черными длинными ногтями, наглец довольно щурится и с ухмылочкой произносит:

– Нравлюсь?

Голос низкий, чуть хрипловатый и будто мурлыкающий.

Его вопрос меня отрезвляет.

Я ору, отбиваюсь от незнакомца руками и ногами и в результате падаю с топчана. Сижу на полу, раскинув ноги и хлопая глазами, неприлично тычу в него пальцем и, заикаясь, произношу:

– К-кто ты и откуда здесь взялся?

Мерзавец и бровью не ведет. Наоборот, устраивается поудобнее, опираясь на локоть, и продолжает самодовольно ухмыляться.

– Слишком много вопросов, хозяйка, – говорит он и слегка надувает свои и без того полные губы. – И мне немного обидно, что ты не узнаешь меня.

– А должна? – Постепенно прихожу в себя. Возвращаются и дерзость, и желание врезать кое-кому по наглючей красивой роже.

– Вот сейчас совсем обидно стало! – по-кошачьи фыркает он и говорит не без пафоса: – Перед тобой сам Хушэнь![6]

Хушэнь… Хушэнь… Хушэнь…

Имя стучит в мозгу, будто собирается пробить себе путь наружу. И действительно кажется знакомым. Где же я его слышала? Ах да!

В деревню Бамбукового Ветра как-то забрел рассказчик. Он расположился в единственном трактире и собрал едва ли не всех жителей своими историями о всевозможных демонах и чудовищах. Мне тогда еще стало интересно: а я есть в легендах? Но меня ждало разочарование – смертные слыхом не слыхивали обо мне. А вот о Хушэне – да. Он, помнится, Тигриный Бог. Вроде бы так говорил тот сказитель?

– Ах, Хушэнь! – Поднимаюсь и потираю ушибленные места. – То самое мифическое чудовище?

Мужчина обиженно фыркает:

– И почему, как эта мартышка облезлая Сунь Укун[7], так чуть ли не божество, а как я – так чудовище?

Подхожу к кровати. Усиленно отворачиваясь, набрасываю на лежащего в моей постели Тигриного Бога покрывало, а затем осторожно присаживаюсь на край, спиной к нему.

– Ну давай рассуждать логически, – говорю, хотя у самой полыхают щеки, а мозги превращаются в кусок тофу – хочется одновременно истерически хихикать и звать на помощь. Но я продолжаю: – Ты зовешь меня хозяйкой. Я – чудовище. Разве ты можешь при этом быть богом? Кстати, почему хозяйка? Не помню, чтобы я подбирала тигренка.

Он тянется вперед и не больно стучит мне кулаком по лбу.

– Если все чудовища такие глупые, как ты, то я не хочу быть им, – говорит ехидно.

– А можно без издевательств? – Теперь уже обижаюсь я. Зачем он дразнит?

Хушэнь берет мою правую руку и подносит к моим же глазам.

– Вот тебе и ответ.

Сначала я ничего не понимаю: рука и рука, много раз ее видела. Но вскоре соображаю, о чем он: несколько лет назад, в горах, собирая хворост, я нашла крупный тигриный глаз[8]. Поскольку у меня давным-давно не было никаких украшений, я не могла пропустить такую находку. Оплела его шнурочком из пеньки и носила на руке, как амулет. Камешек и впрямь оказался непростым – ночами светил мне и указывал дорогу домой. А однажды, когда на рынке меня окружили мальчишки, чтобы отобрать те скромные деньги, которые удалось заработать, и вовсе полыхнул ярко-ярко, так что обидчиков откинуло в стороны.

– То есть, – робко, чтобы не ошибиться, озвучиваю свою догадку, – все это время ты был в камне?

– Верно-верно, – тянет Хушэнь, переворачивается на спину и смотрит на меня снизу вверх тепло и немного лукаво, – все время я был рядом. Спасал и оберегал. И вот благодарность – мне даже не рады! Имени моего не знают… Хмпф… – Отворачивается в сторону, но косится на меня, явно чего-то ожидая.

Знать бы, чего может ждать от меня огромный мифический тигр, принявший человеческий облик. Делаю первое, что приходит в голову: протягиваю руку и глажу его по огненной макушке. К моему удивлению, Хушэнь прикрывает глаза, расплывается в улыбке и едва ли не мурлычет.

Однако в нашу беседу с диким мяуканьем вторгается еще один участник. Целится он явно в красивое лицо Хушэня, но ничего не успевает сделать – Тигриный Бог мощным ударом сшибает его в полете, и бедняга, продолжая все так же истошно вопить, ударяется о стену.

Что-то взрывается, комнату заполняет сероватый дым, который быстро рассеивается, и моему взору предстает очень тощий юноша, лысый и крайне лопоухий. У него огромные, почти круглые светло-зеленые глаза без белков и с вертикальными зрачками. Но самое главное – он совершенно голый!

– Да вы издеваетесь?! – ору я, сдергиваю покрывало с Хушэня и с закрытыми глазами швыряю новому знакомцу. – Одеваться не учили?

– Шерсть! – шипит тот. – Фу!

– Это не шерсть, а одежда, братец Маогуй[9], – с видом знатока поясняет Тигриный Бог, который сам при этом едва одет.

Но проблему с наготой своих незваных гостей я моментально отметаю – не это важно сейчас. Маогуй? Дух Кота? Этот-то откуда?!

Пока юноша разбирается, что делать с покрывалом, я срываю полог с кровати и бросаю Хушэню.

– Оденься и сам, умник.

Тот фыркает:

– Да ну, я ведь и так одет. – Кивает на свою тунику, которая задралась выше некуда.

Я, наверное, уже краснее спелого яблока и самой зари.

– Я имею в виду нормальную одежду. Раз уж вы оба заявились в мир людей, будьте добры следовать правилам.

– Правила! – рычит Маогуй. – Какие еще правила? Когда это чудовища подчинялись тому, что принято у смертных? – произносит он с презрением и задирает нос, но тем не менее прячет узкие – едва ли не уже моих – плечи под покрывалом.

– Ну раз уж он, – киваю на Хушэня, возящегося с заклятием перевоплощения, – зовет меня хозяйкой, а ты – его младший брат, то вам обоим надлежит слушаться меня. И если я говорю, что в мире людей мы одеваемся, – значит, одеваемся! Без возражений! Понятно?

Маогуй неохотно кивает и отворачивается.

– Если так дальше пойдет, руками есть придется, – бормочет он.

– А сейчас ты как ешь? – осторожно интересуюсь я.

– Как все коты, – поясняет он мне, как наставник нерадивому ученику, – мордой из миски…

У-у-у… И за что мне такие питомцы? Работать и работать!

– Придется переучиваться, – заявляю строго.

Маогуй вспыхивает:

– Братец Хушэнь, как ты вообще выбрал ее своей хозяйкой?!

Тигриный Бог пожимает широкими плечами.

– Ты же сам знаешь, как все было, братец Маогуй, зачем спрашиваешь?

Оба многозначительно переглядываются и глубоко и грустно вздыхают.

– А вот я не знаю, – признаюсь я честно, складываю руки в замке перед собой и даже слегка кланяюсь. – Не напомните?

В ответ доносится только расстроенное фырканье.

Возможно, они бы и ответили на мой вопрос, если бы за дверью не раздались шаги.

– Быстро! – шикаю на своих непрошеных питомцев. – Прячьтесь!

Золотисто-рыжий дымок юркает в мой самодельный браслет, а на покрывале у стены… сидит обычный кот. Точнее, не совсем обычный – полностью лысый, ушастый и мерзкий.

Кто вообще сказал, что я люблю кошачьих? Откуда они на мою голову?

Додумать не успеваю – открывается дверь, и в комнату входит вереница служанок в одинаковых персиково-розовых одеяниях.

Маогуй смотрит на них зло и… плотоядно.

Этого еще не хватало!

Эпизод 8
Если ты хочешь любить меня – полюби моего кота. Ну или двух…

Встаю с постели, подхожу к Маогую и беру его на руки. Фу, неприятно. Как кот вообще может быть без шерсти?

– Простите за беспорядок, – улыбаюсь криво. – Мой котик, – вытягиваю руки с хвостатым чудовищем вперед, девушки шарахаются и испуганно перешептываются, – так скучал по мне, что прибежал сюда, пролез через решетку, – киваю на окошко под потолком, – и оборвал полог, когда прыгнул на него. А потом стащил покрывало с постели. Это он так меня будит. Просто он голодный.

Кажется, я зря говорю о голоде. Чудовище в моих руках посылает слишком громкие мысленные сигналы: «Смертные… Вкусные… Хочу…»

– Только попробуй, – шепчу я и на мгновение подослабляю Ее путы. Маогуй оказывается умным чудовищем и затихает в моих руках.

– Что вы сказали, госпожа? – интересуется старшая из служанок.

– Говорю, мой котик выглядит немного странно, он пострадал при пожаре, с тех пор у него не растет шерсть.

«Идиотка! У меня порода такая. Между прочим, редкая и ценная!»

«Молчать!»

«Да п-ф-ф…»

– Бедняжка! – начинают причитать девушки. – И такой преданный!

Да уж! Жила себе почти тысячу лет без таких вот преданных, а тут принесло на мою голову.

Продолжаю улыбаться и чешу Маогуя за ухом. К моему удивлению, он расслабляется, прикрывает глаза и начинает громко мурчать.

– Он хоть и страшный, но такой милый, – наперебой тараторят девушки, все-таки осмеливаясь приблизиться ко мне.

– Госпожа, – произносит с полупоклоном одна из них, – эта служанка отныне будет следовать за вами и заботиться о вас. Вы можете во всем положиться на Янь Мин.

Она очень юная и хорошенькая: с нежной, будто нефрит, кожей, длинной, до пояса, косой, глазастая и с яркими губами.

Девушки – а их всего шесть – по очереди называют себя. В их руках подносы, на которых разложены одежды, гребни, ленты и косметика.

– Дознаватель Фэн ждет вас на завтрак, госпожа. Мы поможем вам приготовиться.

Мне приходится пересадить Маогуя на кровать и пригрозить ему:

«Только тронь кого-нибудь!»

«Да понял я, понял!» – злится он и показательно отворачивается.

«Хушэнь, проследи!» – командую.

«Слушаюсь, хозяйка», – отвечает тигр, и золотисто-рыжий дымок обвивается вокруг Маогуя, как веревка.

«А полегче можно?»

«Тихо!»

Девушки помогают мне искупаться, потом усаживают перед огромным зеркалом, которое принесли сюда специально, и помогают переодеться. Тончайшие одежды слой за слоем составляют элегантную гармонию бледно-розового, персикового и кораллового. Широкие рукава ханьфу расшиты цветущими ветками персика. Широкая лента с такими же изящными и будто живыми цветами украшает и мою голову. В наряде продумано все – даже изящные башмачки с серебряным узором оказываются к месту и по ноге.

Давненько я не носила что-то столь красивое и не пахла так хорошо. Единственное, с чем не желаю расставаться ни при каких обстоятельствах, – мой браслет. Как служанки ни уговаривают снять его, остаюсь непреклонной.

Ну что ж, к встрече с благоверным готова! Можно выходить.

Беру на руки Маогуя, удобно устраиваю его и направляюсь к дверям в сопровождении служанок. У входа меня приветствует Вэй Тянь, но весь его вид показывает, как ему противно кланяться какой-то оборванке.

– Грязная шлюха, – несется мне вслед. – Думает, отдалась столичному чиновнику, и уже принцесса…

Даже так? А я его вчера пожалела. Кажется, одержимость уже пожирает его мозги. Что ж, сделаем скидку на это.

Фыркаю и спокойно прохожу мимо – к повозке, которую окружает вооруженная охрана.

Чжао Лань мне этого точно не простит – такой свиты даже у нее нет, а она – жена старосты.

Ныряю в повозку и удобно устраиваюсь среди подушек. Вскоре за мной юркает и Янь Мин.

– Не слушайте его, госпожа, – увещевает меня девушка. – Эта служанка слышала, что дознаватель Фэн очень недоволен работой выскочки Вэй Тяня. Все говорят, что Вэй Тянь занял свою должность не за заслуги, а потому что ему покровительствует старейшина. Дознаватель Фэн быстро поставит их на место…

Она тарахтит без умолку, а я, приподняв занавеску на окошке, рассматриваю улицы.

С деревней Бамбукового Ветра что-то не так: она словно стала больше, чище и изысканнее. Теперь это не крохотное поселение в три улочки, а небольшой город.

Что происходит? Когда успели появиться эти роскошные дома с каменными оградами? Кто вымостил улицы? Где раньше прятались такие огромные деревья и изысканные цветочные клумбы?

– Янь Мин, скажи, ты давно живешь в деревне Бамбукового Ветра?

– Да, – охотно отзывается девушка, – Янь Мин родилась и выросла здесь.

– И? – Даже не знаю, как правильно спросить, чтобы не выглядеть глупой. – Тут всегда было так? – Машу рукой в сторону окна.

Служанка не понимает, о чем я, но на всякий случай улыбается, кивает и твердит:

– Конечно-конечно, всегда.

«Ты так ничего и не поняла, хозяйка?»

«А ты бы еще меньше ей рассказывал, братец Хушэнь!»

«Т-с-с! Помни, что мы обещали Владыке!»

«Владыка? Обещание? Вы о чем вообще?»

«Ни о чем, хозяйка. Скоро все поймешь сама».

«Да-да, Печать же слабеет…»

«Т-с-с! Идиот! Тебе хвост лишний? Или уши жмут?»

О чем эти двое? Какой еще Владыка? О какой Печати идет речь? Что-то у меня начинает болеть голова.

Повозка останавливается, Янь Мин помогает мне выйти, и я теряю дар речи. Там, где раньше был рынок, теперь целый ряд ухоженных лавок, чайных домиков и таверн. Прогуливаются степенные, дорого одетые люди. Журчат фонтанчики, цветущие лианы обвивают вывески и забираются на крыши, добавляя пейзажу живописности и уюта.

Мы направляемся к ресторанчику с певучим названием «Лотос у подножия скалы». Меня с поклонами и почестями провожают наверх, в отдельную комнату.

Опускаюсь на низенький стул перед столиком, на котором уже исходит паром ароматный чай. Устраиваю Маогуя рядом, даю знак служанке оставить меня и наливаю себе напиток. До той минуты, пока появится половой и принесет блюда, еще есть время, поэтому я могу рассмотреть утонченную обстановку, оценить запах здешних благовоний и послушать доносящуюся мелодию гуциня… Это сон? Я все еще сплю?

Мою сладкую полудрему растаптывают тяжелые шаги. Дверь распахивается, являя пылающего гневом Фэн Лэйшэна. Он делает шаг, взмахом руки возвращает дверь в прежнее положение и материализует клинок. Черный, огромный, в тонкой вязи магических серебристых узоров. Он не просто убивает чудовище – рассеивает его в прах, обращает в ничто. Убивает дух и душу, без возможности возродиться когда-либо.

И я понимаю, на кого сейчас нацелено это смертоносное жало, поэтому вскакиваю, расставляю руки и закрываю собой Маогуя.

– Отойди, Ли-эр! – Голос низкий, рокочущий, полный злобы. Спиной чувствую, как Маогуй становится дыбом.

– Нет, Лэйшэн, я не позволю тебе его убить! – Преграждаю ему путь, смотрю решительно и смело, показывая, что не боюсь.

– Ты хоть знаешь, что это за тварь? Сколько невинных душ он загубил?!

– Фэн Лэйшэн, вспомни свой принцип, ты же ловишь с поличным, – уговариваю я, поднимая руку и выставляя перед собой, мол, тише, успокойся. – Доверь его мне. Я позабочусь о том, чтобы он никому не причинил зла. А если попробует – сама его убью.

– Нет, Ли-эр! – Фэн Лэйшэн и не думает идти на уступки. – Маогуй не тот, о ком тебе следует беспокоиться. Отойди, позволь мне убить эту тварь!

Маогуй жмется к моим ногам, словно обычный напуганный кот, весь дрожит и жалобно пищит.

– Он – мой дух-прислужник! – заявляю ему в лицо. – А ты наверняка знаешь, что между хозяином и прислужником устанавливается кровная связь. Убьешь его – пострадаю я. Впрочем, тебе не привыкать убивать меня, так ведь, Лэйшэн?

Его передергивает, клинок исчезает. Ладони плотно сжимаются в кулаки.

– Когда ты успела сделать чудовище своим духом-прислужником?

– А ты бы еще через семьсот лет заявился, у меня бы не только прислужник, но и выводок детей был бы!

Вижу, как мой благоверный бесится, но берет себя в руки. Выдержка у Лэйшэна всегда была железной.

– Хорошо, – соглашается он, едва ли не скрипя зубами, – но если эта дрянь хоть раз кинется на человека, тогда оба не вините меня за жестокость.

Я киваю и возвращаюсь на место.

Фэн Лэйшэн садится напротив. Сегодня, при дневном свете, он еще красивее, чем вчера. Казалось бы, он совсем не изменился – все так же ярок и хорош собой. Но глаза… Они будто не с его лица. Слишком старые. Похоже, эти глаза видели рождение миров…

Муж словно считывает мои мысли и криво усмехается.

– Прекрасно выглядишь, – говорит, бросив на меня мимолетный взгляд. – И пахнешь.

От комплиментов – приятных, даже немного трепетных – краснею.

Разговор прерывают слуги, приносящие еду. Постепенно стол между нами заполняется изысканными яствами.

– Угощайся, – Лэйшэн проводит рукой над съестным великолепием, – здесь все, что ты любишь. Если я правильно вспомнил.

Это даже мило: он помнит мои любимые блюда и заказал их для меня. Но благодарности от меня не дождется.

– И вино обязательно попробуй. Я привез его из столицы, такое подают к столу императора Мира Смертных.

Еда, вино, приятная беседа, красивая одежда. Согласие оставить Маогуя. Что все это значит, Фэн Лэйшэн? Как же прекрасны твои сети! Я ведь как та собачонка, что слоняется по улицам: кто приласкал и накормил, к тому и готова в ноги лечь. Не мани меня, не соблазняй… Снова же обречешь на боль.

Улыбаясь грустно, все-таки беру в руки палочки и заношу над тарелкой с тушеными овощами, чтобы положить немного себе, но тут…

Маогуй едва не переворачивает стол, принимая человеческий облик.

– Еда! – С воплем хватает зубами куриную ножку, пачкая соусом стол и другие блюда, утаскивает в угол комнаты и начинает с урчанием пожирать.

Фэн Лэйшэн замирает с палочками в руках. Всегда элегантный, правильный и дотошный, сейчас он шокирован и выведен из себя.

Палочки падают на стол с возмущенным стуком.

– Нет, я точно убью его!

– Лэйшэн, спокойно! – усмиряю я. Мне немного жаль испорченного момента, я тоже намеревалась полакомиться любимыми блюдами, запивая их хорошим вином. – Он дикое животное. Я обещаю его всему обучить.

– Да мне плевать, что он ест как зверь! Мне плевать, что у него нет никаких манер. Мне даже плевать, что он чудовище, раз ты поручилась за него. – Лэйшэн поднимается, сжимая кулаки. – Но мне не плевать, что он является голым в присутствии моей жены!

Яркий румянец проступает на смуглой коже. Сейчас грозный Фэн Лэйшэн похож на смущенного мальчишку. Он срывает с себя черный, с серебряным подбоем, плащ и швыряет в сторону жрущего Маогуя.

Тот не успевает среагировать и уклониться – ткань накрывает его, пеленая полностью. С громким мяуканьем и круша все на своем пути, Маогуй начинает метаться по комнате, а когда все-таки устает и замирает, на нем обнаруживается темное просторное монашеское одеяние.

Юноша забивается в угол, зло смотрит на нас и пытается содрать с себя одежду. Но не тут-то было: благодаря заклятию Фэн Лэйшэна она словно намертво приросла.

– Фу, шерсть! Шерсть! Теперь у меня шерсть! Какая гадость! – истошно орет он.

– Великолепно! Здорово! Отлично! – раздается из-за спины.

Когда мы дружно оборачиваемся, у меня пропадает дар речи, а Фэн Лэйшэн снова призывает свой легендарный клинок. Беззастенчиво усевшись за столом, Хушэнь уплетает наш завтрак палочками моего благоверного…

Только за одно это Фэн Лэйшэн может убить, ведь он – брезгливый чистюля.

– Еще и Хушэнь! – Идеальные брови сходятся к переносице, глаза мечут молнии. – Скажешь, он тоже твой дух-прислужник?

Мне остается только растерянно хлопать глазами и глупо улыбаться.

– Я понимаю, как это звучит, и в такое трудно поверить, но да. И все это время он не раз защищал меня. Поэтому, Лэйшэн, – я делаю то, чего не ожидала от себя, – подхожу к нему, кладу руку на грудь и заглядываю снизу вверх в лицо, надеюсь, преданными и честными глазами, – мы не станем его убивать.

– Ладно, один прислужник, хорошо, я смирился, – пышет гневом Лэйшэн. – Но два! И второй тоже… – Кажется, кое-кого сейчас хватит удар, и он грохнется.

– А что я? – нагло заявляет Хушэнь. – Я веду себя культурно.

– Ты почти голый! – Фэн Лэйшэн убирает меч и закрывает ладонью лицо. – У вас, чудовищ, вообще есть какие-то понятия о приличиях?

– Есть, но несколько своеобразные, – уплетая за обе щеки, отвечает Хушэнь.

Фэн Лэйшэн впивается в меня глазами.

– И как ты мне все это объяснишь?

Я развожу руками и произношу:

– Ну… Если хочешь получить назад жену, придется принять и ее кота. Ну или двух.

Эпизод 9
Для богов наша жизнь – просто партия в вэйци…

– Двух котов, значит. – Фэн Лэйшэн приходит в себя, словно после быстрого бега – хватается за грудь и выставляет вперед руку. – Хорошо… Очень хорошо… Я почти спокоен. У меня только один вопрос: а спать они тоже будут с тобой?

– Ну разумеется, – отзывается Хушэнь, продолжая лопать нашу еду. – Где же еще?

Маогуй обижен, поэтому поддерживает его лишь молчаливым и мстительным взглядом.

– Немыслимо! – шипит Фэн Лэйшэн. – То есть со мной ты спать отказываешься, а с ними… с этими чудовищами… – Он задыхается от возмущения, тонкий палец, указывающий на жующего Хушэня, дрожит.

– Между вами есть одна малюсенькая разница. – Показываю на пальцах. – Никто из них не пытался убить меня или оскорбить. Я доверяю им, а тебе – нет. И еще кое-что: я сама чудовище, жуткая тварь, а ты – охотник на таких, как я, – злюсь я.

Не знаю, каким образом Фэн Лэйшэну удается взять себя в руки, но отвечает он мне уже спокойно, даже с легкой грустью:

– Вот, значит, как. – Следует тяжелый и какой-то даже обреченный вздох, а потом горькая усмешка кривит красивые губы. – Им доверяешь, а мне – нет?

Пожимаю плечами, хмыкаю и пытаюсь отойти от него, но Фэн Лэйшэн удерживает мою руку, прижимая к своей груди.

– Что я должен сделать, чтобы стало наоборот? – спрашивает, заглядывая в мое лицо. И на краткий миг в его глазах мелькает такая боль, что даже у меня заходится сердце. Но он тут же прячет эмоции, опуская длинные ресницы.

Уж не знаю, кто тянет меня за язык, но я отвечаю, отворачиваясь в сторону:

– Не знаю. Может быть, самому умереть за меня?

Сердце под моими пальцами обреченно ухает, и Фэн Лэйшэн произносит:

– Хорошо.

Вскинув на него взгляд, я ловлю отчаянную решимость.

Нет-нет-нет, смерти я ему точно не желаю! Зачем же он так?

Лэйшэн отпускает мою ладонь, нежно пожав ее перед этим, легко кланяется и говорит:

– Желаю приятно провести время. Я уже наелся, и у меня дела. Продолжайте без меня. Повозка будет ждать внизу, потом тебя… вас… всех… отвезут в мое поместье.

Разворачивается и уходит.

– Он безнадежен, – говорит Хушэнь и смотрит вслед Фэн Лэйшэну с непонятным мне сочувствием.

– Мерзкий! – не соглашается с ним Маогуй. – Как мне теперь ходить в туалет? – Он тянет себя за штанину. Сейчас на нем темная рубашка с косым воротником и короткие черные шаровары. Завершают наряд холщовые туфли. В сочетании с лысиной, большими острыми ушами и громадными, в пол-лица, светло-зелеными глазами выглядит он даже мило. Этакий юный послушник какого-нибудь далекого монастыря. Только вертикальные зрачки все портят.

– Если наелись – идемте, – говорю я и киваю на дверь. Хушэня даже беру за руку и тяну за собой.

– Эй, постой, хозяйка! – кричит Тигриный Бог и старается влить в себя побольше вина из нефритового кувшинчика. – Я еще не все попробовал!

– Ничего, – злорадно произношу, так как все еще злюсь за сорванный завтрак, – будут обед и ужин. Наешься!

– Точно будут? – интересуется Хушэнь.

– Обязательно, – обещаю я, хотя сама не уверена даже в следующей минуте, – но пока что надо тебя приодеть.

Рыжая бровь ехидно изгибается:

– А чем моя одежда плоха?

Тигриный Бог поднимается во весь свой немалый рост – он, конечно, ниже Лэйшэна и Пепла, но тоже весьма внушительный – и разводит руки в стороны, из-за чего его и без того куцая одежда ползет вверх.

Я краснею, отворачиваюсь и закрываю глаза рукой.

– Извращенец! – кричу. – Сам же понимаешь чем!

– Конечно, хозяйка. – Он касается моего плеча, наклоняется и трется щекой, будто ластится. – Только если моя одежда так неприлична, ты правда хочешь, чтобы я в таком виде спустился вниз?

Меня обдает жаркой волной стыда.

– Нет-нет-нет! – Зажмуриваюсь. – Быстро в браслет! Выпущу, когда зайдем в лавку.

– Мурф, – раздается около уха, горячий язык проходится по щеке, и золотистый дымок исчезает в амулете.

Теперь можно выдохнуть более-менее спокойно и все как следует обдумать. В первую очередь – одеть Хушэня, не хочу, чтобы он и впредь появлялся передо мной в том, в чем обычно появляется.

– Маогуй, а тебе лучше… – Не договариваю, потому что он и сам, задрав нос, превращается.

Я вовремя прикрываю рот рукой, иначе бы рассмеялась громко и неприлично. Шерсти у Маогуя не прибавилось, зря он боялся, зато теперь на нем красуется маленький костюмчик монаха. Кот оглядывает себя и… теряет сознание. Мне только на руку – подхватываю его и выхожу к служанкам.

Янь Мин прямо-таки попрыгивает на месте от любопытства. Ныряя за мной, она тут же тараторит:

– Госпожа, госпожа, дознаватель Фэн ушел так рано… Из комнаты, где вы кушали, доносился такой грохот! Дознаватель очень нетерпелив. – Девушка густо краснеет от своих предположений, но, не получив от меня нужного ответа, продолжает: – Это неудивительно, он ведь так долго искал вас!

– Искал меня? Так он сказал… – Становится интересно, что Фэн Лэйшэн наплел обо мне слугам.

– Дознаватель Фэн сказал, что много лет назад потерял свою любимую жену. Что вы были серьезно ранены и даже отравлены, из-за чего потеряли память и не могли сами вернуться к нему. Это так трогательно! В наше время настоящая любовь так редка.

Дядюшка Жу учил меня: если хочешь убедительно лгать, то положи четыре доли правды и одну долю лжи. Фэн Лэйшэн даже не солгал – он просто не рассказал всей правды. Оттого-то со стороны его поступок и впрямь выглядит как верх благородства и заботливости. И еще сильнее запутывает меня. Впрочем, не время болтать со служанкой о муже. Есть дела первостепенной важности.

– Мин-эр, – осторожно касаюсь ее руки, – ты говоришь, что выросла здесь. А вот я – не местная. Подскажи, есть ли в деревне Бамбукового Ветра лавка, в которой продают мужскую одежду?

– Конечно-конечно. – Она кивает головой. – Лучшее мужское платье продают у господина Мо. Янь Мин отведет вас.

Она выбирается наружу и рассказывает вознице, куда ехать. А я задумываюсь: когда в деревеньке появилась лавка, торгующая подобной одеждой? Что вообще творится вокруг? Очень хочется вернуться домой и позадавать вопросы дядюшке Жу, потому что Фэн Лэйшэн вряд ли ответит хоть на один.

Через пару минут мы останавливаемся возле роскошной лавки, название которой гласит: «Лучшие наряды для мужчин от мастерской Мо».

– Идем, – командую я, поглаживая пришедшего в себя и крайне обиженного Маогуя по холке.

Янь Мин семенит за мной.

– Вы хотите купить подарок для дознавателя Фэна? Дознаватель такой красивый! Ему подойдет любая одежда!

Наверное, бедняжка полагает, что хвалить мужа перед женой – зарабатывать себе привилегии. Возможно, это работает в семьях, где между мужем и женой хорошие отношения. Но меня столь назойливое упоминание достоинств Фэн Лэйшэна только раздражает. Оттого и отвечаю резче, чем планировала:

– Нет, я собираюсь купить одежду одному своему другу.

Янь Мин осекается на полуслове и скисает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Образное китайское выражение, использующееся для описания человека, приносящего несчастья.

Вернуться

2

Хуапигуй – дух с разрисованной кожей. Обычно изображается как человекоподобное существо с зеленой шкурой и полной острых зубов пастью. Ночами пожирает людей, а днем маскируется, облачаясь в кожу своих жертв: чаще всего старается выдать себя за прелестную девушку. Считается, что такими духами становятся женщины, кем-то или чем-то жестоко обиженные при жизни. Эта обида столь сильна, что не позволяет духу покинуть мир, а заставляет оставаться в теле, даже когда от него остались одни кости. Поэтому они и ищут «одежду» в виде тел своих жертв, чтобы обрести новую оболочку.

Вернуться

3

Традиционная китайская женская заколка-палочка.

Вернуться

4

Вэйци, японское го, корейское падук – настольная игра на логику и стратегию, усложненный аналог шашек.

Вернуться

5

Одна из пяти стадий совершенствования. В даосской традиции выделяют следующие стадии: Бессмертие призрака, Человеческий бессмертный, Земной бессмертный, Бессмертие духа, Небесный бессмертный.

Вернуться

6

Хушэнь – Тигриный Бог. Нередко предстает в человеческом теле, но с головой тигра. К людям он дружелюбен и даже испытывает любопытство. Любит подкрадываться сзади, стучать по спине, а потом затевать продолжительную беседу. Если человек потерялся в лесу, встретить Хушэня будет большой удачей, так как он не прочь вывести заблудившихся на верную дорогу. Несмотря на дружелюбие, он является грозным созданием и способен командовать обычными тиграми.

Вернуться

7

Сунь Укун – Царь обезьян. Один из самых известных персонажей-приматов в мировой литературе, персонаж романа «Путешествие на Запад». Является бессмертным демоном, который получает исключительную силу от долгих лет духовного совершенствования и восстания против первенства Небес.

Вернуться

8

Полудрагоценный камень, самоцвет, имеющий полосатый окрас: более темные коричневые полосы сочетаются со светлыми, медово-желтыми. Из-за этого камень напоминает шкуру тигра или глаз с вертикальным зрачком.

Вернуться

9

Маогуй – Дух кошки. Во времена династии Суй (581–619) популярным был ритуал принесения кошки в жертву, чтобы ее неупокоенный дух убил выбранного заклинателем человека. Подобный ритуал был частью магии гуду, чем-то напоминающей более известную магию вуду. Считается, что после проведения ритуала у жертвы сначала начинало болеть сердце, как будто в него колют иголками. Потом дух пожирал внутренние органы, пока жертва не умрет, отхаркиваясь собственной кровью.

Вернуться