Лина Серебрякова
Личная битва

Оглавление

Вступление

Личная битва

На Тверской

Сомнение

Пора отдавать

Хороший день

Мой тезаурус

Веха

Заключение

Послесловие.

… и тогда ничто не собьет меня с хрупких устоев радости и самообладания пред лицом Великого Неизвестного – Жизни.

Вступление

В мировой литературе о нас, серебряных, ни словечка, лишь Арина Родионовна слегка проглядывает. Стра-ашно. Ну… нам, женщинам, остается переглянуться и подмигнуть с улыбкой, той самой улыбкой Джоконды, что так бесит всех… гм-гм… указчиков.

И затеплилась мыслишка: Сказ.

Нарушаю? Ха-ха-ха!

Вперед.

Личная битва

Когда ранним утром в пруду у Речного вокзала отражается встающее солнце, и оба солнца твои, и утки греются в нежных лучах, и чайки чиркают крылом по воде… тогда… уловив, можно перекинуть мосток в Бесконечность: на миг, на два отдергивается завеса. Только это имеет значение, только оно равняет нас и Вселенную.

… Тишина и безлюдье царили в парке. Солнце вставало светлое, огромное, обещая добрый день, и еще светился в вышине остренький серпик, застилаемый дымкой тающих туманов, и рыбаки в теплых куртках стерегли зорьку, но в окнах дальних домов уже пылал отраженный пожар, и поодаль, на затейливых железках среди светло-зеленых ив занимались ранние спортсмены.

– Всем привет!

– Здравствуй, Аннета!

– Что за восход!

Я нагнулась к лицу висевшего вниз головой на шведской стенке.

– А вверх тормашками, поди, еще краше?

Он соскочил на землю. Седой, крепкий.

– Уж я повидал их, восходы-закаты.

– Ты ж у нас с Сахалина!

Молодежи сегодня нет, они занимаются по выходным. Шуточки, смешочки, все давным-давно знакомы, почти родные. Наклоны-повороты, ветерок, плеск мелких волн. Солнце взлетало. Просыпались тропинки-дороги, лай собак, тащились с темными мешками сборщики мусора.

Новый день рассеивал розовые дымки.

– Всего хорошего!

– Пока-пока!

Дорога домой – тоже радость: синие озера, белые мостки, светлые покатости лужков в полевых цветочках. Если идти вдоль кромки воды, ее зеленой глубины, то слева увидишь две свои тени: первую, прозрачную, брошенную на древесные стволы смеющимся в воде солнцем, и другую, обычную, по земле, по траве.

И размышлять на ходу – подарок. Хотя бы о возрасте. Принято считать, что после доблестного труда и семейного богатырства нас едва-едва хватает на смиренное доживание, мол, спасибо-спасибо, пора и честь знать, и ненаглядные отпрыски ждут-не дождутся… не вслух, разумеется.

Так, так… да не так! Чисел нет, есть вечность… И почти вчера, на дальней лесной тропинке, смутным предвестием засветилось некое понимание.

И тут пробудился мобильный. Вика.

– Привет! Какое утро! Ты дома?

– На росе.

– Завидую.

Да уж, на асфальте не разгуляешься. Несколько лет назад за умеренную плату она поручила сотруднице своего издательства верстку моих книг и сбросила мне на флешку все мои сочинения под псевдонимом «Астра» и «Астра Иванова»; позже в дешевой (за сто тысяч, однако!) типографии мне распечатали все восемь чистеньких книжек. Это освободило моих узников, чуть не дергавших за одежду «Выпусти! Выпусти!», готовых взорвать тюрьму-компьютер, чтобы явиться читателям хоть на заборе!

– Как жизнь? – она улыбалась. – Что пишешь?

– «Войну и Мiр».

– Ха-ха-ха!

Шелестели шаги, стучали каблуки, молодые люди, легко и красиво одетые для жаркого дня в офисе, спешили к метро, и лишь я брела с телефоном в удлиненных шортах.

Она продолжала.

– Не мучайся, начни первую страницу, там само пойдет.

Беда с подругами!

– Не знаю, о чём я сейчас. Звука нет.

– Я в тебя верю.

– Спа…– и не досказав, застыла на месте. – Стой! – образ, мелькнувший в лесу, прояснился. – Как просто! Шаг… шаг к себе нынешней, именно к себе, без прогибов под молодых.

– Не лукавь. На тебя и сейчас засматриваются.

– Ээ, при чем тут! Я сама себе интересна!

Прохожие оглянулись.

Красный светофор собрал толпу у перекрестка.

– Что молчишь?

– На переходе.

Народ ступил на «зебру».

– Скажи… это будет интересно? – деловито прикинула Вика. – Кому-то нужно?

– Мне нужно. Жизни моей, развитию нужно. Творчество – не яйцо в гнезде, оно вершится из огненных пелён на острой зазубрине, – внутри дрожал нерв. – Мне словно из вечности видно. В общем, готова. Пятьдесят, шестьдесят, семьдесят, да хоть полдесятого – туда же никто не заглядывает! Никогда! За все века!

Вика молчала.

– Я горжусь тобой, – проговорила тихо.

Четыре дня

С некоторых пор на просторных лугах Подмосковья, где на нашей памяти цвели сады и наливалась крепостью белая капуста, растут новейшие дачные поселки. Облик их, полный дерзкого своенравия и денежной сытости, изумляет до отрицания. Привычных домиков с мезонином здесь почти не встретишь, зато горделиво красуются игрушечные замки с флюгерами, английские поместья с окнами в частые переплеты, даже избушки на «курьих ножках», разумеется, в два этажа!

И заборы-заборы.

Моя дача, достойный крепкий домок, разместилась с дальнего края близ исхоженного тропками лесочка, что не спасает ни от музыкальных вкусов соседей, ни от низких самолетных разворотов к ближайшей воздушной гавани, соседство с которой привалило в прошлом году с пуском нового международного терминала.

– Ох, лето красное… жара, горящие торфяники. Куда податься? Нешто у Гроса спросить? – я сидела на крыльце, подперев голову.

Грос – свой человек, его рассказы, особенно о собаках, любишь, как хороших друзей.))) Когда-то, гибкий красавец-художник, он разрисовывал чужие книжки, потом стал писать свои, и как же сердечно! В особенности, о животных, с которыми дружил всерьез. Зимой на пышном юбилее в Нижнем буфете он подарил мне прелестную повесть со своими картинками.

– Алло, Гросенька! куда бы отскочить на тройку дней?

– К Юрсу, конечно, в пустую деревню среди лесов и озёр. Он там один. Звони и передавай привет от меня.

– Ты тоже уведомь. Мол, геолог, неприхотлива.

– Ты геолог? А он лесник. И тоже у нас в БПП.

БПП – сайт Библиотеки профессиональных писателей http://astra.web-bib.ru/ , в нем десятка три пишущих, всё добрые друзья создателя сайта – незабвенного Валерочки Шашина (Кашина), однокашника по Литературному институту.

Итак, к Юрсу.

На странице – умное бородатое лицо, в очках. Возраст… «вторая зрелость». Поэт! коснуться страшно. Стихи смолистые, тихие, словно покачивание полевого цветка… И потянуло хвоей, и позвала дорога – предчаянием новых людей, новых мыслей, нового воздуха.

Туда, туда.

Позвонить, поехать – чего проще! Так и было, когда цвела моя красота. Ну, а сейчас… после тридцати пяти красивые женщины живут с нарастающей тревогой в душе: благоличие, дар, казалось, на всю жизнь, блёкнет, а впереди либо смирение бабушки-старушки, либо тощее сопротивление. Оба хуже. Есть ли третий путь?

Запрос есть запрос. Пора.

– Привет, Юрс! Я от Гроса. Хотелось бы приехать.

– Знаю. А зачем?

– За туманом… – о, жалкая улыбка!

– А здесь никаких развлечений, ни единой души. И от автобуса четыре километра лесом.

– Замечательно, – страх растворил меня в кисель.

– Не уверен.

Он отказывал мне! Уф. Тум-тум-тум.

«Эй! – полыхнуло в груди. – Стоять! Не к нему набиваюсь, но в любой деревенский сарай. Еще и сам попросит».

– На три дня, Юрс. Не стесню. Что привезти из Москвы?

Кто там прячется в подробностях? Само обсуждение – уже коварство.

– Ничего не надо, вези для себя, – сдался сердито. – Ко мне едет Март. Свяжись с ним.

Ещё один. Ну и «трессы»!

… Голос у Марта веский, с хрипотцой, ровный, без игры. Та-ак: сразу на ты, как с Юрсом, и напирать, как танк. Есть. На неделю он в командировке, звонить в начале июля. Уф… не завтра. Пусть, пусть складывается само, пусть прольются дожди и установится вёдро.

Они и пролились. Да какие! Из низких и тёмных свинцовых туч, гоня впереди пыльные вихри, топя автомобили, в небесном сверкании и грохоте обрушился такой потоп, что разом освежил и вымыл город. И такой удалью высших борений повеяло на душу, что как-то уверилось, что все образуется, потому что не может быть иначе.

И четыре километра лесом!

В урочный день вышла на связь. Весело, полу-обморочно.

– Что, Март, как решаем? Едем?

Помолчал. Эх, подумал, в кои веки сговорились с другом схорониться в глуши подальше, так нет, рвется какая-то!

– Ну, пора брать билеты, – уступил тоже. – Завтра на вокзале в три часа.

Значит, не на машине.

И добавил, тая свою мысль.

– Как я тебя узнάю?

– Стройная дама…– запнулась, – в возрасте.

Ну и «трессы»!

– Одета?

– Белая блузка, длинная модная пёстрая юбка, – о золочёных французских босоножках не сказала, но хотелось.

– Пёстрая – как?

Художник, что ли? Непохоже по голосу.

– Красное с белым.

– Понял. Я попроще, с бородкой, рюкзаком. До встречи.

На другой день жара еще накалилась, угар сгустился в горечь, в едком дыму медленно двигались поливные машины, остужая воздух бьющими вверх водяными струями. Выпуски новостей пугали мир почти военной задымленностью города: искать спасения не удавалось ни в фонтанах, ни в водоемах, но лишь близ охладительных установок внутри комнат и зданий.

Прочь из Москвы!

Ровно в три часа я перешагнула порог зала ожидания и стала прохаживаться в его прохладе, волнуя шёлк юбки, поглядывая искоса в приоткрытую сумку на свою молодую фотографию, вложенную в паспорт: мужчины серьёзнеют при виде неё: «Вот каких женщин надо любить». Пустячок, а приятно. В минуты острого, как сейчас, волнения каплей уверенности разжиться можно.

Три-двадцать. Никого.

Возведенный сто лет назад Рижский (Виндавский) вокзал пережил громокипящий двадцатый век, сохранив прелесть модерна «под народный терем», преобразивший тогдашнюю Москву новым ощущением: наслаждения от мозаик, виньеток, лепных фасадов, от овальных окон с их сладостно гнутыми переплетами, лениво-вьющихся литых оград с растительным рисунком и даже от точеной узорности дверных ручек – вкушали все. Облик Рижского вокзала и поныне хранит доверие к жизни – кокошники, башенки, портики, каменные гирьки, свисающие с наличников будто в средневековье, он и сейчас радует глаз, несмотря на ослепшую, заложенную сплошняком – чьей недрожавшей рукой?!! – срединную арку входа. Внутри, под высокими сводами чистота линий сохраняется скупостью убранства, мягким освещением и тишиной, обязанной во многом отсутствию шумливых толп пассажиров-южан с их фруктовыми горами.

Три тридцать, четыре часа.

Скольких бородачей с рюкзаком встретила и проводила, дважды пропустила полную очередь в кассу, с неожиданной сердечностью посудачила с дежурной о нынешней заштатности вокзала, когда-то бывшего первым в России, о сокращении направлений и отмене прицепного вагона как раз до городишка, нужного мне. Четыре тридцать. Порыв всё бросить уже не казался бредом. Да и как там будет? В одном доме, ночью, с незнакомыми мужчинами, им тоже не по себе, недаром второй час нет этого Марта.

«Тум-тум-тум, – приструнила себя. – Никто не обещал неба в алмазах. Это дорога. По своей поперечности ты даже не взяла мобильник!»

Четыре-сорок пять.

…На широком крыльце слева стоял человек с рюкзаком и бородкой, средних лет, бывалый, даже тёртый на вид. Невысок, седоват, плотная короткая стрижка, глубокие морщины на лбу, цепкие внимательные голубые глаза. Его задержала командировочная отчетность, он звонил, не дозвонился.

С первых же слов, и когда встали в очередь, где опять оставалось всего два человека, и когда брали по паспорту билеты в окошечке (тсс… не показать года рождения, там юбилей на носу!), расплачивались, делили сдачу, ощутилась его сдержанность – ни вопроса, ни суждения, – и привычность к дорожной суете. Спокойно с ним.

Итак, завтра вечером. Ура.

– До встречи.

Духота на улице, духота в метро. Белорусская-кольцевая. Кинув взгляд на бегущую строку в вагоне, я поднялась одной мыслью, лёгкая, с сумкой через плечо.

– Ого! – незнакомый мужчина схватил меня локоть. – Можно?

Я вздрогнула.

– Н-нет.

– Почему?

– Ушло время.

Пассажиры с интересом прислушивались.

Он отпустил руку.

– Напрасно вы так думаете.

Он ошибался на двадцать пять лет. Вика права, на меня и сейчас заглядываются: стройность, румянец – природа не поленилась, спасибо ей, но как быть со страхом разоблачения?

4 июля

Все-таки она сказалась, заштатность вокзала: высокой платформы не было, в вагон забирались по ступенькам. Март с лёгкостью поднял мою сумку с колесиками, куда-то пристроил.

– Вот, хорошо.

Он смотрелся крепким боевичком в зеленой пятнистой форме, с уголком тельняшки на груди.

И поезд пошел, пошел, раскачиваясь, набирая скорость. Отбегали пригороды, широко и полого открывалась равнина, впереди по ходу знойно пылал закат, плоско отражаясь в красных реках и озерках, огромный, грозный, какого не увидишь ни в каком парке. В вагоне шла простая дорожная жизнь, стелились-укладывались, многие возвращались домой после смены или вахты, всего-то ночь пути!

Светленькая проводница принесла чай. Март заплатил за обоих.

– Не спонсируй меня, Март.

Улыбнулся. Просто с ним.

Мы беседовали, сидя за боковым столиком. В темной майке с зеленой каймой, в брюках и кроссовках, в привычном состоянии здоровья и собственной красоты, я наслаждалась перестуком колес, дальними видами, тем, что, наконец-то, можно расслабиться. Едем.

Упреждая ошибки, сказала обиняками.

– У тебя есть внуки?

– Внучка, – спокойно ответил он.

– У меня двое. Девочка и мальчик.

– Вот, хорошо, – усмехнулся, – жених нашелся для нашей Аленки.

И добавил для зачина.

– Шестой десяток… Была жена… и нет ее.

Я не поддержала: возраст – жгучая тайна, и не затем пустилась в отрыв, чтобы вязнуть в личном. Но фотографией похвалилась. Кивнул, промолчал.

Поезд шел. Едем-едем.

– Часто бываешь в дороге? – разговор вела я.

– Приходится. То командировки, то вот… друга единственного похоронил во Владивостоке.

Я вскинула глаза.

– Мое сочувствие. Что-то случилось?

– Тюремный туберкулез, – и встретив взгляд, подтвердил. – Пришлось недолго.

«Тертый». Помолчали. Мерцали, отбегая, огоньки, погружались в сумерки дальние перелески, многоцветный закат сдвинулся вправо и потухал.

– С Юрсом давно дружишь?

– С девяностых. Он редактором был, а тогда какие понятия… с кем-то не согласился, встретили в подъезде, ударили сзади по ногам. Приемчик такой, сразу ломает. В больнице стихи написал. Я как услыхал… чтобы так о природе…

Да, стихи чистые.

– Те больше не угрожали?

– Ну, как… защищал его.

– Дрался?

– А иначе и нельзя было. Это боксеров разных предупреждают: «Бойтесь уличных боёв», а десантникам все едино, – он говорил ровно, как бы нехотя; неизвестная мужская жизнь всплывала в его словах. – С тех пор сколько дорог прошли, по болотам, по лесам. Я и сейчас с палаткой, не в доме же спать.

– Дом большой? – быстро спросила я.

– В жилом доме три спальных места и печка. Тебе баню отведут, не переживай.

Он уже «понял» меня, я ощущала легчайшую, как перебор струн, его сонастройку, когда знание входит само, без слов; такое ещё осталось в хороших простых семьях.

– Большой дом, баня… в брошенной деревне?

– Ты что! – даже отпрянул. – Это новострой, сам помогал с электропроводкой.

«Богатый дядя», – я удержала улыбку, но он отозвался.

– Юрс не хозяин, он присматривает. Вообще, он непростой человек, в Европе, в Америке жил.

«Интересный поэт».

– А хозяин?

– Наезжает в охотку.

За окном стемнело, в стеклах отразились тускло освещенные вагонные полки.

– Кха-кха, – слышался кашель курильщика, когда он выходил в тамбур из спящего вагона. – Кха-кха.

Поезд мчался сквозь темноту ночи. Огромная луна, ухая в ямы, хищно гналась по пятам, и деревья, черные, дико-встающие, хлестали её по лицу.

5 июля

К шести утра постели были свернуты, вещи сдвинуты в проход. Пробежали короткие пригороды, поезд остановился. Высокой платформы здесь тоже не было, спускались и спрыгивали в песок. Утро было ясным. Шелковисто блестела путаница рельсов, утренний ветер веял запахами трав.

Первой неудачей стала моя сумка на колесиках, валившаяся на бок от любой трещины на облупленном асфальте, а впереди лесные километры!

– Для паркета сумочка, – глаза его прищурились.

Несмотря на ранний час, вокзальная касса работала и без задержки распечатала обратный билет на восьмое июля, через три дня на четвертый.

– Так скоро? – удивился Март. – Не погорячилась?

– Неизвестно, как всё будет. А ты надолго?

– Дней на десять. А иначе какой смысл?

Скромный незатейливый городок начинался сразу за привокзальной площадью с памятника Ленину из серого шершавого гранита. Любят в провинции былых истуканов! Тут же размещалась автостанция, от нее один за другим отошли два автобуса. Номера были не те, а как хотелось откинуться на плюшевое сидение и смотреть, смотреть! Своего автобуса предстояло ждать два с половиной постылых часа.

Март взял билеты, их узкие ленты свисали с его ладони. На скамейках под навесом сидели несколько человек, с краю у дороги дожидались две легковушки. Простое решение возникло сразу.

– Две женщины да мы, на четверых не дороже автобуса.

– Вот же билеты.

– Но мы уже здесь, – я не допускала отказа. – Сдать можно?

– Все можно, – подумав, согласился он. – Ладно, там разберемся.

И мы понеслись. Сужаясь к дальним холмам, вторя им, черное шоссе стелилось в просторе земли и неба, в голубом и зеленом, в некошеных лугах, перелесках, мимо желтых дорог, редких домиков. Пролетели по мосту над руслом и протоками реки Великой, и вновь вырвались на приволье, напитывая глаза красотой, под тугими порывами теплого ветра. Завезли одну попутчицу, другую, став свидетелями двух непохожих родственных встреч.

Все, теперь к себе.

Вживую первое озеро засветилось сквозь сосны, едва свернули в настоящий лес. Тихая водная гладь, оживленная косячками ряби, покоилась среди зеленых лобастых берегов. Хвойный бор взбирался по их склонам тесной гурьбой верхушек с белыми стежками сухостоя.

Высадив нас на лужайке близ воды, машина ушла. Дальше предстояло идти пешком.

Огляделись. От тишины и хвойного настоя радостно дрогнуло сердце. Отраженные в воде едва заметно плыли облака, рослые камыши дремали у берега. Случайная полянка оказалась освоенной, на короткой травке, устилавшей подножье высокой сосны с выступающими корнями, виднелись следы бледного кострища, там-сям нашлись две-три пивные пробки, в прибрежных камышах светлел узенький сход к воде.

– Купайся! – предложил Март.

Я отказалась.

Тогда он скинул одежду, ладный, сбитый, какими бывают невысокие мужчины, бросился в воду, нырнул-вынырнул, поплыл. Молодец! Это поступок – вот так раздеться. Трусики у него короткие, отечественные, новые.

– Купайся! – крикнул из воды.

– Купальник забыла.

Не забыла, а не взяла. Закатав брюки, ступила на волнистый песочек дна. В теплом мелководье резвились мальки, бежали солнечные блики.

– Мягкая вода.

– Ногами почувствовала?

– Ласковая, живая.

Пока он плавал, я поднялась по склону. Россыпи земляники, черника на кустиках. Шмель звенит. Душа моя, ты вернулась? Зеленый поворот в лесную чащу. Почему так волнуют изгибы дороги?

– Купайся, – смеялся Март. – Я отвернусь!

– Да, да.

Шуточки, шуточки.

Одевшись, он достал из рюкзака белую капитанскую фуражку с золотым позументом, и в ней показался еще бывалее, и, вместе, моложе и озорнее.

– Пошли?

– Пошли.

– Тут недалеко, четыре километра.

На поясе его висел фотоаппарат, за плечами набитый рюкзак.

Зеленый поворот остался позади справа, Март взял левее, к набитой желтой колее, по которой могла бы, да не захотела ехать машина. Подъём начался сразу, вверх, вверх, вверх на вершину бугра, затем спуск вниз, вниз, вниз в низинку с топкой лужей и снова вверх, вверх, вверх и вниз, вниз, вниз, бугор за бугром по желтой дороге. По обе стороны стоял освещенный утренним солнцем сосновый лес, чистый, строевой, как принято говорить, оттеснённый вширь на несколько метров, и больше ничего не было видно ни впереди, ни за спиной, лишь холмы да светлая дорога. Вверх, вверх, вверх… вниз, вниз, вниз.

– Моренная гряда, – усмехнулась я-геолог.

– Разве здесь было море?

– Морена – не марина. Это ледниковые отложения.

Вверх, вверх – вниз, вниз.

Вопреки опасениям, колесики вертелись исправно, но лишь на твердых суглинках, стоило же встретиться прослою песка, как они умирали, и сумка превращалась в груз, оставлявший на поверхности кривые борозды.

– Для паркета сумка, – съязвил спутник.

– Не говори. А ведь был выбор.

– Стой! Обернись, – фотоаппарат смотрел на меня. – Вот, хорошо.

На очередном песочном подъеме Март, сам похожий на муравья под прямым современным рюкзаком, дернул сумку к себе.

– Давай я потащу.

– Тогда вместе.

Надежно с ним.

Холмы моренной возвышенности занимают пространство на Русской платформе между зелеными равнинами средней полосы и озерной голубизной северóв. Это память о леднике. Миллионы лет назад тяжкая ледяная толща, нарастая на поверхности Скандинавского щита, вмерзая в себя гранитные глыбы и плавясь от собственной мощи, медленно расползалась к югу. Оглушительные трещины разрывали ее, в круглые валуны, в крошку, в суглинки-пески перетирались граниты внутри этой давильни. И неужели это великолепие свершалось перед пустым залом? Были глаза. Мудрый светловолосый народ отступал вместе с ледником. С потеплением, когда ледяной панцирь растаял и горы мусора легли цепью холмов, люди вернулись, прекрасный сильный возвышенный народ, его священные послания – руны – нам, потомкам, на валунах – по-русски! – мы недавно открыли для чтения.

Вверх, вверх, вниз, вниз. Крепок хвойный воздух! А комарья, слепней! Так и бьют, так и жалят сквозь майку, чуть остановишься.

Между тем, солнышко поднялось к полудню. Жар донимает, пот выступает. Второй час пути, однако. Идем, идем. Четыре километра?

«Не подавай виду».

Теперь на вершинках, через три на четвертой, я стала отдыхать.

– Постоим?

– Давай.

Предлагала я, женщина, которой ой-ой-ой! как тяжко с сумкой на колесах! Он хватался за сигареты.

– Кха-кха.

Зачем они губят, мужчины, свое здоровье?

Вверх, вверх, вверх, вниз, вниз, вниз… Сколько горбатых километров? Лес-то где? Что-то происходит… Молчи. Вверх, вверх, вверх.

– Отдохнём?

– Пожалуй.

Вперёд, вперёд. Укатали Сивку крутые горки. Одна вершина, другая, третья, четвертая.

– Отдохнём?

– Давай. Кха-кха..

А ягод! Земляники – полные пригоршни. Давно не собирала! И редкие бутылки.

– Это охотники бросают, не местные.

– Пошли?

– Вперед.

Идем, идем. После одного из перекуров я привычно направилась под уклон.

– Эй, геолог! Обратно повернула?

– Разве?

Впереди, позади холмы и холмы под желтой дорогой, лишь след от сумки указал ошибку. А как явственно тянуло туда, туда! Не к тому ли зелёному повороту? По солнцу же я и определяться не стала, горе-геолог! Так. Солнце на юго-юго-востоке, в правую щёку, идем на северо-восток.

Уф. Вверх, вниз, песочек, суглинок. Солнце, солнце, солнце. Зеленая ветка от комаров. К землянике уже лень нагибаться. Ни голода, ни жажды, ни нужд – ясно, что открылась «запаска», второе дыхание. Вот. А если бы не утренние разминки да восточные занятия?

– Пошли?

– Вперед.

Соразмерный, ладный, с мальчишеской «капитанкой» над бровями.

– Устала?

– Я за этим ехала.

À la guerre comme à la guerre, на войне как на войне. Трудись, душа, трудись.

– Это последний подъём.

Да, как же! Гряда неумолима. Вверх, вниз. Март заметался. Или давно понял? Конечно, понял. Не думать, не ослабляться, кончится и эта заморочка. Испытание есть испытание, оно безлично. Неожиданный шум мотора за спиной озарил надеждой – попутка!

Ага, разбежалась.

– Мы на участок, на участок.

Им так хорошо сидеть, двум дамочкам и мужичку, так уютно в плюшевой тесноте, при чем тут потные туристы?

…В настоящих же, геологических, конных маршрутах случается такое.

Чуть замечтаешься в удобном седле, как попадаешь в страшный сон: карта и местность враждебны друг к другу: вместо горы – ручей, вместо болота – гора, всё чуже, хищно, ужас вползает в душу – где я?! Или такое: всё сходится до мелочей, всё, кроме зимника, где намечена ночевка. Уже наливаются яркостью ночные звёзды, взнесенные вершины темны и бесстрастны, а отряд, ведя коней в поводу, все хлюпает и хлюпает в ледяной каше, спускаясь с перевала. Поди знай, что на прошлой неделе пастухи перетащили сруб за соседний выступ – чтó им мелкомасштабная карта!

Главное, не стоять, идти, отрешенно, без жалости, сама ходьба – и цель, и спасение. Такова дорога. Путь.

Сейчас этот мрак свалился на Марта.

– Пошли?

– Вперед.

Песок-песочек.

– Давай помогу.

– Давай.

Вверх, вниз, вверх.

– Это последний подъём. Уже близко.

Мечется, жалеет меня, теряет силу. Ух, каково ему! А голос ровный.

Вторая машина. Я не подошла, пусть спрашивает наедине. Водитель описал рукой полукруг на юго-запад, в обратную сторону.

Итак, направо к озеру и деревне, оттуда еще пол-столько к дому Юрса.

– Это последний подъем.

– Седьмой раз слышу!

Грустно сказать, деревня: серые брошенные избы, одинокая курица. Вот поздоровались со старушкой на сером крылечке. За восемьдесят, бодренькая. Название деревни сообщили Юрсу, пусть мчится на выручку. И в полном изнеможении повалились на прибрежные мостки. Уф.

Тело не верило в окончание безумных напрягов. Пришлось сознательно расслаблять руки-ноги, набирать силу в солнечное сплетение. Плеск-плеск – плескались о столбики мелкие волны, стрш-стрш – ширяли на стеклянных крыльях сухие хищные стрекозы. И бежала, бежала в глазах светлота воды.

Юрс-спаситель уже спешил навстречу. Какой-то он?

– Давай-ка разгрузим твою сумку, – обстоятельно распорядился Март. – Теперь нас трое.

Продукты-угощения в один пакет, тряпки-обувь в другой. Сумка опустела, зато вся тяжесть набилась в пакеты.

– Брось тряпки, бери продукты.

Я расширила глаза.

– Ты что?!! – усмехнулась горделиво. – Я женщина. Скорее продукты брошу, чем тряпки.

– О!

Шуточки, шуточки.

– А-а-ууу! – кричал Март

– О-о, о-о, о-о! – слышалось из леса.

Наконец, свершилось. Из зарослей вышел Юрс – полуседой бородатый Робинзон в очках. Высокий, худой, интеллигентный. Поэт.

– Ты куда забрёл?!

Друзья обнялись.

И я обняла его. На ты так на ты, к тому же у меня под майкой был надет дорогой французский бюстик, упруго покоивший грудь. Этими холмиками я и коснулась его груди, чтобы тончайший поэт ощутил мое присутствие. Никакой любви, одно коварство. И он успокоился в самом себе, положил ушки, а то «рвётся какая-то» …

Втроём стали ломиться сквозь прибрежные заросли, мшистые стволы, кочки, топкости. Пустую сумку за боковую ручку теперь тащил Юрс и радовался, радовался тому, что в первые неловкие минуты может быть гостеприимным, щедрым, одаривать морем ягод, красно-синие россыпи которых густо устилали обочины и выше по скатам.

– Берите горстями, ешьте, здесь много, самый сезон, – вот только нагибался за ягодой он один, гостей не привлекало уже ничего.

И снова бугры и топи, порубки красной осины по склонам, сплошные порубки, не выборочные, как раньше. Держаться… Я снова напрягалась. После отдыха меня охватила неодолимая лень, к тому же вся поклажа из сумки теперь оттягивала и пребольно резала пальцы ушками пакетов, свернувшимися в острые нитки. Воистину, заключительный бросок оказывался тернием всего пути.

– Последний подъём, – произнес Юрс перед очень крутым холмом, на который взбиралась дорога.

Как все напряжены!

Наконец, поднялись. Все.

На участке, лицом друг к другу стояли два деревянных дома с не-деревенски широкими окнами; кривоватая стежка в тридцать шагов, едва заметная в лиловой, в рост человека, траве иван-чая, соединяла оба крыльца. Поодаль виднелись дощатые постройки, ульи, поленница. Справа, с южной стороны, обжитый дворик обрамлялся отступившими деревьями, за которыми царил серьезный северный лес с вековым укладом, охотничьими угодьями, тот самый великий сказочный дремучий лес, какие по-прежнему шумят далеко от Москвы, мнящей себя главой всего что ни есть на Руси. С севера площадку обрезáл крутой обрыв к воде, закрытой верхушками деревьев, растущих снизу близ берега, поверх них синела основная часть озера.

И далеко округ теснились холмы.

Неужели пришли?

В первую очередь я грохнула на стол продукты. Уф. Потирая пальцы, огляделась. Дом был просторен, обставлен, обжит. Сени, кухня, горница, кабинет и объединяющая русская печь посередине занимали его пространство. Широкий стол у окна, телевизор, компьютер, холодильник, под потолком опрятная толковая проводка – умно, безопасно, по-мужски.

– Где поставить палатку? – уже хлопотал во дворе Март.

А я в сопровождении Юрса отправилась на постой.

Мы вошли в такой же, на широкую ногу, деревянный дом, разделенный на прихожую, гостиную, помывочную, парную. Повсюду лежали пучки сухих трав, сборники стихов, краевой географический атлас, в углу на лавке пестрела стопка одеял. На узком подоконнике скромным подношением красовался в бутылке полевой лиловый цветок. Спасибо, он очень любезен, наш поэт. И запах, запах травы, запах дерева, лучший из запахов! Можно представить съезд гостей и пиры за длинным столом после парилки с березовыми вениками, связанные охапки которых висели на стенах!

Русские не только моются, но и хвощются, – докладывал пославшим его Андрей Первозванный.

– Располагайся, будь как дома, – и закрыл за собою дверь.

…И вот я здесь, – глубоко переведя дух, провела ладонью по обструганной стене, – и буду здесь три неведомых дня.

Вода в бочке была холодна до озноба, в озере не в пример теплее.

С продуктами уже разобрались, на столе красовались все мои припасы.

– Котлеты разогреть? Юрс, открой бутылку французского.

И когда чокнулись «со знакомством», чокнулись «с приездом», стали разговаривать, смеяться, открылись-расположились друг к другу, вот тогда моя выдержка на тех буграх осветилась по-новому. Простых путей не бывает, внутреннее обеспечение доказывается постоянно. Я сидела на равных за щедрым столом, одетая в «тряпки», в бирюзовую блузку, светлую юбку с кружевами-оборками, с пестрой повязкой на светлой волне волос. Яркие наряды – моя благодарность жизни.

Все получилось. И угощение понравилось, в особенности, тучные мясные котлеты.

– Из готового фарша лепила?

– Обижаешь, – ну и шуточки у него. – Круг говядины, круг свинины, лук, соль, перец. Что ли не слышно?

– Классные котлеты.

Кое-чему за жизнь научиться можно.

Белый котик тянулся лапками, заглядывал в тарелки.

Не только французское сухое, но и другие бутылки, «бальзам», по уверениям Марта, на крещенской воде, настойки на травах в цветных склянках украшали стол. Я качнула головой: ни-ни, ни капли сверху, пусть каждый миг до самого отъезда будет со мною, в ясности и благоговении.

Как хорошо можно жить!

И как нелегко осмелиться!

– Почитай стихи, Юрс.

Он читал на память и с листков. Удивительно слушать поэта! Вершение духа, зеленый простор, и тут же компьютер, принтер, все сплелось и спелось. Одни листки были свежие, другие потрепанные, еще с пишущей машинки.

– Мне нравится, Юрс.

– Составляю новый сборник.

– Удачи. Почитай еще.

И снова читал. Еще и еще. Утонченный поэтичный Робинзон. Мой ровесник.

– Хочу спросить, Юрс…– мысли туманились, – стихотворение… оно зарождается из одной любимой строки? И равняется на нее? как оно приходит?

– По-разному бывает. Хороший вопрос. Выпьем за литературу.

Они разливали и пили «бальзам».

– Как твоя фамилия? – вдруг спросил Юрс.

Благость минуты рухнула в один миг. Сказала. Они переглянулись.

– Знаменитая.

– Тезки. И я под псевдонимом. На сайте тоже.

– У нас в БПП? О чем ты пишешь?

Я метнулась в сени за припрятанным подарком.

– Вот, – протянула две чистенькие подписанные книги.

– О, Бакунин? спасибо. Давно интересовал меня. А эта современная? «Крепитесь. други!». Ну-ка, ну-ка…– открыв посередине, по-редакторски впился глазами, – слог хорош, язык чистый. Почитаем, почитаем, – было видно, что он и в самом деле рад новому чтению.

Они наливали и пили. Дым стоял коромыслом.

Юрс становился неспокойным. Оттого ли, что, застигнутый врасплох, он, изящный, даже изысканный, досадовал на «лесной» вид и холостяцкое житье-бытье, или чуял утаенное – возраст!, а хотелось знать обо мне все и сразу, то ли не прощал нахального вторжения – в кои веки приезд друга! Причин множество, душа человека потемки, а уж поэта…

– Кто из общих знакомых тебя знает?

Допрос, однако.

Я собралась.

– Грос знает, пол-Москвы знает. А в Литинституте все знали как самую красивую женщину на курсе.

– Верю, – миролюбиво кивнул Март, отчего голова его качнулась на грудь. – Покажи фотку.

Показала.

– Да, – усмехнулся Юрс. – Ажно больно смотреть.

«Ажно» … собирает словечки.

Они наливали и пили. Вдруг очки его сверкнули.

– Кáк Литинститут! – вскричал резко. – Ты же говорила, что геолог?

И торжествующе выпрямился. Пряди волос упали на прекрасный лоб.

– Эва! – ответила на ажно. – Когда это было! Сразу после школы, романтика костров и походов. А в Литературном… у меня уже семья была, сыночек, доченька-малышка, самая мешалка.

– Так у тебя два института?

– Ну и что?

– …а я и один не закончил, – он пьяно понурился.

С улыбкой нежности я держала оборону. Слабó поймать меня на слове! И почему нужно ковырять до крови? Исповедь им подавай, полную родословную. Ну, бухни я правду-матку, они же отшатнутся! Не готова и я. Под цепенящим оком «возраста» любая женщина… да и мужчина тоже. Работай, душа, работай.

Собеседники молча курили. Выплеснувшись, Юрс стих, смирился, сидел, покачиваясь, брови его подрагивали.

Вечерело. В просторных окнах дома напротив отразился цветной слоистый закат. Хорошо сидеть за таким столом, смотреть на холмы, на лиловые травы, на туго натянутую двухместную палатку. Захотелось петь. Запела. Поступок!

Окрасился месяц багрянцем,

Где волны бушуют у скал.

Поедем, красотка, кататься,

Давно я тебя поджидал.

Они подхватывали повторы, и втроём допели песню до её мстительного конца. Почему в русских песнях столь сладостна гибель? Жизнь, смерть… все сплелось и спелось.

У себя в бане я села в восточную позу. Взлет, растворение. Что принес день? О, день – сокровище.

После мягкого успокоительного массажа постелила на деревянной лавке лицом к закату. Он почти угас, лишь тонкая полоска рдела вдали над холмами, а выше, выше меркли серо-жемчужные облачка, сбежавшиеся к вечеру, и гасли, отдаляясь к темной синеве.

Новые люди, новый воздух… а мысли? Мысли прежние, телефонные.

6 июля

– Ну-ка, ну-ка, какие здесь утра? – босиком я вышла на терраску.

Светало. Пухлым белым одеялом было укрыто все вокруг: и высокие травы, и вчерашние тропинка, поленница, ульи, в густом тумане будто в молоке утонуло озеро, дальние холмы, редкие верхушки, смутные очертания дома напротив. В высоте, в расходящейся дымке сквозило и чуть розовело небо.

– Сыровато, – плечи вздрогнули сами, – Через часок, – и вернулась в сухое тепло дома.

Ах, как заиграло все через час! Солнечные лучи заливали окна и крыльцо, на седой стене иван-чая сверкали, словно драгоценности, росные капли, из-под обрыва дымились и рассеивались также росные облака, а вдали, там за вершинами дерев синел-синевой озерный простор.

За одним этим стоило ехать!

От крепкого утреннего массажа, от холодной воды по-молодому загорелось тело. Никакой косметики, в лесу так в лесу, лишь три цветка лилового клевера в волосы под синюю ленту.

Как прекрасно можно жить!

Юрс уже стоял на освещенном пороге, а я подходила по мокрой тропке, размахивая руками, с улыбкой подвывая октавами.

Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос;

Ложе покинул тогда и возлюбленный сын Одиссеев;

Платье надев, изощренный свой меч на плечо он повесил;

После, подошвы красивые к светлым ногам привязавши,

Вышел из спальни, лицом лучезарному богу подобный.

Образ его несказанной красой озарила Афина,

Так что дивилися люди, его подходящего видя.

Старцы пред ним раздалися, и сел он на месте отцовом.

– Гомер, – улыбнулся Юрс. – Как спалось?

– Отлично, – и подпрыгнула для убедительности. Он улыбнулся. – А скажи, Юрс, ведь тут мелкая неточность, как на твой взгляд?

Платье надев, изощренный свой меч на плечо он повесил;

После, подошвы красивые к светлым ногам привязавши…

– Сначала подошвы к ногам, потом меч на плечо. А? – счастье стихов и радость переполняли меня.

Он рассмеялся.

– Давай чай пить, редактор. К сожалению, не из самовара.

Да, чайник был электрический, зато вода… вкусная-превкусная.

– Из озера беру. Из колодца она другая, пенится почему-то.

– Из озера…– я умилилась, – неужели остались такие места?

Солнечный свет лежал на столе, мерцал в воздухе, поджигал стаканчики и чашки. Как умно стоят дома: утром – приветствие восхода, вечером после бани – роскошное прощание заката.

– Если в комнате солнце, ты не один, – моя давняя мысль.

Легкая смена мелькнула в его лице, глаза будто дрогнули. Осторожнее с поэтами!

Из своей палатки выбрался Март, тихий, утренний. Увидел клевер под синей лентой, нацелился фотоаппаратом.

– Смотри на меня. Вот, хорошо.

«Что он нашел? после той фотографии».

Мужчины деловито разлили по рюмкам.

– По маленькой. Неужели не пригубишь?

– Ни-ни.

Юрс поставил перед Мартом миску щей, сваренных из трав.

– Он – здешний леший, – поведал Март. – Все травы знает. Даже сборник стихов сопроводил «Пособием травника».

– Самый ранний сборник, – отмахнулся Юрс. – Не слушай его.

Март хлебал деревянной ложкой. Он был голоден. Такой же ложкой я с осторожностью черпанула из его миски.

– Давай из одной, – подался он. – Дома с сыном всегда из одной едим.

– Вкусно. И будто кислые, и будто мясные. Из каких трав, Юрс?

– Из разных.

Ещё ложка и мы словно породнились. Какие мужики! Как просто, надежно с ними!

Вообще-то, хотелось привычной утренней каши. Сгущенка была с собой, однако, ни овсянки, ни риса не нашлось, да и масла тоже, поэтому, и по-другому, решили прогуляться в магазин за те самые четыре километра лесом. Идти, так идти. В опасении змей Юрс-лесник натянул сапоги, и мы отправились.

И едва отошли, как увидели домик за деревьями и кустами, крепенький, с крыльцом и сарайчиком. На чисто выкошенном дворике тяжело поблескивала железная станина, похожая на массивный заводской станок.

– О, да мы здесь не одни!

– Дом Ромы. Приезжает на выходные.

Второй соседкой оказалась избушка у самого леса, с задернутыми занавесками, серая, заросшая выше крыши.

– Закрыта-заколочена и неизвестно чья. Приезжай и живи.

– Хоть бы картошку посадили.

Дальше начался тот самый лес.

Зеленый сумрак деревьев, пронизанный дымными струнами солнца, яркий куст, облитый лучом посреди поляны, серый мох на стволах, заросли темного папоротника, прохладное касание листьев орешника вдоль дороги. Преобладали сосны и ели, высокие, стройные, но встречались березы, и осины сизо-ствольные переливались зелеными огоньками. Каково-то здесь осенью, в багрец и золото! А мох! Упасть на его ковер и смотреть, вбирать непостижимое покачивание вершин в голубизне. Многожды за жизнь мечталось об этом, и каждый раз не хватало времени. Не хватает и сейчас.

Чем мы заняты?

Привычной летящей походкой Юрс шел по лесной дороге. Он был у себя, в своих владениях.

– Лес – все мое добро, – говорил с невольной улыбкой, обводя руками. – Дышите, дышите полной грудью. Несказанная живая красота. Тишина, ажно звенит, даже птиц не слыхать, а на той неделе гром гремел, лес шумел под грозою, а мне слышались хоралы и фуги Баха. Уверен: Иоганн Себастьяныч слушал свои дубравы, – он оборвал, избегая пышностей, и добавил для концовки. – А русская музыка вся созвучна лесным голосам.

И, словно откликаясь, со стороны березы вскрикнули звуки флейты.

– Иволга. Вон-вон, желтенькая, видишь? Флю-тиу-лиу, – просвистел красиво и точно, – фитиу-лиу.

– А-ах! – восхитилась я, – еще разок. Ну, пожалуйста. Дивно! А еще кем можешь?

– Рябчика подманиваю, – и тонкий свист закончился трелью.

– Ты охотник, что ли?

Он дернул плечом.

– Баловался, стыдно вспомнить. Моя охота – свобода и вся природная красота.

Две плоские колеи, оживленные травяными срединными островками, бежали под сенью леса по всхолмленной поверхности, вверх – вниз, вверх – вниз, но мельче, мягче вчерашних. Внизу за кустами, словно предвестие любви, просвечивало озеро. Россыпи земляники вдоль дороги вновь соблазнили отдохнувших москвичей, мы накинулись, как дети, и ту, и эту, и другую, самую сладкую. А дух! Набрать горсть и вдохнуть, закрыв глаза… в памяти так и встанет.

– Берите, берите, ешьте вволю. Грибочки оставим на обратный путь.

Я шагнула вбок, утопая в мягком темно-зеленом мху среди сосновых шишек.

– Прогуляться, как в тайге.

–Поваляйся.

– Неловко.

– А я люблю. Бывало, лежишь как на перине и смотришь, вершины качаются, качаются.

– О?

– На «обходах», я же лесник. От земли силушка сама идет. Не жилось мне на одном месте.

– Везде побывал? – я и сама не на стуле просидела.

– Где леса стоят, с каждым пнем знаком. Так и прожил, вольный, как птица, без движимого и недвижимого.

Легко и беззаботно звучали его слова, как легко и беззаботно шел он по лесной тропе среди сосен-великанов, как ходил теми «обходами» с утра до вечера, поэт, мудрец, человек высокого строя, но ничего не укрылось за их легкостью, ни единой нотки: тяжкая десница общества на одной чаше и вызов личности, отстаивающей себя на поле духа покачивались на его весах.

– Так у тебя два высших образования? – вспомнил вдруг с видом недовольного кота.

Ревнивец. Отрешен, как инок, а, поди ж ты, укололся. Воистину, настроение его скачет, как та дорога!

– Тебя пора убивать, – продолжал. – Слишком много знаешь.

Не ты первый, подумала я. И высказала то, в чем уверилась давным-давно, произнесла занудно и твердо, по-преподавательски.

– Вся фишка – в слове «высшее». А по сути, курс обучения в условиях, допустим, пяти лет, есть пятьдесят учебников, заученных в спешке за одну ночь, соответственно, пятьдесят экзаменов, сданных хотя бы на тройку, и диплом, чтобы допустили к работе. Отсюда, на выходе в голове иного молодого специалиста покоится коробочка сжатых сведений, весьма слабо соответствующих многообразию мира даже в пределах избранного поля деятельности. И, то-есть, видимость знания.

– Но Литературный?

– Юрс! Писать не научишь. Единственно, в бурлении созвучной среды привыкаешь к «священному ужасу» в своей душе, к мурашкам замысла. Вам не страшно писать прозу?

Мы спускались в низинку.

По мелким колеям, густо усеянным чистой желтой хвоей, не ходили, казалось, никакие машины, и лишь в топкостях между буграми сохранялись не первой свежести следы колес.

– Редкие гости. Кто да кто?

– Роман наезжает, – ответил рассеянно, – и друзья, когда им тяжко в городе.

Да уж, стол в бане предлинный. И веников хватит, чего-чего.

– Сдается мне, ты лукавишь, – завелся снова по-вчерашнему колко. – Признайся. Десять лет учебы… что-то не верится.

«Уф… Бывают ли поэты с крепкими нервами?»

– Ну, да, да, ты прав, кое-что есть, угадал, – я рассмеялась. – Именно, шансы, те, что берешь сама. В геологии это ничем не стиснутый день, весь твой с самого рассвета, дальние края, дипломная практика среди вулканов Камчатки. В Литературном – нравственная высота преподавателей, если повезет. Мне повезло. И вслушивание в строй языка: наречия, предлоги, частицы… я и поныне тащусь от них.

Он фыркнул на тащусь, но промолчал, худой, трепетный. Нет-нет, я не дам себя сбить, выстою в который раз! но как с ним сложно! А со мною легко?

– Кстати, Юрс, послушай сказочку, как раз к месту. «Отдали Иванушку учиться на разные языки к одному мудрецу аль тоже знающему человеку, чтоб по-всячески знал: птица ли запоет, лошадь ли заржет, овца ли заблеет, ну, словом, чтобы все знал». Как тебе такое?

Поэт улыбнулся.

– Согласен.

То-то. Что за воздух в лесу, что за легкость! и понимание с полуслова. Я запела. Стеснения не было.

Ой, ты, степь широкая, 

Степь раздольная, 

Ой, ты Волга-матушка, 

Волга-вольная.

Любимая песня. Зачин, простор свободных а-а-а, о-о-о с утиханием в конце, далеко-далеко!

Ой, да не степной орел

Подымается,

Ой, да то раздольный казак

Разгуляется.

Степи знойные, ковыльные-полынные, верхом во весь опор, ветер ушах – было, было! Напитать глаза красотой…

Ой, да не летай ты, орел, 

Низко ко земле, 

Ой, да не гуляй, казак, 

Близко к берегу!

О чем песня? Не утонул бы захмелевший казак? Еще чего! Степь, орел, сама Вселенная в душе восхищенного казака. И величественная тень Смерти…

– Записать бы тебя, – негромко отозвался Март, мудро промолчавший всю «говорильню». – У меня задание «Русь вечно-сущая», подъеду к тебе. Разрешишь?

Сердце таяло. Радостно с ним. Какие мужики!

– Русланову не перепоешь, – вздохнула с улыбкой.

– При чем тут, – возразил невозмутимо. – Мы тоже не промах.

С тропинки, бегущей по самой бровке, просматривался сверху вниз весь склон, крутой, быстро падающий влево, странновато было видеть на его крутизне пряморастущие под острым углом деревья – как держатся? Озеро было скрыто листвой, но в самом низу, у подошвы, оно таинственно просвечивало сквозь чащу, и это свечение волновало, словно очарование любви, как и повороты лесной дороги, и молчаливое стояние векового леса.

Одну за другой Март попадал сосновыми шишками в нарост застывшей смолы на сосне в десяти шагах.

– Ну-ка я.

После трех на четвертый вдруг попали вместе.

– Ура! Это живица, Юрс?

– Живица. Гащивал я у смолокуров. Слыхала о таких?

– Мало.

– Отменные мужики. А язык! Признаться, не для дам.

Мы спускались в очередную низинку. Следуя мыслям на нескольких уровнях сразу, он задумчиво проговорил, обходя запекшуюся лужу.

– Среда скоро обтесывает. Даже в Нижнем буфете.

И посмеиваясь, наклоняясь за ягодой – семь спелых на одном кустике! покусывая горькие иглы соснового подроста, мы заговорили о завсегдатаях Нижнего буфета в Доме литераторов, о сложившейся там субкультуре выпивающих писателей, «гениев и классиков», с их многолетними счетами между собой – кто угощает, кто зажимает. Юрс выпивал со многими, Я помнила двух-трех.

– Ты видела книжку Гроса (Леонида Сергеева) «Небожители подвала» обо всех, с кем он пил?

– Нет еще. Что в ней?

– Десятки имен! Всех описал, кого по-божески, кого… не дай Бог!

Наверняка, сам Юрс не пропущен.

– В книгу Гиннеса не попал?

– К сожалению, – он засмеялся.

– Лет через сто ей цены не будет. Как думаешь, что им двигало?

– Вдохновение, что еще. Оно заказывает, не увернешься.

Они остановились. Поперек дороги у промоины во весь свой рост лежала пышная красавица-береза, упавшая день-два назад, листва ее, душистая свежая, еще не осознала своей беды.

Обходить пришлось по колено во мху.

– Запустили лес, никому не нужен, – ворчал лесник. – Древостой не пилят, что упало – гниет, валежник в три слоя… Им нефть нужна, а лес… растет и ладно. Грешно видеть в нем одну древесину!

Упавших, замшелых деревьев валялось и впрямь немало, и поперек дороги тоже, распиленные, растащенные в стороны, будто на таежной тропке.

– Не паркет. Сумочки твоей не хватает, – прикалывался Март.

Желтая дорога не отпускала его. Она пролегала где-то справа, за сосняком, дорога жесткого испытания. А вот и зеленый поворот, милая полянка с песчаным просветом в камышах.

Лес кончился внезапно, и сразу попали в другой мир. Хлынули свет и зной, распахнулись дали, зеленые холмы, вереницы пухлых белых облаков, напоенных теплом. И серебряная стрела сотовой связи, устремленная в голубизну прямо с луговых цветов.

К одноэтажному желтенькому магазину у шоссе спешили, как в желанную прохладу. Чистота, набор продуктов – все как у людей, как нынче в любой глубинке, где уже не встретишь слипшуюся карамель, вонь мыла и селедки. Необычна лишь сердечность встречи. Юрса здесь любили. Заодно приветили Марта и меня. Мужички выпили шампанского, чего-то еще, Я перебежала к остановке автобуса на той стороне. 11.30. Послезавтра. На обочине стоял табурет, на нем стеклянные банки с земляникой и березовые веники, личный доход подростка-сыночка Таси, хозяйки магазина.

– Вот где я ждал вчера, мы видели, как свернула ваша машина, – показал Юрс на крыльцо.

Ждал! Почему же Март согласился на такси, потерял деньги, сдавая билеты? Из уважения? «Там разберемся».

Я посмотрела на Марта.

– Напрасно ты купила обратный билет, – уклонился он, – погорячилась, скажи прямо.

– Кто мог знать, как все будет. Четыре дня – немало.

Тася с улыбкой смотрела на нас. Невысокая, светловолосая, она была сдержана и приветлива.

– Приезжай осенью по-знакомому, – наши вчерашние злоключения были уже известны.

– Я тебе книжку привезу. Про нас, женщин, наши истории.

– Почитаем.

От нее веяло спокойной уверенной силой.

Тут же крутилась пьяненькая моложавая бабенка в розовой блузке, красных брюках, чистая, ухоженная. Валя. И хвасталась, хвасталась безугомону.

– Я заработала и купила два дома, машину, участок, у меня двойная пенсия, муж служит, сын при деле. Вот я какая! Всего достигла!

Невозможно было не согласиться. Все условия, предлагаемые обществом для счастья, были выполнены. И это стоило ей неусыпных трудов. Все верно. Отчего ж так егозлива? Почему доказывает?

На обратном пути присели отдохнуть в обетованном уголке.

Была самая вершина летнего дня. Великий свет стоял в мире. Замерли сосны, в недвижную влагу озера смотрелись облака, до последней камышинки отражался заросший, весь в хвойных верхушках, берег напротив, с белыми нитками сухих стволов.

Ты ощущаешь мир вокруг тебя?

Иначе мир теряет смысл.

Д.Х.

Разулись, расслабились.

– Купайся!

– Сам купайся.

Он и искупался, соразмерный, ладный, с плоским животом хорошего мужчины. Как же его жена любила своего складненького, своего уважительного! И тельняшечка при нём.

А он с шельмовской улыбкой чуть не спихнул меня в воду.

– Купайся! Мы закроем глаза, отвернемся.

Размечтался. Да, я лелею свою плоть, единственное земное имение, но у меня уже внуки! Или запамятовал?

Родниковое мерцание струилось от водной глади, хотелось оцепенеть и рассеяться в воздухе. Ни один лист не дрожал, все замерло, лишь вокруг Юрса кружились бабочки-махаоны, опускались на голову, плечи, по две, по три, раскрывали и закрывали шоколадные крылья. Знаки, благословения.

– Отсюда, отсюда, – приседал фотило.

Касаясь плечами, я и Юрс сидели рядышком под сосной, трава приятно ласкала подошвы. «Кореша. Иль я не женщина?» – и ласково опустила руку на его плечи.

– Вот, хорошо. Отличный кадр.

…Вдруг я поняла. Если в прошлом году Юрс привез или встречал друга на крыльце магазина, и они также выпили на радостях, еще и еще, то попробуй-ка Март запомнить дорогу! И задачи не ставилось! Как ни крути, вина моя: όн был ведущим, при чем тут какая-то машина? И потерянные им деньги тоже на мне, а чужие деньги – не хухры-мухры, свои отдать.

Обратную дорогу под зеленой сенью леса прошагали как бы заново. И видели иное. Бои здесь, на западной границе, шли смертные. Обветшалые окопы, ходы. Таким же летним днем их рыли молоденькие мальчики в своих единственных, непрожитых жизнях. А сейчас из тех ям спокойно стоят зрелые сосны. Безумие страха, алчбы, гордыни – как еще понимать войну? Недаром в Космосе чешут затылок, теряясь в догадках: «Разумные? Неразумные?».

Я знаю, никакой моей вины

В том, что другие не пришли с войны,

В том, что они – кто старше, кто моложе

Остались там, и не о том же речь,

Что я их мог, но не сумел сберечь,

Речь не о том, но все же, все же, все же…

После пяти строк-отмазок единственная строка – совесть. Она и перевешивает.

– Твардовский, – глухо отозвался Юрс, не оборачиваясь, – Я его встречал.

Я тоже помнила его. По редакции «Нового мира», когда он проходил узкими коридорами, а я получала в окошечке уж-жасно обидные отзывы на свои ранние рассказы. А Шолохов, кстати сказать, вообще был частым гостем в Литинституте, я имела честь стоять с гением на одной половичке. Да как поделишься? Они мигом вычислят мою «вечность».

Мужчины шли молча. Для них война не кончается, не зря тельняшка, не зря защитная одежда, сапоги.

Зато маслята, маслята, средненькие, совсем юные, «не наши ли дожди досягнули сюда?», глядели с обочин из-под молодого ельничка. Непросто выковыривать их из ссохшейся подстилки.

– Клади, клади поклоны, грибы их любят, – приговаривал Юрс.

Вот и серая избушка.

– Как яблоки созреют, кабаны здесь клыками роют, самое для них угощение. Лиса забегала, смотрела на меня. Хорь кота пугает.

– Серьезные земляки.

Дома мужички тотчас разлили по рюмкам, я – чаю, чаю с дороги. С конфетами, печеньем, здешними пряниками, неделю готова жить на конфетах и пряниках. Слов нет, я стряпуха изрядная, но неделю на пряниках – запросто!

Приятно посидеть за одним столом, да обкурили же, как пчелу! Что они делают со своим здоровьем?

– Хоть отдышаться на крылечке.

– Постой. Покажу свои работы, – Март пересел к компьютеру, спокойный, сосредоточенный, как ни в чем не бывало. Как они справляются с хмелем?

Это были отчетные снимки его ульяновской командировки, повесть о людях дела для журнала «Люди дела»: сильное хозяйство, молочная ферма, распаханные под горизонт поля.

– Вот директор, гляди, настоящий хозяин! Всего двести пятьдесят человек у него, а размах на тысячу! Сейчас в замы ушел, передал сыну. Что за земля! чернозем! гляди, гляди.

В самом деле, вспаханная полоса ярко чернела на всходах.

– Полезно работаешь. Хоть на людей посмотреть.

– Он еще и статьи пишет, – похвалился Юрс.

– С твоей помощью.

– Неважно.

– Дай почитать.

– Потом. Сейчас в движении покажу, со звуком.

Но в движении не удалось, как не кликали. Его очки остались в палатке, я предложила свои, из сумки. Ну, совсем породнились! Счастье смеялось в сердце.

– Вот, хорошо. Нет, не открывается.

– Памяти мало, ноутбуки малосильные. В Москве досмотрим. Неси статью.

Они вернулись за стол, а я уселась на крыльце.

На листе А3 между картинками струились тесные абзацы. Они подхватывали и мчали, меняя настрой и скорость, как бывает, когда несешься в машине мимо березовой рощи, а она, светлая, многоликая, кружит и танцует.

– Прекрасно написано.

С этими словами я шагнула через порог. Март чистил грибы. Вымыл руки. Оказался напротив меня, складный, собранный. И вдруг мы обнялись, крепко, доверчиво, мое мгновение было первым, он отвечал. Холмики прильнули к его груди, тела слились, световые волны смешались, нас качнуло, унесло. Ни-ни, ничего такого, но руки мужчины скользнули с моей талии к бедрам, а я томно качнула ими, лебедино выгнув руки.

– Смотри, смотри в объектив! – закричал Юрс, снимая на «мыльницу».

– Еще и смотреть надо?

Все задохнулись от смеха.

– Еще раз, – сказал Юрс. – Вспышки не было.

– Это он для меня, – шепнул Март и опять крепко и нежно обнял меня. – Смотри, смотри на него.

Рассмеялись.

О, счастье, как ты обольстительно!

– Все, все. Ушла.

Уже на тропинке настигло – фол! Не дай Бог! Эти возрастные любови хуже горящих торфяников с их дымом и чадом. Срочно, срочно. Дома села, сосредоточилась. Усилие, вихрь… справляйся, душа… и мутная тяга, всколыхнувшаяся в объятиях мужчины, нехотя рассеялась, сменившись на просветлённую внутреннюю оптику. Спасена.

Так. Теперь следовало поджидать Марта. Может ли мужик оставить дело? Опыт всей жизни с улыбкой подсказывал, что нет.

Разберемся.

– Кха-кха, – он вошел без стука, покачиваясь. – Э-э… нужны твои очки. Там… день рождения одного поэта… хотим поздравить, – отважный десантник едва разлеплял глаза.

Протянула ему. Свободная, спокойная. Только так.

Почти без сумерек, в дивной тишине длится северный летний день, и глядится, глядится в вечер, и не видит его. Приятно думать у лежанки. Всегда тянуло всмотреться, ощутить облака и тоже не хватало времени. Чем мы так заняты? Вот вплывает полупрозрачное, похожее на акварельный мазок, и рассеивается в голубизне. Муха звенит и бьется. Не страшно удариться с размаху о невидимую преграду? а муха ползет по стеклу! Так выживают неразумеющие. А разумеющие… ищут смыслы и смыслы.

Новый звук. Мотор. И морда черного джипа вломилась в качнувшиеся травы. Здрасте, давно не слышали. Это Роман с другом прибыли на выходные. В две минуты раскидали доски, взгрузили лодку и почти свалились с откоса к озеру.

Тишина.

Время действовать. Долить водички в бутылку с цветочком, подмести пол и, соскучившись по ребятам, по-домашнему в халатике отправиться в гости.

Оба спали, на сковородке трещали грибы. Как это похоже на мужчин!

– Эй, мальчики!

– Ах, ох!

Мой упрек с улыбкой.

– Все она, ваша водочка.

– Ну, ты же не знаешь, почему мы пьем.

И тут благая мысль, пять копеек на общее дело, осенила меня. Действовать. В те же два пакета уместилась вся запущенная посуда, рюмки, чашки, миски, ложки, вилки, тарелки, кастрюли, сковородки, все, что ожидало мочалки, песочка и мыла. Погромыхивая, с бидоном для озерной воды, стала спускаться вслед по свежей колее в диком запахе жестких примятых стеблей, уворачиваясь от острых листьев и колючек, бросая по сторонам «геологические» взгляды.

Верхний уступ был, само собой, крут, градусов в шестьдесят, и сплошь задернован бурьяном, под которым не разглядишь строение обрыва, к подножью, где скапливается осыпной делювий, спуск завершался мягким уклоном.

Вот и машина. Лодки не видно.

Первым делом – зайти подальше за чистой водой. Мягкая, живая. Потом – расположиться на двух неровных, «недоделанных», валунах, мимо которых вился тонюсенький ручеек. Судя по светлому песочку в его выносе, он сочился из водоносных прослоек в толще, слагающей кручу. Не близко ли к краю стоят дома? Не всегда ж озеро тише овечки, скальные стенки и те валятся, а тут рыхлый моренный покров.

Эх, дороги… давненько не мыла посуду на берегу! С мылом и песочком, в наклонку по-бабьи, на корточках, на одном колене, на другом, как ловчее – принялась мыть и тереть, мыть и тереть, тереть, тереть. А комаров над водой почти нет. Боятся, что ли?

Покойно светлело озеро, отражая перистые разлетевшиеся облака, слегка подрумяненные вечерней зорькой. Если лечь на песок у самой воды, вровень, можно увидеть озеро с ребра, в бугорках мелкой зыби.

Le silence.

Молчание.

Мыть и тереть.

– Кха-кха!

– Стой, кто идет?!! – обрадовалась, как родному.

Но где же? Разберемся.

И вновь терла, и терла. Уж эти кастрюли, сковородки! Давно уже, сияя чистотой, красуются на валуне чашки-ложки-тарелки, а с этих злыдней и ножом не срежешь. Любуясь на светлую гладь воды, на отсветы, на дальние кудрявые берега, наслаждаясь теплом и необъятностью мира, я в очередной раз выпрямилась передохнуть, как вдруг заметила лодку. Далеко, у зеленого мысочка, маленькую, как щепка.

Уф… возможно ли отодрать сковородки? Или придется скоблить? Рашпиль нужен. Сильное слово – «рáшпиль».

А лодка уже и вот она. Два дюжих молодца подвели её к береговому песку, шагнули в воду. В руках первого, высокого, дородного, хищно ощерилась тяжелая рыбина, гордость и счастье любого рыбака.

– Вы можете сварить нам щуку? Смотрите, что за краса!

Теток в халате принято задалживать по хозяйству.

– Сварю.

Они стали втаскивать лодку на берег. Посторонившись, я случайно, мельком, женским взглядом оглянула его мощное мужское достоинство под мокрыми плавками. Уф… «трессы».

Он с ухмылкой скосил глаза.

Друг его забрал из лодки рыболовные снасти, зажал в ладонях, с неловкой улыбкой понес к машине.

– Щуку из ухи, – и поправился. – Уху из щуки.

Волнуется. Такой здоровяк. Как все напряжены!

– Рыбу прихватите наверх. И бидон с водой, – холодновато распорядилась я.

Мотор взревел, машина жуком поползла вверх по склону. Вот для чего они, эти мощные джипы.

Уже вились в воздухе легкие сумерки, деревянная корма лодки была суха и словно создана для созерцания лицом к воде. На мгновение, на два отдергивается завеса… Исчезнуть… в свой час… в неведомое, абсолютно безличное… там вспомнить себя.

Кубический сантиметр шанса.

Наконец, поднялась и с чистой посудой взобралась по темной сыпучей крутизне.

Довольный Юрс принял пакеты. Откуда-то явился Март.

– Ты где был? Я же окликнула.

– В засаде сидел. Два часа. Под комарами.

– Зачем?

– А ты бы полезла купаться, а я бы выскочил с фотоаппаратом, и никуда бы ты, милая, не делась, ничем бы не прикрылась.

«Вот упас Господь!»

– Ох, десантник, ох, десантник.

И вновь хохотали до упаду.

Юрс расставлял по местам чистую посуду.

– Ребята приглашают посидеть. Хорошие парни, в Чечне воевали. Сейчас пойдем.

– Без меня.

– Почему? Им будет приятно.

– Не хочется.

– Они тебе дурного слова не сказали, – возмутился Март. – Я слышал. Пошли.

– Увы.

– Да в чем дело-то? Приглашают. Хорошие ребята. Что случилось?

– Н-не так посмотрел.

– У-уй…

Остерегусь. Хорошие парни, да, но… je sais qu'il sait que je sais: «я знаю, что он знает, что я знаю», золотая цепочка. Нет, нет. Ради чистоты.

…Черных ночей здесь не бывает, а так хотелось тесноты Млечного пути! За звездами следует отправляться на юг.

Они подъехали заполночь. Посветили по окнам, посигналили. Излишне беспокоились, господа.

7 июля

Утро, прекрасное утро,

Берег как будто в тумане.

Так они и живут здесь, туманы, росы, их нездешние огни. В пять утра понимаешь птиц и деревья. Счáстливо входить к Юрсу, чистому высокому поэту. В сенях, сменяя туфли после мокрой тропинки на свои красные тапочки, услышала из-за стенки обращенное ко мне.

– Вам налить?

– Не называя, что именно?

За широким столом сидели Роман и мои «доблестные ouvrieres», как выразился бы Мишель Бакунин.

Разговор шел о литературе.

– Аннета, присоединяйся, – закричал Юрс. Он был говорлив и нервен. На нем красовалось нечто малиново-блестящее, светски-небрежное, вроде старой пижамы. – Должен ли поэт участвовать в политике?

– Там столько зла… Спроси что-нибудь полегче.

– А Маяковский? – посмотрел Роман с улыбкой случайного и скромного собеседника.

– Отличный пример! – вскинулся Юрс. – На политике он и погорел, согласившись с казнями. Смотри, куда его заносило.

Сукин сын Дантес,

Великосветский шкода!

Мы б его спросили: ваши кто родители?

Чем вы занимались до семнадцатого года?

Только бы того Дантеса и видели!

– А потом Маяковский казнил сам себя, – и сокрушенно поник, даже сгорбился. – С Поэзией шутки плохи.

Я налила себе чаю в чистую-чистую чашку. Под солнечным лучом он янтарно озарился, источая аромат.

– Бери меду, – уловил Юрс. – Я откачал в мае из обоих ульев. Чистейший, с луговых трав.

Он говорил и говорил.

– Сейчас новая беда: засорение языка американскими обезьяньями, – видно было, что он ценит общество соседа, что намолчался в одиночестве, что радуется беседе, ее прихотливому ходу. – Именно, именно! Теряется тончайшее сокровение слова, я не понимаю, о чем говорит молодежь! а появление мата на печатных страницах вообще неслыханное кощунство, конец литературы. Все! Изящная словесность – ау, с приветом!

И требовательно взглянул на меня: не молчи!

Я вступила в разговор.

– Не совсем так, – постелила мягко, но с жесткими посылками. – Мат – это, если хочешь, народное достояние, – улыбнулась, – это чувство, сгущенное в твердость, в силу. Весь мир это знает. Обезьяньясти… махина язык древних русов подомнет их так, что и не узнаешь, а насчет сокровений… тоже не горюй. Это молодая игра в разбойники. Ну-ка, переведи: «Враз догонишь, как на лям разведут».

Роман так и дернулся от неожиданности и безудержно заулыбался. Юрс запустил пальцы в полуседую бороду и с неудовольствием подергал.

– Птичий язык.

– Ты вхож на форумы Интернета? Как там играют корнями, как сохраняют дальние первые смыслы! А свежесть, свобода, никаких оглядок! «Забьем стрелку у ноги». Что я сказала?

– Бред и бессмыслицу.

– Вовсе нет. «Забьем стрелку» означает встретимся, «у ноги» – у памятника того же Маяковского. Встреча, стрела, стрелка, стрежень, стремление – корень стр. А может, и страх, страсть, страдание. Слова любят и сами выбирают друг друга, – я улыбнулась дальней памяти.

– Тонкая мысль, – кивнул Юрс, – но это же упрощенка, как ты не видишь? В ней невозможно творчество. Гнусное издевательство, пагубное для русского народа. И не возражай, – он рубанул рукой.

Я поставила чашку. Так. Согласиться с отчаянием мужского рассудка означает потерять все. Не дождетесь.

– Это другой пласт, – произнесла с вкрадчивой твердостью. – Неужели ты полагаешь, что язык отстанет от времени сейчас, в пору неистовых взрывных смыслов? Да никогда! Дай срок, придет озаренный мастер, и речь заиграет самоцветным искрением.

– Нет и нет. Не убедишь.

– А Веничка Ерофеев?!!

Роман поднялся. Высокий, внушительный.

– Согласен с вами, – посмотрел на меня. – Ты не прав, Васильич.

И ушел. Март посмотрел в окно ему вслед. Бравый десантник не ввязывался в словесные бои.

– Раков отправились ловить. Вот как надо отдыхать! – и вдруг накинулся на меня. – А ты уезжаешь! Погорячилась с билетом, сознайся. А завтра воскресенье, магазин закрыт! И проводить по-уму не получится.

Он был безутешен. Я улыбалась, глядя в чашку. Какие ребята! Если честно, то при всей хваленой красоте обо мне никто никогда не заботился. И в голову не приходило. Почему? Дюже сильная да шибко умная… От меня принимать, да, не отказываются и поныне.

К счастью, выход нашелся.

– Нужно запастись. По-уму, так по-уму.

Они воодушевились как пацаны. Для милого друга семь верст не околица. Юрс дал последние наставления.

– Будешь потрошить щуку, печень сохрани отдельно. На окуньков время не трать, а с карасей чешуя сама сходит.

– Меня медведь не утащит?

– А-а, это, – Март бросил в траву нечто, с треском взорвавшееся. Игрушечка десантника? – Теперь не утащит.

Мужчины всегда мальчишки. Риск, размах, чтоб было ясно и заняту. Зато в женщину врождена забота о мужчине, она идет себе, равновесная, подпитывая их жизненной силой – бóльшую часть совокупной энергии всего человечества привносят женщины.

Во дворе трава, на траве дрова, посидим-ка тут посреди двора, то-бишь, на поленьях. Царица рек и озер, пестрая щука была, как и положено, одна, зато мелкоты десятка три. Весело рыбачить при таком клеве! Уф! а мух, слепней! Как все настороже, мигом слетелись, как плотно в мире! В стихах Юрса шмели гудят музыкально, «в басовом ключе», а мне напоминают самолеты, которых, кстати, здесь и нет, за три дня пролетел один-единственный, крохотуля небесная, с белым тающим хвостом.

В геопартиях мужички тоже рыбачат, ночью, на горных реках, возвращаются с уловом, мокрые, бессонные, пьяные.

– Мы ловили, работали!

И женщины молча садятся чистить эту рыбу.

Тихо, безмолвно. Чудо летнего дня. Купы деревьев словно замерли в ожидании. Как осознать их? Возможно ли?

Легко сходит чешуя с карасей. С окуньков, да, не сразу. Ублажив потрохами белого котика, угостив мышку, чей носик мелькал в щелке, я закончила раньше, чем ожидала. Скомкала газету, помыла-прибрала, чтобы комар носу не подточил со своими мухами.

– Встречай мужиков, хозяйка!

Впереди вышагивал худой бородатый Юрс, за ним поспешал Март с сумками. Э, да сие ж известная пара, Рыцарь печального образа Дон Кихот и верный оруженосец Санчо Панса! Все сходится. Они принесли бутылки на сегодня и на завтра. Отдышавшись, под звон рюмок поели молодой картошки с луком и вновь стали веселы и беззаботны.

Тусклым серебром блестела в миске залитая водой хищная рыбина. Юрс потирал руки.

– Я сварю вам рыбацкую уху, чтобы юшка была. Главное, не давать кипеть, пусть станет прозрачной. Однажды на Волге…

А Март разливал да разливал, по маленькой да по маленькой, по тридцать граммов.

– Будешь?

– Ни-ни. Зарок.

– Так и не искупалась?

– Боялась, вдруг выскочишь из кустов.

– Много потеряла.

– Я не туристка.

– Ты паломница, – вдруг произнес Юрс.

Волна серьеза толкнулась в грудь. Мы посмотрели друг на друга. Как не хватает мне мужского понимания! Глубинная неустройка жизни – отсутствие сотрудничества с личностью высшего уровня. Ах, как бы как взлетела!

Он уложил щуку в кастрюлю, залил драгоценной водой и щелкнул плитку на самый слабый нагрев.

– Добрая будет юшка.

– Как на Байкале? – Март мечтательно вздохнул.

– Там тройная, на костре, с дымком.

– Помню, помню.

Счастливый, предовольный, Март сидел, навалившись на стол, широко расставив локти, в голубых глазах плескалось такое благодушие, что хотелось приложить ладошки к его ушам и приласкать, хорошего, верного. Поймав мой взгляд, он выбрался из-за стола, невысокий, собранный, встал напротив, как вчера.

Склонив голову к плечу, я любовалась им с чисто материнским теплом.

– Ты помнишь, как приходил ко мне?

– К тебе? Не помню.

Его шатнуло. Держась за косяк, он ступил в кабинет, упал на топчан лицом вниз и заснул.

Юрс курил. Тончайшее свечение держалось на лице. Я присела на стул.

– Душевно прошлись?

Почудился покатый лесной склон, зеленые солнечные пятна.

– Душевно…– поэт был задумчив и тих.

– Почитай свое.

– Не время.

Сплетя пальцы на колене, он мерно покачивался.

– Здесь на опушке… мы вчера проходили… будет моя могила. Высоко, тихо. Уединенно.

Мягкая травка и мелкий песочек возникли перед глазами.

– Часовенку бы поставить, – прошептала я.

– Поставим. Несколько нас. Почитаю тебе из Хименеса.

И я уйду. А птица будет петь,

Как пела,

И будет сад, и дерево в саду,

И мой колодец белый.

На склоне дня, прозрачен и спокоен,

Замрет закат, и вспомнят про меня

Колокола окрестных колоколен.

С годами будет улица иной;

Кого любил я, тех уже не станет,

И в сад мой за белёною стеной,

Тоскуя, только тень моя заглянет.

И я уйду; один – без никого,

Без вечеров, без утренней капели

И белого колодца моего…

А птицы будут петь и петь, как пели.

Свет и покой струились вокруг. За окном сонно стояли лиловые травы.

– Спой, Анюта.

Я кивнула.

Поднявший меч на наш союз

достоин будет худшей кары. 

И я за жизнь его тогда 

не дам и самой ломаной гитары. 

– Окуджава, – приподнял голову Март.

– Чтоб не пропасть поодиночке… – вздохнул Юрс.

Пока не грянула пора

нам расставаться понемногу,

возьмемся за руки, друзья,

возьмемся за руки, друзья,

возьмемся за руки, ей-богу.

– Спой ещё.

– Давай вместе. Из Коли Рубцова.

В горнице моей светло.

Это от ночной звезды.

Матушка возьмет ведро,

Молча принесет воды…

– Как просто, – глаза Юрса покраснели.

– Учился в Литинституте. Пораньше меня.

– Спой еще.

И вновь из Коли Рубцова. Печально, чисто.

Я буду долго

Гнать велосипед.

В глухих лугах его остановлю.

Нарву цветов.

И подарю букет

Той девушке, которую люблю…

Горло перехватило. Жалко, жалко всех. И Булата, и Колю, и ребят… Но ведь все не так!

Юрс плакал. Март лежал отвернувшись. Э, так не годится. Женщины, дарите радость! Выйдя на середину, я раскрыла руки и с притопом завела «Камаринскую».

Ох ты, бабочка

Молоденькая

Чёрнобровенька,

Хорошенькая!

Вот он, русский Хаос! О чем песня? Глупый вопрос. Сверкает, взметает, всё есть, всё родное.

Закончили в пляске с Юрсом под ручку, топоча и кружась по избе. Во!

Через час заглянула на уху. Юрс спал, Март спал, кастрюля с рыбой кипела ключом. Так они и теряются, шансы, одни за другими. Как это похоже на мужчин…

– Эй, повара!

Юрс вскочил.

– Ах, ах. Ладно, садись за стол.

Он научил справляться с костистой щукой: надо отломить кусочек белого мяса и щепотью вынуть кустик тонких иголочек. Мягко и вкусно.

Напитать глаза красотой. Я брела изгибами дороги навстречу склонявшемуся светилу, веерными лучами бьющему сквозь деревья. Белый котик молча провожал, потом исчез. На пустынных тихих полянах лежали длинные тени. Что-то, что-то… Леса вековые, потомственные, на исконных земляных холмах. Смотрят. О чем они? В чем удача происходящего, без чего трудно уехать? Светись, душа. Светлый ток… ну… некое предвестие. Завтра, на этом месте. Что-то отверзнется…

На обратном пути встретила Юрса. Гулял, один. Некоторое время шли молча.

– Почему так волнуют изгибы дороги? – произнесла я.

– Тебя тоже?

Из бурьяна осторожно выбрался белый котик.

– К кому подойдет?

Ревнивец.

– К тебе, конечно, к хозяину.

Дорога привела к «последнему подъему». Когда это было? Господи, позавчера. Юрс был нежен, почти прозрачен. Таким он бывает в своем уединении?

– Вдруг высоко прошли «Темные аллеи», до словечка, до печали. До восхищения, – проговорил тихо.

– Священное волхование. – я издавна склоняюсь перед Буниным. – «Стекло заискрилось мелким дождем», или «Тучи воробьев горохом пересыпались с крыши на крышу».

Юрс удивился.

– Прозу наизусть помнишь?

– Такую-то – конечно. А знаешь, едва он, наконец, был разрешен, его проза ошеломила и придавила советских писателей. В их числе был и Юрий Казаков. «Когда на меня обрушился Бунин с его ястребиным видением, я просто испугался».

– О, Казаков! Я знавал его.

– Тоже в Литинституте учился. Давно.

Если бы не жалкая мартышкина истерика, мне было бы что вспомнить, хотя бы испуганный телефонный звонок Юрию Казакову на первом курсе, в пору наивной отваги. Казаков был хмур, удручен смертью отчима, читать мой рассказ отказался сразу, но трубку не бросал.

– Сколько вам лет? В ваши годы я был всемирно известен. Писать рассказы на Руси после Чехова, Бунина, Толстого… зачем вам? забивать страницы толстых журналов?

Я было отчаялась, но строптивость, внутреннее чутье не уступило, я состоялась в свой срок, в свою меру. Зато через прочтенное у него, встреченное позднее у Бунина, у Иоанна Дамаскина, ощутила раствор мужской души: «…Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну и безславну, не имущу вида. Оле чудесе!»

Оле чудесе!

…Последний закат потухал над холмами. В его зареве четко рисовались дальние деревья, выше них стояло и меркло на глазах многосложное, выстроенное ввысь облако, похожее на ямщика в мохнатой шапке.

Соседи появились поздно. Роман оглянулся на мое окно, и я тихо рассмеялась на своей подушке. Он был в майке навыпуск, совсем закрывшей плавки.

8 июля

Что? Что дóлжно понять? Смотреть, смотреть в высокую крону, подняв прямые ладони. Душа проснулась. Сейчас, сейчас-сейчас… близко. Во-от! Знаю. Новые мысли. Почему-то для Юрса. Ну… как есть.

Я подходила снизу. Юрс не видел меня, он смотрел куда-то перед собой, освещенный ровным светом восхода. Сейчас, сейчас скажу. Признавать поэта надо при жизни.

– О, Юрс! – я встала перед ним, невесомая, с разгоревшимся лицом. – Эти леса, туманы, травы, Юрс! ждут своего возвышения через твою поэзию. Своим присутствием ты освящаешь их.

– Они сказали?

– Да.

…Так. Время. Алая тенниска, порты в полоску, пресловутая черная сумка у порога. Прощайте, пучки сухих трав, сборники стихов, опрятная стопка одеял, в сумрачной помывочной деревянные кадки, ковши, голубая бочка с водой, березовые веники на обструганных стенах, в парнóй красная кирпичная печь, кран, полки. Вот они и пролетели, три неизвестных дня.

Я присела «на дорожку». Простите и прощайте.

…Солнечные лучи щедро освещали широкий стол.

– На посошок, геолог? Снимай зарок. По маленькой.

– Можно.

Три полные стопки сдвинулись и были тотчас запечатлены объективом.

– С Богом!

Лучезарное счастье, разлюли-малина, и всего-то тридцать граммов! Безотказный способ. «По-уму» – это чтобы не больно.

И сразу пошли, волоча сумку. Для паркета, для паркета.

Машина пофыркивала. Возле нее ожидал Роман, высокий, славный. Я приблизилась, бережно, легонько обвила его шею, одаряя, утоляя нечто безмолвное, что провеяло между нами. И он привлек, на мгновение, у талии, ближе к бедрам. Все.

Уложили сумку в багажник, хлопнули дверцами. В путь.

– Не сердитесь, – сидя справа, я улыбнулась с уверенностью красивой женщины. – Мы немножко приняли.

– Святое дело.

В последний раз нырнули в лес, поехали вдоль озера, сверкавшего огоньками сквозь кустарник, все дальше, дальше от места, где прокипел кусок жизни и где будет больно, если вдруг вернёшься.

– Отдыхает твоя сумка, – старая песня Марта.

Оно не покидало его, яркое терзание на желтой дороге, оно разрушало его. Своими шуточками он доискивался знака, что всё неспроста, что всё осознано: его ужас, его благородство, внятно ли мне, что он пережил? Если нет – лететь с одним крылом…

– No comment! – вскрикнула я. – Достал меня с этой сумкой! – и, полу-оглянувшись к сидению за спиной, добавила раздельно, мол, знай, друг, всё пóнято. – Я тебе хоть слово сказала?

– Нет, – веско ответил он.

Объяснились.

А магазин был открыт. Тася поджидала. Истинное уважение! К Юрсу, конечно, его любят. В Москве такое немыслимо. Разлили шампанское, и еще разок. Тут же находился молодой мужчина с мягкой улыбкой, с хвостиком волос на затылке – здешний поп без храма, сам по себе окормляющий паству: крестины, отпевание.

Побеседовали.

– Что ты с ним разговариваешь, отойди, – Юрс оттащил за руку. – Он расстрига. Его здесь не любят.

– Мне интересно. Я художник, Юрс.

Отец Александр умильно улыбался.

– Как рассердился! Совсем расстроился человек. Спасибо вам за умную добрую речь. Для меня это благая весть.

Мне хотелось еще поспрашивать священника, понять его жизнь, но не против же Юрса! Строптивость сверкнула сталью и приугасла.

Посидели на лавке. Все по-уму. Душа не страждет, обезболивающее работает, чтобы успеть насладиться друг другом в последний раз.

– Смотри на меня. Вот, хорошо.

– Ах, Март… ну что ты нашел? Вот на той фотографии…

– Опять! – он даже хлопнул себя по бедрам и почти закричал. – Да сейчас ты лучше! Ты себя не видишь! А на фотографии – твоя дочь, ей до тебя пахать да пахать.

Вот. Как он нашел эти слова?

– Хороший ты мужик, – я прижала ладони к его ушам и близко-близко заглянула в голубые глаза.

Он молчал. Хорошие мужики скуповаты в такие минуты.

Пора. Вышли на шоссе. Бескрайний простор так и бросился на плечи.

– Какие дали! Аж захватило…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.