Дженнифер Хартманн
Две мелодии сердца. Путеводитель влюблённого пессимиста

Jennifer Hartmann

A Pessimist’s Guide to Love

Copyright © 2023 by Jennifer Hartmann

All rights reserved.

© Белякова А., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Плей-лист

«A Lot of Things» – Rosi Golan

«Don’t Swallow the Cap» – The National

«Time Ago» – Black Lab

«In This Life» – Delta Goodrem

«Inside These Lines» – Trent Dabbs

«Heart on Fire» – Scars On 45

«Breathe (2AM)» – Anna Nalick

«I Get My Beat» – Richard Ashcroft

«Thunder Clatter» – Wild Cub

«Can’t Go Back» – Rosi Golan

«Desert Days» – Elenowen

«If I Die Young» – The Band Perry

«Ready to Start» – Arcade Fire

«Give Me Something» – Scars On 45

«You’re My Home» – Joshua Radin

«Mine Again» – Black Lab

«Run Away to Mars» – TALK

«Over My Head (Cable Car)» – The Fray

«Break» – Gin Blossoms

«Can’t Get It Right» – Matthew Perryman Jones

«Something in the Orange» – Zach Bryan

«I Need My Girl» – The National

«Apocalypse» – Cigarettes After Sex

«Eleanor Rigby» – The Beatles

«Here With Me» – d4vd

«I Will Follow You into the Dark» – Daniela Andrade

Глава 1

Люси, 13 лет

Ночь, когда она не вернулась

Меня будит чей-то крик.

Сначала я думаю, что дело в высокой температуре: уже несколько дней я борюсь с вирусной инфекцией. Однако меня не знобит и я не покрылась потом, и все же в реальной жизни никто не может так кричать.

Это всего лишь лихорадочный бред. Ночной кошмар.

Перевернувшись, я глубже зарываюсь под одеяло.

И в ту же секунду вновь раздается крик:

– Нет, нет, пожалуйста, нет!

Я распахиваю глаза, а затем резко принимаю сидячее положение и устремляю взгляд в окно.

Капли дождя скользят по стеклу, ветер гулко завывает наряду с криком женщины.

Буря бушует. А мое сердце бешено колотится.

Творится что-то непонятное.

Я сбрасываю одеяло и выскальзываю из кровати, а затем, поправляя хлопковую ночную рубашку, подхожу к окну. Из-за шторма ветки деревьев покачиваются взад-вперед, исполняя жуткий танец. Порыв сильного ветра ударяет ими о сайдинг, отчего я в страхе отпрыгиваю.

– Моя малышка! Моя малышка!

Отбросив страх в сторону, я бросаюсь вперед и прижимаюсь носом к стеклу. Сначала мое внимание привлекают огни полицейской машины. Красный и синий. Они размыты из-за дождя. Патрульная машина припаркована на нашей улице прямо перед домом Бишопов.

Сама же миссис Бишоп лежит на подъездной дорожке, держась за лодыжку полицейского.

Все мое тело начинает дрожать от чего-то, что намного хуже лихорадки.

Эмма. Кэл.

О нет, нет, нет.

Только не это.

Я срываюсь с места, даже не думая схватить пальто, обувь или зонтик. Мне не стоит выскакивать под дождь, будучи больной и с температурой, но я ничего не могу с собой поделать. Спустившись босыми ногами по лестнице, я вылетаю из дома. Сильный ветер и проливной дождь едва не сбивают меня с ног.

Они пытаются удержать меня внутри.

Не хотят позволить узнать причину, по которой миссис Бишоп плачет на своей подъездной дорожке, умоляя, чтобы ее малышка вернулась.

Наверно, мне стоит подслушать, но я не буду. Я продолжаю бежать по траве к своему любимому дому слева. Меня охватывает облегчение, когда я вижу Кэла, стоящего около крыльца.

С ним все в порядке. С Кэлом все в порядке.

– Кэл! – кричу я сквозь громыхающее небо. – Кэл, что происходит?!

Я тяжело дышу. Сердце грохочет громче шторма.

Хрип вырывается из легких, и я замедляю шаг, подходя к Кэлу на лужайке. Моя белая хлопковая ночная рубашка полностью промокла, а ступни горят от бега по камням. Миссис Бишоп снова начинает рыдать, и офицер садится на корточки, чтобы успокоить ее. Я закрываю рот рукой, чувствуя пробирающийся под кожу страх.

Я оглядываюсь вокруг и нахожу мистера Бишопа: он сидит на сырой траве, обхватиив голову руками и качаясь из стороны в сторону. Затем переключаю свое внимание на Кэла, мне страшно спросить его о том, что случилось. Страшно узнать правду.

Где она?

Где Эмма?

Я, кажется, догадываюсь, но не хочу знать наверняка.

Наконец Кэл бросает на меня взгляд, который я никогда не забуду. До конца своей жизни. Его темно-каштановые волосы прилипли ко лбу из-за проливного дождя, а глаза кажутся стеклянными и опустошенными. И в тот момент, когда молния озаряет небо приглушенным желтым цветом, он тихо произносит:

– Она умерла.

Мне становится больно дышать.

– У-умерла? – заикаюсь, моя нижняя губа начинает дрожать, а все тело трясти. Наверно, я неправильно его расслышала. Вероятно, ветер спутал его слова. – О чем ты? Она собиралась к Марджори. Она у Марджори.

Я настаиваю на своем. Мне необходимо, чтобы мои слова оказались правдой.

Она не умерла, она у Марджори.

Кэл отворачивается, глядя на землю.

– Мне следовало поехать с ней. Я виноват в этом. – Качая головой, он бьет себя кулаками по бокам. – Черт возьми, Люси. Черт… она умерла. Умерла, и это моя вина.

Нет. Не верю.

Отказываюсь верить в это.

Слезы наворачиваются на глаза. Горло саднит от недоверия.

– Нет… нет, Кэл, с ней все в порядке. – Я смотрю на двор, на огни, на страдания, на капли дождя, подобные душевной боли.

Она не в порядке. Ничто не в порядке.

Гнев и печаль овладевают моим телом, и я бросаюсь на друга, колотя его кулаками по груди.

– Ты лжешь! Возьми свои слова обратно. Прошу тебя, возьми их обратно… – Кэл хватает меня за запястья, медленно вскидывая подбородок: в его глазах отражается весь ужас, который я ощущаю внутри. Он продолжает мотать головой, черты его лица искажаются от ужаса.

Я впадаю в такую истерику, что, кажется, сердце вот-вот остановится.

Я никогда бы не подумала, что переживу ее.

– Нет! – кричу и умоляю о чем угодно, но не об этом. Слезы смешиваются с каплями дождя. Кэл сжимает мои руки, но я уже перестала бороться. Он говорит правду. Как бы мне хотелось, чтобы он солгал, но увы. – Только не она, Кэл. Не Эмма. Не Эмма.

Отпустив мои запястья, он обхватывает меня руками, прижимая к своей груди.

Мы оба начинаем рыдать. Я разжимаю кулаки и цепляюсь пальцами за его мокрую футболку, наши ноги подгибаются. Мы падаем на лужайке перед домой, и Кэл обнимает меня.

– Люси, Люси, Люси… – Он снова и снова повторяет мое имя, словно пытается зацепиться за него. Зацепиться за меня.

Дрожа и плача, я крепко удерживаю его на случай, если он попытается отстраниться.

И в этот момент чья-то чужая рука хватает меня. Кто-то оттаскивает меня от Кэла, и я наблюдаю, как мой друг падает вперед, зарывая пальцы в траву и склоняя голову от тяжести горя. Стон скорби срывается с его губ.

– Нет! Нет, отпусти меня! – визжу, дергая ногами, и тянусь к Кэлу. – Отпусти меня, я ему нужна!

– Люси, дорогая, успокойся! Все будет хорошо.

Это папа.

Отец уносил меня подальше от моего друга.

Однако я нужна Кэлу, я ему нужна, он нуждается во мне.

Я нуждаюсь в нем.

Я пытаюсь сказать отцу, что ничто не в порядке, что Эмма умерла, но он не слышит. Лишь шепчет ласковые слова мне на ухо, гладя меня по волосам и все дальше и дальше оттаскивая от дома Бишопов.

А потом все как в тумане.

Я мало что помню о той ночи, кроме одного.

Бросив взор вверх, я замечаю падающую звезду в почерневшем небе.

Небольшое пятно света в темноте.

Похожее на светлячка.

Я загадываю желание, по-прежнему выкрикивая имя Кэла, а также дергаю ногами и плачу, зная, что ничто уже не будет прежним.

Я загадываю единственное желание.

Эмма, вернись. Пожалуйста, вернись…

Наши дни

– Пустите меня. Я ей, черт побери, нужен.

Я слышу голос. Нечеткий, приглушенный.

Каким-то образом я знаю, что он принадлежит ему.

Словно он мне снится. Холод пронизывает меня, как будто зима вгрызается в кожу. Наверно, я делаю снежного ангела или катаюсь на санках. Прошло много времени с тех пор, когда я в последний раз каталась на санках.

Я даже соскучилась по этому.

– Пустите… Люси!

Голос снова прорывается сквозь сон, проблески света мерцают и проплывают перед глазами. Маленькие дорожки звезд. Я не могу обрести голос, не могу позвать его, но мне хочется сказать ему, что я здесь.

Я тут. Тут.

Кэл.

В груди что-то толкается. Ударная волна. Покалывающее тепло пронзает меня, отчего мне хочется вопить, кричать, но я не могу сообщить об этом.

Еще больше света, еще больше звуков.

Ощущение такое, будто я застряла в собственном теле. Частично я все осознаю, но в то же время чувствую себя беспомощной. Глаза не открываются, они кажутся липкими, как ириски. Ужас проникает в меня вместе со странным шумом, который раздражает слух. Разум воскрешает в памяти образ Кэла, нависающего надо мной.

Мы лежим на снегу. Может, мы и правда катаемся на санках у подножия холма, окутанные любовью и смехом. Он нависает прямо надо мной и говорит все, что я жажду услышать.

Веки слегка трепещут.

Кажется, я вижу его.

– Люси… Люси, черт… солнышко…

Это его голос, я уверена в этом.

Я слышу писк, шум, звон в ушах.

Кэл. Кэл. Я здесь.

Его размытое и подсвеченное резким свечением лицо – последнее, что я вижу. Ореол солнечного света. Беспокойство, боль и разбитое сердце смотрят на меня. Он шевелит губами.

Называет меня своим солнышком, тогда как он – мое.

Я тянусь к свету.

А затем…

Все погружается в темноту.

Глава 2

Кэл

– Счастливого Рождества.

Поначалу я едва слышу слова, затерявшиеся в голове. Я до сих пор нахожусь на тротуаре посреди хаоса, воспроизвожу образ того, как парамедик возвращает Люси к жизни, пропуская через ее грудь разряд тока дефибриллятором. Я вижу, как ее вялое, бледное и безжизненное тело трясется и подпрыгивает.

Я чувствую холод.

«Счастливого Рождества».

У кого-то хватает наглости желать мне счастливого Рождества, пока я сижу в кресле приемного отделения, обхватив голову руками.

Я поднимаю взгляд.

Мне улыбается медсестра в розовой униформе.

Я вновь опускаю голову, закрываясь руками от слишком яркого света, стерильных стен и медсестер, желающих мне гребаного счастливого Рождества.

Силуэты размыты, а весь бессмысленный шум приглушен.

За исключением проклятых рождественских песен, вылетающих из колонок, как пощечина.

Нет… не пощечина, удар под дых.

Свинцовая пуля застряла в животе.

«Самое волшебное время года», – поет Адам Уильямс, и мне хочется задушить его так же, как мою грудь душит вес пятидесяти тысяч тонн кирпичей.

Чьи-то дрожащие пальцы гладят меня по спине, подобно прикосновению матери, но я знаю, что это не моя мать. Она никогда так не делала. Затем рука движется выше, ложится на мое плечо, сжимая его, и плач женщины прорезается сквозь песню.

Мама Люси. Фарра Хоуп.

Она какое-то время рыдает, а после убирает руку с моего плеча.

Жаль, я не могу так же разрыдаться. Как бы мне хотелось плакать, горевать и ощущать то же, что я чувствовал на том холодном тротуаре, однако мое тело оцепенело и я хочу лишь спрятаться.

– Все будет хорошо, – шепчет она. Противоречит себе. – С ней все будет хорошо.

Ложь, ложь, ложь.

То же самое говорил отец в самую ужасную ночь в моей жизни:

– С ней все будет хорошо, сынок. Мы найдем ее. Она просто свернула не туда и скоро вернется.

А две недели спустя покончил с собой.

Было время, когда я думал, что он выбрал путь слабака. Теперь я даже не уверен, что виню его. Часть меня жаждет легкого, необременительного выхода, избавляющего от порочного круга боли. И я слишком хорошо знаю того, кто находится в центре всего этого.

Себя.

Полуживая Люси лежит на больничной койке из-за меня. Все началось с меня: я разбил ее хрупкое сердце, и у него не осталось другого выбора, кроме как расколоться и разорваться.

Словно прочитав мои навязчивые мысли, Фарра Хоуп вновь кладет свою руку мне на плечо.

Хоуп[1].

Когда-то я верил, что данная фамилия идеально подходит такой девушке, как Люси, однако сейчас она будто насмехается надо мной.

– В случившемся нет твоей вины, – мягко произносит она, слишком мягко, отчего становится еще тяжелее.

Я поднимаю голову, упираясь локтями в колени и кладя подбородок на руки.

– Я поспособствовал этой ситуации, – мрачно бормочу. – Так что это моя вина.

– Не вини себя, Кэллахан. Она бы не хотела, чтобы ты признавался в подобном.

– Какая разница, чего она хочет. Такова правда.

– Правда в том, что Люси всю жизнь борется с болезнью сердца. Вот единственная истина. – Она устало вздыхает, грустное хныканье смешивается со звуками комнаты. – Она откладывала визит к кардиологу. Я так переживала, что подобное случится.

Закрыв глаза, скрежещу зубами.

– Она говорила мне, что такое может произойти. Что у ее сердца есть срок годности, а я только ускорил этот процесс. Это не просто случайное совпадение.

Еще один вздох раздается у моего уха, хватка ее руки на моем плече пытается противостоять правде.

– Она рассказала мне, что умирает, – добавляю я. Ярость и ненависть к себе – единственное, что заставляет мою кровь бурлить. – Умирает. А я обернул все на себя и свои чувства. Чертов эгоист.

– Что? – Она вновь убирает руку, словно само слово ошпарило ее, так же как и меня, своими двумя ядовитыми слогами. – Она рассказала тебе, что умирает?

– Да.

– Не могу поверить, что она рассказала тебе… или даже посчитала нужным рассказать, – удивляется Фарра, ее слова полны эмоций и огня. – Ее состояние поддавалось лечению. У нас не было причин думать, что она не проживет долгую, счастливую жизнь. Приемы у врача всегда проходили хорошо, вот только в прошлом году она была так занята…

– Она явно этому не верила и, очевидно, оказалась права.

На несколько секунд повисает напряженная тишина, прежде чем вновь раздается плач.

Я наклоняюсь и закрываю уши, блокируя все звуки. Мы сидим так некоторое время. Фарра рыдает рядом со мной, ее всхлипы сливаются с веселой рождественской музыкой.

И я пытаюсь отключиться от происходящего вокруг.

Спустя какое-то время, может несколько минут или часов, в поле моего зрения появляется доктор. Сначала я вижу его ноги, синие штаны и белый халат. Потом его бейджик с набором букв, поскольку не могу их расшифровать, так как слишком ослеплен горем и безнадежностью.

– Добрый день. Меня зовут доктор Малком.

Живот скручивает так, словно он пырнул меня раскаленной кочергой.

Малком.

Гребаный Малком.

Парень по имени Малком, отвечающий за жизнь Люси, олицетворяет извращенную иронию.

Фарра хватает меня за колено, резко принимая сидячее положение, и ее тревога переходит ко мне.

– С моей девочкой все хорошо? – Плач матери Люси больше походит на настоящий крик, а слова полны ужаса. Ее хватка на моем колене усиливается, из-за чего я чувствую, как ее ногти впиваются в ткань джинсов.

Я безучастно смотрю на доктора в ожидании новостей.

Новостей, что она умерла, что я потерял ее, что убил ее.

– Мисс Хоуп находится в стабильном состоянии, – сообщает он.

Фарра издает еще один вскрик, на этот раз вопль радостного изумления.

Доктор продолжает говорить и объясняет детали, которые особо ничего не разъясняют. Медицинские термины и жаргоны. Бессмыслица. Я выуживаю только то, что могу понять и обработать в голове.

Остановка сердца.

Недостаточность сердечного клапана.

Ей повезло.

Предстоит проделать долгий путь.

Несколько недель реабилитации.

Она жива, она жива, она жива.

У меня перехватывает дыхание, и я тут же понимаю, что у меня еще есть возможность сделать вдох.

Хорошие новости.

Это хорошие новости.

– Это чудо, – произносит Фарра, обнимая меня.

Я инстинктивно поднимаю руку, слегка обнимая ее в ответ, пока мой разум сходит с ума.

Я не верю в чудеса с пятнадцати лет. С того дня, когда звезды перестали блестеть, светлячки – светить, а все песни приобрели грустный смысл.

Она говорит: «Чудо», я говорю: «Ложно-положительный результат».

И все же Люси жива, заверяет доктор. По его словам, она еще долго будет жить.

И хотя я не верю в чудеса, все же извлекаю из них единственный проблеск надежды, который только могу найти.

Второй шанс.

Это больше, чем я разделил с отцом.

Больше, чем я разделил с Эммой.

И точно больше, чем я заслуживаю…

Однако это все, что у меня есть.

Глава 3

Люси

Цветы.

Так много букетов разных оттенков.

В некотором роде я считаю, что спектр любви подобен цветовому спектру. Что такое любовь, как не распределение пигмента и чувств под рассеянным светом? Теплые и холодные, пастельные и темные оттенки. Огненно-малиновый напоминает полное страсти, кровоточащее сердце. Розовый подходит для сладких поцелуев, желтый олицетворяет дружбу, зеленый – зависть.

Бледный индиго соответствует леденящему одиночеству, когда рядом никого нет.

Я выдергиваю лепестки своих комнатных роз.

Любит.

Не любит.

Я понимаю, что мне не нужно срывать лепестки, чтобы узнать ответ. Он ясен, как божий день, и отдается эхом в пропасти его молчания.

Мама разворачивается, чтобы покинуть палату, но останавливается у василькового цвета ширмы. Схватившись за одну из шторок, она ее отодвигает.

– Завтра наступит, – говорит она с пеленой на глазах и хлипкой улыбкой. – Я буду рядом с тобой столько, сколько потребуется, дорогая.

Я выдавливаю из себя улыбку:

– Я подготовлю тебе комнату для гостей.

Комната для гостей когда-то принадлежала Эмме, и она еще не готова. В ней полно призраков. Обычно я сплю в бывшей комнате Кэла, но не в ту последнюю ночь в канун Рождества, когда я заснула с мокрыми от слез волосами и щеками, погружаясь в воспоминания о прекрасном прошлом.

– В доме бардак.

– Не переживай за это. Не переживай ни о чем, кроме своего выздоровления.

Грудь наполняется болезненным вздохом, руки и ноги начинает трясти. Я киваю, зажав между пальцами розовый лепесток.

– Ты говорила с ним?

Тема разговора сменилась так же резко, как и воспоминания о том белом рождественском утре: в одну минуту Кики нюхала снежный клочок травы, а в следующую я уже оказалась подключена к проводам, иглам и мониторам, лежа в одиночестве на больничной койке в полном недоумении.

Все случилось неожиданно. Как гром среди ясного неба.

Раньше я никогда не задумывалась над этой фразой. Гром среди ясного неба, синее море, серо-голубые грозовые облака. Сапфиры синие, как и синяки. Птицы, черника, цветы.

Незабудки.

Я срываю еще два розовых лепестка.

Забыл.

Не забыл.

Услышав тоску в моем голосе, мама поворачивается ко мне, убирая руки с занавески.

– С Кэллаханом все в порядке, дорогая. Он правда… пытается.

– Пытается?

В моем тоне вместо обвинения слышится недопонимание. Потерянность и метания.

Что это значит?

Он пытается завести свой мотоцикл и приехать навестить меня?

Или зарядить телефон, чтобы позвонить мне?

Или же он пытается заставить свои ноги идти, чтобы добраться до меня?

Нет, нет, ничто из этого не имеет смысла, однако все это правда.

Прошло две недели.

Две недели без него, две недели размышлений над тем, волнует ли его вообще мое состояние.

– Люси… он считает себя ответственным за случившееся, – преподносит она мне. – Это тяжелый груз. Он пытается разобраться с этим и найти в себе смелость, чтобы встретиться с тобой.

Я сглатываю, поднимая голову к потолку и глядя на яркое, резкое свечение больничных ламп. Ему не обязательно видеться со мной, однако мне нужно посмотреть ему в глаза.

– Он не виноват в произошедшем. Я больна, мам. С самого детства. Рано или поздно это должно было случиться.

Я срываю больше лепестков из ярко-зеленого стебля, и те медленно парят над моей накрахмаленной простыней.

– Ты рассказала ему, что умираешь?

Пауза на последнем слове заставляет меня повернуться к ней, и я замечаю, как отчаяние отражается от флуоресцентной лампы. Мама выглядит бледной и исхудавшей. Цвет ее глаз приобрел более синий оттенок, чем обычно, поразительно напоминающий мой.

– Да. – Я нервно сглатываю.

Пусть и было неправильно говорить это – особенно так холодно и жестко, – однако я поступила правильно.

Это очевидно.

– Люси… – Мама со вздохом произносит мое имя, почти так же, как Кэл. Интонация пронизывает слово, скручивая слоги в узлы. – Зачем ты рассказала?

Я не могу смотреть на нее. Свет слишком яркий, раскрывающий правду. Я вижу лишь ее опустошенность. Потолок менее приветливый, поэтому я сосредотачиваюсь на пузырьках, оставшихся после покраски.

– Ему нужно было узнать правду. Он хотел больше, чем я могла ему предложить.

Больше, но не все.

Однако… даже это больше ощущалось как много.

Больше украденных поцелуев, больше чувственных слов, прошептанных на ухо. Больше прикосновений кожи к коже, больше стонов, больше моментов слабости.

И мне хотелось того же, но мне также хотелось получить все.

Вот только мое сердце не было создано для моих желаний.

Я вжимаюсь еще глубже в койку, не давая прорваться дамбе жалких слез.

– Алисса приходила проведать меня. Джемма, Нокс, Грег. Нэш. Даже парни из магазина зашли узнать, как я. – В этот момент дамба рушится и слезы проливаются наружу. – Но не Кэл.

Так много цветов, но ни одних от него.

Радуга из цветов, и все они превращаются в темно-серый.

Он забыл обо мне.

Он меня не любит.

Я возвращаю горшок с розами на тумбу и ложусь обратно. Папа однажды сказал мне, что тот самый горшок с золотом в конце радуги наполнен сокровищами, которые мы туда кладем. Но если в нем не оказывается нужных ценностей, тогда нам следует искать другую радугу.

Но мне не хочется больше ее искать.

Мне просто хочется быть с ним.

Мама тоже пускает слезу. Она скользит по щеке, оседая в уголке рта.

– Он приходит сюда каждый день, – осторожно признается она. – Сидит в приемном покое. В одном и том же кресле, с тем же букетом цветов и выражением лица. – От моего удивленного взгляда ее губы расплываются в улыбке. – Поверь мне, он пытается, Люси. Он заботится.

По моему телу начинает струиться тепло. Я чувствую себя одновременно счастливой и подавленной. Ее слова обжигают так же, как и слезы в моих глазах, как рой ос, застрявший в горле. Кивая, я прикусываю нижнюю губу, чтобы из меня не вырвался крик ужаса, а затем приковываю взгляд к потолку, сжимая в руках жесткую простыню.

– Я поговорю с ним, – продолжает мама, отодвигая занавеску. – Отдохни немного, милая.

Она оставляет меня одну. Я пытаюсь отдохнуть, потушить пламя, которое до сих пор обжигает, но тревога овладевает мной.

Больше недели назад меня перевели в обычную палату после операции на восстановление герметичности клапана, который чуть не убил меня: не отложи я прием у кардиолога, мой неплотно закрывающийся клапан обнаружили бы раньше.

Потребовался дефибриллятор, чтобы вернуть мое сердце в нормальный ритм после того, как Кэл нашел меня на тротуаре.

По крайней мере, мне так сказали.

Мои воспоминания о том утре не более чем туманны. Я плохо помню, как Кэл маячил надо мной в свете солнца, звал по имени, но это мог быть и сон. Или бред. В любом случае его здесь нет.

Я все еще жива, а его нет рядом.

Я шевелю пальцами под простынями. Меня заставляют больше ходить и расхаживать по комнате как можно чаще, но из-за слабости я двигаюсь медленно.

Мне тоже грустно.

Грустно и одиноко.

Я хочу домой, к своим собакам. Хочу снова исполнять песни на шестиугольной сцене, пока люди улыбаются, хлопают и подпевают. Каждая частичка меня скучает по каждому метру вне этой палаты.

Пока мой мозг воспроизводит воспоминания о драгоценных мгновениях моей жизни за пределами больницы, я слышу, как отодвигается занавеска. Думая, что это медсестра, я натягиваю улыбку и склоняю голову влево.

Но это не медсестра.

Таблетка, лекарство, препарат от боли – да, но не медсестра.

– Кэл. – Горло саднит, будто по нему прошлись наждачной бумагой. Он стоит перед входом, засунув одну руку в карман джинсов, а другой сжимая веточку увядающих цветов. Из-за отсутствия его фирменной шапочки я замечаю, что его волосы отросли: лохматые и растрепанные, вьющиеся вокруг ушей. Щетина превратилась в козлиную бородку, а глаза выглядят темнее обычного. Я понятия не имею, что сказать, дабы подобраться к нему, поэтому снова и снова шепчу его имя: – Кэл.

Кажется, этого вполне достаточно. Он подается вперед; в каждом его шаге прослеживается нерешительность. Костяшки пальцев белеют от того, как сильно он сжимает их вокруг стеблей цветов, а брови сходятся вместе от эмоций. Кэл ничего не говорит. Просто тащит стул к моей кровати и падает на него, словно он вымотался. Пять шагов ко мне, казалось, были равны десятимильному восхождению по горе.

Он выглядит очень уставшим.

Кэл протягивает мне цветы.

– Это тебе.

У меня трясутся руки – я замечаю это, когда тянусь к букету. Но, несмотря на дрожь, все же дотягиваюсь до них.

Пусть Кэл и устал, но он все еще здесь.

– В последний раз, когда я дарил девушке цветы, лепестки превратились в пепел на моем столе, потому что та девушка так и не вернулась.

Боль рассекает грудь, но она не связана с последствиями операции на открытом сердце. Она вызвана надломленностью в его голосе и отчаянием на его лице. Его словами и горем.

Вместо того чтобы взять цветы, я нахожу его руку. Она холодная и липкая, но лед тает под моим прикосновением – его пальцы ослабевают и переплетаются с моими. Мы оба делаем вдох, и это кажется чем-то более интимным, чем физический контакт. Я чувствую его повсюду, даже в том месте, где не следовало бы.

– Спасибо, что пришел проведать меня, – неожиданно говорю я, сжимая его руку, тем самым подчеркивая свои слова.

Он сглатывает, кивая.

– Я хотел прийти раньше. Просто… – Прочистив горло, он делает нервный вздох. – Просто не мог.

В его дыхании чувствуется запах бурбона, а на коже – дым.

Его слова пропитаны ядом.

Те же слова Кэл сказал мне на вершине колеса обозрения прошлой осенью, когда я спросила его, почему он не пытался найти меня.

«У меня не было выбора», – ответил тогда Кэл.

Звучало так, будто существовала реальная причина его отсутствия, и я полагаю, что так оно и было.

Он сам себе препятствие, а его демоны – баррикада.

Я сжимаю его руку сильнее.

– Но теперь ты здесь, – бормочу я, пытаясь поймать его взгляд. Я наблюдаю, как золото и шоколад сливаются вместе, а затем произношу: – Остальное не важно.

Я не злюсь.

Я не могу осуждать самоосужденного мужчину.

Кэл расцепляет наши руки и встает со стула.

– Черт, – выдыхает он. – Прости. Прости, что так долго не навещал тебя.

В мгновение ока он забирается на кровать.

Мое сердцебиение становится неровным. Скользнув под одеяло, Кэл обнимает меня и зарывается своим лицом в изгиб моей шеи. Я сижу неподвижно, затаив дыхание. Но когда кончик его носа прижимается к моему уху, посылая по телу мурашки, я закрываю глаза. Я чувствую, как его лодыжка соприкасается с моей под одеялом. От гнета нервов и желания мое дыхание становится прерывистым и поверхностным.

Его тело ощущается как палящее солнце.

Его дыхание наполняет меня жизнью изнутри.

А его слова, его слова…

Они значат все.

– Мне чертовски жаль. – Кэл запускает пальцы в мои запутанные волосы. – Я думал, что никогда не смогу вновь прикоснуться к тебе, почувствовать тебя, вдохнуть твой запах. – Он глубоко дышит, почти стонет на выдохе. Его хватка вокруг моей талии усиливается, когда он притягивает меня ближе. – Каждый день на работе я слушал звон дверных колокольчиков и думал о том, как ты входишь со своей невероятной улыбкой, а также гадал, увижу ли тебя снова.

– Я здесь, – произношу я хриплым голосом и решительно киваю головой. – Я все еще здесь.

Он выдыхает мне прямо в ухо, подобно измученному обещанию:

– Я тоже.

Пока Кэл лежит рядом, обхватив своей мускулистой рукой мою талию, я провожу пальцами по его волосам, накручивая мягкие и шелковистые пряди вокруг указательного пальца. Его дыхание становится равномерным, как и мое. Свободной рукой я ищу брошенный букет и нащупываю тот на противоположной стороне. Его лепестки выглядят увядшими и тусклыми, но это не мешает мне с любовью сжать стебли в руках.

Они завяли, но еще не погибли.

Для них еще есть надежда.

Я смотрю на мужчину, лежащего рядом: его глаза закрыты, выражение лица довольное. На моем лице появляется проблеск улыбки, подобный солнечному лучу, что пробивается сквозь облака.

Надежда все еще есть.

Глава 4

Кэл

Один месяц спустя

Эти колокольчики сведут меня в могилу.

Сердце подпрыгивает при каждом звоне, мышцы сводит, а зубы скрежещут. Посетитель вышел из магазина, а я даже не помню, о чем мы говорили, потому что был слишком занят мыслями о сегодняшнем ужине с Люси.

Я понятия не имею, как мне справиться с этим. В голове творится полная каша, а это последнее, что сейчас нужно Люси, пока она восстанавливается после серьезной операции. Особенно теперь, когда ее сердце стало еще более хрупким.

Особенно теперь, когда бремя моей ответственности увеличилось в разы.

Я должен быть сильным ради нее. Непобедимым. Но лишь однажды я чувствовал себя непобедимым: когда мне оказывали небольшую помощь. Возможно, единственный способ двигаться вперед – сделать несколько шагов назад.

Я не остановлюсь.

Это временно.

Очередной звон колокольчиков заставляет меня направиться к служебному выходу, дабы найти Ике, который сможет облегчит мой непосильный груз.

Не то чтобы я заслуживаю временного облегчения, однако чувство вины давит, ведь Люси нуждается во мне.

– В мой кабинет, – приказываю я, проносясь мимо Ике в гараже, пока тот меняет масло.

– Как дела, босс?

Я не отвечаю, и он подчиняется. Мы пробираемся в мой кабинет, и Ике закрывает за собой дверь, а затем засовывает руки в карманы своих грязных штанов.

– Когда ты последний раз спал? – интересуется он, облокачиваясь на стену. – Выглядишь хреново.

Его слова звучат грубо, но в бледно-голубых глазах виднеется искренность.

Ненавижу подобное.

– Мне нужно что-то… чтобы снять напряжение.

Кто-то мог бы неправильно понять данное заявление, но только не он: Ике знает, что мне нужно. Он точно знает, когда я нахожусь на остром и зазубренном краю, готовый сметать все, к чему прикасаюсь.

На мгновение я снова попадаю в засаду сильного чувства вины.

Стыда и ненависти к себе.

Я пытаюсь быть сильным, но просьба исходит от слабости.

– Что? – Ике колеблется, отводя взгляд, пока разочарование не заменяется беспокойством. – Нет.

– Я серьезно. – Я стараюсь говорить ровно. – На днях я надорвал спину, катаясь на байке.

Но дело не в спине, а в сердце. Оно душит меня, словно камень в груди.

Он также понимает и это.

Голосок в голове кричит на меня, умоляет отступить, забрать слова обратно, но я не в силах произнести ни слова.

Я сверлю его взглядом, стоя неподвижно. Пульс ускоряется.

– Нет, Бишоп, – отказывает он, мотая своей лысой головой. – Не могу помочь. Тогда ты был всего лишь клиентом. Теперь же ты друг.

Я щетинюсь от заявления, прижимаясь бедром к столу.

– У меня нет друзей.

– Это чушь, которую ты любишь себе внушать.

Ладно.

У меня есть одна подруга, которая сидит в своем доме с привидениями в ожидании, когда я приду к ней сегодня вечером, чтобы она могла приготовить мне тамале[2]. Она – причина, по которой я готов стать другом, человеком, который будет тянуть ее вверх, а не вниз, в грязь.

Но сейчас я не могу быть таким человеком. Не в таком состоянии.

Когда я наконец сообщил ей, что зайду, она ответила ракетным запуском смайликов со счастливым лицом и красными сердечками. Люси случайно добавила в этот балаган баклажан, а затем отправила еще около пятидесяти сообщений с извинениями, как ей стыдно.

Люси:

О боже! Я не собиралась отправлять тебе это!

Люси:

Мне так неловко!

Люси:

Может, ты не увидел этот смайлик. Погоди. На секунду не смотри в телефон.

Люси:

Его нельзя удалить. Конечно, нельзя. Верещу.

Люси:

Прости. Он остался после последнего разговора с Алиссой.

Люси:

Но мы говорили не о тебе.

Люси:

Агх. Просто удали мой номер, пожалуйста.

Не стану врать, к тому моменту я не улыбался уже долгое время. Но тогда мои губы немного дернулись. Клянусь, сердце забилось быстрее, удары стали неровными.

Правда в том, что я хочу увидеть ее. Очень сильно. Между моим напряженным графиком работы и ее четырьмя неделями восстановления наряду с ее мамой и моей душещипательной виной я едва ли мельком видел ту улыбку, о которой мечтаю. Я заменил ее теплый комфорт на виски и джин, глупо напиваясь почти каждую ночь. Я осознавал, что алкоголь – это точка невозврата. Ему суждено провести меня по той темной дороге, с которой я слишком хорошо знаком… но я не видел иного выхода.

И теперь я должен встретиться с ней в том богом забытом доме.

Мне нужно что-то покрепче алкоголя.

Солнечные лучи проникают через частично закрытые жалюзи, хотя я уверен, что плотно закрывал их. Я с презрением прищуриваю глаза на маленький солнечный луч, который умудрился прорваться и осветить облако пыли и тени, которые я жажду вернуть.

Я, вздыхая, потираю лицо ладонью, а затем стягиваю шапочку с головы и скручиваю ее в руках.

– Послушай, это временная помощь, пока спина не пройдет. Я понимаю, о чем ты думаешь, но я в порядке. Со мной все хорошо. Мне просто нужно что-то, чтобы справиться с болью.

Он видит меня насквозь своими почти прозрачными глазами.

– Для этого существуют врачи.

Меня охватывает уныние, а костяшки пальцев белеют от того, как сильно я скручиваю шапку в руках. Глядя на свои грязные ботинки, я быстро отвечаю:

– Я пробовал. Лучше не стало.

– Жалкие оправдания и отговорки. Ты на грани срыва, Кэл, я не собираюсь способствовать этому.

– Нет никакого срыва. Я со всем справляюсь.

– Найди способ получше.

Бросив на меня суровый взгляд, Ике отталкивается от дверного косяка и разворачивается, чтобы уйти. Снова раздается звон колокольчиков, оповещая о новом посетителе и напоминая, что мне стоит купить таблетки, а не крутиться на работе, как бесхребетный болван.

Господи.

Я иду ко дну.

И оно довольно близко, я почти чувствую вкус гравия на языке. Мне ли не знать: я уже был там раньше, давился кучей мусора и неправильных решений, подставив лицо под обломки. Часть меня задается вопросом: а будет ли отличаться вкус во второй раз? Третий? Четвертый? В какой-то момент дно уничтожит что-то жизненно важное?

Ике мешкает, высовывая голову из-за гаража, а затем оглядывается на меня через плечо.

– Пришел клиент. Возьми себя в руки, Бишоп, серьезно.

Дверь захлопывается.

Желая выпить двойную порцию бурбона, я падаю в кресло, хрипло ворча. Стыд, разочарование. Нечто среднее. Я ненавижу себя за то, что так низко пал, и вкус алкоголя сейчас подойдет как нельзя кстати. Временный порок, который поможет мне преодолеть пик событий.

Поможет мне помочь ей.

Ранний февральский свет просачивается сквозь щель окна, освещая завядшие орхидеи и сморщенные окурки сигарет, разбросанные по кабинету. Если я закрою глаза на достаточно долгое время, то увижу ее белозубую улыбку и то, как она наматывает круги по помещению с цветами в руках и вопросами, может ли она мне с чем-то помочь. Я почти слышу, как ее смех разносится по всему пространству, когда она пылесосит, или моет окна, или организовывает мой шкаф для документов в миллиардный раз. Я чувствую запах ее шампуня с нотками груши и сладкий аромат ее кожи. Ощущаю ее поцелуи со вкусом жвачки, которые навсегда запечатлелись на моих губах.

Мне не стоило увольнять Люси; я даже не хотел того. Это был трусливый поступок и попытка увеличить дистанцию между нами, поскольку я оказался чертовым слабаком, неспособным держать свои руки при себе.

Сожаление съедает меня, пропитывая кости кислотой.

Я дотягиваюсь до пачки сигарет, а затем, вытащив одну, поджигаю ее и жду, пока та не дотлеет. Чувствуя нервозность и волнение, я достаю телефон и принимаюсь прокручивать поток уведомлений, которые постоянно игнорирую, а после захожу в «Инстаграм»[3]. Как только я нажимаю на ее профиль, тут же всплывает новая фотография.

На ней Люси сидит на своей кровати, вытянув ноги. В ее руках гитара, а всюду разбросаны бумаги. Камеру, вероятно, поставили на таймер, или, быть может, кто-то находился рядом. Кто-то, но не я, запечатлел ее улыбку на лице, которое частично прикрыто водопадом золотисто-каштановых волос.

Улыбка Люси. То, по чему я скучал, и то, что начало угасать несколько месяцев назад. Она сияет и светится, пропитанная истиной, и подчеркивает синеву ее глаз.

И в этой синеве что-то блестит. Что-то небесное и возвышенное, а не затерянное в глубине моря.

Подпись под фото гласит: «Больше никаких грустных песен».

Я сглатываю, мечтая, чтобы горло обжег ликер. Она снова пишет музыку. В скором времени она начнет играть на живых выступлениях и зажигать винные бары магией и мелодиями. Красть сердца, пленять умы и заставлять даже самых сильных мужчин ерзать на своих местах.

Искушение проявляется во многих формах, но ничто не сравнится с пением Люси.

В темные моменты я вспоминаю первый раз, когда смотрел ее выступления из угла бара.

Ее последняя песня была написана Стиви Никс[4], и я оказался околдован. Она была невероятна. Движение ее рта, хрипловато-низкий голос и мощный талант, исходящий из каждого сантиметра ее тела. Невинность и сексуальная привлекательность – все это стало моей погибелью.

Потом она подбежала ко мне, одетая в маленькое платье, с распущенными волосами и чертовски милой улыбкой, и выпалила что-то о том, что едва смогла кончить.

Черт.

Ее рот, столь искусный в создании музыки, заставил меня задуматься, в чем еще он хорош.

Мой член оживает при этой мысли, однако время не очень подходящее, поскольку Ике кричит мне из гаража о неисправном двигателе.

Ворча, я отбрасываю телефон в сторону, понимая, что данный ход мыслей сейчас ни к чему, и поправляю джинсы.

Единственное, что помогает мне пережить рабочий день, это осознание того, что вечером я увижу Люси.

* * *

Она мне не ответила.

Ее телефон выключен, а звук автоответчика снова и снова посылает ледяной холод по спине.

«Привет, это Люси. Вероятно, сейчас я пою своим собакам, но ваш звонок важен для меня. Правда. Оставьте свое сообщение, и я перезвоню вам. Мне очень жаль, что я пропустила ваш звонок. Пожалуйста, правда, простите меня, иначе сожаление о том, что я упустила возможность услышать ваш голос, будет преследовать меня всю жизнь. Никакого давления. Би-и-ип».

Когда в памяти вновь всплывает образ бледной и полуживой Люси, безжизненно лежащей в моих руках в тот рождественский день, я хватаю пальто и выбегаю через парадную дверь, чтобы поехать проверить ее.

Проблема в том, что я в стельку пьяный.

Я решил повести себя как идиот, когда пришел домой после работы и налил безответственное количество виски из-за ощущения, что меня преследуют и хотят утопить собственные призраки.

Сейчас я об этом жалею.

Что, если Люси попала в беду? Что, если я слишком раздавлен, чтобы помочь ей?

Я решил не брать мотоцикл, не желая добавлять еще больше вины на и так постоянно растущий груз на моих плечах, поэтому пару километров неуклюже бежал до ее дома.

Спотыкаясь на тротуаре без какой-либо чванливости и шатаясь, я наконец пролетаю лужайку перед ее домом, пока не прижимаюсь к кирпичной колонне. В последний раз я стоял здесь с подарком в руках для нее.

Теперь же я стою с пустыми руками и высоким уровнем алкоголя в крови.

Дом маячит передо мной, как тень всего того, что я оставил позади. Я благодарен виски за неясный взор, из-за которого едва узнаю желтый цвет кирпичей и борозды на ставнях.

Я никогда не пойму, что побудило ее купить это жалкое место. Оно не что иное, как могила призраков и грязи. Склеп. Но у Люси было другое мнение на этот счет. Она думала, что может превратить реликвии в золото. Старые кости – в новую жизнь. Ей хотелось превратить трагедию во что-то обнадеживающее. Даже когда мы были детьми, Люси поступала подобным образом: она ловко находила и соединяла разбитые кусочки, а Эмма склеивала их.

Что касается меня?

Я – разрушающий шар.

Кажется, я постучал, потому что дверь открылась.

Мне трудно удержать равновесие, даже несмотря на то что я прислоняюсь к большой колонне. Я до сих пор колеблюсь и сомневаюсь насчет встречи с ней. Люси стоит передо мной, держась за дверной косяк: костяшки ее пальцев белые, а глаза – пронзительно-голубые.

Даже в состоянии опьянения я вижу магию в них. Однажды ночью, когда мы сидели на колесе обозрения, ее глаза дымчатого небесного оттенка смотрели на меня. Тот голубой цвет был самым голубым, что я когда-либо видел: поразительный индиговый пигмент затмевал черную полосу.

Я зол на себя за то, что напился и не могу сейчас по достоинству оценить этот момент. Люси жива и стоит передо мной, вся сияя. Она дышит, ее сердце бьется. С ней все в порядке. Она рядом и протягивает мне руку.

Я моргаю, пытаясь сфокусировать зрение.

Снова моргаю, но в глазах двоится. Мне-то и одной Люси трудно сейчас противостоять.

Она произносит мое имя так же, как и всегда: словно изучила весь словарь, пока не нашла любимое слово, несравнимое с другими.

– Кэл.

Сглатывая, я пытаюсь оттолкнуться от колонны и выпрямиться, но ноги находятся под властью алкоголя. Надеюсь, она не заметила, что я чуть не упал.

– Ты в порядке? Ты не отвечаешь на телефон, – невнятно бормочу я, выдавая себя.

Ее брови хмурятся, а блеск в глазах тускнеет, сменяясь беспокойством.

– А ты в порядке? Тебе плохо? – Люси выходит на крыльцо, облаченная в сизо-белый цвет, и тянется ко мне. Она морщит нос, когда холодный ветер обдает ее лицо. – Ты выглядишь неважно.

Чертовы слезы наполняют ее голубые глаза, словно небо покрывается дождевыми тучами.

Она волнуется за меня.

Меня.

И я это ненавижу.

Удерживая себя на ногах, я прочищаю горло и уклоняюсь от нежности в ее тоне.

– Почему твой телефон выключен? С тобой точно все хорошо? – У меня чешутся руки от желания прикоснуться к ней. Целовать ее до тех пор, пока ее губы не станут такими же розовыми, как и нос. – Мне не нравится, что я не могу связаться с тобой.

Внезапно инстинкт и алкоголь заставляют меня наклониться к ней. В ответ она поднимает руки и прижимает их к моей груди, не давая мне упасть на нее.

От прикосновения Люси по телу проходит разряд. Эта физическая реакция пронизывает кожу. Я беспомощен перед этим чувством и даже не могу найти в себе силы, чтобы отойти в сторону.

Люси поднимает на меня глаза и хватается пальцами за мою рубашку. Она прижимается ко мне сильнее или же попросту поддерживает, не давая мне упасть.

– Кэл, заходи в дом и садись, – говорит она, ее улыбка тускнеет, но все еще сияет. – Я принесу тебе воды.

Я не хочу пить, я просто хочу поцеловать ее. Окутаться ее теплом.

Но она разворачивается прежде, чем я успеваю совершить глупый поступок, а затем хватает меня за запястье и затаскивает внутрь. Пока мои ноги пробираются через ее прихожую и приземляются на маленький коврик с изображением щенят в праздничной одежде, я пытаюсь осознать, где нахожусь. Я поднимаю взгляд и щурюсь, пытаясь сфокусировать зрение. Однако я благодарен, что не могу четко видеть или думать прямо сейчас.

Я внутри.

Я внутри дома – ее дома, моего дома.

Дома Эммы.

Вероятно, я издаю звук, напоминающий хрип или удушье, потому что Люси поворачивается ко мне с такими же большими глазами, как и зияющая дыра в моей груди.

– О боже… прости, – испуганно произносит она, хватая меня за руки. – Я не подумала. Хотела сделать как лучше. Я не…

– Все хорошо, – бормочу я, снимая ботинки так, что едва ли не падаю. – Рано или поздно это бы случилось.

В доме пахнет кукурузной мукой и пряностями с нотками сладости. Ваниль или мед. Крекеры. Оранжевое пламя танцует в камине и обволакивает меня подобно теплому одеялу, а также бросает мерцающие тени на ее лицо. Ею по-прежнему овладевают противоречивые эмоции.

– Прости, что заставила тебя волноваться, – произносит она, медленно отпуская мои руки. – Я поставила телефон на зарядку… – Люси бросает взгляд на телефон, лежащий на столе рядом с диваном. Провод подключен к телефону, но настенный адаптер лежит на ковре. – Упс.

Я подхожу к дивану и сажусь, потому что ноги отказываются держать меня.

– Все в порядке. – Нечеткий силуэт Люси тут же предстает перед моим взором.

– Ты уверен, Кэл? Ты пахнешь так… – Она изучает меня с маской беспокойства на лице. – Ты пахнешь так, будто выпивал.

Ленивая улыбка появляется на моем лице. Теперь, когда я знаю, что с Люси все хорошо, я наконец-то могу расслабиться. Она дышит и выглядит прекрасно, а ее дом пахнет домашней едой и ванильным кремом.

– Я принесу тебе немного воды…

Ее голос звучит отдаленно. Мои веки трепещут, и алкогольный туман окончательно настигает меня, как только тревога уходит. Я голоден, но больше изголодался по спокойствию. Даже в пьяном состоянии беспокойство брало вверх. Тело будило меня каждые несколько минут с вопросом, где она и в порядке ли, возвращая в воспоминания о том ужасном зимнем утре. Но она рядом, идет ко мне с кухни со стаканом воды в руке.

– Попей, пожалуйста, – просит Люси. Ее образ по-прежнему расплывчат, даже когда она наклоняется и ставит стакан рядом со мной. – Кэл, я переживаю.

– Хм. – Я издаю неразборчивый звук, откидывая голову назад, а затем тянусь к ней и цепляюсь за что-то мягкое: ее волосы и свитер. Через секунду я притягиваю ее к себе и усаживаю на колени. Она же в ответ прижимается ко мне.

– Кэл, – шепчет Люси с тоской и придыханием.

Я хочу крепко прижать ее, но здравый смысл вторит, что она все еще восстанавливается и слаба. Так что просто обнимаю ее.

Люси кладет голову мне на плечо и обнимает.

Мне до боли хочется запустить пальцы под ее свитер и пройтись по ее мягкой коже. Хочется спрятаться в ней, жадно слушать ее стоны, сделать своей.

Взять то, что она хранит для меня.

Но сейчас единственное, что мне хочется, – это запомнить стук ее сердца.

Люси расслабляется у меня на руках, и звук ее бьющегося сердца убаюкивает меня, подобно колыбельной.

Наконец-то я могу отдохнуть.

Глава 5

Люси

Часть меня всегда знала, что однажды утром я проснусь в одной кровати с Кэлом.

В моих фантазиях это выглядело как-то так: запутанные простыни, растрепанные волосы после секса, обнаженная кожа и сонные улыбки, которые расплываются на лицах подобно золотому свету, пробирающемуся сквозь шторы. За блаженным пробуждением последовал бы завтрак в постель, марафон объятий и бесконечные повторы прошлой ночи. Смех и стоны смешались бы в одно целое.

Но реальность настигает нас, смотрящих друга на друга с разных концов матраса. Его глаза тусклые и покрасневшие, волосы сухие, выражение лица полно сожаления, а кожа потеряла свое бронзовое свечение, что часто бывает зимой и в трудные периоды. Полностью одетый, но с обнаженной душой, Кэл делает глубокий вдох, пока я удерживаю на нем свой пристальный взгляд на расстоянии полуметра.

– Прости, – наконец произносит он хриплым голосом, а затем медленно и вяло дважды моргает, сводя брови с намеком на раскаяние. – Не хотел, чтобы так вышло.

На секунду я задаюсь вопросом, не думает ли он, что между нами что-то было.

Что-то такое, что назревало месяцами и до чего оставался всего один поцелуй.

Держа руку зажатой под щекой, я мотаю головой, отчего волосы падают мне на глаза. Я смахиваю их и придвигаюсь ближе к Кэлу.

– Ничего не было, – заверяю я.

– Было, – он перекатывается на спину, потирая лицо руками. – Ты приготовила ужин, а я напился до потери сознания.

Печаль застилает зрение. Я ожидала, что вечер пройдет по-другому, что тамале вновь объединят нас – первый шаг к исцелению и починке поломанного прошлого. Однако Кэл, кажется, делает шаги в обратном направлении. Он отключился на диване, крепко обняв меня, пока его хватка не ослабла, а руки не разжались. Злобный порок украл его. Поворот событий разочаровал, но меня больше расстраивает то, что он предпочел напиться, а не попросить помощи у меня.

Я помогла ему доковылять до кровати, чтобы он мог выспаться, а затем тоже заползла в постель и уснула, прижавшись лицом к его груди.

– Все в порядке, – шепчу я.

Это не наглая ложь. Здорово, что он борется, но я не позволю ему вариться в этом одному.

Кэл поворачивает голову и смотрит на меня сквозь заснеженное утреннее свечение, просачивающееся через окно. Сглатывая, он бормочет:

– Я здесь ради тебя.

Маленькая улыбка расцветает на лице: его слова заставляют сердце трепетать.

– Ты также должен быть здесь ради себя, – негромко возражаю я. – Это важно для меня, Кэл. Очень важно.

Всю жизнь я жила с разбитым сердцем.

Мне невыносимо видеть, как он чахнет.

– Я облажался, когда уволил тебя. Это была большая ошибка. – Он вновь безучастно пялится в потолок, продолжая массировать лоб, словно его одолела досадная мигрень.

Крошечная часть меня находит утешение в его признании, поскольку я считала так же, но это не длится долго. Боль оттаивает, потому что единственное, что сейчас может утешить меня, – это благополучие Кэла.

– Да какая теперь разница. – Я протягиваю руку, чтобы дотронуться до него и тем самым утешить. – Все в прошлом.

Усмехаясь, он качает головой.

– Ты говорила, что прошлое важно.

Я мотаю головой на его заявление.

– Важно лишь то, что имело для нас значение в прошлом. Мы забираем с собой светлые воспоминания и оставляем все остальные. Оставляем в прошлом то, что причиняет боль и не дает двигаться вперед.

Проблеск откровения озаряет его взгляд на секунду, а затем он моргает.

– Я просто… – Кэл вздыхает, вновь потирая лицо. – Ты словно моя единственная надежда, Люси, и я не могу избавиться от чувства, что тяну тебя на дно вместе с собой.

– Я не позволю тебе утонуть. Мы выплывем вместе.

– Это не так просто. Ты родилась сильной, – устало отвечает он. – А я нет…

– Никто не рождается сильным, Кэл. Никто. – Придвигаясь ближе, я украдкой бросаю взгляд на напряженные черты его лица и продолжаю более уверенным голосом: – Но мы все рождаемся борцами. И порой мы боремся ради того, чтобы стать сильными.

Он смотрит на меня томным взглядом. Между нами воцаряется напряженная тишина, словно он впитывает каждое мое слово, позволяя им проникнуть под кожу. Я наблюдаю, как дергается мышца на его скуле, когда он разрывает наш зрительный контакт и бросает взгляд на окно.

Затем в воздухе что-то меняется. Ветер внезапно меняет направление.

Кэл оглядывает комнату, впиваясь глазами в свежевыкрашенные персиковые стены, которые перекрыли некогда красно-синие полосы. Цвет спелой дыни напоминает о лете с палящим оранжевым солнцем и оставляет на губах сладкий вкус.

Мы в его старой комнате.

Я напрягаюсь, так как беспокоюсь о том, что могла пробудить не самые приятные воспоминания. Несмотря на его силу и массу, внутренний мир Кэла сейчас хрупок. Его суровая, брутальная внешность не намекает на человека с болью, скрывающейся внутри. Он хрупкий, как и все мы, и у меня совсем нет желания оставлять на его душе еще больше трещин.

Инстинктивно мне хочется начать болтать и извиняться, но я прикусываю нижнюю губу, позволяя ему самостоятельно обдумать все. Проходит несколько минут, потом еще столько же. Ничто не выглядит как прежде, но в этом-то и загвоздка. Я купила этот дом не для того, чтобы вариться в котле воспоминаний прошлого, – я купила его потому, что он заслужил второй шанс на жизнь.

Этот дом олицетворяет Кэла, он также олицетворяет меня и любого другого, кто падал лицом в грязь или подвергался нападкам.

Мы все заслуживаем того, чтобы нас отполировали и отреставрировали. И этот домик ничем не отличается.

Надеюсь, однажды он осознает это.

Когда Кэл садится, я замечаю на его спине отпечатки от плетеного изголовья. Он бросает на меня взгляд, и кажется, его глаза приобрели более светлый оттенок. Возможно, он уже все осознал.

* * *

Факт: тамале определенно могут быть такими же вкусными, если их просто разогреть на следующее утро.

Я кружу по кухне в черных штанах для йоги и огромном желтом свитере, выглядя как шмель, порхающий от стола до раковины. Моя яркая улыбка не сочетается с одеждой, и она также не в силах компенсировать мрачную энергетику, исходящую от Кэла после похмелья.

Грудь все еще болит от заживающей раны, поэтому я выпиваю обезболивающее и замечаю, как Кэл следит за моими движениями. Он отворачивается, когда я улыбаюсь еще шире.

Кофемашина издает очередной булькающий звук, сотрясая столешницу и тем самым пытаясь вывести Кэла из равновесия. Ее мне подарила кузина, кажется, несколько лет назад, и у меня не хватило смелости сказать ей, что я одна из тех людей на этой планете, кто не пьет кофе.

К тому же ее всегда было удобно держать под рукой, особенно после ночных посиделок с Алиссой и вином.

Вообще, я думаю, это подарок больше для Алиссы.

Кэл смотрит на кофеварку цвета морской волны.

– Ты не пьешь кофе, – подмечает он, наклоняясь вперед и упираясь локтями в стол.

Он выглядит изможденным. Я широко улыбаюсь, дабы сгладить мрачное настроение.

– Верно. Я никогда его не пробовала.

– Что?

Я поджимаю губы, раздумывая, насколько правдивый ответ стоит ему дать. Скользя по кафелю и доставая кружку из верхнего шкафчика, я откашливаюсь и тянусь к кофейнику. Правда одерживает вверх.

– Я всегда боялась пить кофе из-за здоровья, – признаю я. – Знаю, что оно повышает давление, поэтому решила перестраховаться. Наверное, глупо. Я уверена, что со мной все было бы в порядке.

Я подумала, что было бы неплохо вывести собак на неспешную прогулку.

Но потом вдруг вспомнила, как безобидная пешая прогулка на Рождество превратилась в неотложную медицинскую помощь. Остановка сердца. Легочная недостаточность, приведшая к операции по замене клапана.

И я начинаю понимать, что невозможно избежать того, чему суждено случиться.

Невозможно ни подготовиться, ни предотвратить это.

События просто происходят.

И единственное, что имеет значение, – это риск, на который мы идем, и воспоминания, которые в итоге создаем. Вот что важно. Все остальное произойдет в любом случае.

От молчания Кэла у меня по спине бегут мурашки. Тишину нарушает лишь звук напитка, льющегося в мою кружку, на которой написано: «Не волнуйся. Будь счастлива» – фраза, которой я не уделяла особого внимания, поскольку являюсь мастером и в том, и в другом.

Наконец, сжав ручку чашки, я поворачиваюсь лицом к Кэлу.

Глаза темнее, чем сам кофе, впиваются в меня в тот момент, когда я пересекаю кухню и ставлю перед ним полную кружку. Я делаю глубокий вдох и вновь широко улыбаюсь.

– Если ты все еще голоден, у меня есть немного хлопьев. Только без шоколадного молока. Думаю, я могла бы сбегать и…

– Нет. Ты все еще восстанавливаешься. Последнее, о чем тебе стоит беспокоиться, так о том, чтобы накормить меня, Люси.

– Ерунда. Конечно, я немного заторможенная, но не недееспособная. Может, я могу…

Кэл прерывает меня:

– Останься со мной.

Я готова возразить и развернуться, но Кэл хватает меня за запястье. От его прикосновения по моей руке разливается тепло. От его слов у меня перехватывает дыхание.

Пока сердце бешено колотится, я поворачиваюсь к нему лицом. Темные круги под глазами, спутанные волосы и отросшая щетина рисуют картину отчаяния. Его хватка усиливается.

– Что ты имеешь в виду? – говорю я, облизывая губы. – Я… я и так здесь.

– Нет. Я имел в виду… останься у меня. В моем доме. Лишь на некоторое время. – Еще одно сжатие запястья. Еще один пронзительный, безумный взгляд. – Врач сказал, что для полного выздоровления потребуется два-три месяца, а прошло всего шесть недель.

– Кэл, нет… я не могу.

– Почему? – Он встает и отпускает мое запястье. После этого его рука тут же скользит вверх и, пробегаясь указательным пальцем по моей ключице, слегка оттягивает вырез свитера, пока заживающие красные следы после операции не бросаются ему в глаза. – Я не смогу присматривать за тобой, находясь далеко.

От ощущения его пальцев, скользящих по коже, по телу проходит табун ненужных мурашек. Как назло, у меня перехватывает дыхание, отчего я едва не падаю в его объятия. Так не должно быть.

Одних прикосновений достаточно.

Я выпускаю застрявший в горле воздух.

– Мне уже лучше. Я только что разговаривала с врачом, и он сказал, что восстановление протекает хорошо. Мне нужно вернуться к прогулкам, следить за назначениями и приемом лекарств…

– Это же временно, – говорит он с мольбой в голосе. Будто просит милостыню. – Самое большее – пара недель. Мне бы тоже стало легче… пожалуйста. – Настойчивость пронизывает его вздох. – Мне нужно видеть тебя собственными глазами, быть уверенным, что с тобой все в порядке. Меня убивает, когда я не могу дозвониться до тебя.

Глядя на то, как его пальцы сжимаются и разжимаются на моих ребрах, словно он пытается защитить мое сердце от чего-то, я теряю равновесие. На мгновение я сжимаю его руку, а затем убираю ее со своей груди и поправляю свитер, дабы прикрыть шрам.

– Это плохая идея, – говорю я дрожащим голосом и сглатываю. – Учитывая нашу историю. – Я пристально смотрю в его глаза. В них вспыхивает пожар, в то время как в моих – волнение. – Всякое может случиться.

Всякое.

По правде говоря, не думаю, что теперь я против этого «всякого». Удивительно, но встреча со смертью лицом к лицу, похоже, возымела противоположный эффект: вместо того чтобы постоянно бегать от любви, я более чем когда-либо готова окунуться в нее с головой.

Если он хочет того же, то, пожалуй, я не против.

Да… я согласна.

Я бы отдала ему все драгоценные минуты, которые у меня остались в этом мире.

Но я понимаю, что он ищет другое. Кэлу нужны ни к чему не обязывающие, мимолетные отношения, без каких-либо ожиданий. Ему нужно мое тело и дружба, а не будущее со мной.

И уж точно не любовь.

Кэл напрягается, опуская руку, и встречается со мной взглядом.

– Я не позволю этому случиться.

Его утверждение клинком ударяет в мою и без того израненную грудь. Я опускаю подбородок, надеясь, что он не заметит мою реакцию.

– Я буду твоим другом, Люси. Я хочу быть твоим другом. Я о тебе забочусь. – Медленно приближаясь, он тянется к моей руке, которая сейчас дрожит. – Позволь мне заботиться о тебе.

Я крепко зажмуриваюсь.

Мама пробыла со мной четыре недели, прежде чем я отправила ее домой. Я скучаю по старым привычкам и той жизни, которая была до того, как меня постигла жестокая ирония судьбы. Она по-прежнему навещает меня почти каждый день и нянчится со мной как с маленькой. Я люблю ее за это, правда, но…

Но я чувствовала себя подавленно.

Мама многое значит для меня, но когда она волнуется и испытывает стресс, ее становится слишком много.

Большой палец Кэла скользит по тыльной стороне ладони.

– Люси, останься у меня. Я по-прежнему много работаю, так что у тебя будет личное пространство, но зато ты будешь… ближе.

На последнем слове его кадык дернулся. Затуманенным взглядом Кэл замечает, как я закусываю губу и тереблю рукав свитера, поэтому он опускает руку и ждет. Он хочет быть моим другом, просто другом, и я вполне смогу с этим смириться, если будут проведены четкие границы. В любом случае в этом и заключался смысл нашего воссоединения.

Я хотела вернуть друга.

Смутные воспоминания прошлого скручивают меня изнутри. Переход через границу дозволенного и серость общения заставляют меня сомневаться во всем.

Будет разумно согласиться пожить с ним несколько недель, пока идет восстановление и я знаю, что Кэл не станет давить на меня. Он жаждет одиночества так же, как я жажду сохранить свою независимость.

Вдобавок я также смогу позаботиться о нем.

В этой ситуации нет проигравших.

Медленно кивнув, я поднимаю оживленный взгляд и натягиваю радостную улыбку.

– Ты просто скучаешь по моему банановому хлебу, не так ли? – дразнюсь я.

Он моргает. Кэл не улыбается, так как еще не до конца пришел в себя, а затем расслабляет плечи и разжимает руки, словно сбрасывает с себя небольшой груз.

– До боли сильно.

Я улыбаюсь шире, наблюдая, как его взгляд на секунду скользит к моему рту, прежде чем он, сжимая челюсть, делает шаг назад. Увеличивает дистанцию между нами, входя в свое личное пространство.

У нас получится.

Прочищая комок в горле, я выдвигаю стул из-за стола и сажусь на него. Перекидывая волосы через плечо, я поглядываю на кружку с кофе. От него исходит небольшое облачко пара. Я всегда любила запах кофе и помню, как с нетерпением ждала утра, когда Алисса наполнит мой дом ореховыми и землистыми ароматами, от которых у меня все внутри трепетало так, словно я подставляю лицо солнцу.

В какой-то миг я хватаюсь за чашку и придвигаю ее к себе. Темная жидкость переливается через край, когда я подношу ее к носу и вдыхаю запах.

Затем делаю маленький глоток.

Я смотрю на Кэла и отпиваю больше, пытаясь состроить довольное лицо, хотя кофе обжигает и по вкусу напоминает грязь.

Он задумчиво наблюдает, его губы подергиваются в улыбке, которую он пытается скрыть.

– Нужно облегчить тебе задачу. Сахар и сироп помогут.

– Ага, – соглашаюсь я, поморщившись. – Тут не помешала бы нотка сладости.

Кэл прищуривается, слегка наклоняя голову набок.

– Что-то в этом роде.

Моя улыбка становится шире, когда он садится напротив меня и кладет обе руки на стол, наблюдая, как я делаю еще один глоток, потом еще, пока вкус не перестает быть противным.

Я впервые пробую кофе, и мое сердце не разрывается на части.

Я согласна остаться у Кэла.

Вместе с тем я надеюсь и молюсь, чтобы в конечном итоге между нами ничего не поменялось.

Глава 6

Люси

– О боже, ты выглядишь потрясающе.

Алисса едва не сбивает меня на скользком тротуаре, а затем принимается обнимать так, что мы начинаем раскачиваться. Мы стоим около витрины магазина, на повестке дня – скромный дневной шопинг. Мои пушистые наушники съезжают набок, когда мы чуть не поскальзываемся на льду из-за слишком пылких объятий.

– Ты тоже, – ухмыляюсь я. – Ты подстриглась?

Отстранившись и найдя равновесие, она поправляет свой укороченный боб.

– Чуть подровняла здесь, сделала небольшой каскад. Как тебе?

Оторвавшись от ее позы супермодели, я со смешком склоняю голову набок.

– Кажется, прошло слишком много времени с момента нашей последней встречи. Восстановление после замены клапана приносит гораздо меньше удовольствия, чем можно подумать.

Большинство людей, вероятно, съежились бы и сменили тему, однако Алисса ухватилась за мою попытку сохранить непринужденный тон общения. Она соединяет наши руки и притягивает меня к себе.

– Честно говоря, ты еще никогда не выглядела так хорошо, – выдыхает она, пожимая плечом. – Ты неплохо справляешься после остановки сердца. – На этот раз она съеживается. – Черт. Слишком мрачно.

Я смеюсь.

Это правда, что я больше не похожа на ту жалкую, бледную девушку, какой была месяц назад. Мои щеки украшает румянец, походка стала живой, а в волосах появились золотистые пряди после того, как Джемма предложила мне добавить изменений в свой внешний вид.

Я чувствую, что снова блистаю. Новый виток жизни.

Единственное – не хватает гитары в руках.

Когда меня посещает эта мысль, я бросаю взгляд на винный бар, находящийся справа от нас. Он расположен между кофейней и модным бутиком, и если я немного напрягу слух, то почти услышу веселый звук бубна. Пальцы под варежками покалывает. Последние несколько недель я сосредоточилась на написании песен, бесцельно перебирая гитарные струны, однако от желания выступить перед живой аудиторией у меня сводит живот от тоски.

Алисса увлекает меня в кофейню. Обычно я заказываю горячий шоколад либо ромашковый чай, однако сегодня у меня игривое настроение и я решаю попробовать капучино.

Подруга моргает своими длинными ресницами и указывает на мою чашку кофе, когда мы отходим от стойки с заказами.

– Новый год, новая ты?

– Думаю, да. – Я нерешительно делаю глоток. Вкус такой же резкий и невыносимый, поэтому добавляю пакетик сахара. – Встреча со смертью, похоже, побудила меня попробовать что-то новое. Почему бы не рискнуть?

– Или, – добавляет Алисса, потягивая фраппучино через широкую трубочку, – ты в самом деле умерла на Рождество. И перевоплотилась в любителя кофе.

Я морщу нос, насыпая в стаканчик два пакетика сахара.

– А вдруг ты Иисус?

– Что? – фыркаю я. – Иисус любил кофе?

– Наверное. Если кому и была нужна доза кофеина, так это ему. Кстати, мне вот приснилась рыбалка. – Она пожимает плечами. – Но думала я о рождественских чудесах… Эм… Не важно. – Ее глаза округляются. – Прости. Это моя третья кружка кофе, а сейчас только полдень. У меня сбой в работе организма.

У меня вырывается смешок, и я качаю головой. Попробовав капучино еще раз и убедившись, что оно стало вкуснее, мы выходим из уютного кафе.

– Может, нам стоит зайти и поздороваться с Нэшем? – размышляет Алисса, когда мы останавливаемся перед винным баром «Блисс». Ее взгляд мечется между мной и высоким окном. – Просто поздороваться.

Хммм.

Во мне пробуждаются инстинкты лучшей подруги, когда я оцениваю ее взглядом. Либо она употребила слишком много кофеина, либо же влюбилась в симпатичного бармена.

– Зачем? – уточняю я, наблюдая, как розовеют ее щеки.

Снова… возможно, дело в холоде, а может, во влюбленности.

– Чтобы поздороваться, – повторяет она в третий раз.

– Ты хочешь поздороваться?

– Ему было бы приятно, Люси. Мы стоим возле его бара как раз в то время, когда он открыт. И я знаю, что Нэш работает по четвергам, так почему бы не зайти и не поздороваться в знак дружбы?

Она тщательно спланировала нашу вылазку.

Алисса ловит свое отражение в стекле и распушает волосы, затем поправляет фисташково-зеленый шарф на шее, теребя бахрому по краям. Прочищая горло, она бросает взгляд в мою сторону.

Я натягиваю на лицо понимающую улыбку.

– Что?

– Ничего. – Я тут же прячу все эмоции, делая еще один глоток кофе. – Ты выглядишь взволнованно.

– Это из-за эспрессо.

– Ладно.

Она прищуривается и сжимает свои сливовые губы в тонкую линию. Затем моргает.

– Ты сейчас читаешь мои мысли. Ты – Иисус.

– Боже, – хихикаю я, заглядывая в окно и привлекая внимание Нэша – он тут же выходит из-за стойки бара и направляется к нам. Помахав рукой, я оглядываюсь на Алиссу, которая по-прежнему пристально изучает меня, словно пытается прочитать мои мысли. – Ничего страшного, если у тебя есть к нему чувства. Он мне никогда не нравился как парень.

– Что? У меня нет к нему…

Нэш открывает дверь и высовывает голову, широко улыбаясь.

– По ту сторону двери теплее, – шутит он, пропуская нас внутрь. Он переводит взгляд с меня на Алиссу, затем снова на меня. – Рад встрече. Давно не виделись.

– Хех, да, привет. Я просто хотела поздороваться. – Алисса выглядит взволнованной, хотя прежде никогда не волновалась. Ее волосы приподнимаются, когда по ним пробегает сквозняк, поэтому она пытается уложить их обратно, чуть не расплескивая свой напиток.

Стоя за моей спиной, она подталкивает меня вперед, и я снова не могу удержаться от смеха. Так приятно провести день с друзьями, подышать свежим воздухом, почувствовать легкость на душе и посмеяться.

Моя мама, благослови ее Господь, постоянно напоминала о том, что я чуть не умерла, а сегодняшний день – данный момент – является напоминанием о том, что я все еще жива.

Все дело в отношении к жизни.

Винный бар – как дополнительное одеяло, окутывающее душу теплом и уютом. Внутри меня также приветствуют приглушенный свет и тихая музыка. Натали Имбрулья исполняет серенаду о том, что безупречно чистый небосвод разорван на части. Слушая ее, я чувствую, будто вновь собираюсь воедино.

Мой телефон вибрирует в кармане пальто, когда мы занимаем стулья у барной стойки.

– Хочешь картофельных шариков? – спрашивает Нэш, проводя тряпкой по барной стойке. – Эдди здесь, поэтому может что-нибудь приготовить.

«Блисс» знаменит своими фирменными закусками из картофельных шариков в стиле энчилада, поэтому мы обе с готовностью киваем и просим разделить порцию на две части, а также добавить к ним измельченную свинину.

Я достаю телефон и смотрю на новое сообщение, высвечивающееся на экране.

Кэл:

Зашел в магазин за продуктами. Какой корм едят собаки?

Волнение обостряется при воспоминании о том, что я буду жить в одном доме с Кэлом неизвестно сколько недель. Тем не менее, когда я отвечаю, на лице расцветает улыбка.

Я:

Это так мило с твой стороны, спасибо. Они едят корм со вкусом курицы:)

Кэл:

Принято.

Алисса толкает меня плечом, незаметно заглядывая в мой сотовый.

– Как дела?

– Хорошо, – отвечаю я, засовывая телефон обратно в карман. – Я поживу у него некоторое время.

– Что?

– Он предложил. Идея, правда, неплохая. – Я посылаю Нэшу благодарную улыбку, когда тот ставит перед нами два стакана с водой. – Здорово иметь рядом того, кто готов присматривать за тобой первые несколько месяцев после операции. Мама вела себя чересчур… заботливо, – признаюсь я с нотками вины в голосе. – Однажды я чихнула слишком много раз подряд, и она почти набрала 911.

Алисса заправляет прядь волос за ухо, пока возится с соломинкой.

– Ну, технически сердце останавливается, когда чихаешь.

– Это миф, – усмехаюсь я. – Я просто хочу сказать, что Кэл беспокоится. Он многое потерял, так что я понимаю его. Мы можем помочь друг другу исцелиться.

Хотя я почти уверена, что Алисса находится в команде Кэла, тем не менее она все еще держит обиду за тот инцидент в мастерской, когда я на несколько недель оказалась беспомощной. Мне всегда было легко прощать, поскольку я твердо верю во второй шанс и знаю, что Кэл сожалеет о том, что уволил меня.

Ему тоже было больно.

Ему до сих пор больно.

– Что ж, возможно, это не такая уж и плохая идея, – подытоживает Алисса, провожая взглядом Нэша в баре. Она отводит глаза, когда тот оборачивается. – Я живу слишком далеко, чтобы навещать тебя так часто, как хотелось бы. И хотя у меня все еще есть желание ударить Кэла за то, что он заставил тебя страдать, я видела, в каком он был состоянии в больнице. У него был такой ужасный, затравленный взгляд, как в тот день, когда мой отец случайно въехал в двенадцатилетнюю меня на подъездной дорожке. Искреннее чувство вины.

– Ты серьезно? – Она никогда раньше не рассказывала эту историю. Я смотрю на нее не моргая.

– Ага, но я не пострадала. Он ехал медленно, а я проезжала позади на велосипеде, не глядя по сторонам, – объясняет она, облокачиваясь на стойку. – Я заработала несколько ушибов и пару шишек, но, к счастью, на мне был шлем. – Откидывая прядь волос со своего лица, она наклоняется ко мне и мягко улыбается. – Дело в том, что все мы о чем-то сожалеем и порой слишком сильно мучаем себя. И это должно быть единственным нашим наказанием. Однако мы можем вынести из этого урок и пытаться стать лучше. Просто будь осторожна, хорошо? Моему отцу до сих пор требуется целая вечность, чтобы выехать с парковки, потому что он боится, что кого-нибудь собьет. Чувство вины слишком сильное – не думаю, что оно когда-нибудь пройдет. Оно меняет человека.

Нэш подходит к нам с тарелкой аппетитной горки из картофельных шариков и небольшой миской со свининой, затем наклоняется, опираясь на ладони, и смотрит на Алиссу.

– Черт, возможно, нам придется отказаться от кофе и перейти сразу к алкоголю, – подмечает он, ухмыляясь. Его золотистые волосы освещены светом безвкусной люстры. – Это было трогательно.

Алисса театрально кланяется, вставая со стула.

– Глубокие размышления с Алиссой Акинс. Чаевые приветствуются.

Мы с Нэшем одновременно достаем купюры и бросаем их в нее, пока все не разражаемся дружным хохотом.

– Мы должны сходить куда-нибудь на этих выходных, – оживляется подруга некоторое время спустя, когда мы сидим с набитыми животами и с испачканными от соуса лицами. Она облизывает пальцы, причмокивая. – Ничего особенного. Просто выпьем и пообщаемся.

Честно? Звучит замечательно.

– Я бы с удовольствием. Напишу Джемме и Ноксу. Может, мне даже удастся убедить Кэла присоединиться.

– Я с вами, – кивает Нэш, хлопая в ладоши. – Как насчет «Ред Клауд»? Там довольно классно.

Мы все соглашаемся.

Пока мы обдумываем план, я смотрю на пустую сцену, украшенную гирляндами, и мечтаю вернуться к пятничным выступлениям. Я тоскую по музыке, по волшебству, по чувству, которое вновь овладевает мной.

Я думала, что смогу справиться с этим в течение трех месяцев, но мне никогда еще не было так тяжело.

Пение дается мне легче всего, и я жажду вернуться к нему.

Я прерываю непринужденную беседу ребят, кивком указывая на сцену и привлекая внимание Нэша.

– Как думаешь, когда я смогу вернуться? – Я планировала начать работать у него барменом с наступлением нового года, но этот план рухнул одним ветреным рождественским утром. Я вздыхаю. – Я скучаю по выступлениям.

– Тебе не обязательно спрашивать, Люси, – непринужденно говорит Нэш, его нефритовые глаза сверкают в ярком свете бара. – Мы все скучаем по твоей музыке так же сильно, как и ты скучаешь по выступлениям.

Улыбаясь, я ковыряю вилкой в картофельных шариках и мысленно составляю новый сет-лист. Затем хватаю свой телефон и отправляю Кэлу сообщение с просьбой позвонить.

Я:

В субботу мы собираемся в «Ред Клауд». Это в Шорвуде. Хочешь пойти?:)

Ответ приходит через несколько секунд.

Кэл:

Мне нужно работать, так что, скорее всего, не получится.

Я в смятении поджимаю губы.

– Так что… по-твоему, отношения все еще возможны? – интересуется Алисса, замечая, что я до сих пор копаюсь в телефоне, словно какой-нибудь магический ритуал с куклой вуду может изменить его ответное сообщение на радостное «да». – Я имею в виду с Кэлом.

Меня охватывает тепло при одной мысли о том, что я могу переступить черту и превратить нашу дружбу в нечто большее. В итоге я качаю головой.

– Он этого не хочет. Он прямо сказал мне, что ему нравится быть одному. Кэл не желает к чему-то привязываться, так что я не собираюсь настаивать. Я не против быть просто друзьями.

Алисса возражает:

– Привязываться? Будто он уже не влюблен в тебя.

У меня скручивает живот.

– Все иначе, Лис. Конечно, нас влечет друг к другу, но если я снова сделаю первый шаг, то, боюсь, это только разобьет мне сердце. Я буду ожидать большего, а ему это не надо. Так будет лучше.

– Как скажешь. – Она вздыхает и вешает сумочку на плечо. Пошатываясь, Алисса оставляет чаевые на стойке, а затем берет салфетку, чтобы промокнуть губы. На ней оказывается нацарапан текст синими чернилами. Подруга пробегает взглядом по знакомому почерку и быстро засовывает листок в карман куртки, прочищая горло. – Готова к походу по магазинам? – выпаливает она, поднимаясь со стула.

Я киваю и следую ее примеру.

– Готова.

Мы расплачиваемся за еду, прощаемся с Нэшем и неторопливо выходим за дверь.

Я не рассмотрела, что было в записке, однако Алисса после этого будет сиять от счастья весь оставшийся день.

* * *

В целом все выглядит по-прежнему.

Я обвожу взглядом лобби: от загроможденной стойки администратора до карусели с шурупами и белой доски с пятнами, висящей на стене. Она все еще украшена выцветшими сердечками и счастливыми лицами.

«Уголок Кэла» – написано сверху замысловатыми буквами ярко-розового цвета. Я сделала доску, дабы привлечь внимание клиентов, но была уверена, что Кэл уберет ее, как только я уйду.

Даже колокольчики до сих пор висят над дверью, отчего я задаюсь вопросом, намеренно ли он их оставил или по чистой случайности. В любом случае, когда я вхожу в магазин впервые с середины декабря – с того дня, когда Кэл довел меня до оргазма на своем рабочем столе, а затем быстро уволил, – от звука их перезвона у меня екает сердце.

Мои щеки горят при воспоминании об этом.

Аромат расплавленного воска с ноткой цитруса проникает в ноздри, когда дверь служебного помещения распахивается, показывая знакомые лица. Парни приветствуют меня один за другим.

– Срань господня! – восклицает Данте, излучая неподдельную радость при виде меня. Он вытирает грязные руки о комбинезон и подмигивает мне. – Вот уж не думал, что снова увидим здесь наш любимый солнечный лучик.

В ответ на это я с сияющей улыбкой протягиваю им корзинку, заполненную маффинами с яблоками и корицей. Приятно осознавать, что по мне скучали и искренне рады.

– Я пришла с подарками. И рекомендациями для нового администратора, – говорю я в шутку, бросая взгляд на стол, заваленный папками и счетами.

– Поверь мне, мы умоляли босса исправить эту чудовищную ошибку, – соглашается Данте, после чего выхватывает корзинку со сладостями и крепко обнимает меня одной рукой. Он пахнет бензином и мятой. – Мы скучали по твоему хорошенькому личику. И по твоим первоклассным способностям к уборке.

Все еще широко улыбаясь, я отстраняюсь и провожу рукой по своему конскому хвосту, переключая внимание на закрытую дверь кабинета на другом конце лобби.

– Кэл здесь?

– В кабинете. Заканчивает составлять отчеты, – подтверждает Кенни. – Он не в лучшем настроении.

– А вообще бывает иначе? – Я заставляю себя рассмеяться, хотя смех выходит натянутым, но это никого не удивляет. Меня охватывает беспокойство, когда я слышу, что в первый день нашего сожительства Кэл не в духе, отчего я придумываю оригинальные способы развеселить его.

Способы, которые, во всяком случае, предполагают, что одежда останется на нас.

– Сегодня он испортил клиенту тормоза, – со вздохом добавляет Кенни, вытирая тряпкой мокрое от пота лицо. – Использовал не ту тормозную жидкость.

Я хмурюсь.

– О нет. Это не похоже на Кэла, он всегда такой внимательный.

– В последнее время он сам не свой, – перебивает Ике, пронзая меня взглядом, который говорит больше, чем я в состоянии расшифровать. Бледно-голубые глаза светятся дурным предчувствием, словно он искренне беспокоится о своем боссе. Словно он знает то, чего не знаю я. – Сделай нам всем одолжение, присмотри за ним, куколка.

Предупреждение повисает между нами, как звук сирены, возвещающий о торнадо.

Мой желудок сжимается.

– Конечно, – киваю я. – Разумеется. Вообще-то я собираюсь пожить у него… какое-то время. Пока полностью не поправлюсь. – Я снова играю со своим конским хвостом, перекидывая его через плечо.

– Слышал об этом, – кивает Данте, проводя языком по верхней губе. – Либо эта затея окажется очередным провалом, либо именно тем, что ему сейчас нужно. – Засовывая руки в карманы, он склоняет голову набок, словно взвешивает шансы. – Очень надеюсь, что последнее.

После этого все трое мужчин замолкают, пристально глядя на меня.

Я сглатываю, когда сирена начинает выть громче, приказывая мне немедленно укрыться.

Затем дверь кабинета распахивается, и оттуда выходит Кэл, надевая бейсболку на голову и что-то бормоча себе под нос. Он изучает лист бумаги в своих руках, пока боковым зрением не замечает, что в другом конце комнаты собралась толпа.

Он поднимает голову и, увидев меня, смешавшуюся с парнями, удивленно моргает.

– Что ты здесь делаешь?

Не совсем то радостное приветствие, на которое я рассчитывала, но тем не менее я улыбаюсь.

– Эй! Я подумала, что стоит зайти и поздороваться со всеми, прежде чем отправлюсь к тебе. – Я указываю пальцем на кексы. – Я принесла углеводы. Маффины с яблоком и корицей.

Его усталые глаза скользят по моему тонкому платью с геометрическим принтом и черным чулкам, а после хмуро переходят на Данте.

– Вы закончили?

Данте отступает от меня на шаг, как будто взгляд Кэла стал мрачным из-за того, как близко мы стоим друг к другу.

– Да, босс. Ты все уладил с Доусоном?

– Ага. – Кэл роется в карманах, а когда не находит то, что искал, вздыхает. – Ты можешь идти. Увидимся завтра.

В комнате повисает напряжение, из-за которого я никак не могу вздохнуть полной грудью. Когда Ике и Кенни обнимают меня на прощание, а затем уходят, Данте ненадолго задерживается, поглядывая на Кэла, который что-то достает из принтера.

Я прочищаю горло.

– Знаешь, в субботу я встречаюсь с друзьями, можешь с ребятами подъехать к нам, если захотите выпить. Место находится далеко отсюда, но было бы неплохо встретиться, – говорю я, все еще улыбаясь и стараясь не обращать внимания на настороженный взгляд Кэла, который исподтишка смотрит на меня. – То, что ты пришел в больницу, действительно много для меня значит. Думаю, я угощу всех.

На его лице читается нерешительность.

– Бишоп будет там?

– Не уверена, – пожимаю я плечами. – Мне показалось, ему это неинтересно.

– Увидимся завтра, Данте, – говорит Кэл грубым тоном и с предельно ясным посылом.

Мы оба смотрим на стол, затем снова друг на друга. Я заставляю себя улыбнуться, чтобы не показывать истинные эмоции.

Выдохнув, Данте делает еще один шаг назад и слегка кивает в знак согласия.

– Ага, скорее всего, я приду. Напиши мне адрес, милая. – Он машет мне рукой, а затем уходит. – Рад был тебя видеть.

– Взаимно. – Я наблюдаю за тем, как трое парней машут мне руками, а после исчезают в комнате отдыха. Когда в лобби остаемся только мы с Кэлом, я поворачиваюсь к нему. – Извини, что заскочила без предупреждения. Я заберу своих собак, а потом отправлюсь к тебе домой. – В ответ я слышу только что-то вроде ворчания, поэтому продолжаю: – Если ты не против, конечно. Я полностью пойму, если…

– Да, я хочу, чтобы ты осталась у меня, Люси, – говорит он, глядя на меня. – Это моя идея, помнишь?

Я сглатываю.

– Помню, но…

– Но ничего. Увидимся дома.

Хорошо.

Что-то не так.

Мне казалось, Кэл с нетерпением ждет нашего сожительства, но он ведет себя так, словно я доставляю ему неудобства. Не желая, чтобы он увидел мои мокрые от слез глаза, я разворачиваюсь и направляюсь к входной двери.

– Скоро увидимся, – бормочу я, чувствуя обиду и опустошение.

– У меня просто плохой день! – кричит он мне, когда я берусь за ручку двери. – Ты тут ни при чем.

Я оглядываюсь на него через плечо и слегка киваю. Он наклоняется вперед, опираясь на стол; вены на его руках вздуваются, а в глазах читается отчаяние. У меня щемит сердце.

– Я понимаю. Не беспокойся.

Я не понимаю и беспокоюсь.

Он сказал, что его настроение не имеет ко мне никакого отношения, но я не особо верю в это.

Унылый блеск в его глазах, чрезмерное употребление алкоголя, нависшая над головой темная туча – Кэл всегда был угрюмым и замкнутым, но сейчас все по-другому. Ощущение, будто я его спусковой крючок.

Его отрицательные заряды столкнулись с моими положительными, отчего над нами начинает сверкать молния.

Когда я снова поворачиваюсь, чтобы уйти, Кэл подходит на несколько шагов ближе, чем заставляет меня остановиться.

– Если ты хочешь пойти куда-нибудь с Данте, я не буду стоять у тебя на пути.

Я замираю и, округляя глаза, поворачиваюсь к нему лицом.

– Что? – Сердце ухает в пятки при этом заявлении. – Мне казалось, ты говорил, что от него одни неприятности.

– Не больше, чем от меня. – Он размашисто, но при этом медленно шагает ко мне. Похоже, внутренний конфликт Кэла доставляет ему такую боль, что на его лице проявляются морщины, а от сказанного того гляди и стошнит.

Его взгляд говорит: делай что угодно, только не встречайся с Данте.

Он смотрит на меня пронзительно и выжидающе.

Я озадаченно хмурю брови.

– Нет… он мне неинтересен в этом плане. Он просто друг.

Это правда – меня не привлекает Данте. Меня не привлекает никто, кроме Кэла.

Клянусь, он испускает вздох облегчения, от которого все его тело расслабляется. Плечи опускаются, а бицепсы подергиваются. После этого он быстро кивает мне, явно не желая настаивать на своем предложении.

– Ладно, хорошо. Тогда не встречайся с Данте.

Я хмурюсь еще сильнее, пытаясь понять его.

– Ты в порядке? – тихо спрашиваю я. Так тихо, что едва слышу, как вырываются слова.

Между нами повисает долгая пауза. В его молчании прячется столько всего, о чем он недоговаривает.

Наконец Кэл оживает и бормочет:

– Я в порядке. Увидимся позже.

Ложь рассыпается у меня под ногами, как конфетти, и я, кивая, посылаю ему слабую улыбку. Кэл разворачивается и плетется к столу, тогда как у меня остаются силы лишь на то, чтобы покинуть мастерскую.

* * *

Час спустя я вваливаюсь в дом Кэла с огромным чемоданом и гитарой, а мои корги проносятся мимо, словно заметили впереди священный грааль в собачьих костях. Но в итоге они вообще ничего не видят, а просто увлеченно бегают кругами вокруг кофейного столика, пока Стрекоза не взвывает от ужаса и не бросается по лестнице в подвал.

Недели обещают быть долгими.

– Вот, – говорит Кэл, выходя из коридора и указывая на мои вещи. – Я все принес.

От него пахнет алкоголем, и меня тут же охватывает ужас. Его обычный дубовый аромат парфюма перебивается бурбоном – неужели он уже выпил? С момента нашей последней встречи прошло не больше часа, так что, должно быть, он опрокинул в себя бутылку, как только переступил порог дома. Глубокое беспокойство пробирает меня до костей.

– Спасибо, – говорю я ему, изображая на губах улыбку, скрывающую беспокойство. Мы стоим лицом к лицу в течение долгого времени, и я понятия не имею, что делать дальше. Я мечтаю о приятных осенних вечерах, о теплом сидре и том, как мы будем держаться за руки. Мечтаю о том, как мы будем лепить вкусные равиоли и наполнять их начинкой воскресным утром, как будем украдкой улыбаться и нежно прикасаться друг к другу, а праздничная музыка будет заполнять пространство между нами. Я прикусываю губу и бросаю взгляд на рояль, накрытый черной тканью. – Я ценю то, что ты позволил мне остаться здесь.

Кэл не отвечает. Вместо этого он подходит ближе, ставит мой чемодан и футляр для гитары у своих ног и заключает меня в объятия.

Я смотрела куда-то в сторону, поэтому совсем не ожидала, что он обнимет меня, однако мое тело, как и всегда, рефлекторно прижимается к нему. Оказавшись около груди Кэла, я поднимаю руки и кладу их на его обтянутые джинсами бедра, а затем утыкаюсь носом в футболку. Аромат мыла и геля для душа «Морской бриз» перебивает запах виски, отчего меня переполняет удовлетворение.

– Все нормально? – спрашивает он хриплым, низким голосом. Кэл сжимает меня крепче, его непослушная рука скользит по моей спине и запутывается в волосах. – Мне просто нужно было прикоснуться к тебе. Почувствовать тебя. – Он делает глубокий вдох, щекоча волосы у меня на макушке. – Убедиться, что ты действительно здесь.

Здесь звучит очень похоже на… живая.

Он должен знать, что я все еще жива, что не бросила его на том тротуаре.

Поэтому я киваю.

– Я здесь.

Я здесь, я здесь, я здесь.

Однако все, что мне действительно хочется сказать, когда я поднимаю подбородок и встречаюсь с ним взглядом, это: «А ты?»

Глава 7

Кэл

Я смотрю на серебряную коробочку, на поверхности которой играют солнечные зайчики, а затем встряхиваю ее, слушая, как внутри танцует горсть крошечных таблеток. Сердце учащенно бьется при воспоминании о том, как одна из них скользнула мне в горло, и об эйфории, которая пришла сразу после этого.

Слабость.

Вот что это такое на самом деле. Именно так ощущается баночка, которую я держу в руке.

Поскольку Ике отказывается мне помогать, я написал сообщение своему старому знакомому из тату-салона «Джолин». Оскар – сомнительный тип с сальными волосами, прихрамывающей походкой и двумя уголовными статьями. Я прекрасно знал, что Оскар не станет мучить меня чувством вины или пытаться убедить обратиться к психотерапевту. Я знал, что он не будет смотреть на меня так, как Ике, – с жалостью. Оскар просто взял у меня деньги, пожал руку и отправил восвояси.

И на этом все.

Я прищуриваюсь, глядя на банку.

Я еще не принял ни одной таблетки, даже не заглядывал внутрь.

С тех пор как ушел с работы, я только и делаю, что пью, чувствуя себя нервным и раздражительным. Люси не заслужила подобного отношения к себе, особенно после того, как стала свидетельницей моего паршивого настроения в мастерской. Алкоголь успокаивает мое внутреннее смятение, держит моих демонов в узде. Я могу расслабиться, могу стать лучше, могу стать сильнее ради нее.

Это лишь временно, пока я не возьму себя в руки. Сейчас мои раны слишком сильно болят.

На лбу у меня блестят капельки пота, а в груди возникает тревожный спазм. Прошли годы с тех пор, как я в последний раз ехал по этой дороге, похожей на черную дыру, и поклялся, что больше никогда не сверну на нее. И все же я уже на ней. Подбираюсь все ближе и ближе к краю, кипя от собственного безумия.

После напряженного часа, когда я устраивал Люси в комнате для гостей и тайком проносил в свою спальню бутылки «Джима Бима»[5], я чувствую себя потерянным. Мне так сильно хотелось, чтобы Люси жила со мной, однако теперь, когда она здесь, я не знаю, что, черт возьми, делать. Она все еще кажется мне недосягаемой. Ее испытующие взгляды вызывают во мне чувство стыда. Она заслуживает лучшего, а не такого человека, которым я становлюсь.

Я находился в коридоре и наблюдал, как она распаковывает свой чемодан. Люси стояла ко мне спиной, но я все равно увидел, как она достала маленькую игрушку – панду – и положила ее на кровать. Ту самую, которую я выиграл и подарил ей, потому что старался стать лучше, потому что боролся за нее.

Потому что у меня не было другого выхода, кроме как выиграть эту игрушку и наблюдать за тем, как ее лицо озаряется неподдельной радостью.

Невесомая, прекрасная радость.

В тот вечер ее глаза сверкали. Как и мои.

Думаю, в тот момент я действительно почувствовал, что могу чего-то добиться. Ради нее, ради себя. У нас могло бы что-то получиться.

Черт… я хочу попытаться снова. Мне хочется бороться, победить и стать достойным ее, однако внутри я словно умер.

Голова идет кругом, когда я чувствую ее присутствие.

Люси стоит в дверях моей спальни в светло-голубом платье; ее длинные, растрепанные волосы оттенены солнечными пря-дями.

Даже после всего, что ей пришлось пройти, она все равно не унывает.

Она купается в лучах солнца, в то время как я скрываюсь в тени.

Я прячу банку в кулаке.

– Привет. – Мой голос дрожит, словно она увидела то, что я пытаюсь скрыть. Ее глаза распахиваются чуть шире, в них виднеется тревожность.

– Ты в порядке? – спрашивает Люси, делая маленький шажок к кровати. – Ты сидишь здесь один в темноте.

– Все хорошо. – Я сжимаю банку сильнее, пока серебристые края не впиваются мне в кожу. – Что случилось?

Юбка ее платья развевается, когда она беспокойно покачивает бедрами из стороны в сторону.

– Я приготовила ужин. Мясной рулет и сладкий картофель. И салат. И гренки.

Черт, она идеальна.

Слишком идеальна.

Слишком идеальна, чтобы быть здесь, в этом доме, со мной, делить пространство с моими демонами. Она не должна находиться так близко к моей слабости.

Но и не находиться здесь она тоже не может – я этого не переживу.

Я наблюдаю, как уголки ее губ приподнимаются, когда она смотрит на меня. Ее улыбка заставляет меня хотеть, чтобы таблетки загорелись у меня в руке.

Вероятно, я смою их.

– Ты уверен, что все в порядке, Кэл? – После моего молчания ее улыбка слегка увядает, а глаза тускнеют. – Хочешь, я принесу ужин сюда?

– Говорю же, все в порядке. – В моем тоне слышатся горечь и яд. Я не хотел, чтобы так получилось, но меня разрывают пополам, тянут в одну сторону, дергают в другую, отчего мне трудно скрыть боль в голосе. – Прости, – пытаюсь я снова. – Я в порядке. Приду через минуту.

Люси колеблется, заламывая руки перед собой и покусывая губу. Я до смерти хочу поцеловать ее.

– Конечно, хорошо, – говорит она. – Я накрою на стол.

С ее лица давно исчезла улыбка. Я провожу свободной рукой по лицу и сжимаю переносицу, ненавидя себя за то, что стер радость с ее милого личика.

– Хорошо, – бормочу я.

Кивнув, она выходит за дверь.

Она выходит, но аромат груш и сахарного тростника остается со мной, и этого сладкого облака достаточно, чтобы поднять меня на ноги и провести через всю комнату к прикроватной тумбочке.

Я бросаю таблетки внутрь и захлопываю ящик.

* * *

Я снова там.

Конец мая.

Знакомая темная ночь окутывает меня. Грозовые тучи разряжаются дождем, предупреждая об опасности. К нашему дому подъезжают полицейские машины.

Красные и синие фонари ослепляют.

Я зову родителей, поскольку весь вечер смотрел в окно, ожидая, когда сестра придет домой. Папа только что вернулся после того, как несколько часов бродил по окрестным улицам в поисках Эммы. Он промок до нитки. Его бьет дрожь, и ему плохо. Я никогда раньше не видел отца таким беспомощным – до такой степени, что он, уткнувшись лицом в кухонную раковину, всхлипывает и срыгивает, а мама гладит его по спине и приговаривает, что все будет хорошо.

Папа заверил меня в том же, когда я расхаживал по гостиной, нервно ероша свои волосы. Он не позволил мне пойти на поиски вместе с ним, слишком боясь того, что мы можем найти.

И того, что я могу увидеть.

– С ней все будет в порядке, сынок. Мы найдем ее. Она просто свернула не туда и скоро вернется, – пообещал он мне, но его голос дрожал и ломался. Его кожа побледнела, а глаза стали дикими. Они остекленели от глубокого осознания того, что ничего не будет хорошо.

Эммы здесь нет – она так и не добралась до дома Марджори.

Она не дома, и ее нет у Марджори. Ее нигде нет. Ее, черт возьми, нет.

Родители выбегают из парадной двери еще до того, как полицейские успевают выйти из своих патрульных машин. Дверь остается распахнутой настежь, раскачиваясь взад-вперед, и я выхожу на крыльцо, чувствуя, как учащается сердцебиение.

К маме и папе направляется полицейский, неся с собой плохие новости.

Я стою далеко, однако вижу выражение его лица. Оно искажено. Когда мама налетает на него, требуя ответов, тот качает головой.

Слова заглушаются раскатами грома и яростным ветром, но я кое-что слышу.

Ее нашли.

Он сожалеет.

Умерла.

Она умерла.

Ему жаль.

Умерла, умерла, умерла.

Ледяной дождь хлещет по мне, сливаясь со словами.

Ноги папы подкашиваются, и он оседает на траву.

Мама воет, как бешеное животное, и падает к ногам полицейского на подъездной дорожке.

– Нет! – Никогда раньше я не слышал такого жалобного звука. Человек не может так кричать. Это не может быть мама. – Нет, пожалуйста, нет! – Она хватается за его лодыжку, а я моргаю сквозь капли дождя, пытаясь осознать происходящее.

Умерла, умерла, умерла.

Эмма умерла.

– Моя малышка! Моя малышка! – Последние слова вырываются из нее жалобным стоном.

Ее.

Больше.

Нет.

Она ушла из дома, но так и не добралась до Марджори. Потому что меня не было с ней.

Потому что я не настоял, не пошел следом, чтобы обеспечить ее безопасность.

О, черт.

О, черт.

И тут Люси бежит ко мне из соседнего двора; белое платье прилипло к ее гибкой фигуре, лицо такое же бледное. Дождь спутывает ее волосы, ноги скользят в разные стороны, но она подходит ко мне, вздыхая с облегчением, когда замечает меня.

– Кэл! – она запыхалась. – Кэл, что происходит?

Я тоже задыхаюсь.

Моя сестра умерла. Я не могу дышать.

Наконец я встречаюсь с ней взглядом и даже что-то говорю. Вроде я пересказываю ей те слова, которые мне удалось уловить на ветру, но я не слышу себя.

В памяти ярко запечатлен тот момент, как я, находясь в объятиях Люси, упал на колени в траву.

Помню, как меня разрывало на части. Помню, как я умирал внутри.

Люси крепко прижимается ко мне и всхлипывает на моей груди, а дождь льет как из ведра. Однако звук ее голоса выводит меня из оцепенения. Пока я нахожусь в ее объятиях, то понимаю, что застрял между сном и явью. И вот дождя нет, и мы – не двое подростков, сжавшихся в кучку перед моим старым домом.

Я просыпаюсь в своей теплой и сухой постели.

Она крепко обнимает меня, переплетая свои голые ноги с моими.

– Люси? – бормочу я, все еще опьяненный сном, после чего поворачиваюсь к ней лицом. Она скользит рядом со мной, отбрасывая изящную тень. Уткнувшись лицом в мою грудь, ее щека оказывается прижата к моему сердцу.

Ее сонливый, мягкий и хрипловатый голос приятно вибрирует на моей коже.

– Мне приснился кошмар, – тихо произносит она.

Черт возьми. Интересно, был ли это тот же самый кошмар, от которого я никогда не смогу убежать? Даже днем он преследует меня. Он отпечатался в моей памяти.

– Иди сюда. – Я обхватываю ее рукой и притягиваю к себе, а затем укутываю нас одеялами и еще сильнее переплетаю наши ноги. На ней ночная рубашка и нижнее белье, но штанов нет. Футболка задралась на талии, отчего моя рука скользнула по ее заднице, когда я притянул ее ближе. Уткнувшись в ее голову, я не могу удержать стон, особенно когда чувствую запах ее волос. Пахнет гребаными конфетами.

Мы крепко прижаты друг к другу, наши ноги переплетены, а сердца бьются вразнобой. Я чувствую, как меняется ее дыхание. Ее губы щекочут мою обнаженную грудь, отчего мой член мгновенно реагирует, становясь твердым под боксерами. Она это чувствует, я уверен. Мы лежим так близко друг к другу, что моя эрекция буквально упирается ей в живот, отчаянно желая проникнуть в теплое место между ее ног. Когда Люси слегка извивается, я закатываю глаза и думаю о том, какой тугой она будет. И что, вероятно, я кончу, как жалкий придурок, стоит только проскользнуть в нее.

Черт.

Мне срочно нужно сменить ход мыслей. Секс – последнее, о чем я должен думать, и мы оба это знаем. Виски до сих пор отравляет кровь, ослабляя силу воли. Попроси Люси меня трахнуть ее, я бы… черт, я бы, скорей всего, даже не медлил. Но тогда я возненавижу себя, ведь я никогда не стану тем, о ком она мечтает. Достойным партнером. Хорошим мужчиной.

Тем, кого она заслуживает.

Я заставляю свой мозг блокировать эротические образы, а также воспоминания о том, как мои пальцы входили и выходили из нее, о стонах, которые вырвались из ее горла, и о том, как ее живот оказался идеальным холстом для моей…

Черт, черт, черт.

Бабушка Эдит в бикини.

Артишоки.

Постельные клопы, повсюду.

Лоток Стрекозы после того, как она совершила набег на мой ящик с сыром.

Прерывисто вздохнув, я отодвигаю бедра от Люси и, черт возьми, успокаиваю себя. Однако я не отпускаю ее, по-прежнему обнимая за талию и слегка поддерживая. Она немного сдвигается на матрасе. Ее прерывистое дыхание вырывается наружу, согревая мою кожу. Тем не менее она также отодвигается, потому что думает в том же направлении, что и я. Люси знает: спать вместе будет ошибкой.

И я пообещал ей, что не допущу чего-то большего.

– Прости, что разбудила тебя, – шепчет она, подтягивая колени к груди. Когда я не отвечаю, отчаянно пытаясь не дать своим мыслям сбиться с пути истинного, она начинает выскальзывать из моих объятий. – Мне нужно идти.

– Останься со мной. – Слова настойчивы и вырываются без всякой задней мысли. Мой голос хриплый ото сна и похож на рык. – Пожалуйста.

Люси расслабляется.

– Ты уверен?

Я во многом не уверен, но точно знаю, что дышащая, пахнущая конфетами и спящая рядом со мной Люси – это лучшее лекарство, чем яд, спрятанный в ящике прикроватного столика.

Я чувствую себя прекрасно, когда вот так просто лежу с ней.

Такое чувство, будто она действительно может стать моей.

– Да.

Я чувствую, как расслабляется ее тело, когда она прижимается ко мне, и ее голова оказывается прямо у меня под подбородком. Этот момент кажется таким совершенным. Но я был свидетелем множества идеальных моментов, и они никогда не длились долго. Так что я буду наслаждаться этим, пока могу.

До тех пор, пока это еще возможно.

Ее ровное дыхание в конце концов переходит в тихий храп, и когда она засыпает в моих объятиях, я закрываю глаза.

Я не уверен во всем, кроме нее. Но мне бы хотелось быть уверенным и в себе тоже.

Глава 8

Люси

Я понимаю, что что-то не так, когда просыпаюсь на следующее утро и ощущаю неприятную липкость между бедер в сочетании с прохладными влажными простынями.

Я лежу на животе, закинув руки за голову. Веки трепещут, готовясь встретить новый день. Рассвет просачивается сквозь темно-серые шторы, заливая пространство коралловым светом. Я делаю глубокий вдох, уткнувшись лицом в наволочку, и меня встречает аромат древесины, амбры, мускуса и едва уловимый след дыма – что-то типично мужское. От этой мысли меня пронзает волна трепета.

Трепета… и замешательства.

Повернув голову вправо, я вижу спящего Кэла без рубашки, растянувшегося рядом со мной на матрасе.

Его матрасе.

Злобные татуировки, слегка подсвеченные светом раннего утра, пристально глядят на меня. Черепа и кости, языки пламени, кроваво-красные розы, окаймленные шипами.

Кэл лежит на спине, прикрыв глаза рукой, словно прячась от лучей солнца. Я смотрю на его длинные пальцы, покрытые чернилами, затем мой взгляд скользит по голубым венам, проступающим на его трицепсах, и останавливается на мускулистой груди и животе. Косые мышцы выглядывают из-под верхней части боксеров. Он сжимает рукой простыню, прикрывающую нижнюю половину тела.

Сонливость затуманивает воспоминания, поэтому я быстро моргаю, пытаясь окончательно проснуться. Я в постели с Кэлом.

Почему я лежу в постели с…

Кошмар.

В три часа ночи мне приснился кошмар, поэтому я выползла из кровати в гостевой комнате и, спотыкаясь, пробралась по темноте в его комнату. Образы Эммы, умоляющей сохранить ей жизнь, проскользнули в мою душу во сне, но я не решилась рассказать ему об этом. Когда он прошептал мое имя в ночи, а я скользнула рядом с ним и обняла за талию, то смогла прохрипеть лишь:

– Мне приснился кошмар.

– Иди сюда, – прошептал он, а затем притянул меня так близко, как только мог.

Забраться в постель к Кэлу в нашу первую совместную ночь – пожалуй, смелый шаг. Я даже успела усомниться в своем решении, когда почувствовала, как его член уперся в меня. Он был твердым и возбужденным и вызывал неприятные воспоминания о том моменте в мастерской. Мои мышцы сжались при мысли о том, что он овладеет мной прямо сейчас, – сердце бешено забилось, когда я поняла, что позволила бы ему сделать это. Но он поспешно отодвинулся, оставив между нами небольшую дистанцию.

Ровно настолько, чтобы дать мне понять: он не собирается сдаваться.

Чтобы напомнить мне: мы просто друзья.

Я еще слаба, поэтому не могу позволить себе ничего, кроме сна в его безопасных объятиях, способных отогнать леденящие душу кошмары.

Но… ничто из этого не объясняет, почему я чувствую себя так, будто лежу в луже собственной крови.

Мои бедра кажутся липкими, когда я потираю их друг о друга.

У меня перехватывает дыхание.

Рана на груди открылась?

Неужели ночью меня покалечил злоумышленник в маске?

Неужели Кэл лишил меня девственности, а я пропустила это?

Потому что это похоже на…

Я широко распахиваю глаза.

Тошнота подступает к горлу, когда в голове проносится самый худший из возможных сценариев.

Нет. Черт. Нет.

Я резко выпрямляюсь и сбрасываю одеяло с кровати – моему взору открывается ужасное ярко-красное пятно.

Нет!

Боже. Этого не может быть.

У меня начались критические дни.

В постели Кэла.

Прямо рядом с Кэлом.

Кровь, наверное, дошла до Кэла.

Кэл испачкался в моей крови.

Слезы заливают глаза, ужас превращается в отвратительные рыдания, которые застревают где-то в глубине горла.

Когда я сбрасываю одеяло с таким ужасом, словно по моим ногам ползают тридцать тысяч древних жуков-скарабеев, Кэл шевелится рядом, а затем, потягиваясь, просыпается. На долю секунды в приступе откровенного отчаяния я подумываю о том, чтобы ударить его по голове и вырубить, прежде чем он узнает о моем худшем кошмаре, однако совесть, конечно же, берет верх.

И я начинаю рыдать.

– Что за чертовщина? – ворчит Кэл, окончательно просыпаясь.

Он протирает заспанные глаза, а затем оказывается в ужасающей реальности, в которой я залила кровью все его простыни. Моя ночная рубашка сбилась на талии, поэтому я стягиваю ее как можно ниже, пытаясь прикрыть испачканные бедра.

– Прости, – всхлипываю я, впадая в панику.

– Люси, что за хрень… – Матрас прогибается под его весом, когда он поворачивается ко мне лицом и говорит: – Черт.

Я всхлипываю сильнее.

– Мне так жаль. Я не… у меня начались месячные… я не хотела…

– Черт побери, эй… все в порядке. – Кэл придвигается ближе и обхватывает мое лицо ладонями, вынуждая посмотреть ему прямо в глаза. – Дыши, Люси. Все в порядке.

Я мотаю головой, едва не задыхаясь от унижения.

– Т-ты не понимаешь. Я чувствую себя ужасно. Я…

Кэл сжимает мои щеки своими большими, крепкими и грубыми ладонями, однако, несмотря на это, его прикосновение мягкое и нежное. Большим мозолистым пальцем он касается линии моего подбородка.

– Все в порядке, – повторяет он, прижимая мой лоб к своему. – Все в порядке. Дыши.

Эти детские слова струятся во мне, как солнечный ручей, успокаивающий бурные волны, что пытаются утопить меня. Мои веки трепещут, когда я пытаюсь успокоиться, сосредоточиться на дыхании и не слететь с катушек. Сосредоточиться на нем, его руках, коже, дыхании, нежно касающемся моих губ.

Волнение спадает, когда из уголка глаза выкатывается слеза. Кэл смахивает ее и целует меня вдоль линии роста волос. В эту секунду я хватаюсь за его запястья, чтобы не рухнуть на матрас от бессилия.

Вот в чем дело.

Я на взводе.

Кто-то посчитал бы случившееся лишь небольшой проблемой, но для меня это настоящая катастрофа. Однажды, когда мне было двенадцать, со мной произошел один инцидент, связанный с месячными, – случилось это прямо в школьном автобусе. После этого подобные ситуации стали занимать едва ли не самое первое место в списке страшных вещей, которые могли произойти с Люси; наряду с иррациональным страхом, что арахисовое масло прилипнет к нёбу.

Кэл проводит рукой по моему затылку, притягивая ближе, и шепчет на ухо:

– Теперь ты в порядке?

Я не уверена, однако от его слов мне становится хорошо, а от осторожного прикосновения – еще лучше, так что я киваю.

– Мне жаль.

– Перестань извиняться. Ты ведешь себя так, будто никогда раньше не сталкивалась с месячными, – говорит он, медленно отодвигаясь, чтобы внимательно посмотреть на меня. Его взгляд скользит по моему лицу, пытаясь понять причину моего странного поведения. – Скажи мне, что у тебя все хорошо.

Я сглатываю, а затем слизываю слезинку с губ.

– Я… думаю, у меня все хорошо. Я просто… мне нужно постирать твое постельное белье. И прибраться, – бормочу я все еще дрожащим голосом. – А потом вырыть на твоем заднем дворе двухметровую яму и похоронить себя в ней.

Его губы кривятся в подобии улыбки, но он отстраняется и проводит рукой по подбородку, чтобы скрыть это.

– Я помогу тебе, – бормочет он, поднимаясь с кровати.

– Ладно. Можешь взять лопату.

– Я помогу тебе прибраться, – уточняет Кэл, после чего встает с матраса и, повернувшись ко мне, слегка ухмыляется. Но он тут же прочищает горло и быстро стирает эту эмоцию с лица. – Ничего страшного, Люси. Иди, прими душ, пока я займусь стиркой.

– Нет! Боже, нет, я обо всем позабочусь. – Меня снова охватывает паника, и я вскакиваю с кровати, лихорадочно натягивая на себя простыню и одеяла. – Иди… спрячься или что-нибудь в этом роде. Я справлюсь.

– Люси.

– Пожалуйста, уходи, это унизительно. – Я собираю простыни в гигантский комок, пока он не оказывается прижатым к моей груди.

– Почему?

Я поднимаю на него широко раскрытые и остекленевшие глаза, когда в голове всплывают воспоминания об унижении в школьном автобусе. Оно обрушивается на меня камнем ужаса и стресса, который мне довелось пережить. Я пристально гляжу на него, чувствуя, как постепенно отключаюсь.

Кэл подходит ближе и щелкает пальцами перед моим лицом.

– Моргни, Люси. У тебя такой вид, будто ты вот-вот потеряешь сознание.

Выдыхая, я несколько раз моргаю, пока черты его лица снова не становятся четкими.

– Я… когда у меня впервые начались месячные, то произошло кое-что ужасное. Эмма была там, и она… – Я закрываю рот. – Не бери в голову. Это слишком неловко.

– Расскажи мне.

У меня перехватывает дыхание. Я трясу головой как сумасшедшая, а затем подрываюсь и со всех ног вылетаю из его спальни, сжимая в руках улики. Вместе с ними я врываюсь в ванную и захлопываю за собой дверь. Стянув с себя нижнее белье, я тут же запихиваю его поглубже в корзину, словно его никогда и не существовало, а затем начинаю приводить себя в порядок. В итоге я останавливаюсь, дабы перевести дух и напомнить себе, что, вероятно, в этом нет ничего особенного.

Не совсем.

На самом деле это нормально – иметь матку и… дверь ванной распахивается.

– Кэл! – кричу я, пиная пяткой постельное белье позади себя и упираясь руками ему в грудь, чтобы вытолкнуть его наружу. – Уходи. Пожалуйста.

– Я хочу помочь. – Его тело – как цементный блок, его невозможно сдвинуть ни на сантиметр. – Расскажи мне, что случилось.

Я толкаю сильнее, но по-прежнему ничего. Я просто пушинка, пытающаяся сдвинуть кирпичный дом.

– Я не могу.

– Можешь.

В мгновение ока он обхватывает меня за талию, поднимая с кафельного пола и сажая на раковину. Я резко вдыхаю. Его глаза пылают, впиваясь в меня. Кэл скользит между моих ног и сжимает бедра.

– Ч-что ты делаешь? – я заикаюсь.

– Я же сказал, что хочу помочь. – Отводя взгляд, но крепко прижимаясь всем телом к моим коленям, он тянется к полотенцу для рук, свисающему с серебряной планки, и включает горячую воду. Он достает полотенце, смачивает его, затем приподнимает мою рубашку ровно настолько, чтобы обнажить бедра.

Я замираю. Едва дышу.

Кэл на мгновение задерживает на мне взгляд, словно просит разрешения и согласия разрушить эту хрупкую стену близости и доверия.

Переводя дыхание, за которое так долго цеплялась, я слегка киваю ему.

А потом он проводит теплым полотенцем по моей ноге, от колена к бедру, нежно растирая и промывая кожу. Очищая меня.

Заботясь обо мне.

Каким-то образом ему удается умерить мое беспокойство. Я чувствую, что должна бежать, плакать, прогонять его, кричать от смущения, но я чувствую лишь…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фамилия главной героини, Hope (англ.) – «Надежда».

Вернуться

2

Тамале – мексиканское блюдо из мясного фарша (или мяса), фруктов и овощей, завернутых в кукурузные или банановые листья и приготовленных на пару.

Вернуться

3

Деятельность социальной сети запрещена на территории Российской Федерации по основаниям осуществления экстремистской деятельности (согласно ст. 4 Федерального закона «О средствах массовой информации»).

Вернуться

4

Стиви Никс – американская певица в жанре поп-рок и кантри-рок. Признана одной из ста величайших авторов песен.

Вернуться

5

«Джим Бим» – американская марка бурбона.

Вернуться