Мейв Бинчи
Боярышниковый лес

Maeve Binchy

WHITETHORN WOODS

Copyright © Maeve Binchy, 2006

All rights reserved

© Т. А. Савушкина, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

* * *

Дорогому Гордону.

Спасибо тебе за прекрасную и счастливую совместную жизнь

Глава 1
Дорога, лес, источник 1

Отец Брайан Флинн, помощник приходского священника при храме Святого Августина в Россморе, ненавидел День святой Анны с неожиданным для служителя католической церкви пылом. Впрочем, насколько ему было известно, он являлся единственным священником в мире, имевшим в своем приходе полноводный источник Святой Анны. Эта святыня сомнительного происхождения была местом, где прихожане собирались, чтобы попросить у матери Девы Марии заступничества в делах самых разнообразных, но большей частью свойства личного, глубоко интимного. В тех сферах жизни, куда недотепе-священнику ход был заказан. Ну не мог он, к примеру, подыскать жениха или мужа, а потом благословить брак потомством.

Рим, по своему обыкновению, хранил досадное молчание насчет источника.

«Похоже, перестраховываются, – мрачно размышлял отец Флинн. – Они там, понятно, довольны, что в Ирландии, где светские настроения усиливаются все больше, сохранился еще хоть какой-то религиозный обычай, так что неодобрение высказывать не станут. Только вот разве сам Рим не поспешил заявить, что языческим ритуалам и суевериям нет места в лоне Церкви Христовой? Загадка, как говаривал Джимми, славный молодой доктор из городка Дун, лежащего в нескольких милях от Россмора. По его словам, в медицине дела обстоят точно так же: когда постановление нужно – не дождешься, а когда нет – получите и распишитесь».

На церемонию, которая проводилась каждый год 26 июля, люди съезжались отовсюду, чтобы помолиться и украсить источник венками и цветами. Отца Флинна неизменно просили выступить с небольшой речью, и эта повинность приносила ему страшные мучения. Не мог же он сказать собравшимся: то, как сотни человек настойчиво пробиваются в глубину пещеры посреди Боярышникового леса, стремясь к облупившемуся изваянию у старого источника, до крайности напоминает идолопоклонство.

Из его изысканий следовало, что о святой Анне и ее супруге святом Иоакиме толком ничего не известно. Весьма вероятно, что в преданиях она заняла место ветхозаветной Анны, которая считалась бесплодной, но впоследствии родила Самуила. Какими бы еще деяниями святая Анна ни отличилась за свою жизнь двухтысячелетней давности, она определенно, вне всякого сомнения, не бывала в ирландском Россморе, не избирала подходящее место в лесной чаще и не создавала там неиссякаемый священный источник.

Уж об этом-то можно было судить вполне уверенно.

Но попробуйте только заикнуться о подобном перед местными – беды не оберетесь. Вот он и теребил ежегодно розарий[1], бормоча молитву, что не могла задеть ничьих чувств, а также давал короткое пастырское наставление о благоволении, терпимости и доброте к ближнему, которое большей частью пропускалось мимо ушей.

Отцу Флинну частенько думалось, что у него и без святой Анны, существовала она на самом деле или нет, забот предостаточно. Вся семья с растущим беспокойством наблюдала за ухудшением здоровья матери. Уже близился тот день, когда ей нельзя будет жить одной. Его сестра Джуди написала, что Брайан, может, и дал обет безбрачия, выбрав для себя одинокую жизнь, она на такой расклад совершенно точно не соглашалась. На работе все либо женаты, либо голубые. В брачные агентства, как выяснилось, обращаются одни психопаты, а на вечерних курсах можно познакомиться только с унылыми неудачниками. Так что она планирует заглянуть к россморскому источнику и попросить святую Анну посодействовать.

Его брат Эдди оставил жену Китти и четверых детей, чтобы найти себя. Брайан отправился на поиски Эдди, – оказалось, тот нашел себя в уютной компании Наоми, девицы на двадцать лет моложе брошенной супруги, – и не услышал ни слова благодарности за проявленное беспокойство.

– То, что ты у нас не мужик, не значит, что остальным тоже надо соблюдать целибат, – рассмеялся Эдди в лицо брату.

На Брайана Флинна навалилась чудовищная усталость. Вообще-то, он вполне нормальный мужчина. Женщины ему, конечно, нравятся, но он заключил с церковью определенное соглашение. И на данный момент правила гласят, что раз уж он выбрал священство, то нельзя ни жениться, ни заводить детей – никакой обычной добропорядочной семейной жизни.

Отец Флинн всегда говорил себе, что этот запрет когда-нибудь отменят. Даже Ватикан не сможет спокойно смотреть на то, сколько священников слагают сан из-за требования, придуманного не Богом, а Человеком. При жизни Иисуса все апостолы были женаты, правила изменили куда позднее.

Вдобавок все эти скандалы, сотрясающие католическую церковь, несомненно, вынудят даже тяжелых на подъем кардиналов-консерваторов признать, что двадцать первый век требует пересмотра некоторых устоев.

Церковь и ее служители теперь не пользовались безотчетным уважением людей.

Даже близко.

В священники сейчас почти не шли. Восемь лет назад во всей епархии были рукоположены лишь двое: Брайан Флинн и Джеймс О’Коннор. При этом Джеймс О’Коннор оставил служение, поскольку его возмутило то, что пожилого священника, злоупотреблявшего своим положением, защищали и покрывали, чтобы он избежал порицания или наказания за содеянное.

Брайан Флинн еще держался, но из последних сил.

Мать его уже не помнила, брат презирал, а теперь и сестра Джуди готовилась отправиться сюда из самого Лондона, чтобы приложиться к растрескавшемуся языческому святилищу, и размышляла, не окажется ли задумка успешнее, если она приедет на День святой Анны.

Отец Флинн служил под началом каноника Кэссиди – пожилого и мягкого нрава приходского священника, который все время хвалил молодого помощника за добросовестную работу.

– Брайан, я тут протяну, сколько смогу, а там, глядишь, и твой возраст уже позволит принять приход, – часто говаривал каноник Кэссиди.

Намерения у него были самые добрые. Уж очень ему хотелось уберечь своего помощника от унижения: вдруг через голову отца Флинна назначат нового настоятеля, заносчивого и придирчивого. Правда, временами Брайан Флинн задавался вопросом: может, лучше не вмешиваться в естественный ход событий и поторопить каноника Кэссиди с переездом в дом престарелых для священнослужителей, чтобы прислали кого-то, почти без разницы кого, для помощи в приходских делах?

Нельзя не признать, что со времен его юности церкви изрядно обезлюдели. Однако даже немногочисленных прихожан все равно требовалось крестить, причащать, исповедовать, венчать и провожать в последний путь.

Хотя порой, как летом, когда к нему в помощники приехал один польский священник, Брайан Флинн думал, что, может, было бы легче управляться одному. Тот священник в прошлом году больше месяца просидел над венками для святой Анны и ее источника.

Некоторое время назад отец Флинн посетил среднюю школу Святой Иты, где поинтересовался, не хочет ли кто-нибудь из учениц стать монахиней, когда вырастет. Отнюдь не праздный вопрос для маленьких девочек, учащихся в католической школе. Однако те были озадачены. Похоже, никто не понимал, о чем он спрашивает.

Потом одна из девочек сообразила:

– В смысле, как в фильме «Действуй, сестра!»?

Отец Флинн почувствовал, что основы его мира пошатнулись.

Иногда, проснувшись поутру, он представлял себе долгий день впереди – какой-то мутный, бестолковый. И все же дела не ждали, поэтому он принимал душ, стараясь пригладить рыжие волосы, которые вечно торчали непослушными вихрами, потом готовил для каноника Кэссиди чашку чая с молоком и тост с медом на завтрак.

Старик всегда благодарил его столь сердечно, что отец Флинн с удовлетворением чувствовал: его действительно ценят. Он раздвигал шторы и взбивал подушки, жизнерадостно отзываясь о погоде за окном. Затем отправлялся в церковь, где служил обедню для неуклонно сокращающегося числа прихожан, после чего заглядывал к матери, до дрожи в коленках переживая, в каком состоянии застанет ее сегодня.

Она же, по своему обыкновению, сидела за кухонным столом, потерянная и отстраненная. Он, как всегда, объяснял, что он ее сын, священник в местном приходе, а потом готовил матери завтрак из овсянки и одного вареного яйца. Затем с тяжелым сердцем проходил по Касл-стрит до газетного магазинчика Вонючки Слэттери, где покупал две газеты: одну для каноника, другую для себя. Процесс покупки обычно сопровождался интеллектуальным спором с Вонючкой либо о свободе воли, либо о предопределении, либо о том, как так выходит, что любящий Господь допускает существование цунами или массового голода. Когда Брайан Флинн возвращался в дом священника, латыш Язеп, который ухаживал за каноником Кэссиди, успевал помочь тому встать, умыться и одеться. Кровать была застелена, а сам каноник чинно сидел, ожидая газету. Позднее Язеп неспешно прогуливался со стариком до церкви Святого Августина, где тот, закрыв глаза, молился.

Каноник Кэссиди любил обедать супом. Иногда Язеп водил немощного, согбенного возрастом священника в кафе, но чаще всего – к себе, где его жена Анна наливала старику тарелку чего-нибудь домашнего, а каноник учил ее каким-нибудь новым английским словам и выражениям.

Его крайне интересовала родина Язепа и Анны. Он постоянно просил показать ему фотографии Риги, отмечая, какой же это все-таки красивый город. У Язепа имелось еще три места работы: он наводил порядок в газетном магазинчике Вонючки Слэттери, забирал полотенца из парикмахерской Фабиана и относил в прачечную самообслуживания «Майская роза», где сам их и стирал, а также трижды в неделю ездил на автобусе к Ноланам – помогал Недди Нолану ухаживать за отцом.

Анна тоже трудилась не на одной работе: начищала латунные накладки на дверях банка и на нескольких конторских зданиях, имевших массивные, важного вида вывески; мыла посуду в гостиничных кухнях в суетное время завтрака; распаковывала цветы, которые привозили флористам с рынка, и расставляла их по большим ведрам с водой. Язеп с Анной были потрясены материальным достатком и возможностями, которые обрели в Ирландии. Семейная пара могла накопить здесь целое состояние!

Латыши рассказали канонику Кэссиди о том, что составили план, рассчитанный на пять лет. Они откладывали на покупку магазинчика в предместьях Риги.

– Может, как-нибудь приедете к нам погостить? – говорил Язеп.

– Я лучше погляжу на вас с небес и благословлю ваш труд, – невозмутимо отвечал каноник, предполагая, что на том свете все сложится для него самым благополучным образом.

Временами отец Флинн ему завидовал.

Старик по-прежнему жил в простом и понятном мире – там, где священник был лицом важным и уважаемым, а на любой вопрос обязательно имелся ответ. Во времена каноника Кэссиди священнику за день приходилось переделывать уйму дел. Часов в сутках не хватало. Присутствие служителя церкви на каждом значимом событии в жизни прихожан было желанным, естественным и необходимым. А сегодня нужно ждать, пока тебя позовут. Если канонику Кэссиди не требовалось предупреждения или приглашения, чтобы явиться в любой дом в своем приходе, то отцу Флинну пришлось научиться сдержанности. В современной Ирландии, даже в таком городе, как Россмор, мало кто обрадуется, завидев у себя на пороге человека в сутане.

Вот поэтому у шагавшего по Касл-стрит Брайана Флинна имелся план из полудесятка пунктов. Ему предстояло встретиться с семьей поляков, чтобы договориться о крещении их близнецов в следующую субботу. Родители поинтересовались, можно ли провести обряд у источника. Отец Флинн постарался сдержать раздражение. Нет, крещение состоится в купели в церкви Святого Августина.

Затем он отправился в тюрьму. Один из заключенных попросил о встрече. Эйдан Райан всегда любил помахать кулаками, и его жена наконец нарушила многолетнее молчание, признавшись, что он бил и ее. Мужчина не выказывал ни сожаления, ни раскаяния – ему хотелось лишь поделиться с кем-нибудь путаной историей о том, что жена сама во всем виновата, ведь она много лет назад продала их ребенка случайному прохожему.

Отец Флинн приехал преподать причастие в дом престарелых под Россмором с нелепым названием «Папоротник и вереск». Его владелица посчитала, что не дело в Ирландии, стране с таким культурным многообразием, натыкаться на каждой вывеске на имя очередного святого. В доме престарелых ему словно бы обрадовались и продемонстрировали успехи в садоводстве. В былые времена всеми подобными учреждениями заведовала церковь, но местная хозяйка Поппи, похоже, справлялась более чем достойно.

Для поездок у отца Флинна имелась старая потрепанная машинёнка. В самом Россморе он ею почти не пользовался из-за ужасных пробок и невозможности отыскать место для парковки. Ходили слухи, что вокруг города планируют построить большую объездную дорогу – широкую, пригодную для тяжелых грузовиков. Мнения местных на сей счет уже разделились. Одни говорили, что это добьет город, другие утверждали, что таким образом Россмор, наоборот, начнет возрождаться.

Дальше по плану отец Флинн должен был навестить Ноланов.

К семейству Нолан он относился с большой теплотой. Старик Марти отличался деятельным нравом и имел в запасе множество историй из прошлого; о своей покойнице-жене говорил как о живой и любил рассказывать отцу Флинну о чудесном исцелении, дарованном супруге источником Святой Анны, благодаря чему та благополучно прожила еще двадцать четыре года. Что сын Марти, человек весьма достойный, что невестка Клэр, казалось, всегда были рады отцу Флинну, который несколько лет назад прислуживал канонику во время их венчания.

Клэр, учительница в школе Святой Иты, рассказала священнику, что там только и разговоров как о новой трассе, которую протянут неподалеку от Россмора. Собственно, она даже попросила своих учеников подготовить доклад на эту тему. Самым примечательным во всей истории было вот какое обстоятельство: судя по слухам и догадкам, дорога пройдет в непосредственной близости от дома Ноланов, прямо через их владения.

– Разве вам не полагаются крупные выплаты в том случае, если трасса и вправду пройдет по вашей земле? – воодушевленно уточнил отец Флинн.

Приятно было видеть, как хорошим людям воздается при жизни.

– Что вы, отец, по нашей земле мы бы ее никогда не пустили, – отозвался Марти Нолан. – Ни за что на свете.

Отец Флинн удивился. Обычно мелкие фермеры разве что не молятся о таком подарке с небес. О свалившейся нежданно-негаданно кругленькой сумме.

– Понимаете, если дорогу соберутся протянуть здесь, значит строителям придется выкорчевать Боярышниковый лес, – пояснил Недди Нолан.

– А значит, и уничтожить источник Святой Анны, – подхватила Клэр.

Не было нужды упоминать, что именно этот источник продлил жизнь ее покойной свекрови на целую четверть века. Это подразумевалось само собой.

Отец Флинн забрался в свою машинёнку с тяжелым сердцем. Похоже, этот дурацкий источник только обострит раскол в городе. Разговоров о нем еще прибавится, все станут обсуждать его ценность, высказывать свои «за» и «против». Глубоко вздохнув, он подумал, как было бы хорошо пригнать бульдозеры и за одну ночь избавиться от источника. Ах, сколько бы проблем это решило!

Потом отец Флинн направился проведать свою невестку Китти. Он старался навещать ее не реже раза в неделю – просто чтобы показать, что не вся семья от нее отвернулась. Только Эдди.

Китти находилась в нелучшей форме и встретила его неприветливо:

– Есть, наверное, хочешь?

Брайан Флинн оглядел неубранную кухню: после завтрака остались грязные тарелки, на стульях разбросаны детские вещи, повсюду хлам. Гостей здесь не ждали.

– Нет, я не голоден, – ответил он, ища, куда бы сесть.

– Да уж, ел бы ты лучше поменьше. Видать, тебя прихожане как свинью на убой кормят – немудрено, что раздобрел.

Брайан Флинн задумался: неужели Китти всегда была такой желчной? Что-то он не мог припомнить. Может, на нее так повлиял уход Эдди к юной и соблазнительной Наоми?

– Я заезжал к матери, – осторожно признался он.

– Она что-нибудь сказала?

– Увы, почти ничего, да и в том, что говорила, смысла особого не было, – устало выдохнул мужчина.

Однако у Китти он сочувствия не вызвал.

– Брайан, ну не ждешь ли ты, что я буду над ней слезы лить? Пока она еще соображала, всегда считала меня недостойной своего расчудесного сыночка Эдди, так что пусть теперь сидит и сама со всем разбирается. Я так думаю, – произнесла Китти с каменным выражением лица.

Волосы ее были спутаны, а на кофте темнели пятна.

На долю секунды отец Флинн ощутил легкое сочувствие к брату. Если ты мог выбрать любую женщину, как это, по-видимому, обстояло с Эдди, Наоми представлялась куда более удобным и интересным вариантом. Но потом он напомнил себе о долге, обете и детях и выбросил из головы подобные мысли.

– Мама скоро уже не сможет обойтись без посторонней помощи, Китти. Вот я и подумываю дом ее продать, а саму устроить в приют.

– Я никогда ни на что в этом доме и не рассчитывала, – по мне, так давай действуй.

– Я поговорю с Эдди и Джуди, спрошу, что они думают, – сказал он.

– Джуди? Ох, да неужели ее светлость соблаговолит поднять трубку в этом своем Лондоне?

– Она приедет сюда, в Россмор, через пару недель, – пояснил отец Флинн.

– Пусть даже не думает здесь останавливаться. – Китти по-хозяйски огляделась. – Этот дом мой, он все, что у меня есть, и я не позволю семейке Эдди тут квартировать.

– Нет, что ты, мне и в голову не приходило, что она решит… э-э-э… тебя потеснить. – Отец Флинн надеялся, в его запинке не угадывался намек на то, что Джуди никогда бы не стала гостить в подобном месте.

– Так где же она тогда остановится? Не у тебя же с каноником.

– Нет, полагаю, в одной из гостиниц.

– Ну, леди Джуди, в отличие от нас, может себе позволить такую роскошь, – фыркнула Китти.

– Я подумывал о «Папоротнике и вереске» для матери. Был там сегодня: все постояльцы выглядят очень довольными.

– Это же протестантский приют, Брайан. Священник не может отправить родную мать туда, где кругом одни протестанты. Что скажут люди?

– Никакой он не протестантский, Китти, – мягко возразил отец Флинн. – В нем принимают последователей всех конфессий и неверующих тоже.

– Невелика разница, – огрызнулась Китти.

– Ошибаешься. Я поехал туда причастить желающих. На следующей неделе там открывают крыло для больных Альцгеймером. Я подумал, может, кто-то из вас захочет сам съездить и осмотреться… – Его голос выдавал накопившуюся усталость.

Китти смягчилась:

– Ты неплохой человек, Брайан, сам по себе неплохой. Такая уж тяжелая жизнь пошла: священников нынче совсем не уважают.

Он знал, что с ее стороны это было своеобразным проявлением сочувствия.

– Есть и те, кто уважает, хотя бы немного, – заметил с бледной улыбкой Брайан Флинн и поднялся, собираясь прощаться.

– Почему еще не бросил? – спросила она, подходя к двери.

– Потому что сам на это подрядился, подписался – как ни назови – и изредка могу оказаться чем-то полезным, – с грустным лицом произнес он.

– Как бы то ни было, я всегда рада тебя видеть, – сказала начисто лишенная обаяния Китти Флинн, недвусмысленно намекая: она, пожалуй, единственный человек в Россморе, испытывающий хотя бы некое подобие радости при виде его.

Отец Флинн пообещал Лилли Райан связаться с ней и рассказать, как идут дела в тюрьме у ее мужа Эйдана. Она все еще любила Эйдана и нередко жалела, что свидетельствовала против него в суде. Но тогда это казалось единственным выходом: побои стали настолько жестокими, что она угодила в больницу, а ведь у нее было трое детей.

Настроение отца Флинна не подходило для беседы с Лилли Райан, но когда его настроение имело значение? Он въехал на ее улочку.

Младший из ее детей, Донал, учился в выпускном классе местной католической школы. Дома его не будет.

– Как чудесно, отец, что на вас всегда можно положиться!

Лилли очень обрадовалась, увидев его. Пусть хороших новостей он и не принес, самую малость утешало то, что его хотя бы считают надежным. Эта кухня совсем не походила на ту, где он был только недавно. На подоконнике стояли цветы, медные сковороды и кастрюли сверкали, в углу приютился письменный столик, где Лилли составляла кроссворды, что давало ей небольшой заработок, – везде царил порядок.

Она принесла тарелку с песочным печеньем.

– Лучше не стоит, – с сожалением отказался отец Флинн. – Мне вот только сегодня говорили, что я жирный как свинья.

– Вот уж глупости, – отмахнулась Лилли. – Лишний раз по лесу пройдетесь, и все. Скажите лучше, как он там?

Призвав на помощь весь свой такт, отец Флинн попытался вычленить из утренней встречи с Эйданом Райаном хоть что-нибудь, что принесло бы пусть каплю утешения жене, которую муж сначала избивал, а теперь отказывался даже видеть. Жене, которую он всерьез подозревал в продаже их первенца случайному прохожему.

Отец Флинн как-то просмотрел газетные вырезки двадцатилетней давности о похищении в городе маленькой дочки Райанов из детской коляски, оставленной у магазина.

Девочку так и не нашли. Ни живой, ни мертвой.

Благодаря набору шаблонных фраз – Господь-де милостив, грядущее никому не ведомо, будет день – будет пища – отцу Флинну удалось поддерживать разговор в оптимистичном тоне.

– Вы верите в святую Анну? – неожиданно, сбивая весь настрой, спросила Лилли.

– Ну… да… то есть, разумеется, верю в реальность ее существования и прочее… – начал он с показным воодушевлением, гадая, к чему она клонит.

– А в то, что она там, у источника, вправду нас слушает, верите? – настойчиво продолжала женщина.

– Все относительно, Лилли. В смысле, источник уже много веков место особо почитаемое, и уже одно это наделяет его некоторой силой. Ну и конечно, святая Анна пребывает на небесах и, как и все наши святые заступники…

– Не трудитесь, отец. Я тоже не верю в источник, – оборвала его Лилли. – Но я ходила туда на прошлой неделе и, честно говоря, была поражена. То, что в наше с вами время туда стекается столько людей, не может не удивлять.

Отец Флинн быстро изобразил на лице приятное изумление. Вышло не очень убедительно.

– Понимаю, отец, сама раньше так думала. Знаете, я наведываюсь туда каждый год в день рождения Терезы. Моя доченька исчезла задолго до того, как вы появились у нас в приходе. Так вот, обычно ничего особенного я не чувствовала, но на прошлой неделе все почему-то ощущалось иначе. Показалось, будто святая Анна на самом деле меня слушает. Я рассказала обо всех бедах, которые посыпались после похищения, о том, что бедный Эйдан так и не оправился от случившегося. Но самое главное – я попросила дать знак, что с Терезой все хорошо, где бы она ни была. Я, наверное, все снесу, мне бы только поверить, что дочка счастлива где-то там.

Отец Флинн молча смотрел на женщину, не находя слов, чтобы выразить свое участие.

– Я хоть и знаю, отец, что людям вечно какая-то чушь видится – то статуи у них двигаются, то образá разговаривают, но у источника и впрямь что-то творилось, отец, точно говорю.

Он по-прежнему не мог подобрать слов, только кивал в знак того, чтобы она продолжала.

– Там было человек двадцать, и все со своими историями. Одна женщина в полный голос просила: «Прошу, святая Анна, сделай так, чтобы он не охладел еще больше, чтобы не ушел…» Любой мог ее услышать и узнать, что у нее за горе. Но никто нарочно не прислушивался. Каждый думал о своем. И тут вдруг у меня возникло странное чувство, что с Терезой все хорошо, что пару лет назад она с размахом отпраздновала двадцать первый день рождения, что она здорова и счастлива. Словно святая Анна шепнула, что переживать больше не о чем. Я и сама осознаю, отец, как это звучит, но мне полегчало. Что тут плохого?

Жалею только, что бедного Эйдана там не было, когда святая Анна сказала эти слова, или произнесла их мысленно, или вложила их в мою голову – что бы она ни сделала. Они бы успокоили его душу.

Отец Флинн рассыпался в заверениях о неисповедимости путей Господних, даже Шекспира припомнил, мол, есть многое в природе, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам[2]. Затем покинул маленький домик и поехал к Боярышниковому лесу.

Пока он шел по лесу, с ним успели поздороваться прохожие, выгуливающие собак, и бегуны трусцой в спортивных костюмах, занятые той самой физической активностью, которой, по мнению невестки, явно не хватало в его жизни. Женщины катили перед собой детские коляски, и отец Флинн время от времени останавливался, чтобы полюбоваться на младенцев. Когда натыкаешься на коляску с ребенком, говаривал каноник, мало что выручит лучше игривого «А кто тут у нас?». Подходит малышам любого пола и позволяет не напрягать слабую на имена память. Люди сами всё подскажут, ну а ты подхватывай: «Что за славный мальчуган!» или «Какая чудесная малышка!».

Отцу Флинну встретился Кахал Чамберс, управляющий местным банком, который сказал, что пришел в лес немного проветрить голову.

Беднягу осаждали желающие взять кредит на покупку земли в этих краях, чтобы потом, когда будет получено разрешение на строительство дороги, продать участок втридорога. Чамберс не мог решить, что делать. В правлении заявили, что ему тут, на месте, должно быть виднее, что из всей этой истории выйдет. Только с чего, спрашивается, ему должно быть виднее?

Чамберс добавил, что Майлз Барри, городской поверенный, оказался ровно в такой же незавидной ситуации. К нему уже обратились три разных клиента с просьбой сделать Ноланам предложение о покупке находящегося в их собственности маленького земельного участка. Это же алчность в чистом виде, корысть и рвачество, и больше ничего.

Отец Флинн ответил, что ему ново и отрадно повстречать банкира, который мыслит такими категориями, Кахал же сказал, что в правлении думают совсем иначе.

Вонючка Слэттери, который выгуливал двух своих борзых, подошел поглумиться над отцом Флинном.

– Надо же, отец, заявились сюда к языческому источнику в надежде, что древние боги сделают то, что церкви нынче не под силу, – с издевкой обратился он к священнику.

Обе поджарые борзые нервно тряслись, будто бы заразившись хозяйским раздражением.

– Тут ты прав, Вонючка, никогда не любил сложностей, – процедил сквозь зубы отец Флинн.

Нацепив на лицо улыбку, он перетерпел несколько минут, потребовавшихся Вонючке, чтобы излить всю скопившуюся к священнику неприязнь и повести своих дрожащих псов дальше.

Отец Флинн тоже проследовал вперед. Лицо его было мрачно: он впервые направлялся к источнику Святой Анны по собственной воле. Оказываясь здесь по долгу службы, он всегда испытывал недовольство пополам со смущением, но никому об этом не говорил.

Дорогу к источнику отмечали несколько деревянных указателей, вырезанных за много лет набожными местными, а сам он находился в большом скалистом гроте. Внутри было сыро и холодно, с дальнего свода сбегал ручеек и, извиваясь, стекал в углубление в полу; в грязи под ногами стояли лужицы – верующие, зачерпывая старым железным ковшом воду, проливали ее.

Будний день. Утро. Он подумал, что здесь не должно быть людно.

Кусты боярышника у грота оказались украшены, да-да, отец Флинн не смог подобрать другого слова, без преувеличения – украшены лоскутками ткани, записками и ленточками.

Там были медальоны и обереги, некоторые в пластике или целлофане.

Были и просьбы к святой о заступничестве, об исполнении желаний, а иногда благодарности за оказанное благоволение.

«Он уже три месяца не пьет, святая Анна, благодарю тебя и молю укрепить его…»

«Муж дочери хочет признать их брак недействительным, если она в ближайшее время не забеременеет…»

«Я боюсь идти к врачу, но уже кашляю кровью. Святая Анна, пожалуйста, попроси Господа нашего, чтобы со мной все обошлось. Пусть у меня окажется просто какая-нибудь нестрашная инфекция…»

Отец Флинн стоял и читал эти записки, и его лицо все больше багровело.

И подобное творится в двадцать первом веке в обществе, которое стало уже почти совсем светским! Откуда только берутся все эти суеверия? Может, сюда ходит лишь старшее поколение? Этакий возврат к временам, когда все было проще? Но многие из тех, с кем он встретился даже за сегодняшнее утро, люди молодые, и при этом они верят в волшебные силы источника. Да его собственная сестра собирается приехать из самой Англии, чтобы вымолить здесь мужа, а молодая польская пара хочет крестить тут детей! Лилли Райан сорок с небольшим, а между тем женщина убеждена: она слышала, как статуя сказала, что у ее давно пропавшей дочери все хорошо.

Это выше его понимания.

Он вошел в грот, где люди пооставляли костыли и трости; кто-то даже положил очки как символ надежды на то, что он излечится и сможет обходиться без них. Были там и пинетки с носочками… Как знак чего? Желания стать родителями? Мечты об исцелении больного младенца?

А в тени – это высоченное изваяние святой Анны.

Статую из года в год подкрашивали и освежали: щечки-яблочки становились все розовее, коричневый покров все темнее, а волосы, выглядывающие из-под кремового чепца, все светлее.

Если бы святая Анна существовала в действительности, она была бы темноволосой женщиной небольшого роста откуда-то с территории современных Палестины и Израиля. И определенно не походила бы на персонаж из ирландской рекламы плавленого сыра.

И тем не менее на коленях перед источником стояли совершенно обычные люди. Здесь они обретали несравнимо больше того, что когда-либо могли получить в россморской церкви Святого Августина.

Отрезвляющая и удручающая мысль.

Статуя смотрела вниз ничего не выражающим стеклянным взглядом – к некоторому облегчению отца Флинна. Начни он воображать себе, будто она обращается к нему лично, растерял бы остатки решимости.

Но, странное дело, хотя святая с ним и не заговорила, отец Флинн ощутил непреодолимый порыв самому к ней обратиться. Он посмотрел на юное расстроенное личико дочери Майлза Барри: девушке, к великому огорчению отца, не удалось поступить на юридический факультет. О чем, интересно, она могла молиться с закрытыми глазами и крайне сосредоточенным видом?

Он заметил Джейн, воплощение элегантности и по совместительству сестру Поппи – заведующей домом престарелых. Джейн, которая, похоже, была в образце высокой моды – так показалось даже неискушенному отцу Флинну, – что-то беззвучно говорила статуе. Еще здесь обнаружился молодой человек, торговавший органическими овощами на рынке. Его губы тоже шевелились безмолвно.

Когда отец Флинн бросил последний взгляд на совершенно неподобающее, по его мнению, изображение матери Иисуса, ему захотелось спросить у святой Анны через ее изваяние, слышит ли она хотя бы какие-нибудь из обращенных к ней молитв, отвечает ли на них. И как поступает, если просьбы двух человек идут вразрез друг с другом?

Но подобный ход мыслей ведет к пустым фантазиям. И помешательству. Он не собирается им предаваться.

Отец Флинн вышел из грота, касаясь рукой его стен – сырых, исцарапанных посланиями. Прошел мимо кустов боярышника, густо разросшихся у входа, кустов, которые никто не прореживал, чтобы освободить дорогу, потому что они казались неотделимыми от чаяний, молитв и просьб столь многих людей.

К старой деревянной калитке и то была приколота записка:

«Святая Анна, услышь мой голос».

Эти голоса раздавались вокруг отца Флинна почти явственно. Много лет они звали, просили, заклинали. И в их хоре зазвучала его собственная короткая молитва:

– Прошу, дозволь мне услышать голоса пришедших к тебе и узнать, кто эти люди. Если я способен свершить здесь хоть какое-то благо, дозволь мне узнать, что они говорят и в чем нуждаются, и помочь им…

Глава 2
Самый острый нож на полке

Часть первая
Недди

Я слышал, как люди говорят обо мне: «А-а-а, Недди. Не самого он острого ума…» Вот только я никогда и не хотел быть самого острого ума. Как-то давно у нас в кухне завелся острый нож, так все говорили о нем только с опаской.

«Убери острый нож на полку, пока дети себе ничего не отрезали», – просила мама, а папа предупреждал: «Всегда клади острый нож лезвием к стенке, а рукоятью к себе, чтобы на него никто не напоролся». Оба они жили в мучительном ожидании, что случится страшное и наша кухня окажется залита кровью.

Честно говоря, я тот острый нож жалел. Он же был не виноват, что пугает людей, – его таким сделали. Но я никому об этом не рассказывал, а то опять бы заговорили, что я простофиля.

Меня все так и звали – Недди Простофиля.

А все потому, что я не смог вынести писк мышонка, угодившего в мышеловку, и не удержался от слез, когда к нашему дому выскочила лиса, затравленная охотниками; увидев глаза несущегося со всех лап зверька, я отогнал его в сторону Боярышникового леса. Понятно, почему парни решили, что я простофиля, но, как по мне, мышонок не просился родиться в кладовке вместо чистого поля, где бы он тихо-мирно жил, пока не превратился в солидную старую мышь. А чудесная рыжая лисичка ну никак не могла настолько досадить всем тем собакам, лошадям и людям в красном, чтобы они с бешеной яростью мчались за ней во весь опор.

Вот только быстро и толково объяснять такие вещи у меня не выходит, потому чаще всего я и не берусь. Да от Недди Простофили никто многого и не ждет, так что меня особо не донимают.

Я думал, что, когда вырасту, все изменится. Взрослые не переживают и не расстраиваются по пустякам. Я был уверен, что и со мной так выйдет, но взрослеть, кажется, не спешил.

Когда мне было семнадцать, мы взяли фургон и всей толпой – я, мой брат Кит и его приятели – поехали на танцы за озера (а это довольно далеко от Россмора), и там оказалась одна девушка. Она выглядела совсем иначе, чем все остальные девушки: те надели платья на тонких бретельках, а она – толстый свитер под горло и юбку. А еще она была в очках, с непослушными пушистыми волосами, и, похоже, с ней никто не хотел танцевать.

Поэтому ее пригласил я, а когда танец закончился, она пожала плечами:

– Ну вот, разок сегодня я все же потанцевала.

Тогда я пригласил ее еще раз, а потом еще и, когда вечер подошел к концу, объявил:

– Нора, сегодня ты потанцевала четырнадцать раз.

– Наверное, ты захочешь меня проводить?

– Проводить? – переспросил я.

– Ну, подвезти, – бесцветным голосом уточнила Нора, покорно озвучивая цену, которую была готова заплатить за четырнадцать приглашений на танец.

Я объяснил, что мы живем по другую сторону озер, под Россмором, и домой поедем все вместе. На фургоне.

Было неясно, обрадовалась она или расстроилась.

В фургоне на меня обрушился град насмешек.

– Наш Недди влюбился, – распевали ребята до самого дома.

Четыре месяца спустя стало не до песен: у нас на пороге объявилась Нора в компании своего родителя, чтобы сообщить, будто бы я являюсь отцом ее будущего ребенка.

Меня как обухом по голове ударили.

В глаза Нора не смотрела, стояла, потупив взгляд в пол. Я видел только ее макушку. Грустные, распушившиеся кудерьки перманента. Меня захлестнула волна жалости к ней. И жалость стала еще острее, когда на Нору с отцом разом насели все мои братья во главе с Китом.

Совершенно исключено, сказали они, Недди наедине с Норой и десяти секунд не пробыл. У них тому сотня свидетелей. Они вызовут домой каноника Кэссиди, тот Недди хорошо знает и поручится за него. Раскрасневшись, братья спорили с отцом Норы и клялись, что, когда затаскивали меня в фургон, я девушку даже не поцеловал на прощание. Что это первостатейное разводилово.

– Я никогда еще не занимался любовью, – признался я отцу Норы, – но, если бы занимался и Нора бы забеременела, я бы ни за что не стал увиливать от ответственности и посчитал за честь жениться на вашей дочери, но дело в том, что… ничего этого не было.

И по какой-то причине мне все поверили. Все до одного. И ситуация разрешилась.

А бедная Нора подняла свое красное, заплаканное лицо и посмотрела на меня сквозь толстые линзы очков:

– Прости меня, Недди.

Я так и не узнал, что с ней случилось.

Кто-то однажды проговорился, что во всей этой истории был виноват ее дед, но, поскольку он распоряжался семейными деньгами, к ответу его не призвали. Я так и не узнал, родила ли Нора ребенка и кто его воспитывал. Ее семья жила в такой дали от Россмора, что расспросить было попросту некого. А моя семья проявлений любопытства на этот счет не приветствовала.

В выражениях родственники не стеснялись.

– Вот нахалка, – возмущалась мама.

– Собралась своего ублюдка на нашего Недди повесить, – не отставала бабушка.

– Еще чего, даже наш Недди Простофиля не запал бы на эту козу драную, – негодовал отец.

А у меня ком в горле вставал при мысли о бедной девушке, которая с такой гордостью сказала, что все же раз за вечер потанцевала, а потом предложила мне себя в качестве унизительной благодарности за такую роскошь, как четырнадцать танцев.

Все это было очень грустно.

Вскоре после случившегося я уехал из Россмора и перебрался в Англию, в Лондон, чтобы работать на стройке вместе со старшим братом Китом. Он подыскал неплохую квартиру прямо над магазином: там уже набралось трое жильцов, и я стал четвертым. Ни чистотой, ни ухоженностью квартира не отличалась, но располагалась поблизости от станции метро, а для Лондона это было самое главное.

Поначалу я лишь заваривал чай и разносил что нужно по стройплощадке. Там были в ходу настолько старые кружки, надтреснутые и выщербленные, что я с первой же зарплаты отправился на рынок и купил десяток прекрасных новых. Парней слегка удивило, что я мыл кружки так тщательно, да к тому же обзавелся молочником и сахарницей.

– А Недди-то у нас джентльмен хоть куда, – говорили они обо мне.

Я в таких случаях никогда до конца не уверен, похвала мне досталась или издевка. Наверное, второе. Впрочем, это не важно.

Так вот, на стройке был заведен такой порядок: в каждый шестой мусорный бак закидывали вовсе не мусор, а мешки с цементом, кирпичи или запасные инструменты. Судя по всему, была тут некая система, договоренность, но мне о ней ничего не сообщили, ну и я, понятное дело, прорабу на это указал, мол, вроде материалы хорошие, а их на выброс. Думал, доброе дело сделаю.

Как бы не так.

Вышло совсем наоборот.

И больше всех разозлился Кит. На следующий день он сказал мне сидеть дома.

– Меня же выгонят, если не появлюсь на работе, – распереживался я.

– А если появишься, парни с тебя шкуру спустят, – сквозь зубы процедил Кит.

С ним было лучше не спорить.

– И что мне тут весь день делать? – спросил я.

Кит всегда знал, что и кому нужно делать. Но не в этот раз.

– Господи, да не знаю я, Недди, займись какой-нибудь хренью, приберись, что ли. Да что угодно делай. Только на стройку не лезь.

Остальные со мной вообще не разговаривали, из чего я понял, насколько серьезной была вся эта история с мусорным баком. Я задумался. Дела складывались не так благополучно, как я рассчитывал.

Я-то планировал скопить в Лондоне побольше денег. Чтобы потом отправить маму отдохнуть, а папе купить добротное пальто с кожаной отделкой. А теперь мне велели не ходить на работу.

Сказано было: «Приберись». А чем? У нас ничего для уборки не водилось: ни чистящих средств для раковины или ванны, ни полироли для мебели, ни стирального порошка для постельного белья. Да и на руках у меня было всего-навсего девять английских фунтов.

Тогда в голову пришла одна мыслишка, и я спустился в магазин на первом этаже, где круглосуточно трудилось семейство Патель.

Там я набрал кучу чистящих средств и взял банку белой краски – в общей сложности на десять фунтов – и, сложив все в коробку, обратился к мистеру Пателю:

– Если бы я, скажем, прибрался у вас во дворе – подмел бы его, составил коробки с ящиками друг на друга… Вы бы согласились отдать мне все это в счет платы за работу?

Он посмотрел на меня задумчиво, словно подсчитывая в голове объем и стоимость предлагаемых услуг.

– А может, ты бы и витрину заодно вымыл? – решил поторговаться он.

– Не вопрос, мистер Патель, – ответил я с широкой улыбкой.

Неожиданно мистер Патель медленно улыбнулся в ответ.

Потом я направился в прачечную, где предложил покрасить дверь – та выглядела довольно потертой.

– Сколько ты хочешь? – Миссис Прайс, которая там заправляла и, поговаривали, имела много друзей мужского пола, знала, как в этом мире дела делаются.

– Две стирки и сушку.

На том и договорились.

Когда Кит с парнями вернулись со стройки, они глазам не поверили.

Постели были застланы свежим бельем, старый линолеум на полу блестел, а стальная раковина сверкала чистотой. Я еще и шкафчики подновил в кухне и ванной.

Я рассказал ребятам, что могу выполнить еще кое-какие поручения Пателей и они дадут мне средство, которое восстановит эмалевое покрытие ванны. А в прачечной еще много всего требует покраски, так что мы сможем постирать там кучу вещей – рубашек, джинсов, да чего угодно, – я сам буду относить и забирать одежду, раз уж на стройку все равно пока не хожу.

Теперь, когда парни, вроде бы оттаяв, любовались прибранной и похорошевшей квартирой, я решился спросить, что там с прорабом. Остыл?

– Похоже на то, – ответил Кит. – Не верит, что ты бы заложил меня, собственного брата! Я ему объяснил, что никто среди нас ничем подобным заниматься бы не стал, – мы все точно ни при чем. Виноватых нужно искать в другом месте. Вот он и ищет.

– Думаешь, найдет? – загорелся я.

Прямо как в детективе каком-то.

Парни в замешательстве переглянулись. Повисла тишина.

– Вряд ли, – наконец отмер Кит.

– Так я смогу выйти на работу на следующей неделе? – уточнил я.

Опять тишина.

– Знаешь, ты здесь отлично постарался, Недди, квартиру теперь не узнать, может, вот чем тебе нужно заниматься? Что скажешь?

Я очень расстроился. Думал, будем ходить на работу вместе, как настоящая команда.

– А на что мне тогда жить, как скопить на взнос за дом без работы? – тихо спросил я.

Кит наклонился вперед и заговорил со мной как мужчина с мужчиной:

– Думаю, нам стоит считать себя компанией, Недди, а ты можешь быть нашим управляющим.

– Управляющим? – ошеломленно переспросил я.

– Ну да, будешь готовить нам завтрак, собирать обед на работу и поддерживать здесь все в лучшем виде. Еще, конечно, заниматься финансами, носить за нас деньги на почту. Так ты здорово облегчишь нам жизнь, а мы скинемся тебе на зарплату. Что думаете, парни? Хорошая чистая квартира – даже гостей сможем приглашать, когда Недди тут развернется.

Все единодушно решили, что это прекрасная идея, и Кит сбегал за жареной рыбой с картошкой фри, чтобы отпраздновать мою новую должность управляющего.

Работа в целом была отличная и куда более понятная, чем на стройке, потому что я сам все планировал и точно знал, что нужно сделать. Я рассказал обо всем в очередном письме домой – я писал родителям каждую неделю, – думал, папа с мамой будут довольны. А они только распереживались, как бы Кит со своей компанией не сели мне на шею и не завалили поручениями.

«Ты у меня такой милый, добрый мальчик, Недди, – писала мама, – а в жизни нужно обязательно уметь постоять за себя. Пообещай, что не будешь забывать об этом, ладно?»

Но на самом деле работа оказалась совсем нетрудной, потому что люди относились ко мне по-доброму и я все успевал. Приготовив плотный горячий завтрак, я отводил детей четы Патель в школу. Затем открывал прачечную, так как миссис Прайс, у которой водилось много друзей-мужчин, ранние подъемы недолюбливала.

Потом я возвращался к Пателям, помогал им расставлять товары на полках и выносил мусор на помойку. После этого я брался за нашу квартиру и наводил там порядок, а еще каждый день старался придумать что-нибудь новенькое – прибить очередную полку или прибраться в телевизионной мастерской в обмен на подержанный телевизор. Позже Кит подобрал видеомагнитофон, который выпал из грузовика, но не разбился, так что в гостиной у нас теперь было что-то вроде собственного кинотеатра.

Я забирал детей Пателей из школы и закупал продукты для Кристины, пожилой гречанки, которая сшила нам за это занавески.

А еще я каждый год заказывал билеты в Ирландию. Мы с Китом ездили домой, на маленькую ферму под Россмором, чтобы повидаться с семьей.

В Россморе постоянно что-то менялось, городок рос и расширялся. Даже пустили автобус, который доезжал до нашего поворота. Никаких слухов о бедняжке Норе и ее положении до меня не доходило, а расспрашивать о ней Кит отсоветовал.

Я всегда старался что-то починить у родителей за две недели, которые мы проводили на ферме. Все-таки Кит пропадал на танцах и ничего не замечал, а дом ветшал: где-то нужно было подкрасить, где-то лишнюю полку прибить. Отец занимался скотом, ни времени, ни сил на это у него не оставалось.

Я предлагал Киту купить родителям хороший телевизор или, может, даже стиральную машину, но Кит сказал, что мы в деньгах не купаемся и не надо делать вид, будто в Лондоне мы зарабатываем миллионы: нам чужая зависть ни к чему.

Я всегда переживал за маму. Она никогда не отличалась крепким здоровьем, но любила говорить, что святая Анна подарила ей несколько дополнительных лет и она увидела, как выросли дети, за что очень благодарна. Как-то летом мне показалось, что мама выглядит чересчур болезненно, но она попросила не переживать за нее. Заверила, что все в порядке и что теперь стало полегче, потому как отец продал одно поле и часть стада и больше времени проводит дома – всегда есть кому заварить ей чашку чая. Единственное маму беспокоило, что будет с отцом, когда ее все-таки не станет.

А потом мы с Китом вернулись на мамины похороны.

Все наши друзья из Лондона прислали цветы, потому что я рассказывал им о маме. В городе говорили, что Кит, наверное, стал в Лондоне уважаемым человеком, раз у него столько друзей. На самом деле друзья были моими, но это не имело никакого значения.

Бедный отец стал похож на старого бассета. Когда он нас провожал, я заметил, что горе рассекло его лицо сеткой глубоких морщин.

– Присмотри за нашим Недди, – наставлял он Кита на вокзале.

Вообще-то, звучало это довольно странно, поскольку присматривал за всеми именно я.

– Мог бы и заплатить за нашу дорогу, не думаешь? – пробурчал Кит.

Но за дорогу заплатил я, так что это было не важно.

А потом за то, что я навел порядок во всех пристройках мистера Пателя и у него стало больше пространства для хранения товаров, чета Патель разрешила нам занять дополнительную комнату без увеличения арендной платы. Один из парней к тому времени съехал: завел девушку и у них закрутился серьезный роман. Так что в квартире нас теперь жило трое, и у каждого была своя комната.

Ребята время от времени приводили девушек домой, и те всегда оказывались милыми – оставались на завтрак и относились ко мне очень по-доброму.

Хлопот, честно говоря, хватало, время пролетело незаметно, и вот мне исполнилось тридцать семь. Сберегая понемногу в течение почти двадцати лет, накопил кругленькую сумму на счетах строительного общества. Ну, если откладывать сперва по двадцать фунтов в неделю, потом по тридцать, а потом и по пятьдесят, в итоге набежит солидный капитал.

Каждый год стоило немалых сил уговорить Кита съездить домой. Брат жаловался, что в Россморе чувствует себя как на кладбище. В один из наших приездов стало ясно, что со здоровьем у отца неважно. Он не починил загон для кур, и всех птиц утащила лисица. Не мог больше ходить на рынок и был вынужден ждать, пока к нему кто-нибудь не заглянет сам и не предложит свою цену за скот, – это просто разбивало папе сердце.

Он ушел в себя и запустил хозяйство. Я сказал Киту, что отец не может больше жить один. Кит ответил, что в дом престарелых тот ни за что не поедет. Как будто я бы отправил нашего отца в дом престарелых!

– Нет, – объяснил я, – я подумал, мне стоит остаться здесь. Буду присматривать за папой. С фермой попробую управиться.

– И приберешь к рукам все наше наследство? – с ужасом спросил Кит.

– Да нет же, Кит, попрошу кого-нибудь здесь все оценить, может Майлза Барри, городского поверенного, а потом отдам тебе с братьями вашу долю. Мне кажется, так будет по-честному.

– Собираешься жить тут с отцом? – Кит в изумлении открыл рот.

– Ну кому-то все равно придется, – объяснил я, – и потом, я, может, скоро женюсь, вот только найду хорошую девушку.

– Выкупишь дом? Отдашь нам нашу долю? Мечтай больше, – рассмеялся Кит.

Но я мог позволить себе его выкупить, что и сделал уже на следующий день. Отец был счастлив, а вот Кит ужасно недоволен.

Брат, по его словам, не имел никаких сбережений, а тут я, парень, который, по сути, ни дня в жизни не работал, запустил руку в карман и выудил из него достаточно, чтобы купить небольшую ферму с жилым домом. Вот так поворот!

– Почему ты говоришь, что я ни дня в жизни не работал? А как же должность управляющего?! – воскликнул я, донельзя расстроенный несправедливым упреком.

Кит, похоже, пропустил мои слова мимо ушей.

– Я был вашим управляющим! – настаивал я. Потому что говорил правду.

И управляющий из меня получился отличный. А как я квартиру обустроил! Да и деньги бы парням каждую неделю сберегал, как делал сам, если бы они только захотели. А так их средства клались на счета в почтовом отделении под кучей самых разных имен. Вроде бы из-за каких-то сложностей с отчетностью. Да и выцарапать у парней деньги в пятницу было невозможно: они то собирались прошвырнуться по клубам Западного Лондона, то пригласить девушку на свидание, то прикупить какой-нибудь классный прикид.

Мне удавалось откладывать, потому что я не пил. Одежду покупал в комиссионках, да и вообще так много работал, что просто не было времени куда-то ходить и тратить деньги, – вот я и накопил на дом.

Я терпеливо изложил это Киту, тщательно все растолковывая, чтобы у него не осталось вопросов, и наблюдая за выражением лица брата. Понял, что он больше не злится. Это было видно. Лицо его смягчилось и подобрело, как в ту ночь, когда он назначил меня управляющим. И сбегал за жареной рыбой с картошкой фри. Кит положил свою широкую ладонь на мою руку:

– Прости, Недди. Брякнул, не подумав. Конечно, ты был нашим управляющим, и к тому же отменным. Даже не знаю, как обойдемся без тебя, если решишь остаться здесь. Но зато мы неплохо разживемся с этого места, да еще будем уверены, что папа под присмотром. Одно это – как камень с плеч.

Я с облегчением улыбнулся. Все снова наладится.

– Знаешь, Недди, а вот с женитьбой, пожалуй, посложнее будет. Ты только не расстраивайся, если вдруг нелегко придется. Поди пойми этих женщин. Их не разберешь. Ты парень славный, но не самого острого ума и даже не представляешь, какие у них сегодня запросы, – тебе не потянуть.

Кит отнесся ко мне по-доброму, и я его поблагодарил, как всегда благодарю за советы, даже если ничего в них не понимаю. А после занялся поисками девушки, на которой бы мог жениться.

Я искал семь месяцев. А потом встретил Клэр.

Она работала учительницей. Мы познакомились в нашей приходской церкви на окраине Россмора на похоронах ее отца. Клэр показалась мне очень милой.

Все вокруг говорили, что мы не пара: слишком она умная.

Правда, отец ничего такого не говорил, потому что ему нравилось со мной жить и огорчать меня он не хотел. Я каждое утро готовил папе овсянку. Нанял работника, который ходил за несколькими нашими коровами, а цыплятами и утками занялся сам. Брал отца на прогулки в лес, чтобы его ноги сохраняли подвижность. Иногда он наведывался к источнику, чтобы поблагодарить святую Анну за дополнительные годы, которые они с мамой провели вместе. И я каждый день водил его в паб встретиться с друзьями, пропустить пинту пива и съесть горячий обед.

Отец часто говорил:

– Недди не такой уж и простофиля, как вам всем кажется…

Он считал, что мы с Клэр вполне друг другу подходим. Сказал, что мне следует потратиться на пару хороших рубашек и сделать приличную стрижку в салоне в Россморе. Подумать только, отец знал такие слова, как «салон».

Клэр мне сразу сказала, что настроена на карьеру. Она хотела продолжать преподавать – может, даже получится дослужиться до директора. Я ответил, что ничего не имею против. Я мог бы стать управляющим в семье и наводить дома порядок к ее приходу. А если, предположим – только предположим, – у нас появится ребенок, буду присматривать за ним, пока Клэр на работе. К моей радости, она сказала, что это звучит просто отлично и обещает весьма спокойную жизнь, – она будет счастлива стать моей женой.

Кит не смог приехать на свадьбу, потому что по какому-то недоразумению попал в Англии в тюрьму. Настоящих преступников так и не нашли. Снова.

Отец заметно окреп и стал лучше выглядеть. Все плохое самочувствие было оттого, что он ощущал себя одиноким и брошенным.

Мы пригласили опытного рабочего-строителя, договорились о цене, и тот прекрасно справился с задачей, разделив дом на две части. Теперь Клэр, когда переедет сюда после свадьбы, почувствует себя хозяйкой в собственном доме, а не в гостях у нас с отцом. Так будет лучше для всех.

Я пригласил отцовских друзей заглядывать к нам по вечерам. Купил большой телевизор, и всем понравилось смотреть по нему спортивные передачи.

Наша свадьба в Россморе прошла просто великолепно.

Официальную церемонию провел каноник Кэссиди, однако его новый помощник отец Флинн также принимал в ней самое деятельное участие. А празднование мы устроили в гостинице, где собравшиеся могли нас поздравить.

Отец сказал, что чувствует, будто его любимая супруга, исцеленная святой Анной, рядом и тоже хочет поздравить молодых. И что я лучший сын в мире и стану лучшим мужем, а когда придет время, то и лучшим отцом.

Я выступил коротко. Припомнил историю с ножом из детства и сказал, что, пусть я не самый острый нож на полке – хотелось дать всем понять: я знаю, что обо мне говорят, – зато самый удачливый. У меня есть все, о чем я мечтал в жизни, и больше мечтать не о чем.

Клэр попросила выслушать и ее. Она знала, что невесты обычно речей не произносят, но ей бы хотелось кое-чем поделиться.

Я понятия не имел, о чем она будет говорить.

Она поднялась, в своем красивом платье, перед всеми гостями и сказала, что полки завалены хоть и острыми, но старыми и ужасными ножами. Их так много, что она почти отчаялась и перестала даже смотреть в их сторону. А потом встретила меня, и вся ее жизнь перевернулась. Я оглядел просторный зал отеля и увидел, что гости, аплодируя и выкрикивая что-то одобрительное, почти плачут. Это был прямо-таки самый счастливый день в моей жизни…

Часть вторая
Золотая звездочка Клэр

Когда я училась в школе Святой Иты в Россморе, мне каждую неделю вручали золотую звездочку.

Однажды я простудилась, и ее получила другая девочка, моя подружка Гарриет Линч, а так она всегда доставалась мне.

Я обычно снимала ее со школьного сарафана в понедельник утром и клала на стол директора, а через час, когда в классах зачитывали списки награжденных, получала обратно.

Золотая звездочка присуждалась за хорошие отметки, примерное поведение и участие в школьной жизни – всё вместе. Одними лишь успехами в учебе ее заслужить не получилось бы. Нет, требовалось быть всесторонне развитой, гармоничной личностью. В глазах администрации.

Создать иллюзию таковой особого труда не представляло. Мне нравилось в школе. Приходила я рано, уходила поздно. Постоянно мелькала перед глазами и активно участвовала в школьной жизни. С моей семейкой где угодно станешь активничать, лишь бы поменьше находиться дома.

Тут не только моя мать была виновата. Не только она.

Раньше женщины вели себя совсем иначе. Они проглатывали буквально все, лишь бы не раскачивать семейную лодку, какой бы ненадежной и неприглядной эта лодка ни была. Любой муж лучше никакого, любые унижения лучше позора развода. Женщины ходили к источнику Святой Анны помолиться, чтобы жизнь наладилась, но сами ее наладить даже не пытались.

Из всей школы не только у меня дома было неблагополучно. Со мной училась еще одна бедняга – Нора, фамилии не помню, простая до глупости. Так вот, девчонку донимал собственный дед. Когда она залетела, сказала, что отец – какой-то парень, с которым она познакомилась на танцах, а тот вроде как собрал всех своих братцев и доказал, что наедине с ней не оставался. Тогда бедняге пришлось пойти к монахиням в приют – там она родила, но от ребенка отказалась, отдала на усыновление, а дед так и жил под одной крышей с остальной семьей. И все знали, что происходит. Все время. Но молчали.

Точно так же у нас дома все знали о дяде Найле. И тоже молчали.

Я поставила замок на дверь в свою комнату, и никто не спросил почему. Родственники прекрасно знали, что брат отца питает ко мне нездоровый интерес. Но ему принадлежала бóльшая часть фермы, поэтому что они могли сделать?

Я часто просила Бога, чтобы дядя Найл оставил меня в покое. Но видимо, у Бога в те дни скапливалось слишком много дел или постоянно находились случаи, куда серьезнее моего. Тяжелее всего было осознавать, что в семье всё знали и ничего не делали. Знали, почему я выполняю домашнее задание в классе, опасаясь встретиться с дядей в пустом доме, и почему задерживаюсь в школе до тех пор, пока не буду уверена, что мама вернулась с работы на маслобойне, а отец – с поля, и что дома есть люди, которые меня защитят. Вроде как. Наверное.

Школьницей я чувствовала одновременно гордость и стыд. Гордость за то, что удавалось избегать грязных приставаний дяди. А стыд – за то, что семья не заботилась обо мне, а бросала в одиночку сражаться с тем, чего я сама толком не понимала.

Полагаю, это и заставило меня быстро повзрослеть. Сдав выпускные экзамены, я твердо заявила, что поступлю в университет далеко отсюда.

Мое решение было встречено с недовольством.

– И где нам взять деньги на твою учебу? – переживал отец.

Из-за денег он переживал всю жизнь, это был его самый страшный бич.

– Почему ты не можешь остаться дома, пойти на курсы секретарей и заботиться о сестре? – ожидаемо возмущалась мать.

О Джеральдине и впрямь надо было позаботиться. Перед отъездом обязательно предупрежу ее обо всем. Не попаду ли я в большом городе в дурную историю? Это спросил дядя Найл, хотя и он, и я, и родители знали, что здесь в дурную историю я попала бы куда быстрее, не закрывайся моя дверь на замок.

Но я была гораздо решительнее, чем думала семья.

И не по годам взрослой.

– Справлюсь, – пообещала я.

Найду работу, чтобы платить за жилье и учебу. Я девочка с золотой звездой. Всесторонне развитая личность. Для меня нет ничего невозможного.

И я справилась. За две недели до начала семестра поехала в Дублин и нашла квартиру, где жили еще три девушки. Устроилась на работу в кафе, которое открывалось рано утром на завтраки. Это было ужасно удобно, потому что к десяти, когда начинались лекции, я уже успевала и смену закончить, и плотно позавтракать. А по вечерам, с шести до десяти, я работала в пабе. С таким распорядком мне и деньги было тратить некогда, и весь день оставался свободен для учебы.

Из-за истории с дядей Найлом парнями я, в отличие от соседок, совсем не интересовалась, потому всю себя могла посвятить учебе. К концу первого курса я попала в пятерку самых успевающих студентов в группе, что стало для меня предметом особой гордости.

Наведываясь домой в Россмор, я никому об этом не рассказывала. Только сестре Джеральдине, поскольку хотела, чтобы она знала: при желании мы можем добиться всего, чего угодно.

Джеральдина думала, что я большая молодец; она рассказала, как смогла найти управу на дядю Найла. Теперь чуть что она во весь голос, так чтобы услышали все в доме, восклицала: «Ах, это вы, дядя Найл, помощь какая-то требуется?» – и он тут же тихонько исчезал. А однажды она при всех объявила, что собирается навесить огромный замок на свою дверь.

А потом, в середине второго курса университета, все пошло наперекосяк. У матери обнаружили рак. Сказали, неоперабельный. Отец справлялся с происходящим, напиваясь до беспамятства каждый вечер.

Джеральдина попросилась пожить к младшей сестре моей подружки Гарриет Линч, чтобы спокойно учиться и держаться подальше от дяди Найла. Дома ее защитить было некому.

Тем временем в Дублине нам повысили плату за квартиру. И здорово повысили. А я как раз познакомилась с Кено, который заправлял ночным клубом на одной из узеньких мощеных улочек столицы. Кено предложил поработать у него танцовщицей. Я отмахнулась, мол, глупости, я и танцевать-то не умею, а он ответил, что уметь там нечего. Тогда я усомнилась, не опасно ли – выставлять себя напоказ всем подряд и при этом бить по рукам, чтобы к тебе не лезли?

Но для этого у Кено имелись вышибалы.

Потом мама умерла.

Да, это было ужасно. Я пыталась оплакать ее как положено, но не могла забыть, что она притворялась слепой и глухой и бросила нас с Джеральдиной на произвол судьбы. Сразу после похорон дядя Найл, даже не обмолвившись о своих планах моему отцу, продал ферму, Джеральдина забросила учебу, потому что все происходящее ее совершенно подкосило, а я подумала, что эти треклятые танцы позволят мне снять собственную квартиру в Дублине, окончить университет, устроить Джеральдину в училище и продолжить за ней приглядывать. Так что я ответила Кено согласием и каждую ночь, натянув нелепые, чисто символические трусики, танцевала у шеста.

Это было так глупо. Большей частью глупо, но еще немного горько.

И музыка временами действовала на нервы.

Но чаевые давали до неприличия щедрые, вышибалы знали свое дело, а домой в три утра меня всегда отвозило такси. Так почему бы и нет, Господи?

Джеральдине я сказала, что работаю крупье в игорном доме – принимаю ставки и что по закону она слишком мала, чтобы заходить в подобные заведения. Все было хорошо, пока однажды вечером к нам не заявился, кто бы мог подумать, отец Гарриет Линч с приятелями. Когда они меня увидели, чуть замертво не попадали.

Я подсела за их столик, чтобы освежиться, и ласково сказала, что каждый по-своему зарабатывает на жизнь и развлекается и что я не считаю нужным сообщать в Россмор матери и сестрам Гарриет Линч о характере командировок отца семейства в Дублин. Гости мой намек поняли, а Кено потом сказал, что я самая сообразительная девушка в его конюшне. Слово «конюшня» мне не понравилось. Как будто танцовщиц сравнили с цирковыми лошадьми, гарцевавшими по арене. Но сам Кено мне нравился. Очень. С девушками он был неизменно обходителен, а таким бизнесом занимался, потому что помогал бедным родственникам, оставшимся в Марокко. На самом деле ему хотелось стать поэтом, но стихами денег не заработать. Займись он сочинительством, его младшие братья и сестры остались бы без образования – отсюда и клуб.

Я прекрасно его понимала.

Иногда мы с Кено встречались за кофе. Девчонки с учебы считали его красавчиком. Он всегда рассуждал о поэзии, поэтому его принимали за студента. Я заметила, что до откровенного вранья он никогда не опускался, но и всей правды не раскрывал.

Впрочем, я его не осуждала. Не хотелось, чтобы Кено рассказал моим друзьям-отличникам, как мы подружились благодаря тому, что я по пять раз в неделю танцую у него в клубе практически голой.

Он так же вел себя с Джеральдиной, которая теперь тоже училась в университете и, к счастью, слишком хорошо проводила время, чтобы интересоваться моей так называемой работой крупье в казино. Никакой влюбленности между мной и Кено не было, но мы часто беседовали о любви, браке и тому подобном. Он цинично заявлял, что все отношения имеют срок годности. Его опыт ведения бизнеса это только подтверждал.

Кено говорил, что любит детей. Более того, у него уже был ребенок, дочка. Она жила в Марракеше, и ее воспитывала бабушка. Мать девочки исполняла экзотические танцы в одном из клубов Кено. Тогда я впервые услышала, что он владеет еще заведениями, помимо того, в котором я работала в Дублине.

Я ничего не сказала и больше эту тему никогда не поднимала.

– Ты чудесная девушка, Клэр, – часто говорил он мне. – Настоящая звезда.

– Когда я училась в школе, меня постоянно награждали золотой звездочкой, – вспомнила я, а ему показалось, что это очень мило.

– Золотая звездочка Клэр! Бросай дурацкую затею с учительством и иди ко мне управлять клубом, – упрашивал он.

Но я отвечала, что обязательно стану учительницей и тогда завяжу с клубом. Не хватало еще нарваться там на отцов учеников!

– Да ладно, сама говорила, что им там делать нечего, – смеялся он.

Кено пришел ко мне на вручение дипломов и сидел рядом с Джеральдиной. Документ об окончании университета я приняла с улыбкой. Знали бы собравшиеся, что эта девушка, с красным дипломом в руках, танцевала топлес… Но знал только Кено, и он аплодировал громче всех.

Спустя год я, полноправный дипломированный педагог, устроилась именно в ту школу, куда и хотела попасть. Я пригласила Кено на обед, чтобы попрощаться. Он ушам не поверил, когда я сказала, сколько буду зарабатывать. Но мне хватит.

Джеральдина получала стипендию, у меня имелись кое-какие накопления, а трат практически не было.

Я от всего сердца поблагодарила Кено за то, что он помог моей мечте сбыться. Он выглядел расстроенным и рассерженным. Назвал меня неблагодарной.

– Сколько бы лет ни прошло, ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь. Даже не сомневайся, – пообещала я, нисколько не лукавя.

Кено пропал на три года, а к нашей следующей встрече многое изменилось.

После многих лет пьянства отец в конце концов умер. На его похоронах я познакомилась со стариком в кресле-каталке, которого звали Марти Нолан. Они с отцом раньше общались. В те давние времена, когда с отцом еще можно было разговаривать. Очень давние. Милейший старик. Его сына, добродушного парня, толкавшего кресло, звали Недди. Раньше Недди, по его же словам, работал в Англии на стройке, хотя больше помогал брату и его друзьям управляться с делами, а теперь вернулся домой и ухаживает за отцом.

С Недди было на удивление спокойно, и мне нравилось с ним разговаривать.

Гарриет Линч шепнула, что мне стоит заценить его старшего брата Кита: конфетка, а не мужик. Просто загляденье. Я поинтересовалась, где же Кит сейчас. Выходило, что он загремел за что-то в тюрьму, а вся добропорядочность в семье досталась Недди.

Умом не блещет, тут запоздает, там замешкается, охарактеризовала Гарриет Линч младшего брата. Потом жалела: кто, мол, ее за язык дернул?

Очень жалела.

Я еще не раз встречалась с Недди, поскольку снова и снова приезжала в Россмор, чтобы получить, законно на мой взгляд, полагавшуюся нам с Джеральдиной долю отцовского имущества. Если можно использовать термин «имущество» для описания причитающегося пьянице, который умер в государственном доме престарелых. Я не один год пыталась передать на содержание отца немного средств из своих заработков в клубе Кено, но врач посоветовал не утруждаться. Объяснил, что отец не понимает, где находится, а любые деньги, на которые наложит руку, спустит на сидр. Знакомые бросили попытки ему помочь.

Я подошла к дяде Найлу, когда он принимал соболезнования по поводу кончины обездоленного и несчастного брата. Того, который выпивал, удрученно качали головой люди.

Я попросила его уделить мне минуту времени.

Он едва не испепелил меня взглядом.

– И чем я могу тебе помочь в этот скорбный день, мисс Клэр? – поинтересовался он.

– Отдать ровно треть выручки за семейную ферму, – любезно ответила я.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую.

– Трети будет достаточно. Я тут и номер банковского счета записала.

– И с чего ты взяла, что я расщедрюсь хоть на евро?

– Дай-ка подумать. Надо полагать, ты не захочешь, чтобы мы с Джеральдиной рассказали местному доктору, священнику, половине Россмора, ну а самое главное, какому-нибудь первоклассному законнику о причине, по которой и ей, и мне пришлось в столь юном возрасте уехать из дома, – пояснила я.

Дядя смотрел на меня, словно не веря ушам, но я спокойно выдержала его взгляд. В конце концов он сам отвел глаза.

– Сложности это не составит: тут есть молодой священник, с подачи которого каноник Кэссиди публично тебя осудит. Мистер Барри подыщет нам знающего адвоката из Дублина, а доктор подтвердит, что я просила его помочь и уберечь Джеральдину от твоих лап. Мир, знаешь ли, изменился. Прошли те дни, Найл, когда дядюшка с деньгами мог безнаказанно вытворять все, что заблагорассудится.

– Если ты хоть на секунду уверилась в том, что… – начал он, захлебываясь.

Думаю, мое обращение на «ты» и по имени окончательно выбило его из колеи.

Я перебила его:

– Неделя с сегодняшнего дня и приличное надгробие для отца.

Все прошло на удивление легко. Он выполнил мои требования.

Шантаж, конечно, ну и что с того? Я смотрела на ситуацию иначе.

Потом я начала встречаться с Недди. На одной неделе он приезжал ко мне в Дублин, на другой я приезжала к нему в Россмор. Мы не спали вместе, потому что Недди был не из таких.

И в дублинской гуще событий, которая всегда немного давила, Недди становился островком спокойствия.

А потом объявился Кено.

В клубе действительно требовалась моя помощь, он ни за что не обратился бы ко мне, если бы не попал в отчаянное положение. Возникли сложности с группой девушек-иностранок. Визы, волокита, заполнение бланков. Ему требовался кто-то надежный – кто танцует, конечно, но и может за всем приглядеть.

Я объяснила, что никак не могу на это пойти, ну или попыталась объяснить. Даже рассказала Кено о Недди и о том, какое у него доброе сердце. Не нужно было рассказывать.

Кладя фотографии на стол, он упомянул Недди.

Не знаю, откуда эти фотографии взялись, но на них явно была я в самых провокационных позах. От одного взгляда на изображения меня замутило.

Даже подумать страшно, как бы их воспринял совет школы или милый, простодушный Недди.

– Это шантаж, – сказала я.

– Я смотрю на ситуацию иначе, – отмахнулся Кено.

– Дай мне неделю, – попросила я. – С тебя причитается.

– Ладно. – Кено всегда был покладистым. – Но с тебя тоже причитается. За путевку в жизнь.

На той самой неделе Недди, случается же такое, сделал мне предложение.

– Я не могу, – ответила я. – Слишком много скелетов в шкафу.

– Мне нет дела до твоего прошлого, – настаивал Недди.

– Дело не только в прошлом, – возразила я, – но и в будущем.

И я рассказала ему. Все. До самой мелочи. И про ужасного дядю Найла, и про Джеральдину, и про то, как меня выматывали танцы. Я положила конверт с фотографиями на стол, а он взял и, не открывая, бросил его в огонь.

– Ты наверняка очень красиво получилась на этих фотографиях, – сказал он. – И почему людям нельзя платить, чтобы на тебя полюбоваться?

– У него есть еще, – ответила я с отчаянием в голосе.

– Конечно есть, но это не важно.

– Да брось, Недди, я учу милых благовоспитанных девочек. Думаешь, меня после таких фотографий к ним подпустят?

– Ну, я надеялся, что, если мы поженимся, ты вернешься в Россмор и будешь работать где-то недалеко от дома.

– Но Кено может показать снимки и там. – Мне подумалось, что Недди, пожалуй, и впрямь глуповат.

– А ты можешь его опередить. Еще на собеседовании упомянуть, что тебе приходилось самой оплачивать учебу и ты бралась за самую разную работу, в том числе за экзотические танцы.

– Не получится, Недди. Такого мне с рук не спустят.

– Получится, потому что это правда. – Он смотрел на меня своими честными голубыми глазами.

– Жаль, что все сложилось именно так.

– Ты бы согласилась выйти за меня, если бы не это маленькое недоразумение? – уточнил он.

– Оно не маленькое, Недди, – устало выдохнула я.

– Так согласилась бы, Клэр?

– Да, Недди, тогда бы согласилась. Для меня была бы честь стать твоей женой.

– Ну и замечательно – тогда мы со всем разберемся, – пообещал он.

В тот же вечер он отправился со мной к Кено. Мы прошли мимо танцовщиц и посетителей прямо в кабинет управляющего в задней части здания. Сказать, что Кено был удивлен, значит ничего не сказать.

Я официально представила их друг другу. Недди заговорил первым.

Он сказал Кено, что сочувствует его положению и понимает, как тяжело вести бизнес – приходится решать проблемы с персоналом и прочим, – но нельзя красть у меня заветную мечту, ведь я хотела преподавать еще с тех пор, как училась сама.

– В школе Клэр постоянно награждали золотой звездочкой, – вставил Кено, скорее чтобы просто поддержать разговор.

– Я совсем не удивлен. – Недди просиял от гордости за меня. – Тогда вы и сами понимаете, что ни в коем случае нельзя вынуждать Клэр бросать преподавание и заниматься чем-то другим. Ни вам, ни мне.

Кено выудил из ящика стола большой коричневый конверт.

– Видел? – спросил он у Недди.

– Очень красивые фотографии, Клэр мне их сегодня уже показывала.

– Да ладно? – изумился Кено.

– Ну конечно. Если мы собираемся пожениться, между нами не должно быть секретов. Я же рассказал Клэр про своего брата Кита, который сидит в тюрьме. Такие вещи – часть тебя, их нельзя замалчивать. Я знаю, что Клэр очень, очень благодарна за поддержку, которую вы оказали ей в начале пути. Поэтому мы и здесь.

– И почему именно вы здесь? – Кено был совершенно сбит с толку.

– Чтобы узнать, есть ли какой-то другой способ вам помочь, – как само собой разумеющееся проговорил Недди.

– Какой такой способ, скажи на милость?

– Ну, у меня есть хороший друг, кузнец, он бы мог выковать для вас отличные решетки на окна, красивые и крепкие, которые защищали бы от любых непрошеных гостей. Дайте подумать, что бы еще предложить… Если ваши девушки устанут и захотят куда-нибудь съездить на отдых, то неподалеку от того места, где мы живем, есть лес. Там очень тихо… Наверное, кому-то из ваших танцовщиц не повредит хороший спокойный отпуск. Остановиться можно у нас. В Россморе есть что посмотреть. А в лесу даже бьет чудесный источник. Если загадать там желание, оно обязательно исполнится. – На добродушном лице Недди отразились мучительные усилия придумать еще что-нибудь, что может заинтересовать Кено.

Я мысленно взмолилась: «Прошу тебя, Боже, не дай Кено его высмеять или заявить, что я собралась замуж за наивного простачка». Я продолжила очень решительно: «Я ведь никогда не дергала Тебя по поводу и без, так, Господи? Не таскалась к источнику и не надоедала Твоей бабушке, святой Анне. Нет, я сама со всем разбиралась и присматривала за младшей сестрой. И не грешила напропалую, если только не считать танцы греховным занятием. Но так считать глупо, что столь уж грешного в танцах? А сейчас я хочу оставить это все в прошлом и выйти замуж за хорошего человека. Разве не для того Ты существуешь, чтобы помогать в таких делах, Боже?»

И Господь услышал. На этот раз.

Кено включил измельчитель для бумаг и засунул в него фотографии.

– Их больше нет, – сказал он. – Пусть этот твой кузнец, Недди, позвонит мне. А теперь проваливайте домой оба и начинайте готовиться к свадьбе. Мне тут еще бизнес спасать.

Мы вышли из клуба, держась за руки, и зашагали по булыжной улочке.

Глава 3
Отпуск для одиноких

Часть первая
Вера

Отпуск для одиноких солнце, море – расслабься и развлекись!

Я поняла сразу, как увидела рекламное объявление: это именно то, что нужно.

В Ассоциации активных пенсионеров долго не могли сообразить, в чем тут соль, на занятиях лечебной физкультурой для сердечников к моей задумке отнеслись с пренебрежением, а в Клубе пожилых садоводов – с неприкрытой враждебностью. Но больше всего идею не одобряли оставшиеся в Россморе родственницы. По их словам, отпуск подобного рода подходил только молодым людям. Молодым людям, которые не пользуются популярностью у противоположного пола: они займутся сексом уже в самолете, а потом не будут просыхать все пятнадцать дней отдыха.

Но что из перечисленного упоминалось в объявлении?

Ничего.

Я заплатила задаток в двести евро, а остальную сумму внесла, когда получила счет. Меня ни разу не спросили о возрасте. Да и с чего бы? Я ничьим возрастом ведь тоже не интересовалась. В аэропорт я явилась с маленькой фиолетово-желтой наклейкой на груди: «Отпуск для одиноких».

Я была как раз из таких. Из одиноких.

Я могла бы легко выйти замуж за Джеральда и, вполне возможно, за Кевина. Но Джеральд оказался невыносимо скучным. Так что замуж за него я не пошла. А та, что пошла, малость спятила от тягомотности совместной жизни. И я даже не пыталась увлечь Кевина, потому что на него нельзя было положиться. С ним я бы не знала ни минуты покоя.

Я никогда не жалела о том, что осталась одна. Совсем никогда – разве что в отпуске.

За одноместное размещение приходилось доплачивать. Столик мне обычно доставался маленький, убогий и спрятанный ото всех подальше. Бывало немного грустно оттого, что не с кем поговорить о прошедшем дне или посмеяться над ним. Поэтому-то я так и обрадовалась, когда прочитала об отпуске, который устраивался как раз для таких, как я.

В аэропорту я увидела много знакомых фиолетово-желтых наклеек, и да, попутчики действительно оказались очень молодыми, лет эдак на сорок моложе меня, никого постарше я пока не встретила. Видимо, подъедут позже.

Но выяснилось, что больше ждать некого. В очереди на регистрацию я заметила, что на меня озадаченно посматривают. Женщина за шестьдесят в джинсах и широкополой шляпе от солнца непременно привлекает повышенное внимание. Люди часто возвращаются взглядом, просто чтобы убедиться, что им не привиделись все эти морщинки и складочки между расписанной цветами хлопковой шляпой и аккуратной парой джинсов.

Девушка на стойке регистрации спросила, точно ли забронированный тур мне подходит. Я заверила ее, что действительно одинока и с нетерпением жду начала отпуска. В самолете все знакомились друг с другом, я тоже решила не отставать.

– Меня зовут Вера, – представилась я и сердечно пожала руку соседям.

Ими оказались приятные молодые люди, которых звали Гленн, Шэрон, Тодд и Альма. Ни они, ни я ни разу не бывали в отпуске для одиноких. Ну хоть что-то общее.

– Вера, а как вы отдыхали в прошлые годы? – спросил Гленн.

Я рассказала про пеший поход по Уэльсу, организованный Ассоциацией активных пенсионеров, и про автобусный тур по Шотландии, в который ездила как участник занятий лечебной физкультурой для сердечников годом раньше. В этом году я планировала отправиться с Клубом пожилых садоводов в Корнуолл и посетить там ботанический сад «Эдем», но наткнулась на рекламу отпуска для одиноких и решила: это именно то, что нужно.

Шэрон, на редкость хорошенькая девушка с милой улыбкой, спросила, осталась ли у меня дома семья, и я грустно ответила, что нет: я была единственным ребенком, замуж так и не вышла, но у меня много хороших друзей. И теперь, на пенсии, вдоволь времени для новых знакомств.

Тодд поинтересовался, откуда я. Объяснила, что сейчас живу в Дублине, но родом из Россмора, – они, скорее всего, о нем и не слышали. Оказалось, слышали.

Попутчики видели по телевизору документальный фильм о моем родном городе. В нем упоминалась и достопримечательность, которую они окрестили «клевым волшебным источником, способным исполнить любое желание». Альма спросила, не стоило ли вместо Италии нам всем поехать в отпуск в Россмор. Подумать только, можно взять и получить от святого источника все, что захочешь! Я хотела сказать, что источник на самом деле никакой не святой, он существовал задолго до появления в Ирландии святого Патрика. Но было бы промашкой выдать молодежи слишком много информации сразу.

Гленн спросил, путешествовала ли я по Италии раньше, и я рассказала про Рим, Флоренцию и Венецию, но призналась, что в Белла-Авроре – туда мы направлялись сейчас – еще не бывала. Более того, даже не слышала об этом курорте до тех пор, пока не прочитала рекламный проспект, в котором говорилось, что там много интересных мест. Мне не терпелось с ними познакомиться.

– Похоже, имелись в виду клубы, – предположила Альма.

Ее подруга отдыхала здесь в прошлом году, сказала, что все было супер, сутками только и делала, что фестивалила.

«Фестивалила?» – удивилась я, но вслух ничего не сказала. Молодежь раздражается, когда вы чего-то не понимаете.

– Звучит заманчиво, – просияла я радостной улыбкой.

Попутчики глянули на меня с возросшим интересом, хотя, возможно, это только почудилось.

Когда мы приземлились и получили в аэропорту багаж, две полуголые девушки в фиолетово-желтых бикини отметили нас галочками в листочке на планшете и посадили в автобус. Мы миновали несколько крупных курортов с огромными белыми отелями, смотрящими на море, рядами закусочных, пиццерий, кафе-мороженых и баров. И Белла-Аврора выглядела точно так же.

Трудно было сообразить, где спрятаны те самые интересные места. Но я никогда не спешила расстраиваться. Правда, и понять, как здесь можно хорошенько расслабиться, тоже не выходило: отовсюду гремела музыка, но, пока я не огляделась как следует, смысла жаловаться не видела. Развлечься, наверное, вполне получится, – правда, места маловато, на пляже не протолкнуться. Но раз мне пообещали развлечения, значит они будут.

В гостинице нас ждали уже три полуголые девушки с планшетами – они распределяли приехавших по номерам. Девушки сказали, что на распаковку чемоданов полчаса, а потом у бассейна подадут приветственные напитки.

Я развесила вещи, приняла душ, натянула красивую чистую футболку с джинсами и спустилась к бассейну.

К моему удивлению, почти все, с кем я летела в самолете, тоже оказались полуголыми на манер встречавших нас девушек из турагентства. Многие были совсем белыми, но некоторые, как Альма и Шэрон, щеголяли загаром из солярия. Шэрон выглядела просто изумительно и напоминала жительницу Гавайев. Можно было подумать, что многие здесь уже не одну неделю.

Подали что-то вроде фруктового пунша. Напиток оказался вкусным и приятно освежал, а нас всех мучила жажда из-за жары, перелета и прочего. Полуголые девушки из турагентства наконец рассказали об интересных местах, проще говоря, поделились названиями модных клубов, которые открывались в полночь и в которых можно было от души оторваться. А потом я почувствовала себя несколько странно, бассейн словно поплыл перед глазами, я прилегла ненадолго и прикрыла веки.

Когда проснулась, уже стемнело и все, похоже, танцевали у бассейна. Очень громко играла музыка.

На соседнем деревянном шезлонге лежал Тодд.

– Все-таки водки в пунш от души ливанули, – одобрительно произнес он.

Водки? Я пила водку днем, в такую жару?

– А вы, Вера, стойкая. Уважаю, – добавил Гленн, держась за голову. – Люблю женщин, которые умеют пить. А я, пожалуй, сбавлю темп. Увидимся за ужином…

Ужином? А я решила, что проспала его. Что все давно улеглись в постель. Хотя поужинать не помешало бы.

Обеденный зал украшали бумажные цветы. Места все выбирали, какие захочется. Я села рядом с Шэрон; она была совсем без настроения и есть не хотела. Девушка сказала, что ей нравится Гленн, но он ее в романтическом смысле словно не замечает. Зато к ней пытался приставать этот шумный Тодд, но потом напился коктейлей и отключился. Не жизнь, а сплошное мучение, правда?

Я сказала, так и есть, но мы только приехали, может, симпатии еще переменятся. Услышав это, Шэрон оживилась и плотно поужинала.

Сразу после полуночи вся компания направилась в один из тех интересных клубов неподалеку, а я поднялась в номер и опять заснула.

Следующим утром я спустилась к бассейну, три раза переплыла его туда и обратно, после чего почувствовала себя гораздо лучше. Потом побродила в поисках своих новых друзей, но, никого не увидев, вернулась к бассейну и решила немного почитать. В обычном отпуске я бы пошла погулять и наткнулась на какую-нибудь старую церковь или музей, но мне не хотелось, чтобы в нашей компании одиноких подумали, будто я сторонюсь остальных. Поэтому я ждала и ждала, но никто не появлялся.

Тогда я решила, что, наверное, на это время было запланировано что-то интересное, а я все пропустила, когда отключилась накануне вечером, напившись щедро сдобренного водкой фруктового пунша. Одна из полуголых девушек, представлявших турагентство, раздала нам визитки на случай непредвиденных обстоятельств. Ей-то я и позвонила с вопросом, не пропустила ли чего-нибудь интересного.

Судя по голосу, полуголая девушка была недовольна, едва ли не раздражена, что ее разбудили в такую рань. Рань? Время за полдень, а на ногах я с восьми. Нет, конечно, на утро ничего не запланировано. По утрам людям хочется, чтобы их лишний раз не трогали. Где-то с половины третьего гостям будет предложен шведский стол с морепродуктами, а потом водное поло. Всю информацию можно найти на доске объявлений в гостинице. А теперь она просит ее извинить и отпустить досыпать.

В ожидании шведского стола с морепродуктами я снова взялась за книгу. Около трех часов дня начали подтягиваться люди с усталыми и похмельными лицами. Каждый выпил чашки по три кофе, а кто-то еще и апельсинового сока, что, похоже, заменило завтрак, потом компания переключилась на холодное пиво, которым заливались горы креветок, кальмаров и мидий. А потом, как ни странно, у одиноких отпускников нашлись силы на водное поло. По-моему, правил никто особенно не придерживался, а весь смысл заключался в сдирании верхней части купальника с девушек.

Понаблюдав за игрой, я сказала, что обычно избегаю физических нагрузок в течение двух часов после еды. Раньше так было принято. Меня выслушали с таким интересом, словно я поделилась новостями с Марса.

Шэрон рассказала, что стала немного нравиться Гленну, и это ужасно здорово, и что я была права, когда посоветовала не торопиться. Тодд заявил, что Шэрон та еще потаскушка. Альма сказала, что Тодд – просто чудо. Гленн заметил, что отпуск получается изумительным, и поинтересовался, хорошо ли я провожу время. Так как меня учили быть вежливой и говорить, что все отлично, даже когда это не так, я ответила, что лучшего отпуска и представить нельзя.

Но на самом деле мне казалось, что здесь нет ничего такого уж интересного и что для развлечений этих ребят я старовата. Но все-таки еще оставалось море, солнце и приятное общество за ужином, поэтому, пока все играли в водное поло, я пошла и отправила открытки друзьям из Ассоциации активных пенсионеров, родственницам в Россмор, приятелям из Клуба пожилых садоводов и знакомым по занятиям лечебной физкультурой для сердечников. Написала, что все просто восхитительно. И по большей части это было правдой.

Во второй вечер я постаралась не увлекаться фруктовым пуншем. За ужином Шэрон шепнула, что Гленн хочет продолжить отношения даже после возвращения домой. Тодд пожаловался, что Шэрон горазда только хвостом крутить, а Альма сказала, что Тодд такой шумный, потому что его никто по-настоящему не понимает. После они отправились в какой-то новый крутой клуб, а я пошла спать.

Теперь я, разумеется, осознавала, что располагаю целым утром, чтобы заняться чем-нибудь интересным именно мне. Главное – вернуться к шведскому столу с морепродуктами, который накрывают в три, тогда моего отсутствия даже не заметят. Я заглянула в музей в старом городе (экспозиция оказалась чудесной) и наткнулась на по-настоящему старомодный отель, который совсем не походил на все остальное в Белла-Авроре. Он настолько отличался от шумных заведений вдоль набережной, переполненных полуголыми людьми, что я решила зайти внутрь и выпить чашку кофе.

Напитки подавали в огромном тенистом саду. Это место пришлось мне по душе куда больше моей гостиницы. Правда, здесь я бы просто умерла со скуки. А так, спасибо другим отпускникам-одиночкам, я развлекалась тем, что следила за перипетиями чужих жизней.

В саду сидел пожилой мужчина в панаме и работал над наброском. Он любезно мне кивнул, и я кивнула в ответ, надеясь, что тоже проделала это любезно. Двое суток с шальной молодежью – и я уже иначе разговаривала и едва ли не иначе мыслила. В конце концов незнакомец подошел и показал мне рисунок.

– Что думаете? – спросил он.

Я ответила, что рисунок превосходен, и похвалила художника за исключительное внимание к деталям.

Он назвался Ником и сказал, что приехал два дня назад. Отель прелестный, но тихий, и среди отдыхающих, конечно, одни пары. Я солидарно вздохнула и с неудовольствием подтвердила, что тоже постоянно с этим сталкиваюсь. Мужчина рассказал, что он вдовец, детей нет, ему вполне хватает собственного общества, но в жизни на пенсии не все так гладко. Я ответила, что замужем никогда не была и что из-за ущемления прав путешествующих без компании забронировала отпуск для одиноких.

Он был потрясен.

– Разве такие туры рассчитаны не для людей помоложе? – уточнил он.

– В рекламном объявлении об этом ничего не говорилось, – отозвалась я.

Мой ответ ему, похоже, понравился. Он рассмеялся, сказал, что я занятная.

Я объяснила, что вся моя группа встает не раньше трех пополудни.

– Что же эти люди делают? – поинтересовался Ник.

Я ответила, что, положа руку на сердце, не знаю. Не могли же они, как один, целое утро заниматься сексом. Скорее всего, у ребят не было сил встать пораньше, потому что они всю ночь проводили в этих своих клубах.

Ник сказал, что со мной крайне интересно, и спросил, не разделю ли я с ним поздний обед. Я объяснила, что мне нужно вернуться к трем часам, когда накрывают шведский стол из морепродуктов.

Он похлопал меня по руке, словно мы были старыми друзьями:

– Прошу, пообещайте, что заглянете сюда завтра утром, и мы прогуляемся по округе, пока одинокие еще спят.

– С удовольствием, – отозвалась я.

Во время шведского стола Альма рассказала, что они с Тоддом вчера вечером сошлись и это было супер. Я не стала уточнять, что она подразумевала под словом «сошлись», просто воодушевленно кивнула. Шэрон не знала, как вести себя с Гленном: строить ли недотрогу или действовать решительнее. Как угадать? Посоветовала девушкам, что могла. В тот день вместо водного поло состоялся конкурс мокрых футболок, хотя особой разницы между этими двумя мероприятиями я не увидела. За ужином Тодд назвал Альму шалавой, а Гленн, похоже, смотрел исключительно на полуголых девушек из турагентства. Потом компания отправилась в очередной клуб, а я – в кровать слушать музыку, которая разносилась по всей Белла-Авроре.

Мне не терпелось увидеться с Ником следующим утром. А потом дни потекли легко и приятно.

Мы с Ником не сидели на месте. Иногда ездили на автобусе по разным деревенькам, расположенным в удалении от моря. Я дважды пропустила трехчасовой шведский стол, но всегда появлялась к ужину.

– Я могу как-нибудь прийти к вам на ужин? – поинтересовался Ник.

Никто еще не приглашал за общий стол гостей, поэтому я сказала, что мне придется спросить разрешения.

– Я, разумеется, заплачу и принесу вина, – добавил он.

– Обязательно об этом упомяну, – заверила его я.

Полуголая девушка из турагентства сказала, что, вообще-то, это против правил, но для меня сделают исключение. Я позвала Ника.

– Что-то я распереживался, как будто с твоей семьей собираюсь знакомиться, – признался он.

Я рассказала Нику о Тодде, Гленне, Шэрон, Альме и их запутанных взаимоотношениях. А им о Нике ничего не рассказывала.

В тот вечер, когда Ник пришел на ужин, Гленн, вместо того чтобы сосредоточиться на еде, целовался с полуголой девушкой из турагентства, Шэрон плакала, а Альма всем вокруг говорила, что Тодд – чмошник.

– А что это значит? – поинтересовалась я.

– Утырок, – ответила Альма, ничего не прояснив.

Ник быстро во всем разобрался.

– Это все климат и спиртное, – объяснил он Шэрон. – Увези Гленна подальше от выпивки и жары на денек куда-нибудь в тенистую деревушку, где вы сможете пообщаться без голых тел вокруг. Все образуется.

А Тодду Ник велел разуть глаза, иначе парень вернется домой несолоно хлебавши: эта милая девушка называет его чмошником из-за того, что он ей нравится. Ник приходил на ужин каждый вечер, за исключением последнего, который мы провели только вдвоем, беседуя о том, как у нас много общего.

У Ника был небольшой автомобиль, но автомагистралей он побаивался и выбирал дороги с менее оживленным движением. Он мог бы отвезти меня в Россмор, чтобы я показала ему наш знаменитый лес, от которого все в таком восторге.

– А заодно познакомился бы с твоими родственницами, – осторожно предложил он.

– Они тебя не одобрят, – предостерегла его я. – Ни разу еще никого и ничего не одобрили.

Ник подумал, что это замечательно.

– О чем мне с ними разговаривать? – спросил он.

– Они учинят тебе допрос, – предупредила я. – А потом, когда вытянут все, что их интересует, загонят в угол лекцией о том, что новая объездная дорога – это национальный позор и ты должен засесть за гневные письма в газеты.

– Это на самом деле национальный позор? – уточнил Ник.

– Нет, это насущная необходимость. Россмор как большая стоянка, только без нормального въезда и выезда. До него все руки не доходили.

– А как же местный святой источник?

– Языческое капище. Считается, что боярышник имеет какие-то магические свойства. Фермеры всегда отказываются его вырубать. Вся эта история – вздор чистой воды.

Ник сказал, что со мной не соскучишься. И разве не чудесно, что в Дублине он живет всего в паре автобусных остановок от меня и что ему всегда хотелось заняться садоводством, но он думал, что возраст, наверное, уже вышел. А я сказала, что мне всегда хотелось научиться рисовать, но я не знала, с чего начать, и, как бы тебе ни было приятно собственное общество, вдвоем все равно лучше.

На следующий день, когда мы выезжали из гостиницы, Гленн с Шэрон держались за руки, а Тодд помогал Альме с чемоданом.

Пересчитывая нас во время посадки в автобус, полуголая девушка из турагентства спросила, соберусь ли я еще как-нибудь в отпуск для одиноких. Я глянула на нее из-под полей своей расписанной цветами шляпы от солнца и сказала, что в следующем году, вполне возможно, сменю статус и такой тур мне уже не подойдет.

Часть вторая
«Chez Шэрон»

Как же не хотелось возвращаться домой из отпуска! Ну вот совсем не хотелось. Пока мы толкали тележки по дублинскому аэропорту, в животе скручивался тугой узел. Я была железобетонно уверена, что все уже в прошлом: случился обычный летний роман. Он скажет: «Увидимся» – или сначала позвонит, и уж тогда все закончится. Никаких больше симпатичных местечек, как те, куда мы ходили в Белла-Авроре. Только навевающий тоску дождь и работа, а мне ведь никто никогда не нравился так, как Гленн, – никто за всю жизнь. А что той жизни осталось? Мне уже двадцать три.

В общем, пока все громко прощались, целовались и клятвенно обещали встретиться еще в том или ином клубе, Гленн просто стоял и смотрел на меня. Я изо всех сил пыталась придумать, что бы такое сказать, а в голове мелькало: «Пожалуйста, Гленн, только не бросай меня» или «Для нас ничего не изменится, даже здесь, дома, когда придется выйти на работу и все такое»… На ум приходили только ужасные слова, от которых веяло определенностью и серьезными отношениями, – именно те, какие парни до смерти боятся услышать.

В итоге я выдавила: «Ну вот мы и здесь». Не самая моя светлая мысль. Ну ясно же, что здесь. Где нам еще быть?

Гленн просто улыбнулся:

– Так и есть.

– Ну, было здорово. – Я надеялась, что это прозвучало не слишком напористо, без намека на давление.

– Да, но мы же еще не расстаемся? – озабоченно уточнил Гленн.

– Ни в коем случае, – ответила я, зная, что расплываюсь в дурацкой улыбке.

В этот момент к нам подошла попрощаться Вера:

– На следующей неделе возвращается Ник, у него еще несколько дней отпуска. Я планировала устроить у себя дома небольшой междусобойчик, эдакие дружеские посиделки. Придете? Тодд с Альмой обязались. Мой адрес у вас есть, так что chez Вера в следующую пятницу, договорились? Около восьми?

– Шоу Вера? – глупо переспросила я.

Вера была милейшей женщиной – не из тех, кому нравится выставлять остальных дураками.

– Да, это такое забавное выражение. Значит… «у кого-то дома». «Сhez moi» – «у меня дома», «сhez vous» – у вас дома… Мы так раньше частенько говорили, – виновато произнесла женщина в нелепой шляпе и выцветших джинсах.

Помахав нам рукой, она поспешила на автобус. Такая смешная, маленькая, Вера обладала удивительным талантом влюблять в себя окружающих – она нисколечко не потерялась в нашей компании.

Гленн сказал, что через час приземлится самолет из Санта-Понсы, где отдыхал его брат с приятелями, и он собирается дождаться их в баре. Они подвезут его в «chez Гленн». Не хочу ли я подождать с ним, чтобы меня заодно подбросили в «chez Шэрон»?

Очень хотелось подождать, дать нашему курортному роману шанс окрепнуть в Ирландии, а не остаться там, под ясным голубым небом. Но я ни за что не допустила бы, чтобы Гленн хоть одним глазом увидел «chez Шэрон». Гленн, конечно, не из богатеев, совсем нет, но уйдет где-то месяц, чтобы навести какой-никакой лоск у нас в доме и его можно будет хотя бы на порог пустить. Это нисколечко не преувеличение. Иначе – пиши пропало.

Сад зарос одуванчиками и завален старыми железяками, которые ну никак нельзя выбрасывать. Кухонное окно заколочено досками после последнего раза, когда папаше приспичило бросаться вещами. Вряд ли стекло вставили во время моего отпуска. Краска везде облупилась. Если у меня и был хоть плохонький, да шанс остаться с Гленном, то, как только он увидит «chez Шэрон», шансы исчезнут даже призрачные.

Поэтому я сказала: «Спасибо, нет. Надо бежать. Ты звони», села на автобус и проревела всю дорогу до дома.

Мама собирала ужин. Выглядела уставшей. Как, впрочем, и всегда. Другой я ее не помнила.

– Отца сегодня не зли, – были ее первые слова.

– Снова запил? – спросила я.

– Ему тут не повезло малость. Просто следи за языком, Шэрон, и не лезь на рожон. Ты только что прекрасно отдохнула, а мы здесь что видели?

Вот как на это отвечать?

Мама в жизни не видела ничего, кроме скотского к себе отношения, опостылевшей работы, состоящей из уборки офисов с четырех до восьми утра, а потом мытья посуды в забегаловке, где весь день подают завтраки. А я только что две недели наслаждалась солнцем и сангрией – от души повеселилась и познакомилась с потрясающим парнем. Я не собиралась лезть на рожон.

Поэтому, когда в кухню вошел папаша, гневно распекавший какую-то лошадь и друзей-предателей, которые что-то не то наплели про эту самую лошадь, я нацепила на лицо улыбку.

– Хорошо же тебе, Шэрон, по заграницам таскаться, – недовольно пробурчал он.

– Знаю, пап. Мне очень повезло, – отозвалась я и заметила проступившее на лице матери облегчение.

Вообще-то, везение тут было ни при чем, просто я много работала и откладывала по двадцать евро в неделю из того, что получала в химчистке, в течение целых тридцати семи недель! Только чтобы позволить себе этот отпуск и купить несколько нарядов в поездку.

Папаша за свою жизнь не скопил ни цента. У мамы получалось откладывать, но потом все эти деньги она тратила на нас, дом и несколько приличных рубашек мужу на тот случай, если его позовут на собеседование и, может статься, даже возьмут на работу.

Младшие братья пришли выпить чая, и я подарила родным на всех одну большую коробку итальянского печенья, привезенную из отпуска. Отец окунал печенье в чай, потому что зубы у него были уже не те и он терпеть не мог что-то пережевывать.

Приведи я сюда Гленна… В эту комнату, где на стульях развешана для просушки одежда, на полу валяются газеты, раскрытые на странице с результатами забегов, а на столе нет скатерти. Я поежилась при одной только мысли.

На следующий день я, облачившись в форменную одежду, уже вышла на работу в химчистке, словно и не ездила ни в какой отпуск. Девчонки-коллеги похвалили мой загар, а клиенты не заметили ничего нового. Их интересовало только, не останется ли следа на белой кружевной блузке после того, как мы выведем с нее пятно от красного вина, или как удалить смолу с дорогой юбки, в которой кто-то на что-то сел.

А потом я подняла глаза и увидела Гленна, стоящего прямо у прилавка.

– Желтый тебе к лицу, – сказал он.

Я вдруг подумала, что, может, все у нас и сложится. Он меня не забыл. И не собирался меня бросать.

Гленн работал на своего дядю-строителя, который трудился где-то неподалеку. Сказал, что мы можем видеться хоть каждый день. Вопрос, сможем ли мы видеться каждый вечер, предстояло решить позже. Кроме Гленна, в семье было еще пятеро детей, поэтому свободного места там просто не оставалось, а к «chez Шэрон» я его и близко не подпустила бы.

И вдруг даже клиенты начали меня замечать. Говорили, что я улыбчивая и веселая. Девчонки на работе рассказывали им, что я влюбилась, и они очень радовались, слыша это. В мире жирных пятен, водяных разводов и тканей, которые мялись от одного только взгляда, мысли о любви становились приятным, пусть и сиюминутным, отвлечением.

В следующую пятницу мы отправились в гости к Вере. Она жила в очень респектабельной части города. Не думаю, что местным приходилось сталкиваться в своем районе с кем-то вроде меня с Гленном или Тодда с Альмой. Свой трехэтажный, слишком большой для нее одной дом Вера делила с рыжим котом по кличке Ротари. Конечно, Ник сможет жить с ней, если их отношения будут развиваться. Они легко сошлись, и он явно наведывался к ней каждый день, с тех пор как вернулся. Ник до слез смеялся над ее шутками и все говорил нам, какая она чудесная. А еще всегда прикрывал глаза на слове «чудесная».

Ник, как выяснилось, жил в съемной квартире в паре автобусных остановок от Веры. Почему бы ему не переехать и не жить с ней в этом просторном доме? Они бы составили друг другу компанию, а может, даже поженились.

Вера наготовила нам целую гору спагетти болоньезе, а Ник испек торт со сливками и щедро украсил его клубникой. Все прекрасно провели вечер, за исключением Альмы, которая прошептала мне, что Тодд предложил им повременить с отношениями, – это, конечно, ее расстраивало. А потом, когда Тодд объявил, что ему придется покинуть нас пораньше, Альма тут же собралась идти с ним. Мне это показалось дурной затеей: со стороны выглядело так, словно она ему навязывается. Было видно, что Тодд разозлился и бедная Альма разнервничалась, как никогда.

В конце вечера мы с Верой мыли посуду, а Гленн помогал Нику обрезать кусты шиповника и ежевики, которые почти вплотную подобрались к задней двери дома.

– Вы вдвоем так мило смотритесь вместе, – сказала я, вытирая тарелки.

– Да, Ник очень-очень хороший, – отозвалась довольная всем Вера.

– Вы не планируете съезжаться? – Веру можно было и о таком спрашивать, даром что ей почти стукнуло девяносто или вроде того.

– Нет, что ты, какое там, – неожиданно ответила женщина.

Я уже пожалела, что спросила.

– В смысле, не ради секса, – попыталась я сгладить неловкость. – А ради общения.

– Ну, с сексом и так все отлично. Вот уйдете, мы, наверное, еще раз за дело примемся, – как ни в чем не бывало сказала Вера.

Я недоумевала, что же тогда им мешает. Может, у Ника есть жена или любовница, которую он где-то прячет? А может, куча детей, настроенных против его сближения с Верой?

Все оказалось совсем иначе. Дело заключалось в том, что каждый привыкает жить по-своему и по достижении определенного возраста уже не хочет менять свой уклад. Да и если захочет – не получится. Все это было как-то связано с пространством и тем, что ты привык находить вещи там, где они лежали всегда.

– Мне было бы все равно, где лежат мои вещи, если бы я жила с парнем, в которого безумно влюблена, – возразила я.

– Да, но у тебя, наверное, не так уж много вещей, и ты не привязана к ним так, как мы к своим.

– И что это за вещи? – не понимала я.

– Ох, Шэрон, звучит, конечно, весьма странно, но я не выношу, когда Ник трогает что-то мое, ну, например гербарий или коробки со всякой всячиной, которую я планирую когда-нибудь вклеить в альбом. А он трясется над своими тюбиками с краской, почти пустыми – из них уже ничего толком и не выдавить, – потрепанными блокнотами, коробками с письмами, вырезками, выбросить которые пока не доходят руки. Нам это все не совместить, Шэрон. Да мы рассоримся за неделю. То, что у нас есть здесь и сейчас, куда более важно. Не стоит таким рисковать ради совместного проживания.

На обратном пути мы с Гленном говорили об этом. Нам казалось, не живя вместе, два прекрасных человека попусту тратят отпущенное им время. Мы вздохнули. Каждому чего-нибудь не хватает. Мы вот до смерти хотим съехаться и не испытываем никаких мучений из-за необходимости менять укоренившиеся привычки. При этом у нас нет ни денег, ни своего жилья.

– Может, мне все-таки попробовать перебраться к тебе, Шэрон? – не успокаивался Гленн. – Мы могли бы жить в твоей комнате. У тебя хотя бы есть отдельная. У нас с братом общая.

– Нет, Гленн, поверь мне. Ничего не выйдет. Папаша у меня алкаш и игрок.

– Не беда. А у меня – религиозный фанатик. Я тебе уже говорил, для меня это не важно.

– Начнем жить вместе, станет важно.

– Я бы мог помогать деньгами, как думаешь?

– Вот уж не стоит, Гленн, отец просто спустит их на выпивку.

– Как же нам быть? – упавшим голосом спросил он.

– Что-нибудь придумаем, – с деланой уверенностью заявила я.

Имея перед глазами пример жизни матери, я твердо знала, что сама ничего подобного терпеть не стану. Она целыми днями без продыха либо готовила, стирала и убирала, обслуживая моего отца и братьев, либо намывала то полы в офисах, то жирные тарелки в своей забегаловке.

– Я вполне счастлива, Шэрон, – говорила мама, если я затрагивала эту тему. – Я люблю твоего отца и всегда буду помнить, что он не бросил меня, когда я тебя носила.

Служение длиною в жизнь в благодарность за то, что он признал собственного ребенка. Растянувшееся на двадцать четыре года «спасибо», которое она называла любовью.

Время от времени я пересекалась с Альмой. Она рассказывала, что Тодд определенно с кем-то встречается, но она его любит и пойдет на все, чтобы его вернуть. Он виделся с другой, она об этом знала и все равно называла то, что к нему испытывает, любовью.

Еще я беседовала с Верой: она говорила о том, как любит Ника и как ей повезло встретить на склоне лет столь очаровательного мужчину, и в то же самое время была готова отказаться от всего из-за своих альбомов с гербарием или его тюбиков с красками. Как по мне, она имела весьма своеобразные представления о любви. А вот мы с Гленном по-настоящему любили друг друга и желали друг другу самого лучшего, но жить нам было негде.

Почему-то это казалось то ли неправильным, то ли нечестным. По радио одна пожилая дама все твердила, что счастье надо ковать самому, что оно не приходит по волшебству и что она знает людей, чья жизнь складывалась просто прекрасно: они получали все, чего бы ни захотели. Поэтому я заявила Гленну, что нельзя сидеть сложа руки. Нужно действовать.

Хотелось бы сказать, что он фонтанировал идеями, но ни ему, ни мне в голову ничего не приходило.

Я спросила Веру, что она думает по поводу того святого источника в Россморе. Вдруг хоть он нам поможет. Она сказала, что уповать на это не стоит. Если бы святая Анна и правда существовала и если бы эта святая Анна, что еще менее вероятно, внимала просьбам молящихся, вряд ли бы она бросилась помогать парам, живущим во грехе и активно занимающимся сексом вне брака. Я призналась, что уже отчаялась и готова попробовать, на что Вера сказала, что укажет мне дорогу до Боярышникового леса, а сама сходит навестить своих родственниц-гарпий.

Прогулка к источнику была прелестной, но стоило добраться до места, я слегка устыдилась. Я подумала, что плохо представляю, кто такая святая Анна, на мессу не хожу, ну и так далее. У источника собралась почти сотня человек. Были дети на креслах-каталках и на костылях, кое-кто выглядел откровенно плохо. И все отчаянно молили о помощи. Я почувствовала, что не могу просить жилья для нас с Гленном… Это казалось… каким-то неправильным.

Поэтому я пробормотала что-то вроде: «Если у тебя появится такая возможность, подвернется удобный случай, будем признательны за помощь. Но если по справедливости, тебе, наверное, стоит сначала разобраться с этими людьми…»

Когда я по пути домой рассказала от этом Вере, она ответила, что, весьма может быть, я получу желаемое, потому что куда сердечнее многих, включая ее саму.

Я расспросила Веру о ее родственницах. Она сказала, что они похожи на хорьков. Хорьков с недалеким умишком, острыми зубками и противными голосами. Они не могли говорить ни о чем ином, кроме как о цене на землю и о компенсации, которая полагается владельцам домов, подлежащих сносу. Когда мы вышли из автобуса, нас ждали Гленн и Ник. Гленн на мотоцикле, а Ник на автомобильчике.

– Мы соскучились по своим девушкам, – сказал Гленн, и я понадеялась, что святая Анна его услышала.

Гленн – сама благопристойность. Кто из древних святых стал бы возражать против желания девушки с ним съехаться? Надо будет почитать про святую Анну, разузнать, что у нее самой было с личной жизнью.

Мы все вместе пошли выпить по бокалу пива, и я спросила Гленна, о чем они с Ником разговаривали, пока нас не было. Выяснилось, речь шла о подвальном этаже в доме Веры.

Ник сказал, что, несмотря на грозное присутствие рыжего кота Ротари, в подвале, похоже, завелась к-р-ы-с-а, а Гленн предположил, что их там, наверное, десятки. Ник поинтересовался, можно ли как-нибудь приспособить подвал под жилье, и Гленн сказал, что попросит дядю взглянуть на помещение и прикинуть стоимость переделки.

Так я поняла, что Вера с Ником по-прежнему раздумывают, может ли что-то получиться из совместного проживания. Но все в итоге уперлось в кругленькую сумму, которая, видимо, понадобится для обустройства подвала. К тому же Вера была не в восторге от идеи поселить Ника у себя внизу, и оба бубнили о том, что уже не молоды и через несколько лет, когда они окончательно состарятся, им, вероятно, потребуется уход.

Боже, от этих разговоров можно сойти с ума! В Вере с Ником раз в двадцать больше жизни, чем в тех, кто им во внуки годится, а они вдруг начинают рассуждать, как древние старики. А все боязнь перемен! Вот в окружении своих тюбиков с красками и альбомов с гербарием они совершенно счастливы.

Одна только мысль о совместной жизни выводит их из равновесия. Какое же это бессмысленное, абсолютно бессмысленное расточительство!

При этом у них простаивает совершенно чудесный, хотя и кишащий крысами подвал, который Гленн со своим дядей могли бы за три недели привести в порядок и в котором мы с Гленном с радостью бы поселились. Мы не привередничали бы и сами быстро там все бы обустроили.

Было трудно сосредоточиться на работе в химчистке, когда в голове крутилось столько мыслей. Я неожиданно поняла, что эта женщина уже какое-то время мне о чем-то говорит, а я пропускаю все мимо ушей. Речь шла о наряде, который она взяла взаймы у сестры, чтобы надеть на свадьбу, – какой-то придурок облил платье кофе по-ирландски[3]. Можно ли хоть чем-нибудь вывести пятно так, чтобы от него и следа не осталось? Ее сестра и так чуть что сразу вспыхивает, а уж из-за своей одежды, которая, считай, испорчена, точно душу вынет.

– Вы только подумайте, я ведь подобными вещами на жизнь зарабатываю, помогаю решать проблемы за деньги. Веду колонку советов, а сама не знаю, как с собственной сестрой сладить.

Тогда я, не сходя с места, предложила клиентке сделку: я позову менеджера и мы выведем ее пятно, а она решит мою проблему. Я рассказала ей о Вере с Ником, которые друг друга любят, но вещи друг друга терпеть не могут, и о нас с Гленном и о том, как мы хотим поселиться в крысином подвале.

Она спросила, сколько в доме спален. Я ответила, что четыре.

– Куда больше, чем нужно. В таком возрасте Вере и Нику уже не придется услышать топот маленьких ножек. Оборудуйте каждому собственный кабинет. Пусть ваш парень повесит полки и продумает места хранения для тюбиков краски в одной комнате и гербария в другой. Обустройте подвал, пообещайте Вере с Ником, что будете приглядывать за домом, отпугивать воров, поить и кормить кота Ротари, пока они путешествуют, и ухаживать за ними в старости. Это же очевидно, разве нет?

Как ни удивительно, это и впрямь было очевидно.

Но еще более удивительным оказалось то, что у нас нашелся какой-то зверский растворитель, которым получилось вывести пятно со взятого взаймы платья.

Гленн с дядей быстро оборудовали полками два кабинета. Как мудрая колумнистка и предсказывала, Вера с Ником не возражали против совместного использования одной спальни, ванной, гостиной и кухни, лишь бы их драгоценные коллекции оставались в неприкосновенности.

Затем Гленн с дядей принялись за подвал и под надменным взглядом Ротари избавились от грызунов. Ротари был из тех котов, которые не утруждаются без надобности. К чему набрасываться на что-то большое и опасное, если за тебя это могут сделать люди? Я порасспрашивала Веру о личной жизни святой Анны, и она сказала, что святая Анна была замужем за мужчиной по имени Иоаким.

– Счастливо замужем? – уточнила я.

– Да как все, наверное, – произнесла Вера, которая замужем никогда не была.

Мне кажется, она заметила, что я разочарована ее ответом. Я предпочла бы концовку пооптимистичнее.

– Ну ладно-ладно, – неохотно проговорила Вера. – Думаю, счастливо. Детей в жертву не приносили, чумой не болели, иначе мы бы об этом знали.

Места в подвале нам с Гленном оказалось предостаточно. О большем и мечтать было нельзя. Мы устроили там настоящее уютное гнездышко. Моя мама отдала нам старые кастрюли из дома и моющие средства из тех, которыми пользовалась при утренней уборке офисов. Мама Гленна принесла шторы. Мой отец подарил газонокосилку, чтобы самому больше не напрягаться, хотя он и так к ней почти не прикасался. Отец Гленна поделился удачной наводкой на борзую, которая выиграла забег со ставкой пять к одному.

Ник пожертвовал свою кровать, потому что теперь будет спать на кровати Веры. Альма пришла с букетом цветов и лекцией на тему «От мужиков одно зло». Их с Тоддом пути разошлись.

Гленн ведет себя как герой, когда бывает в доме у моих родителей, ранее известном как «chez Шэрон». Он помогает отцу c делами, до которых у того не дошли руки за всю неделю. В следующем году мы с Гленном собираемся пожениться, вот только накопим на красивую свадьбу. Вера сказала, что если устроить ее летом, то церемонию можно будет провести у нее в саду, а она станет моей свидетельницей. Насчет свидетельницы она в шутку, добавила Вера, но я возразила: идея прекрасная, мне очень нравится. Я бы тогда могла стать ее свидетельницей, а свадебную церемонию, когда они с Ником наконец решатся, можно было бы провести, например, у источника Святой Анны. Она только рассмеялась над моим предложением.

Судя по всему, они с Ником вообще не собираются жениться. Все-таки возраст есть возраст. Все смеются, когда мы говорим, что познакомились с Верой и Ником в отпуске для одиноких:

– Смешные вы, вот же сочиняете.

Как будто такое можно выдумать.

Глава 4
Дружба

Часть первая
Малка

Я познакомилась с Ривкой Файн… дайте-ка сообразить, давненько это было… еще в шестидесятых. Мы приехали на лето в кибуц в пустыне Негев. Я стала первым жителем Россмора, который отважился на подобную авантюру – отправиться на Ближний Восток собирать апельсины и ощипывать кур. Помню, как каноник Кэссиди тогда сказал: хотя это и прекрасно – поехать на Святую землю и побывать там, где ступала нога нашего Господа, следует проявлять осторожность и не давать отвернуть себя от истинной веры, ведь там я встречу многочисленных последователей различных учений.

Я не сразу поняла, что мы с Ривкой подружимся. Она казалась неприветливой, даже угрюмой, а я с радостью знакомилась с остальными волонтерами и общалась со всеми. Туда приезжали из самых разных стран: Марокко, Румынии, Турции, Германии. И все уже освоили иврит. Англоговорящих было немного, поэтому нам с Ривкой приходилось нелегко. Мы выучили, что «тапузим» значит «апельсины», а «тода раба» – «большое спасибо». Я старалась запоминать по десять слов в день, но из-за жары, тяжелой работы на кухне и прочего не справлялась и ограничилась шестью.

Поскольку нас с Ривкой поселили в один домик, мы неплохо узнали друг друга. Она оказалась в кибуце, потому что ее родители в Нью-Йорке чувствовали себя виноватыми за то, что не эмигрировали в Израиль. Им хотелось говорить: «Наша дочь отправилась туда волонтером работать в пустыне». Я же оказалась там, потому что в Россморе учила латыни двух маленьких еврейских мальчишек и их родители, мистер и миссис Джейкобс, в качестве благодарности подарили мне поездку в Израиль. О лучшем отпуске нельзя было и мечтать; они даже выбрали для меня кибуц, чтобы я могла подработать, потому что двоюродная сестра миссис как-то съездила туда на лето и осталась в восторге.

По мне, в кибуце действительно было здорово. Я влюбилась в Шимона, родившегося в Италии, он тоже меня полюбил, и мы планировали организовать собственное дело по выращиванию гладиолусов, когда истечет срок его службы в армии.

Думаю, Ривка мне немного завидовала, ведь Шимон вечно крутился у нас в домике или отирался неподалеку. И это не потому, что я с ним спала. Ничего подобного. Знаю-знаю, но в те годы мы о таком даже думать не смели. Боялись, наверное. В общем, такие были нравы.

Ривка спросила, правда ли я собираюсь работать на ферме и выращивать гладиолусы. Я ответила, что очень на это надеюсь. Все, что оставалось теперь сделать, – это вернуться в Россмор и подготовить к этой новости мою семью. Просто не будет. Каноник Кэссиди ни за что не одобрит брак с нехристианином. Потом придется уговаривать уже семью жениха, а это та еще задача! Евреи считают, что национальность передается по женской линии, и родственникам Шимона не понравится, если он приведет в семью девушку-нееврейку.

А потом Ривка влюбилась в Дова, приятеля Шимона, и все стало веселее: теперь мы могли куда-нибудь ездить вчетвером. Ривка не строила долгосрочных планов на Дова и не собиралась оставаться с ним в Израиле. Она сказала, что ей придется вернуться в Нью-Йорк и выйти замуж за стоматолога или еще какого-нибудь врача. Вот так все просто. И нет, она не может взять с собой Дова, когда тот отслужит. Дов из Алжира. Они там живут в хижинах. Ривке-то все равно, а вот ее матери – нет. И это еще мягко сказано.

Лето выдалось волшебным. Мы собирали апельсины с деревьев, ощипывали перья с цыплят и смахивали непослушные пряди со лба. Мы ополаскивали волосы лимонным соком и здорово похудели, потому что терпеть не могли маргарин, на котором там готовили, и питались одними апельсинами и жареной курятиной. Я все думала: видели бы меня сейчас те, кто остался в Россморе…

А потом, быстрее, чем мы могли вообразить, все закончилось, и пришла пора возвращаться домой: мне – в Россмор, в школу Святой Иты, где я работала учительницей, а Ривке – в Нью-Йорк, в туристическое агентство. К тому времени мы крепко сдружились и ужасно не хотели расставаться. Никто больше не поймет, что это было за лето, как мы любили танцы в пятницу вечером и красные скалы пустыни. Мы обе знали, что рассказы друзьям о Шимоне и Дове превратятся в воспоминания о глупом отпускном романчике, а если дойдут до наших родителей, то и в повод для крупного скандала.

Мы поклялись, что останемся в жизни друг друга, и сдержали обещание.

Я отправила Ривке залитое слезами письмо, когда Шимон заявил, что не видит нашего совместного будущего в выращивании гладиолусов. Или в чем-либо другом. Ривка в гневе написала, как с ней связался брат Дова, сказал, что Дов не умеет читать по-английски, и попросил больше его не донимать. Я сообщила Ривке о том, как мама предложила оплатить мне уроки гольфа в надежде на то, что я смогу подцепить адвоката или банкира на каком-нибудь гольф-курорте. Ривка призналась, что ее мать везет куда-то в горы, на своеобразную ярмарку невест. Она должна выглядеть на все сто, времени тянуть больше нет, пора действовать.

Расчеты матери Ривки не оправдались.

Ривку повысили до руководителя отделения, но на брачном фронте стояло глубокое затишье. Из-за этого, судя по всему, ее отношения с родными серьезно обострились. Наши отношения с мамой тоже стали напряженными. Несколько раз мы сильно повздорили. В меня летели откровенно непростительные упреки: «В твоем возрасте, Морин, я уже была замужем и ждала ребенка», «Уж не думаешь ли ты, что после двадцати пяти на твою мордашку еще кто-нибудь клюнет?». Я ответила, что лучше умру, так и не узнав этого, чем продамся этим узколобым, якобы успешным мужикам, к которым она так неравнодушна и которые все равно предпочтут выпивку и гольф любой женской компании. Папа лишь сказал, что было бы неплохо хоть немного посидеть в тишине и покое, больше он ничего не просит.

По словам Ривки, обстановка у нее в семье только ухудшалась.

Теперь ее мать подыскивала дочери мужа, разместив объявление в каком-то «достойном» журнале. Я знала, что, если останусь этим летом дома, точно рехнусь.

Мама отправит меня к источнику Святой Анны в Боярышниковом лесу, чтобы я вымолила себе мужа, после чего я, скорее всего, удавлю ее голыми руками и окажусь в тюрьме, и тогда никто, включая моего мирного и доброго папу, не посидит в тишине и покое. Поэтому я подала заявку на работу в летнем детском лагере в Америке.

Но сперва я собиралась с недельку погостить у Ривки в Нью-Йорке.

– Ривка? Что за имя такое? – спросила мама.

– Какое есть, – огрызнулась я, как шестилетка.

– И откуда оно взялось, интересно? Ее так и окрестили Ривкой? – На маму, бывало, находило. А я слишком устала, чтобы объяснять, что Ривку, скорее всего, вообще не крестили.

– Понятия не имею, – мрачно буркнула я.

Я позволила мыслям уплыть далеко, а мама зудела о том, что, несмотря на всю свою ученость, ее дочь ничегошеньки не понимает в жизни. Мужчины любят женщин собранных, скорых, сметливых, а не таких, как я, – ватных да вялых.

Я подумала, как несказанно мне повезло, что мама не знает, насколько скорой и сметливой я была с Шимоном в пустыне Негев. Правда, толку от того не вышло никакого. Ладно, скоро я оставлю это все позади, а впереди меня ждет Нью-Йорк и Ривка.

Подруга встретила меня в аэропорту, и мы радостно обнялись. По дороге к ней домой она сказала, что ей крайне неудобно ставить меня в подобное положение, но она намекнула своей матери, что я еврейка. Не затруднит ли меня притвориться, будто так оно и есть? Всего на недельку?

Я назвала эту затею полным идиотизмом. Я что, к Ривке свататься приехала?

– Так будет проще, хоть лишний раз цепляться не станет, – уговаривала она.

В голове щелкнуло. У меня дома творилось то же самое. Мы вздохнули, подумав о своих безумных матерях.

– В общем, я сказала, что тебя зовут Малка, – призналась она.

– Малка?! – воскликнула я.

– «Королева» на иврите, – пояснила Ривка, словно это что-то меняло.

– Ясно, – сказала я.

Предполагалось, что шестидесятые – это десятилетие перемен, устремленности в будущее. Но не для нас с Ривкой. Я не могла быть Морин для ее матери, а ей пришлось стать крещеной для моей.

Э-эх!

Опыт работы у мистера и миссис Джейкобс и проживание в Израиле оказались отличным подспорьем. По крайней мере, я знала о седере, Песахе и Днях трепета. Знала о праздновании Хануки вместо Рождества, о разделении мясной и молочной пищи – даже тарелки для ее подачи нужно использовать разные – и о запрете на мясо непарнокопытных животных.

Миссис Файн была красиво одета и очень хороша собой. Она много суетилась, как меня и предупреждала Ривка. Но кое о чем подруга не говорила. Миссис Файн просто обожала свою дочь.

Я сказала об этом Ривке, когда мы остались одни в потрясающей, с обилием рюшей спальне.

– Может быть, – согласилась Ривка, – но что проку от любви, которая тебя душит? Лучше бы меня вообще не любили.

Первые дни прошли довольно гладко. Миссис Файн поинтересовалась, соблюдает ли моя мама правила кошерной кухни. Я ответила, что соблюдает, а затем словно со стороны услышала, как описываю синагогу, которую посещали Джейкобсы, когда приезжали в Дублин; сама я внутрь никогда не заглядывала. В разговорах приходилось опускать то, что я работаю вместе с монахинями из монастыря Святой Иты, а само место работы представить как среднюю школу для маленькой, но активной (пусть и мифической) россморской еврейской общины. В действительности во всем Россморе насчитывалось лишь три еврейских семьи, но миссис Файн эти подробности были ни к чему.

Родные Ривки приняли меня тепло. Им понравилось, что я, как и их Ривка, живу с отцом и матерью. По их словам, не стоило юным девушкам торопиться переезжать в съемное жилье.

– Нашли юных девушек! – вздохнули мы с Ривкой, оказавшись одни, и переглянулись.

Это мы-то юные! Жалкие старые девы! Землю едва ли не четверть века топчем, а на горизонте ни мужа, ни хотя бы жениха.

Когда меня упоминали как Малку или окликали этим именем, я все боялась, что реагирую недостаточно быстро, но Ривка сказала, что я молодец, и снова извинилась за обман, который уже тогда представлялся нелепейшим фарсом.

А потом подошло время уезжать. Мне предстояло долгое и утомительное путешествие поездом до летнего лагеря, где меня снова звали Морин, а не Малка, к которой я уже начала привыкать. Спортивных мероприятий оказалось больше, чем я ожидала. Моя работа состояла из множества походов, выездов куда-то с ребятами, бейсбольных матчей и нескончаемого утешения девочек, которые решили, что матери их ненавидят, потому что отослали на лето из дома.

– Матери нас не ненавидят, – объясняла я снова и снова. – Просто они считают, что поступают так, как для нас будет лучше. Всегда ошибаются, но искренне этого не понимают.

Думаю, я не раз и не два помогла восстановить пошатнувшиеся отношения и успокоила несколько взволнованных сердец. Правда, учителя всегда мнят себя немного героями. Может, никто моих усилий и не заметил.

Лечить душевные раны я продолжала и по почте.

Ривка постоянно писала, что ее мать просто в восторге от меня – после моего отъезда только и слышно: Малка то, Малка се. У Малки такой легкий характер. Малка никогда не кусочничает и проявляет интерес к ближним, а не отмахивается от них, как Ривка.

В ответ я написала, что пришла к такому выводу: жизнь главным образом состоит из притворства. Вот я, бессовестная обманщица, выдала себя за члена чужого сообщества. В мой обман поверили. Отсюда можно вынести важный урок: нам непременно нужно разыгрывать для других представление, притворяться, будто мы спокойнее, счастливее, увереннее, чем есть на самом деле.

Ривка ответила, что много думала об этих словах и что я, вполне возможно, раскрыла величайшую Тайну Вселенной.

А примерно через неделю, когда наш лагерь участвовал в серии игр с другим лагерем, я встретила Деклана, который работал учителем в маленьком селении в считаных милях от Россмора, и мы безумно влюбились друг в друга.

Влюбились настолько, что он заявил: по возвращении в Ирландию хочет познакомиться с моими родителями без промедления. И пусть он не был врачом или адвокатом, а всего лишь учителем, как и я, он полностью соответствовал пожеланиям моей мамы: католик, из приличной семьи, да еще и с безукоризненными манерами.

Незадолго до Рождества Деклан сделал мне предложение.

Я не была так уж уверена, что хочу жить в глухой сельской местности и оказаться затянутой в паутину родственных связей, объединяющую его огромное семейство; но все его родственники так тепло меня приняли, да и в те годы ни один уважающий себя мужчина не стал бы ломать устоявшийся уклад ради жены.

Поэтому это сделала я – вышла замуж и переехала в сельскую глушь. Я держала Ривку в курсе всех изменений в своей жизни, а она – подвернулась такая удача – встретила Макса, который хоть и не был стоматологом, зато был успешным бизнесменом – владельцем туристических агентств. Мать Ривки осталась от него в совершеннейшем восторге, поэтому подруга тоже скоро выходила замуж. Но сначала она приехала на мою свадьбу в Ирландию, и это было просто чудесно. Мою мать настолько захватили подбор наряда и то обстоятельство, что в списке гостей целый судья, он же дядя Деклана, что она не допрашивала Ривку по поводу странного имени и даже не заметила, что мама Ривки адресовала свой свадебный подарок «Дорогой Малке».

Ривку в Россморе все сбивало с толку. В церкви она постоянно путалась и называла Пресвятое Сердце Святым. Ее поразила продолжительность церемонии венчания и папского благословения, а также количество женщин, которые предпочли покрыть голову платками и накидками, а не разориться на шляпки.

Она не могла взять в толк, как на свадьбе может быть столько выпивки и столько гостей, настаивающих, что именно их песни нужно спеть непременно…

Но наш праздник действительно превратился в большое событие, и Деклан все время крепко держал меня за руку, и я никогда не думала, что могу быть такой счастливой.

Медовый месяц мы с Декланом провели в Испании, а потом вернулись, чтобы обосноваться в его краях, в гористой местности, где ничего толком не происходило. Поскольку я стала замужней женщиной, мне нельзя было больше работать учительницей, и время потянулось мучительно медленно. Череда однообразных дней прерывалась лишь воскресными обедами у матери Деклана и визитами его сестер, которые каждую неделю интересовались, не беременна ли я.

В том захолустье письма от Ривки стали для меня настоящим спасением. Она советовала, какие книги почитать, и предложила устроить что-то вроде любительской передвижной библиотеки для людей, которые не имеют возможности выйти из дому. Всем очень понравилась моя инициатива. Деклан даже назвал меня одухотворенной личностью.

Но поехать со мной на свадьбу к Ривке он отказался. Слишком далеко, слишком дорого, непонятно, куда себя деть в окружении евреев с этими их традициями и обычаями. Нет-нет, я и без него обойдусь. Что ж, жена всегда знает, когда нет смысла настаивать. Я повеселела, сказав себе, что, раз уж предстоит снова побыть Малкой, без Деклана это будет сделать легче. Так оно и вышло.

Свадьба получилась совершенно иная: шатер в огромном саду Файнов, песни и молитвы на иврите, разбивание бокала, связанное то ли с разрушением храма, то ли еще с чем-то. Спросить я не могла: Малке полагалось обо всем этом знать.

Макс был весел и приветлив. Шепнул, что знает мой маленький секрет. Я понятия не имела, что он имеет в виду. Может, ему известно о том, что я ездила к врачу в Дублин за противозачаточными таблетками, потому что не хотела забеременеть до того, как налажу работу своей библиотеки? Или о том, что мать Деклана и три его беспардонные сестрицы на поверку оказались в сотни раз хуже моей матери и что я шла на любые ухищрения, лишь бы с ними не пересекаться?

Выяснилось, что все мимо. Ему было известно, что на самом деле я никакая не Малка и даже ни разу не еврейка.

– У нас с Ривкой нет секретов друг от друга. И никогда не будет, – заявил он.

По какой-то причине мне стало немного не по себе. Глупость, конечно. С чего переживать из-за Макса? Спокойный и добрый мужчина и Ривку любит. Да просто душка, если подумать.

Мы с Ривкой продолжили переписываться. Еще какое-то время. А потом она начала позванивать мне из офиса. Говорила, так проще, быстрее, интимнее. Конечно да, но и гораздо дороже. Мне роскошь звонить за океан была не по карману. Но Ривка сказала, что это нестрашно: она, как начальница, могла свободно пользоваться офисным телефоном. И ей было не важно, что сама я звонить не смогу.

Мне не хватало наших длинных сбивчивых писем, но не сказать, чтобы подруга что-то скрывала, наоборот, делилась малейшими подробностями своей, как представлялось, утомительной жизни. Складывалось впечатление, что Ривка постоянно на какой-то жесточайшей диете. Она звонила мне за тридевять земель, чтобы пожаловаться: приближается очередной благотворительный вечер и она не влезет в платье, если не сбросит двенадцать фунтов за две недели. Говорила, что все время чувствует себя усталой.

Я рассказывала ей про ужасных сестриц Деклана и про то, что должна быть канонизирована при жизни, раз еще не назвала их в лицо троицей чокнутых баб.

– Правда должна? – заинтересованно уточнила она.

– Что должна? – переспросила я.

– Быть канонизирована при жизни?

Похоже, она действительно очень устала. Даже евреи должны понимать, что это шутка и что святым можно стать только после смерти.

А потом в наших жизнях случился перелом.

Вообще-то, у Ривки перелом вышел не такой уж и серьезный. Просто она смертельно устала на какой-то конференции по туризму в Мексике и заснула, пока все думали, что она прихорашивается к банкету, на котором Максу должны были вручить премию за достижения в профессиональной деятельности. Ее пришлось спешно будить, на банкет она заявилась несобранной и выглядела ужасно. Почему-то ее вид посчитали пощечиной Максу, туристической отрасли, а заодно и всей Мексике. Господи, можно было подумать, что разразилась третья мировая!

В сравнении с тем, что произошло со мной, с ней не случилось ничего существенного. «Zilch, nada»[4], как говорят в Мексике.

Моя очаровательная золовка почувствовала, что должна сообщить Деклану о своей находке в шкафчике ванной комнаты, куда ну совершенно случайно заглянула. Бедняга Деклан и знать не знал, что таблетки, которые я принимаю, абортивные. Именно это слово она и использовала: мол, средство предотвращает зачатие и убивает еще не зародившегося младенчика. Маме говорить не будут – новость ее раздавит, такого она может не пережить. Деклан очень расстроился и сказал, что у меня появились от него секреты. Я ответила, что планирование беременности – мое дело, а он возразил: «Нет, наше», и я, мол, должна была с ним посоветоваться, и о какой честности и равенстве в браке сейчас и будущем можно говорить, если я так скрытничаю?

В глубине души я понимала, что он прав, но, увы, не призналась в этом. Я заявила, что его сестры – свора настырных гиен и что я ненавижу их почти так же яростно, как ненавижу его мать. После моих злых, неразумных слов в наших с Декланом отношениях наступило охлаждение. Его сестрицы только ухмылялись. Я выбросила таблетки в камин, но Деклан сказал, что не хочет навязывать мне ребенка, поэтому мы перестали заниматься сексом, а его сестрицы, похоже, догадывались об этом и ухмылялись еще откровеннее.

Я проводила все больше и больше времени, разъезжая по горам со своей передвижной библиотекой, пока Деклан проводил все больше и больше времени за разговорами о хёрлинге[5] и вливал в себя пинту за пинтой в пабе «Каллаханс» в компании этого отвратительного Вонючки Слэттери. Честно говоря, нелегкий был период.

Я пыталась рассказывать обо всем этом Ривке, но она почему-то решила, что сестры Деклана просто двинулись умом, и, как ни старалась, понять меня не могла.

А я, как ни старалась, не могла понять, зачем Ривке ходить на все эти мероприятия, если она так устает. Видимо, где-то существовал некий свод правил, который мне забыли выдать. Я знала, что она хочет мне их разъяснить, но ей не хватало слов.

Когда мы разговаривали по телефону, я наседала на нее с советами:

– Скажи ему, что ты очень устаешь.

А она наседала с советами на меня:

– Скажи ему, что ты очень сожалеешь о случившемся.

Со временем Деклан вернулся в супружескую кровать. Наши отношения не стали прежними, но теперь мне было не так одиноко и в доме не витал больше дух отчуждения. Тем временем Ривка подобрала какую-то волшебную витаминную добавку, от которой у нее прибавилось сил. Невероятно, но мы обе забеременели в одно и то же время.

У Ривки с Максом родилась девочка, которую они назвали Лидой в честь матери Макса. Я надеялась, что у меня тоже будет девочка, которую мы назовем Рут, и что они с Лидой станут лучшими подругами. Деклан сказал, что я слишком далеко загадываю и вообще он больше хочет сына, который бы играл в команде графства по хёрлингу.

Брендан, названный так в честь отца Деклана, родился на две недели позже Лиды. Ривка теперь не бывала в своем офисе, поэтому мы снова начали переписываться – о болезненных схватках, кормлении грудью, бессонных ночах, крохотных пальчиках и пяточках. Мы словно исподволь признавались друг другу в том, что жизнь складывается не так благополучно, как мы когда-то надеялись.

Но напрямую мы этого не говорили. Да и как такое сказать? У нас были наши дети.

Думаю, мне следовало обратить внимание, что Деклан приходит домой ближе к ночи, трезвый, хотя, по идее, провел четыре часа в пабе. Следовало обратить внимание, что Вонючка Слэттери часто спрашивает, как поживает Деклан, и это странно, учитывая, что они вроде как пьют вместе каждый вечер. Но я ни на что не обратила внимания, потому что вся была поглощена малюткой Бренданом, который оказался настоящим ангелочком. Дни у меня получались насыщенными. Я сажала карапуза Брендана в свой фургон с передвижной библиотекой и разъезжала по округе: встречалась с читателями из маленьких поселков, и те охали и ахали, завидев моего сына. А еще я внимательно следила, чтобы он даже не приближался к своим гадким теткам.

Так проходил месяц за месяцем. Мы продолжали навещать мать Деклана по воскресеньям. Каждый приносил с собой что-нибудь к столу, так как здоровье ее пошатнулось. Она радовалась, когда вокруг собирались все ее дети, поэтому я против этих визитов не возражала. Рецепты мне часто присылала из Америки Ривка. Когда мать Деклана в конце концов умерла, это случилось очень мирно: женщина словно заснула.

Вечером в день ее похорон Деклан совершенно спокойным голосом сказал мне, что я, конечно же, знаю, что у него есть другая женщина. Ее зовут Эйлин, она работает секретарем в школе, и в конце семестра они переезжают в Англию. Брендану тогда было семь. Он достаточно взрослый, чтобы наведываться в гости к папе, небрежно заметил Деклан. И ободряюще добавил, что Эйлин сможет стать Брендану второй матерью.

Я смотрела на Деклана так, словно видела его впервые. Реальность ускользала, как при обмороке или после сильного и неожиданного удара по голове. Я сказала, что у нас с Бренданом на следующий день поезд в Дублин и что график встреч и прочее мы обсудим после моего возвращения. Двумя годами ранее я вписала Брендана в свой паспорт, когда собиралась в Америку повидаться с Ривкой и Лидой, но у Макса в то время появились какие-то дела, и мы не поехали.

Деклану я оставила записку, в которой говорилось, что я сняла с нашего банковского счета достаточно, чтобы хватило на билеты до Нью-Йорка и скромные траты на месте; он пока может решить вопрос с домом и сообщить всем о том, что произошло. Пусть не думает, что увезла сына навсегда, я вернусь.

В Интерпол звонить не надо.

Я ничего не написала о том, какая он сволочь, как сильно я расстроилась, и ни словом не упомянула его возлюбленную Эйлин.

Ривка сказала, что будет очень рада со мной повидаться.

– А Макс? – опасливо спросила я.

– Его почти никогда не бывает дома. Он вашего присутствия даже не заметит, – заверила Ривка.

Встретившись, мы разрыдались друг у друга на плече. Горько, со всхлипами. Это были мои первые слезы после того вечера, когда Деклан признался. Я оплакивала все то, что могло случиться, но не случилось. Однако обратно я бы мужа не приняла, даже если бы он упал мне в ноги. Может, он был прав, когда сказал, что все уже давным-давно прошло.

Двое семилеток с удовольствием играли с игрушками Лиды. Мой светловолосый мальчик и ее маленькая красавица с темными кудряшками. Мы, как всегда, стали обмениваться советами: Ривка сказала, что нужно вынудить Деклана продать дом, а мне самой стоит переехать. Отец у меня уже умер, поэтому, по словам Ривки, я должна жить с матерью.

– Не могу я к ней вернуться! Столько времени потратила, чтобы от нее сбежать, – жалобно проблеяла я.

– Ну, у себя ты тоже оставаться не можешь. Россмор далеко, а его сестрицы и кошмарная Эйлин рядом, и все вокруг тебе косточки перемывают. Время проявить смелость. Вперед, Малка! Возвращайся в Ирландию, можешь даже перебраться в Дублин, забери мать и обзаведись собственным жильем. Начни все заново!

Ну да, ей легко говорить. Американцам к такому не привыкать: их манят новые рубежи и крытые фургоны переселенцев. Ирландцы другие. Жить с мамой и выслушивать эти бесконечные «А я тебе говорила!»? Спасибо, увольте.

Я же посоветовала подруге бросить работу в офисе, которая мешает ее активной светской жизни, и заняться туристическим бизнесом, как Макс, причем выбрать себе нишу, где он еще не преуспел. Пусть мать Ривки больше помогает с Лидой. Брак с Максом еще не распался, но если ничего не менять, то такая вероятность существует.

Она, конечно, тоже бурно сопротивлялась, но в конце концов мы просто весело рассмеялись.

Шли дни, и я чувствовала себя лучше и сильнее, чем когда-либо в последние годы. Брендану в гостях все очень нравилось.

– Мамочка, почему там все зовут тебя Малка? – спросил он, пока мы летели домой.

– Это американский вариант имени Морин, – пояснила я.

И сын остался вполне доволен, как и тогда, когда мы переехали в Дублин и оказалось, что моя мама ведет себя в тысячу раз лучше, чем все ожидали. И она ни разу не произнесла: «А я тебе говорила!»

Я устроилась учительницей в школу, где организовала настоящую библиотеку. Брендан рос крепким и здоровым. Время от времени я отправляла его в Англию повидаться с отцом. Так я не без удовольствия узнала, что Эйлин крайне вспыльчива и что она сказала Деклану, что он слишком много пьет, а затем и директор школы сказал Деклану, что он слишком много пьет.

Я писала Ривке каждую неделю. А потом она обзавелась факсом, и переписка пошла еще живее.

Наконец появилась электронная почта.

Теперь Ривка приезжала в Европу четыре раза в год, потому что руководила отдельным направлением в компании Макса: организовывала художественные туры, включавшие посещение галерей и выставок. В маршруте значилась Ирландия, чтобы Ривка могла проведать меня. Ну и, думаю, по художественной части у нас было что посмотреть.

Ривка все меньше говорила о Максе и все больше о Лиде. Макс постоянно пропадал на деловых встречах и домой приходил лишь изредка. Мы не верили, что у него появилась другая женщина, но обе считали, что к Ривке он интерес потерял. Отчего-то это не представлялось таким уж важным, не важнее, чем Эйлин со своей вспыльчивостью или то обстоятельство, что Деклана выгнали с работы в Англии и он вернулся в родное местечко неподалеку от Россмора и был на подхвате у своих зятьев. Получал он так мало, что ему приходилось клянчить у Эйлин деньги на бутылку, к которой он прикладывался ежевечерне в пабе «Каллаханс». А вот Лида для нас была важна, как и Брендан.

Они были нашим будущим.

Когда Лиде исполнилось семнадцать, она приехала ко мне в Дублин на каникулы. Ей хотелось немного побыть вдали от матери. Мы с Ривкой прекрасно понимали это желание. Да мы учебник могли написать по материнско-дочерним отношениям.

Лида сказала, что, сколько себя помнит, ее родители всегда спали в разных комнатах; ее интересовало, было ли это естественно? Нормально?

Я ответила, что понятия не имею, как принято в Америке, там, наверное, порядки другие. И что, возможно, так даже лучше. Я годами спала в одной постели с мужем, и ничего хорошего из этого не вышло: он все равно ушел к другой женщине.

Она ужасно расчувствовалась. Села рядом и погладила меня по руке. Заметила, что мужчин не поймешь. Что один из них назвал ее фригидной, когда она отказалась заняться с ним сексом. И добавил, что она такая же извращенка, как ее папаша. Только по девочкам. Лида никому об этом не рассказывала.

Я заверила, что она все сделала правильно, лучше выбросить это из головы, тому парню явно хотелось уложить ее в кровать, вот он и молол что ни попадя, когда получил отказ.

Мы поддерживали общение еще много лет, но ни она, ни я никогда больше не вспоминали об этом.

И вот Лиде уже за двадцать. Она превратилась в темноволосую красотку с упрямым характером. Выучилась на юриста. А этим летом заявила, что, прежде чем приступить к работе в крупной юридической фирме, отправится на два месяца в Грецию. Как мать ни уговаривала, ехать в Израиль она отказалась. Нет-нет, и это ей не нравилось, и то не подходило.

Мы с Ривкой ужасно расстроились.

Брендану тоже было за двадцать. Белокурый парень, по моему убеждению, красавец, который все делал с эдакой ленцой.

Ему осталось всего ничего до диплома инженера, но, перед тем как всерьез заняться карьерой, он собрался устроить себе долгий отпуск в Италии.

Ах, как бы нам с Ривкой хотелось, чтобы они поехали в пустыню Негев, в «наш» кибуц. Они бы рассказали, вышло ли что-нибудь из той затеи с фермой по выращиванию гладиолусов и на ком в итоге женились Шимон с Довом. Брендан с Лидой могли бы влюбиться друг в друга на романтическом фоне красных скал и долин. Они бы поженились и подарили нам с Ривкой троих общих внуков. Молодая семья полгода бы проводила в Америке и полгода в Ирландии.

Случались, знаете ли, и более странные вещи. Как, например, то, что обе наши матери оказались вполне здравомыслящими пожилыми женщинами, с которыми хочется разговаривать, а не хитрить и притворяться, – бывают же чудеса!

И хотя мы с Ривкой иногда тоскливо вздыхали, когда слышали по радио песни, поставленные в эфир в честь тридцатилетия чьей-то совместной жизни, или видели пышное празднование в гостинице, сложившееся положение вещей нас по большей части устраивало.

Нам немного за пятьдесят, мы ухожены и одеты лучше, чем в свои двадцать пять, и все еще привлекательны. Решись мы вернуться на рынок невест, у нас были бы неплохие шансы. Но нам это ни к чему, у каждой есть любимая работа, ребенок, в котором она души не чает, испытанная десятилетиями дружба, где нет места ни тайнам, ни обманам, а также мудрость осознать, что такая крепкая дружба – редкость.

Я где-то вычитала, что радость человека удваивается, если он понимает, как ему повезло ее испытать. Если бы у каждого на пальцах красовалось по огромному бриллианту или все, как один, закаты были багряно-золотыми, мы бы не ценили ни того ни другого. Точно так случилось и с нами.

Часть вторая
Ривка

Я иногда выступаю с небольшими лекциями; так, ничего серьезного, либо в благотворительных целях, либо в рекламных – для продвижения компании Макса. Либо и в тех и в других разом. За прошедшие годы я усвоила, что есть две темы, которые неизменно цепляют внимание аудитории: первая – как легко сбросить пять фунтов перед отпуском, вторая – созидающая сила дружбы.

С пятью фунтами все просто. На завтрак и ужин нужно есть экзотические фрукты, вроде манго и папайи, а на обед – жареную рыбу или курицу маленькими порциями. Я разбавляю лекцию смешными историями про то, как не удержалась и в один присест умяла целую коробку печенья с шоколадной крошкой или ведерко мороженого. Публике нравится.

Но еще больше ей нравится слушать о моей лучшей подруге Малке. Я зову ее так, хотя ее настоящее имя Морин. Я рассказываю, что мы познакомились в кибуце и до сих пор дружим, что любовь приходит и уходит, а дружба остается. Что дружба в некотором смысле лучше любви, бескорыстнее. Вас не огорчает, если у друга есть еще друзья, вы даже приветствуете это. Но вы будете решительно возражать против того, чтобы у предмета вашей любви появились другие возлюбленные, и сделаете все возможное, чтобы положить этому конец.

Я вижу, как аудитория одобрительно кивает.

О Малке я всегда рассказываю с улыбкой.

Мы разделили множество прекрасных мгновений после той случайной встречи в кибуце. Моя мама считала Малку славной еврейской девушкой и даже подумать не могла, что она родом из городка полоумных католиков, которые поклоняются какому-то затерянному в лесах источнику. Вы бы только его видели! Берегите дружбу, говорила я, а потом убедительно расписывала преимущества поездки в отпуск с подругой, а не с супругом.

Если ваш супруг не хочет ходить по выставкам и магазинам, сидеть на пьяцце, или площади, рассматривать прохожих и придумывать про них истории, то в отпуск лучше отправиться с подругой.

Когда я начала работать на семейную фирму Макса, он то и дело восхищался, как я управляюсь со всеми этими художественными турами, уроками живописи, дамским бридж-клубом и собраниями читательских групп. Действительно восхищался, но как будто бы со стороны и с трезвой головой.

Видите ли, оглядываясь назад, я понимаю, что Макс не любил меня по-настоящему – той любовью, о которой пишут книги, поют и мечтают. Но я никогда не думала, что он любит кого-то другого. Говорила себе, что у него просто может быть слабый сексуальный аппетит, не в пример ирландскому мужу Малки. Нет, я не сомневалась, что никого другого он не любит, просто наш брак рассматривает как своего рода деловое сотрудничество. Такой уж он человек.

Какое-то время я думала: стоит приложить больше усилий, сменить гардероб, похудеть, заискриться живостью – и любовь в муже проснется. Как ни странно, именно Малка убедила меня, что так это не работает. В противном случае все стройные, ухоженные и искрометные люди были бы очень счастливы, а мы знаем – поскольку видим их вокруг себя, – что большинство из них совершенно несчастны.

Малка повторяла, что я та самая умная умница, которая то ли как светлая пуговица, то ли как пестрая курица – и еще с десяток безумных ирландских фразочек. Они оказались настолько убедительными, что я набралась самонадеянной уверенности почти во всем. Оглядываясь назад, могу сказать, что большую часть жизни была счастлива.

Не была я счастлива в те годы, когда мама наседала на меня и пилила по поводу замужества. А еще когда едва не довела себя до истощения: ничего не ела и вкалывала по десять часов в офисе, после чего спешила на очередное торжественное мероприятие – тогда я счастлива не была.

Но когда родилась Лида, моя раскрасавица-дочь, вот тогда я испытала настоящее счастье – и до сих пор в нем пребываю. Я завела блокнот, куда записывала все поступки матери, которые меня когда-то раздражали и безмерно огорчали, и старалась таких поступков избегать.

Но мир изменился.

Представьте реакцию Лиды на мою просьбу определиться с мужем, пока она не вышла в тираж.

Только представьте! Да легче вообразить себе жизнь на другой планете.

И удивительное дело – примерно в это же время мама изменилась, стала нормальным человеком, накопившим изрядно жизненной мудрости. В моей молодости она определенно не была ни нормальной, ни мудрой (а мне бы это тогда не помешало), но все же здорово, что она обнаружила в себе эти качества в более позднем возрасте.

Малка сказала, что с ее матерью случилось то же самое: после рождения внука она успокоилась, хотя я никогда не считала, что у миссис О’Брайан такой уж дурной нрав. Она, конечно, отличалась суеверностью и, как все люди ее возраста, переживала, что про нее скажут или подумают в Россморе, но в целом была милейшей женщиной.

Правда, Малка говорила, что с ужасом вспоминает то время, когда миссис О’Брайан была помоложе. Видимо, это поколение с возрастом менялось к лучшему.

Хорошо хоть с Бренданом Малке повезло – не сынок, а сокровище, – муж-то жестоко обманул все наши ожидания. Было очень здорово, когда они с Бренданом приезжали ко мне на несколько недель. Деклан, ее гулящий муженек, тогда гулял со школьной секретаршей Эйлин. Когда Малка только приехала, она была совершенно раздавлена и все время плакала. Она сказала, что дома не пролила ни слезинки: не хотела, чтобы золовки и свекровь радовались, видя ее сломленной. Но подруга плакала у меня на кухне и в саду, пока мы смотрели, как дети резвятся в бассейне, плакала, когда мы выбрались одним вечером в бар с живой музыкой и пианист заиграл «Blue Moon»[6], которая раньше была их с Декланом песней.

– Я и подумать никогда не могла, что он увлечется другой женщиной, – сказала она сквозь слезы. – Он всегда говорил, что я для него одна-единственная. Думала, если и разойдемся, то только из-за выпивки. Считала, он сам не знает, что ему всего дороже: я или барная стойка в «Каллахансе».

Я похлопала подругу по руке и протянула ей бумажные платочки. Сейчас было не лучшее время признаваться Малке, что ее суженый подкатывал ко мне все три вечера перед их свадьбой.

Раз уж я накануне венчания смолчала – не помогла, не предупредила, не проявила мудрости, – то и потом говорить не стоило.

Я тогда убедила себя, что дело может объясняться атмосферой праздника. Я ведь не знаю ничего об этих людях и их культуре, так? Что, если для Деклана и его приятелей нет ни капли дурного в том, чтобы зажать меня, лучшую подругу невесты, у стены так, что не вырваться, и поцеловать? Либо я рассказываю обо всем и срываю свадьбу, либо держу язык за зубами.

Может быть, стоило поступить иначе, но я сделала свой выбор и осталась ему верна.

К тому же я всегда говорила себе: раскрой я тогда правду – Брендан мог бы не родиться и Малка многое потеряла бы в жизни.

Брендан оказался чудесным сыном. К советам, конечно, не прислушивался, но кто из сегодняшней молодежи слушает старших? Он не доставлял матери никаких хлопот, пока рос в Дублине без отца. На каникулах всегда работал, чтобы ей было полегче платить за его обучение. Как-то летом Макс устроил Брендана в одно из своих туристических агентств, и парень там так хорошо себя зарекомендовал, что ему были готовы предложить постоянную работу. Но я сказала: ни в коем случае. Как я могла лишить свою подругу Малку возможности говорить: «У меня сын – инженер!»?

К сожалению, тем летом Брендану не удалось встретиться с моей Лидой; она, представьте себе, была в Ирландии. Они с Малкой с ходу прониклись друг к другу теплыми чувствами, но я знала, что так и случится, поэтому совсем не удивилась. Я Брендана тоже полюбила от всего сердца. Он приезжал в гости на выходные: спокойный, легкий в общении парень без застарелых обид на отца.

– Папа всегда неровно дышал к женщинам, никогда не мог остановиться на одной, – объяснил мне Брендан. – Думаю, ему представлялось, что, если будет крутить с каждой встречной, докажет всем, что он еще о-го-го.

Я согласно кивнула. Брендан был прав. Именно это Деклан и делал – кому-то что-то доказывал.

– А ты не такой? – спросила я. Словно в шутку.

По-видимому, не такой. Вон как дети алкоголиков, которые ни капли в рот не берут. По его словам, приятели шутили, мол, Брендана только пожаром с места сдвинешь.

– Подозреваю, Ривка, что отец и с вами заигрывал, – проговорил он.

– Это давняя история, просто недоразумение вышло, – услышала я себя словно со стороны.

– Маме рассказали? Ну, потом, когда они расстались? – спросил он.

– Нет, – ответила я. – Говорю же, думаю, произошло недоразумение.

Он одобрительно кивнул.

Это был единственный секрет между мной и Малкой. Точно. Мы друг другу обо всем рассказывали. Я сомневалась, что у подруги есть от меня тайны. Сомневалась, но, с другой стороны, если бы ее спросили, не утаиваю ли чего-нибудь я, она бы ответила: нет.

Да и что такого подруга могла узнать или пережить, о чем не сумела бы мне рассказать? Макс уж точно не набрасывался на Малку так, как ее будущий муж набросился на меня. У Макса было низкое либидо – так его долгие отсутствия объясняла моя мама. Наверное, и правда низкое. Мама утверждала, что мне следует благодарить судьбу. Думается, это говорило о ее жизни с отцом больше, чем я хотела бы знать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

 Розарий – традиционные католические четки, а также цикл молитв, читаемых по ним.

Вернуться

2

 Гамлет. Перевод М. Вронченко.

Вернуться

3

 Кофе по-ирландски – коктейль из черного кофе, сливок и ирландского виски.

Вернуться

4

 Ничего, полный ноль (англ., исп.) – сленговое выражение американо-мексиканского происхождения, использующееся для усиления слова «ничего».

Вернуться

5

 Хёрлинг – традиционный ирландский командный вид спорта, в который играют деревянными клюшками и мячом.

Вернуться

6

 «Голубая луна» (англ.) – популярная песня, написанная в 1930-х годах. Ее исполняли многие певцы и коллективы.

Вернуться