Л. Дж. Шэн
Красавицы Бостона
Распутник

L.J. Shen

THE RAKE

Copyright © 2022. THE RAKE by L.J. Shen

The moral rights of the author have been asserted

© Мчедлова В.Г., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается моему брату,

который никогда это не прочтет.

Мне больше некому посвящать

мои книги, такие вот дела.

Распутник (сущ.) – модный или стильный мужчина, склонный к разгульному или развратному образу жизни.

Примечание автора

Ради сюжета я позволила себе творческую вольность в вопросе о том, как именно британская монархия распоряжается своей собственностью и владениями.

Следует отметить, что на данный момент Уайтхолл и Бутчарт не являются представителями пэрских титулов.

Порой все самое прекрасное и стоящее в жизни заключено в терновый венец.

Шеннон Л. Олдер

Плейлист

Empara Mi – Alibi

Purity Ring – Obedear

Rolling Stones – Under My Thumb

Young Fathers – Toy

Everybody Loves an Outlaw – Red

Пролог

Дэвон

Меня сосватали незадолго до того, как зачали.

Мое будущее было расписано, скреплено печатью и согласовано прежде, чем моя мать впервые побывала на ультразвуковом исследовании.

Прежде чем у меня появились сердце, пульс, легкие и позвоночник. Мысли, желания и предпочтения. Когда я сам был лишь абстрактным понятием.

Перспективным планом.

Пунктом в списке, который нужно отметить галочкой.

Ее звали Луиза Бутчарт.

Для знакомых просто Лу.

Впрочем, я не знал о договоренности, пока мне не исполнилось четырнадцать. О ней мне рассказали прямо перед традиционной охотой в канун Рождества, которую Уайтхоллы устраивали вместе с Бутчартами.

В Луизе Бутчарт не было ничего дурного. Во всяком случае, на мой взгляд.

Она была мила, хорошо воспитана и обладала прекрасной родословной.

С ней все было совершенно нормально за исключением одного – я ее не выбирал.

Полагаю, именно так все и началось.

Именно так я стал тем, кем стал.

Гедонистом с тягой к веселью и распитию виски, фехтованию и катанию на лыжах, который ни перед кем не отчитывался и ложился в постель со всеми подряд.

Все данные и переменные были призваны создать идеальное уравнение.

Большие надежды.

Помноженные на подавляющие требования.

И поделенные на такое количество денег, которое мне никогда не потратить.

Я был благословлен надлежащим телосложением, надлежащим банковским счетом, надлежащей ухмылкой и надлежащим количеством обаяния. С одним лишь невидимым изъяном – отсутствием души.

А особенность отсутствия души заключается в том, что я об этом даже не знал.

Потребовалось, чтобы кто-то особенный показал, чего мне не хватало.

Кто-то вроде Эммабелль Пенроуз.

Она рассекла меня надвое, и хлынула смола.

Липкая, темная, нескончаемая.

Вот в чем секрет истинного королевского распутника.

Моя кровь никогда не была голубой.

Она, как и мое сердце, была чернее черного.

Четырнадцать лет

Мы выехали на закате.

Впереди бежали гончие. Мой отец и его приятель Байрон Бутчарт-старший следовали за ними по пятам. Их лошади скакали безупречным галопом. Мы с Байроном-младшим и Бенедиктом плелись позади.

Молодым парням дали кобыл. А они более непокорные, и их сложнее объезжать. Укрощение молодых бойких самок – упражнение, которому мужчины моего класса обучались с юных лет. Ведь мы рождены для жизни, неотъемлемой частью которой были вышколенная жена, пухлые детишки, игра в крокет и соблазнительные любовницы.

Подбородок опущен, ноги в стременах, спина прямая. Я был воплощением королевского наездника. Впрочем, это никак не помогало мне избежать попадания в карцер, в котором я сидел, свернувшись, как улитка.

Отец любил бросать меня туда, чтобы понаблюдать за моими мучениями, как бы сильно, усердно, отчаянно я ни старался ему угодить.

Карцером, также известным как изолятор, служил кухонный подъемник[1] семнадцатого века. Он имел форму гроба и дарил примерно такие же ощущения. А поскольку я, как известно, страдал от клаустрофобии, именно к такому методу наказания отец прибегал каждый раз, когда я плохо себя вел.

Однако, что самое печальное, я безобразничал нечасто, можно сказать, никогда. Я ужасно хотел, чтобы меня приняли. Был отличником и талантливым фехтовальщиком. Даже попал на молодежный чемпионат Англии по фехтованию на саблях, но все равно оказался брошен в подъемник, когда проиграл Джорджу Стэнфилду.

Возможно, отец всегда знал, что я пытался скрыть от посторонних глаз.

Внешне я был безупречен.

Но внутри – прогнившим до мозга костей.

В свои четырнадцать я уже переспал с двумя дочерьми слуг, сумел загнать любимую лошадь отца до преждевременной кончины и баловался наркотиками.

Сейчас же мы направлялись на охоту на лис.

Я порядком ненавидел охоту на лис. И под «порядком» я имею в виду «чертовски сильно». Я ненавидел ее как спорт, как само понятие, как увлечение. Мне не доставляло никакого удовольствия убивать беспомощных животных.

Отец говорил, что кровавый спорт – великая английская традиция, как сырная гонка[2] и танец Моррис[3]. Лично я считал, что некоторые традиции устаревают не так, как другие. Взять, к примеру, сжигание еретиков на костре и охоту на лис.

Стоит отметить, что она была – или, вернее сказать, до сих пор остается – в Соединенном Королевстве незаконной. Но, как я усвоил, у власть имущих сложные и нередко напряженные отношения с законом. Они устанавливают его и насаждают другим, но при этом сами почти полностью игнорируют. Моему отцу и Байрону-старшему охота на лис потому и нравилась так сильно, что была запрещена для низших классов. Это придавало занятию дополнительный лоск. Служило вечным напоминанием о том, что они рождены другими. Лучшими.

Мы держали путь в лес, минуя мощеную дорожку, которая вела к величественным кованым воротам замка Уайтхолл-корт, поместья моей семьи в графстве Кент. Живот свело при мысли о том, что я буду делать. Убивать невинных животных, чтобы умилостивить отца.

Позади раздался тихий стук туфелек по булыжнику.

– Дэвви, подожди!

Голос звучал сбивчиво, отчаянно.

Я отклонился на Герцогине, вытянул ноги вперед и потянул за поводья. Кобыла попятилась назад. Рядом со мной показалась Луиза, сжимавшая в руках что-то завернутое наспех. На ней была розовая пижама, а на зубах – жуткие разноцветные брекеты.

– Я тебе кое-фто принесла. – Она смахнула прилипшие ко лбу пряди каштановых волос.

Лу была на два года младше меня. А я – на той злосчастной стадии подросткового возраста, когда все, включая острые предметы и некоторые фрукты, казалось мне сексуально привлекательным. Но Лу была еще ребенком. Нескладным и маленьким. Ее большие любопытные глаза жадно впитывали окружающий мир. С заурядными чертами лица и мальчишеской фигурой, она была отнюдь не красавицей. А из-за брекетов у нее появились дефекты речи, которых она стеснялась.

– Лу, – протянул я, выгнув бровь. – Твою маму удар хватит, если она узнает, что ты улизнула тайком.

– Мне все равно. – Она встала на цыпочки и протянула мне что-то, завернутое в один из ее практичных свитеров. Я бросил ей джемпер, с восторгом обнаружив под ним отцовскую фляжку с гравировкой, до краев наполненную бурбоном.

– Я знаю, фто ты не любишь охоту на лис, поэтому принесла тебе кое-фто, фтобы… как там папа говорит? Шнять напряжение.

Остальные поехали дальше в густой мшистый лес, окружавший замок Уайтхолл-корт, либо не заметив моего отсутствия, либо оставшись к нему равнодушными.

– Вот ты чокнутая. – Я сделал глоток из фляжки и почувствовал, как напиток обжигает горло. – И как ты только это раздобыла?

Лу просияла от гордости и прикрыла рот ладонью, чтобы спрятать железные скобки.

– Я прокралась в кабинет твоего папы. Меня никто не замечает, так что мне многое сходит с рук!

Отчаяние в ее голосе отозвалось во мне жалостью. Лу мечтала отправиться в Австралию и стать спасателем дикой природы в окружении кенгуру и коал. Ради ее же блага я надеялся, что так и будет. Дикие животные, какими бы агрессивными они ни были, все равно лучше людей.

– Я тебя замечаю.

– Правда? – Ее глаза округлились, засияли ярче.

– Зуб даю. – Я почесал Герцогиню за ухом. Со временем я осознал, что женщинам до смешного легко угодить. – Тебе от меня никогда не избавиться.

– Я не хочу от тебя избавляться! – Пылко воскликнула она. – Я сделаю для тебя все, фто угодно.

– Ах, все, значит? – посмеялся я. Мы с Лу были как брат с сестрой. Она всячески пыталась добиться моего расположения, а я, в свою очередь, убеждал ее, что она милая и заботливая.

Лу нетерпеливо закивала.

– Я всегда тебя поддержу.

– Тогда ладно. – Я был готов продолжить путь.

– Как думаешь, ты когда-нибудь расскажешь родителям, фто ты вегетарианец? – Выпалила она.

А она-то как об этом узнала?

– Я заметила, фто ты не притрагиваешься к мясу и рыбе за столом.

Луиза сунула носок туфли с ремешком в гальку и смущенно потупила взгляд.

– Нет, – холодно ответил я, помотав головой. – Кое о чем моим родителям знать не нужно.

А потом, поскольку говорить нам было больше не о чем, а может, и из страха, как бы отец не увидел, что я отстал, и не бросил меня за это в кухонный лифт, я произнес:

– Спасибо за выпивку.

Я поднял флягу в знак признательности, сжал бока Герцогини ногами в сапогах для верховой езды и присоединился к остальным.

– О, гляди-ка, да это же Пош Спайс. – Бенедикт, средний брат Лу, пальцем ослабил ремешок шлема. – Ты чего задержался?

– Лу дала мне талисман на удачу, Бэйби Спайс. – Я наклонил фляжку в ее сторону.

В отличие от Луизы, дотошной, но в целом приятной, ее братья, за неимением лучшего слова, были полнейшими придурками. Здоровенными хулиганами, которые любили щипать горничных за задницу и устраивать беспорядок, лишь бы посмотреть, как другие за ними убирают.

– Ни черта себе! – фыркнул Байрон. – Вот она жалкая.

– Ты хотел сказать, внимательная. Для общения с моим отцом необходим определенный уровень опьянения, – язвительно протянул я.

– Дело не в этом. Она одержима тобой, бестолковая ты задница, – добавил Бенедикт.

– Не говори ерунды, – прорычал я.

– Раскрой глаза, – рявкнул на меня Байрон.

– Да ну. Она успокоится. Все они успокаиваются. – Я сделал еще глоток, радуясь, что мой отец и Байрон-старший так увлеченно обсуждали вопросы, связанные с парламентом, что даже не считали нужным обернуться и присмотреть за нами.

– Надеюсь, что нет, – процедил Бенедикт. – Раз уж на роду написано, что такой недоумок, как ты, должен на ней жениться, то пусть ей это хоть будет в радость.

– Ты сказал «жениться»? – Я опустил фляжку. Он мог с тем же успехом сказать «убиться». – Не в обиду твоей сестре, но если она ждет предложения, то пусть устраивается поудобнее, потому что она его не дождется.

Байрон с Бенедиктом переглянулись, заговорщически улыбаясь. Они были такими же светлокожими, как Луиза. Бледными, как свежевыпавший снег. Вот только выглядели так, будто я нарисовал их левой рукой.

– Только не говори, что не знаешь. – Байрон склонил голову набок, расплываясь в жестокой улыбке. Он никогда мне не нравился. И особенно в этот момент.

– Чего не знаю? – процедил я, испытывая отвращение оттого, что мне приходится подыгрывать, чтобы выяснить, о чем они говорили.

– Вы с Лу поженитесь. Все уже решено. Даже кольцо подготовлено.

Я звонко рассмеялся и пнул Герцогиню в правый бок, чтобы она налетела на кобылу Бенедикта и вывела ее из равновесия. Вот же чушь. Не прекращая смеяться, я заметил, что их улыбки исчезли. Братья больше не смотрели на меня с озорством.

– Да ты надо мной подшучиваешь. – Моя улыбка сникла. Казалось, будто в горле полно песка.

– Нет, – отрезал Байрон.

– Спроси своего отца, – подначивал Бенедикт. – Наши семьи уже много лет назад приняли такое решение. Ты – старший сын маркиза Фицгровии. Луиза – дочь герцога Солсбери. Леди. Однажды ты и сам станешь маркизом, и наши родители хотят сохранить в роду королевскую кровь. Сберечь владения. Женитьба на простолюдинке ослабит родословную.

Уайтхоллы оставались одной из последних семей в пэрстве, до которой окружающим было еще хоть какое-то дело. Моя прапрапрабабушка, Вильгельмина Уайтхолл, была дочерью короля.

– Я ни на ком не хочу жениться, – процедил я сквозь зубы. Герцогиня начала набирать скорость, ступая в лес.

– Да ясное дело. – Бенедикт скорчил неприглядную гримасу. – Тебе четырнадцать. Ты хочешь только играть в видеоигры и дрочить на плакаты Кристи Бринкли. И все же ты женишься на нашей сестре. У наших отцов слишком много общих дел, чтобы упускать такую возможность.

– И не забывай про поместья, которые они оба получат в наследство, – подхватил Байрон, жестко пришпорив свою кобылу. – Скажу лишь: удачи с зачатием детей. Она похожа на «Чужого» Ридли Скотта.

– Детей?.. – От рвотного позыва меня удерживало только нежелание спускать впустую превосходный бурбон, что плескался в желудке.

– Лу говорит, что хочет пятерых, когда вырастет, – гоготал довольный собой Байрон. – Сдается мне, она не даст тебе покоя в постели, приятель.

– А еще доведет до изнеможения, – Бенедикт злобно ухмыльнулся.

– Только через мой труп.

В горле встал ком, ладони вспотели. Я чувствовал себя объектом ужасного розыгрыша. Но, разумеется, не мог поговорить об этом с отцом. Не мог ему перечить. В особенности притом, что от попадания в кухонный подъемник меня всегда отделяло одно неверное слово.

Я мог лишь стрелять в беззащитных животных и быть именно тем, кем он хотел меня видеть.

Его маленькой, отлаженной машиной, готовой убивать, трахать или жениться по его приказу.

Позже тем вечером мы с Байроном и Бенедиктом сидели в амбаре перед одной из мертвых лис. Вокруг витал запах смерти. Мой отец и Байрон-старший отнесли всех своих драгоценных мертвых лис таксидермисту, оставив одну в нашем распоряжении.

– Сожгите ее, играйте с ней, оставьте крысам на съедение, мне все равно, – выплюнул отец, а потом повернулся к трупу спиной.

Это была самка. Маленькая, истощенная и с тусклой шерстью.

У нее родились детеныши. Я понял это по соскам, выступающим из-под шерсти на ее животе. Я подумал о них. О том, что они совсем одни, голодные блуждают в темном необъятном лесу. Думал о том, как застрелил ее, когда мне приказал отец. Как всадил пулю ей прямо между глаз. О том, как она смотрела на меня с изумлением и ужасом.

А еще я думал о том, как отвел взгляд, потому что на самом деле хотел застрелить отца.

Мы с Бенедиктом и Байроном передавали друг другу бутылку шампанского, обсуждая события вечера, а лиса-Франкенштейн осуждающе глазела на меня с другого конца амбара. Бенедикт даже стрельнул у одного из слуг сигареты. Мы от души их раскурили.

– Брось, приятель, женитьба на нашей сестре – это не конец света. – Байрон разразился злодейским смехом, встав над лисой и наступив ей на спину сапогом.

– Она ребенок, – выплюнул я.

Развалившись на деревянном стуле, я чувствовал себя столетним стариком.

– Она не будет им вечно. – Бенедикт ткнул лису в брюхо носком сапога.

– Для меня – будет.

– С ней ты станешь еще богаче, – добавил Байрон.

– Никакие деньги не купят мне свободу.

– Мы все родились несвободными! – прогремел Бенедикт, топнув ногой. – Зачем еще жить, если не для того, чтобы обрести больше власти?

– Я не знаю, в чем смысл жизни, но точно не стану слушать советы пухлого богатея, которому приходится платить горничным, чтобы они дали их облапать, – прорычал я, оскалившись. – Я сам выберу себе невесту, и это будет не твоя сестра.

Откровенно говоря, я вообще не хотел жениться. Во-первых, я был уверен, что стану ужасным мужем. Ленивым, неверным и, вероятно, бестолковым. Но я хотел иметь свободу выбора. А вдруг я повстречаюсь с Кристи Бринкли? Я бы сто раз на ней женился, если это поможет залезть к ней в трусики.

Байрон с Бенедиктом озадаченно переглянулись. Я знал, что они не были преданы своей младшей сестре. Она ведь девчонка. А девчонки в высшей знати не настолько исключительны, не настолько важны, как мальчики. Они не могли передавать фамилию рода, а потому к ним относились всего лишь как к украшению, которое нужно не забывать запечатлеть на рождественских фотографиях.

То же касалось моей сестры Сесилии. Отец почти не обращал на нее внимания. Я всегда окружал сестру заботой, когда он отправлял ее в комнату или прятал за то, что она слишком пухлая или слишком «заурядная», чтобы демонстрировать ее в высшем обществе. Я тайком проносил ей печенье, рассказывал сказки на ночь и водил в лес, где мы с ней играли.

– Хватит корчить из себя не пойми кого, Уайтхолл. Брось делать вид, будто ты не чета нашей сестре. Это неправда, – простонал Байрон.

– Может быть, но спать с ней я не стану.

– Почему? – требовательно спросил Байрон. – Что с ней не так?

– Ничего. Все. – Я разворошил сено носком сапога. Уже был порядком пьян.

– Ты предпочел бы поцеловать эту лису в пасть или Лу? – не отставал Бенедикт, блуждая взглядом по амбару за моим плечом.

Я покосился на него.

– Я бы предпочел ни то, ни другое, первоклассный ты вонючка.

– Ты должен выбрать.

– Неужели? – Я икнул, подобрал валяющуюся подкову и бросил в него. Промахнулся чуть ли не на милю. – Это еще почему, черт побери?

– Потому что, – медленно произнес Байрон, – если ты поцелуешь лису, то я скажу отцу, что ты гей. Так мы все уладим. И ты выпутаешься из этой ситуации.

– Гей, – тупо повторил я. – Может, я и гей.

Вообще-то, нет. Слишком уж я любил женщин. Всех форм, цветов кожи и с любыми прическами.

Байрон рассмеялся:

– Ты довольно-таки симпатичный.

– Это стереотип, – сказал я и тотчас пожалел об этом. Я был не в том состоянии, чтобы объяснять этим двум придуркам значение слова «стереотип».

– Рыдающий либерал, – посмеялся Байрон, толкнув брата локтем.

– Может, он правда гей, – размышлял вслух Бенедикт.

– Да не. – Байрон помотал головой. – Он уже оприходовал парочку знакомых мне девок.

– Ну что? Ты будешь это делать или нет? – потребовал ответа Бенедикт.

Я обдумал предложение. Бенедикт и Байрон славились подобными возмутительными уловками. Они распространяли ложь, а другие в нее верили. Я знал это, потому что учился с ними в одной школе. По большому счету, что такое один глупый поцелуй в пасть мертвой лисы?

Это моя единственная надежда. Если поссорюсь с отцом, один из нас этого не переживет. И при текущем положении дел это буду я.

– Ладно. – Я встал со стула и, петляя, поплелся к лисе.

Я наклонился и прижался губами к ее пасти. Она была липкой, холодной, и пахло от нее, как от использованной зубной нити. К горлу подступила желчь.

– Приятель, боже ты мой. Он правда это делает, – хмыкнул Бенедикт у меня за спиной.

– И почему у нас нет с собой камеры? – простонал Байрон, который хохотал так заливисто, что уже повалился на пол, хватаясь за живот.

Я отпрянул. В ушах звенело. Перед глазами помутнело. Я видел все сквозь желтую пелену. Позади кто-то закричал. Я резко обернулся и повалился на колени. Там была Лу. Стояла в открытых дверях амбара все в той же розовой пижаме. Она зажала рот ладонью и дрожала, как осиновый лист.

– Ты… ты… ты… извращенец! – пискнула она.

– Лу, – прокряхтел я. – Я сожалею.

Я и правда сожалел, но не о том, что не желаю на ней жениться. А только о том, как именно она об этом узнала.

Бенедикт с Байроном катались по сену, колотили друг друга и все смеялись, смеялись и смеялись.

Они меня подставили. Знали, что все это время она стояла там, возле дверей, и наблюдала за нами. Мне никогда не выпутаться из этого соглашения.

Лу развернулась и помчалась прочь. Ее слезы, как крошечные бриллианты, сорвались и пролетели за ее плечами.

Из ее горла вырвался дикий вопль. Совсем как у лисы перед тем, как я ее убил.

Я повалился на пол и блеванул, а потом рухнул в остатки своего ужина.

Меня окружила темнота.

И я поддался ей в ответ.

Следующим утром отец подал мне виски. Мы сидели в его просторном дубовом кабинете с золотой барной тележкой и бордовыми шторами. Несколько минут назад меня приволок сюда один из слуг. Безо всяких объяснений. Попросту протащил по коврам и бросил к папиным ногам.

– Возьми. От похмелья.

Папа указал на коричневое кожаное кресло перед его столом. Я сел и взял напиток.

– Ты даешь мне виски? – Я понюхал его и скривил губы от отвращения.

– Опохмелиться. – Он устроился в кресле и пригладил усы. – Чем ушибся, тем и лечись.

Я сделал глоток этого яда и поморщился, когда он обжег все до самого нутра. Я провел бессонную ночь на сене в амбаре. То и дело просыпался в холодном поту, и мне снилось, как за мной гонятся крошечные дети, похожие на Луизу. Вкус поцелуя с мертвой лисой тоже не особо облегчал ситуацию.

По коридорам замка Уайтхолл-корт разносился аромат черного чая и свежих булочек. Завтрак еще не закончился. Живот скрутило, напоминая мне о том, что аппетит – это роскошь, предназначавшаяся для мужчин, которые не были недавно помолвлены против своей воли.

Я допил виски.

– Ты хотел меня видеть?

– Я вообще никогда не хочу тебя видеть. К сожалению, это необходимость, сопутствующая твоему появлению на свет. – Папа со словами не церемонился. – Сегодня утром до моего сведения довели кое-что весьма тревожное. Леди Луиза рассказала своим родителям о том, что вчера произошло, а ее отец доложил о ситуации мне. – Мой отец, высокий, худощавый, импозантный мужчина со светлыми волосами и в безупречном костюме, заговорил обвиняющим тоном, призывая объясниться.

Мы оба знали, что он питал ко мне личную неприязнь. Что он произвел бы на свет новых наследников, если бы не то обстоятельство, что я был старшим ребенком, а потому – преемником его титула. Я был слишком изящен, слишком помешан на книгах, слишком похож на свою мать. Я позволял другим мальчишкам доминировать надо мной, заставить меня осквернить труп животного.

– Я не хочу на ней жениться.

Я ожидал получить пощечину или взбучку. Ни то, ни другое не стало бы неожиданностью. Но отец только издал легкий смешок и покачал головой в ответ.

– Понимаю, – сказал он.

– Это необязательно? – оживился я.

– О, ты непременно женишься на этой девушке. Твои желания значения не имеют. Как и мысли, раз уж на то пошло. Браки по любви – удел немытых масс. Людей, рожденных следовать неблагодарным правилам общества. Ты не должен желать свою жену, Дэвон. Ее цель – обслуживать тебя, рожать детей и хорошо выглядеть. Мой тебе совет: прибереги свое вожделение для тех, от кого можешь избавиться. Так будет и умнее и правильнее. Правила простолюдинов не распространяются на представителей высшего общества.

Меня охватило такое острое желание впечатать его головой в стену, что начали подрагивать пальцы. Когда я продолжал молчать на протяжении нескольких минут, отец закатил глаза к потолку, будто из нас двоих именно я вел себя неадекватно.

– Думаешь, я хотел жениться на твоей матери?

– А что с мамой не так? Она красива и вполне мила.

– А что с ней так? – Отец достал сигару из коробки и закурил. – Если бы она перебирала ногами так же усердно, как чешет языком, то была бы в хорошей форме. Но она была частью договоренности. У нее деньги. У меня титул. У нас все получилось.

Я уставился на дно пустого бокала из-под виски. Его слова прозвучали, как рекламный слоган самой депрессивной романтической комедии в мире.

– Нам не нужно больше денег, и у меня уже есть титул.

– Дело не только в деньгах, идиот. – Отец ударил ладонью по столу и взревел: – Все, что отличает нас от прислуживающих нам простолюдинов, – это родословная и власть!

– Власть развращает, – коротко ответил я.

– Мир и так развращен, – он скривил губы от отвращения. Я прекрасно понимал, что близок к тому, чтобы оказаться в кухонном подъемнике. – Я пытаюсь объяснить тебе простым языком, что вопрос о твоем браке с мисс Бутчарт не подлежит обсуждению. В любом случае это случится не завтра.

– Нет. Не завтра и вообще никогда, – внезапно сказал я. – Я на ней не женюсь. Мама этого не потерпит.

– У твоей матери вообще нет права голоса.

Его голубые глаза потемнели и стали похожи на крапчатое зеркало. Я видел в них свое отражение. Выглядел в нем таким маленьким и осунувшимся. Непохожим на самого себя. Не тем мальчишкой, который скакал на лошадях под порывы ветра, хлеставшего в лицо. Который сунул руку под платье девчонки-служанки, отчего та с придыханием захихикала. Не тем мальчиком с взрывной прытью и поразительной изворотливостью, который заставлял рыдать лучших фехтовальщиков Европы. Тот парень смог бы пронзить черное сердце своего отца острым мечом и съесть его, пока оно все еще бьется. А этот мальчишка не мог.

– Ты женишься на ней и подаришь мне внука, предпочтительно более одаренного, чем ты сам. – Отец докурил сигару и затушил ее в пепельнице. – Вопрос решен. А теперь иди и извинись перед Луизой. Ты женишься на ней, когда закончишь Оксфордский университет – и ни минутой позже, иначе лишишься наследства, фамилии и всех родственников, которые по неизвестной мне причине до сих пор тебя терпят. Не сомневайся, Дэвон, когда я велю твоей матери отречься от тебя, она, не задумываясь, откажется от своего ребенка. Ты понял?

В этот самый момент меня по обыкновению настигла хитрость, окутывая кожу, подобно кислоте. Заставляя меня выворачиваться наизнанку и стать кем-то другим. Спорить с отцом не имело никакого смысла. У меня не было рычага давления. Я мог получить выволочку, оказаться под замком, выслушивать издевательства и терпеть пытки… или же мог правильно разыграть свои карты.

Сделать то, что так часто делали они с мистером Бутчартом. Использовать ситуацию с выгодой для себя.

– Да, сэр.

Отец с подозрением прищурился.

– Я велю тебе жениться на Луизе.

– Да, сэр.

– И сейчас же извинись перед ней.

– Непременно, сэр. – Я склонил голову еще ниже, а на губах промелькнула тень улыбки.

– И поцелуй ее. Покажи, что она тебе нравится. Без языка и всяких глупостей. Просто покажи, что ты верен своему слову.

Желчь обожгла мне горло.

– Я поцелую ее.

Удивительно, но вид у него стал еще более недовольный, верхняя губа скривилась в оскале.

– Что заставило тебя передумать?

Мой отец являл собой ужасное сочетание жестокости и тупости. Вспыльчивости в нем было больше, чем мозгов, а потому он часто допускал ошибки в делах. Дома он правил железным кулаком, который чаще всего прилетал мне в лицо. С ошибками в делах разобраться было легче (мама втайне от него занималась бухгалтерскими книгами, а он почти всегда был слишком пьян, чтобы это заметить). А что касалось насилия надо мной… она прекрасно знала: стоит попытаться защитить меня и ей тоже достанется.

– Подумал, что ты прав. – Я откинулся на спинку кресла и положил ногу на ногу. – Какая разница, на ком я женюсь, если своими похождениями все равно смогу попасть в книгу рекордов?

Отец усмехнулся, темнота в его глазах рассеялась. Вот это уже больше ему по душе. Иметь сына-негодяя с недостатком моральных принципов и еще меньшим количеством положительных черт.

– Уже переспал с кем-нибудь?

– Да, сэр. В тринадцать.

Он провел большим пальцем под подбородком.

– Я впервые переспал с женщиной в двенадцать.

– Потрясающе, – сказал я. Правда, мысль о том, как мой отец берет женщину в возрасте двенадцати лет, вызывала желание устроиться на кушетке психотерапевта и не вставать с нее с десяток лет.

– Ну что ж, – он хлопнул себя по бедру, – вперед и с песней, молодой человек. Принадлежность к английской аристократии дорого обходится. Нужно беречь ее, чтобы сохранить свое место.

– Тогда я внесу свой вклад, папа, – я встал и одарил его лукавой ухмылкой.

В тот день я поистине стал распутником.

В тот день я превратился в хитрого, бездушного человека, которого видел теперь всякий раз, когда смотрел в зеркало.

В тот день я в самом деле извинился перед Луизой, даже поцеловал ее в щеку и велел ей не беспокоиться. Сказал, что был пьян и совершил ошибку. Пообещал, что мы непременно поженимся и у нас будет прекрасная свадьба. С девочками-цветочницами, архиепископами и тортом выше небоскреба.

Следующее десятилетие я правильно пользовался обстоятельствами.

Я посылал Луизе подарки на день рождения, засыпал открытками и часто виделся с ней во время летних каникул. Вставлял цветы ей в волосы и говорил, что все прочие девушки, с которыми я трахался, ничего для меня не значили. Я позволил ей ждать, тосковать и плести наше будущее в своей голове.

Даже убедил родителей оплатить мне получение высшего юридического образования в Гарварде по ту сторону Атлантики и отложить свадьбу на пару лет, пояснив, что я вернусь, как только закончу учебу, чтобы взять Луизу в жены.

Но на самом деле в тот день, когда я закончил среднее образование и отправился в Бостон, я ступил на британскую землю в последний раз.

И отец видел меня тоже в последний раз.

Безупречное предательство.

Я пользовался его деньгами и связями до тех пор, пока не перестал в них нуждаться.

Высшее юридическое образование, полученное в университете Лиги плюща, стало достаточным основанием для того, чтобы я смог получать по четыреста тысяч в год в качестве партнера одной из крупнейших юридических фирм Бостона. На третий год я утроил сумму, включая бонусы.

А что же теперь? Теперь я стал миллионером, который добился всего собственными силами.

Моя жизнь принадлежала мне. Я мог сам управлять ею, распоряжаться и совершать ошибки.

А единственный кухонный подъемник, в котором я застрял, остался глубоко в моей голове.

Голоса из моего прошлого все еще эхом отдавались в ней, напоминая о том, что любовь – всего лишь недуг среднего класса.

Первая

Белль

Наши дни

– Порок развития матки, – в оцепенении повторила я, пристально глядя на доктора Бьорна.

Я чувствовала себя нелепо, сидя в облегающей юбке из красной кожи, укороченной белой блузке и закинув ногу на ногу, с пальцев которой свисала босоножка Prada на высоком каблуке. Все во мне источало женственность. Все, за исключением того обстоятельства, что я, судя по всему, не могу иметь детей.

– Так показало УЗИ. – Гинеколог одарил меня сочувственным взглядом, то ли поежившись, то ли скорчив гримасу. – Мы назначили МРТ, чтобы подтвердить диагноз.

Примечательно, что в этот момент я думала не о последствиях моего состояния, а скорее о том, каким же до странности волосатым был доктор Бьорн.

Как крохотный померанский шпиц, хотя и вполовину не такой миленький. С виду он был чуть старше шестидесяти и всюду сплошь покрыт седыми волосами – от кустистых бровей до пушистых пучков на пальцах. Волосы на его груди торчали из-под зеленой медицинской формы, создавая впечатление, будто он прятал под ней питомца чиа[4].

– Объясните мне еще раз, что это значит. Порок развития матки. – Я обхватила колено руками и растянула накрашенные блеском губы в улыбке.

Доктор поерзал на месте и прокашлялся:

– Скажем так, ваш диагноз: внутриматочная перегородка – самая распространенная форма порока развития матки. Собственно, это хорошая новость. Подобный порок хорошо изучен, и мы можем предложить разные методы лечения. Ваша матка частично разделена мышечной стенкой, вследствие чего существует риск бесплодия, повторных выкидышей и преждевременных родов. Вот она.

Он указал на лежащий между нами ультразвуковой снимок. Я была не в настроении смотреть на свою несостоятельную матку, но все же посмотрела.

– Бесплодие? – Вообще-то за мной не водилось привычки повторять за другими, как попугай, но… что за хрень? Бесплодие! Мне едва исполнилось тридцать. У меня есть еще как минимум лет пять на то, чтобы совершать восхитительные, запоминающиеся ошибки с первыми встречными мужчинами, прежде чем придется задуматься о детях.

– Верно. – Доктор Бьорн кивнул, все еще пребывая в замешательстве от отсутствия у меня эмоций. Разве он не знал, что у меня их вообще нет? – Вкупе с ПКЯ это может стать проблемой. Я рад обсудить с вами следующие шаги…

– Подождите. – Я подняла руку и помахала ладонью с французским маникюром с красными кончиками. – Давайте вернемся к этой аббревиатуре. ПК… что?

– ПКЯ. Поликистоз яичников. В вашей карте сказано, что он диагностирован у вас в возрасте пятнадцати лет.

Точно. Когда я в тот раз попала в больницу, все прошло как в тумане.

– Полагаю, в этом тоже нет ничего хорошего, – невозмутимо сказала я.

Доктор провел пальцем по экрану телефона. Сегодня для меня настал худший момент моей жизни, а для него – всего лишь очередная среда.

– Это может усугубить проблемы с бесплодием.

Замечательно. Моя матка дала бы фору Монике из «Друзей». Мне хотелось устроить скандал. Я обрушила свой гнев на доктора Бьорна.

– Что это вообще значит? – возмутилась я. – Разве порок развития матки не проявляется уже во время беременности?

Доктор Бьорн одарил меня очередной виноватой улыбкой, повернулся к стоящему перед ним монитору и нахмурился, отчего его кустистые брови сошлись над переносицей. Он защелкал мышкой, листая мою медицинскую карту. Дурацкая мышка с дурацкими щелчками.

– Здесь сказано, что в пятнадцать у вас случился самопроизвольный выкидыш.

Самопроизвольный выкидыш.

Будто речь о том, что я решила выпить кофе с подругой.

Доктор Бьорн обрел такой смущенный вид, что я удивилась, как он не проделал дыру в ковре и не провалился на нижний этаж. Его взгляд вопрошал, правда ли это. Но сам он молчал. Он знал ответ.

– Опа, – я мрачно улыбнулась. – Точно. Видимо, я забыла. Насыщенный выдался год.

Доктор Бьорн погладил свою мохнатую руку.

– Послушайте, я понимаю, что это непросто пере…

Я издала гортанный смешок:

– Бросьте, док. Избавьте меня от заготовленных речей о том, что вы готовы поддержать, и давайте перейдем сразу к делу. Какие у меня варианты?

– У вас масса вариантов! – объявил он, оживившись. С этим он уже мог работать. Решения. Факты. Наука. – Существуют способы обеспечить вам в будущем материнство. Конечно, если вы хотите стать матерью.

Мне хотелось ответить «нет», сказать, что менять подгузники или разглагольствовать о рисовании человечков – не для меня. Что в патриархальном обществе материнство – фактор ущемления прав женщин. В какой-то степени я даже верила в эту постфеминистскую идеологию. В конце концов, я ведь владелица собственного бизнеса, чья главная цель в жизни – выводить людей из себя. Я бы скорее разбила банку маринованных огурцов об пол и съела их вместе со стеклом, чем попросила мужчину ее открыть.

Но я не могла заставить себя произнести эти слова.

На самом деле я хотела стать матерью. Всеми фибрами души.

Подобное желание не было ни нетривиальным, ни амбициозным, ни примечательным, но это правда. Вот почему несколько недель назад я пришла на первый прием к доктору Бьорну, чтобы убедиться, что моя репродуктивная система в полном порядке и готова выполнить свою задачу, когда я решу за нее взяться. Стоит ли говорить, что готова она не была.

– Да. – Я уклончиво пожала плечами. – Хочу, наверное.

Доктор Бьорн склонил голову и нахмурился. Он старался понять, почему же я так себя вела. Будто он пытался продать мне солнечные батареи, а я его отшивала. Неужели я не защитница окружающей среды?

– В таком случае первым делом нужно заморозить яйцеклетки.

Я одарила его любезной нетерпеливой улыбкой.

– Вы планируете выносить будущих детей до положенного срока? – спросил он.

– А что, их можно выселить на втором триместре? – Я зевнула, рассматривая свои ногти. – Разве детки не должны быть полностью подготовлены?

– Я говорю о том, что вам нужно учитывать свой возраст. С каждым годом риск выкидыша или преждевременных родов возрастает.

– Вы к чему ведете? – надавила я.

– Вы можете рассмотреть вариант суррогатного материнства, если планируете заводить детей в более позднем возрасте. В идеале, учитывая возможные осложнения, стоит попытаться забеременеть как можно скорее, конечно, если вы готовы. Но я, безусловно, не хочу, чтобы на вас давила спешка.

А для этого уже поздновато, дорогуша. Едва он сказал об этом, мои пять лет в запасе обернулись прямой дорогой к материнству. Ведь опять же… что за хрень? Это не моя жизнь. Я должна была подождать до тридцати пяти, выбрать привлекательного донора спермы (я даже собиралась потратиться и купить дорогостоящее членство в банке спермы, чтобы просмотреть фотографии потенциальных кандидатов), а потом родить пару детишек и создать свою мини-семейку.

– Думаю, следующий месяц – подходящее время для беременности, – неожиданно сказала я. – Посмотрим, получится ли у меня перенести сеанс депиляции.

– Мисс Пенроуз, – попрекнул меня доктор Бьорн, а затем встал и налил стакан воды. Подал его мне, и я выпила залпом. – Я понимаю, что не такие новости вы хотели услышать. Вы не обязаны храбриться. Расстраиваться – вполне нормально.

Конечно же, это неправда. Возможность дать волю эмоциям – привилегия, которой наделены другие люди. Я же запрограммирована оставаться бесстрашной. Жизнь то и дело подкидывала мне неожиданные проблемы. А я увиливала от них, как мультяшный персонаж, с улыбкой на лице.

Я подняла с пола сумку от Chanel.

– Если мне нужно забеременеть в этом году, значит, забеременею. Нет мужчины? Не проблема. Найду донора спермы. Слышала, они все высокие, умные и сильны в математике. Чего еще желать от отца будущего ребенка? – Я издала звонкий смешок и встала.

Гинеколог остался сидеть, продолжая смотреть на меня в полнейшем шоке.

Ага, знаю. У меня нет сердца. Нет эмоций. И, как выяснилось пять минут назад, с клинической точки зрения нет еще и матки.

– А вы не хотите подумать? – спросил он.

– Тут не о чем думать. Время играет против меня. Я найду донора спермы и все сделаю.

А еще у меня нет таких денег, чтобы прибегнуть к услугам суррогатной матери. К тому же беременность – неотъемлемая часть. За минувшие годы я наблюдала, как мои подруги и сестра выдают детишек, как конфеты из автоматического дозатора PEZ. Хвастаются красивыми круглыми животами, странными пристрастиями и счастливыми улыбками, размышляя над извечным вопросом: что выбрать для детской – пастельную краску или обои.

Я хотела всего этого.

Хотела испытать все их обыденные банальные переживания.

За одним исключением.

В лице мужа.

Брак не входил в мои планы.

Мужчины непостоянны, ненадежны, но, самое главное… представляли для меня опасность.

– Что ж, в таком случае… – Доктор Бьорн протянул ладонь для рукопожатия. – Выпишу вам антиэстрогенное средство в дозировке пятьдесят миллиграммов. Начните принимать его со второго дня менструального цикла того месяца, в котором намерены забеременеть. По одной таблетке каждый день в течение пяти дней. Принимайте в одно и то же время. Пейте больше воды и следите за циклом. Тесты на овуляцию станут вашим новым лучшим другом. Дайте знать, когда найдете идеального донора. Я хочу просмотреть его медицинскую карту, чтобы выяснить, подходит ли он вам.

– Замечательно! – Я развернулась и зашагала прочь, пока он не успел поставить мне очередной страшный диагноз.

Помахала администратору на прощанье и вышла из здания, даже не помня, как это сделала. Наверное, пережила астральное путешествие.

Я шла к своей спортивной «БМВ», когда неожиданно зазвонил телефон. Выудила его из сумочки: звонила моя сестра, Перси.

– Привет, Перс, – я тепло поприветствовала ее, скрыв даже малейший намек на огорчение в голосе. Делать вид, будто у меня все под контролем, – искусство, которым я в совершенстве овладела уже давным-давно.

– Привет, Белль. Где ты?

– Только что вышла от гинеколога.

– Ничто не сравнится с ощущениями от того, как совершенно незнакомый человек тычет тебе во внутренности увеличительным стеклом. – Сестра вздохнула, как мне показалось, с неподдельной тоской. Черт, они с ее мужем Киллианом те еще извращенцы. – Все в порядке по этой части?

Я слышала, как мой племянник Астор издавал звуки взрывов на заднем плане. Ему нравилось представлять, как все взрывается, пока он играл в «Лего». Этот мальчуган уже на девяносто девять процентов превращался в тирана, и я всячески это поддерживала. Его тетушке нужны новые точки соприкосновения с людьми, а племянник-диктатор – отличная тема для разговора.

– Для женщины, которая страдает от переработок и недоплаты, моя вагина в безупречном состоянии. – Я водрузила дизайнерские солнцезащитные очки на переносицу и зашагала через дорогу. – Тебе что-нибудь нужно?

Мы с сестрой разговаривали как минимум по четыре раза в день, но обычно она не спрашивала, где я. Может, хотела, чтобы я посидела с Астором. Теперь, когда у нее родился малыш Куинн – самый красивый карапуз на свете, – ей часто требовалась помощь.

– Нет. Мама приедет посидеть с детьми. Киллиан ведет меня на свидание. Первое с тех пор, как родился Куинн. Просто у меня возникло странное желание позвонить тебе и убедиться, что все хорошо. Не знаю, что на меня нашло, – сокрушалась моя милая, чуткая сестра.

Персефона «Перси» Фитцпатрик была полной моей противоположностью – романтиком, матерью и сторонницей правил.

О, а еще женой богатейшего человека Америки. Подумаешь.

Я остановилась и уперлась рукой в кирпичную стену. Салем-стрит, усеянная пекарнями, красочными кафе и цветами в подвесных корзинах, раскинулась передо мной во всей своей летней красе.

– Нет, Перс. Ты совершенно права. Мне нужно было услышать твой голос.

Слух наполнило неловкое молчание. Когда Перси поняла, что я не стану пояснять, почему же мне нужно было его услышать, она спросила:

– Я могу что-нибудь для тебя сделать, Белль? Хоть что-то?

Можешь родить за меня ребенка?

Можешь вылечить мою матку?

Можешь стереть прошлое, которое так основательно меня сгубило, что я больше не могу доверять ничему и никому, кроме самой себя?

– Мне достаточно слышать твой голос, – улыбнулась я.

– Люблю тебя, Белль.

– А я тебя, Перс.

Я убрала телефон обратно в сумку, беззаботно улыбаясь, будто все в полном порядке.

А потом… потом я почувствовала, как щеки стали мокрыми от неистовых, неудержимых слез.

Неужели я расплакалась посреди оживленной улицы? Да, так оно и было.

Вернее сказать, разрыдалась. Задыхалась от слез – тоже подходящее описание. Мои слезы были горькими, горячими и полными жалости к себе и нового всплеска гнева. От чувства несправедливости перехватило дыхание. Почему так происходит? Почему со мной? Я не плохой человек.

Напротив, очень даже классный.

Я жертвовала на благотворительность, нянчилась с детьми моих подруг и всегда покупала печенье у девчонок-скаутов. Даже песочное с лимонной глазурью, которое (давайте признаем) настолько отвратительное, что его стоит запретить во всех пятидесяти штатах.

Почему для меня рождение ребенка окажется труднее (если вообще возможно), в то время как все вокруг залетали, стоило их мужьям попросить передать им соль?

Подавленная, встревоженная и сбитая с толку, я поплелась прямиком в храм.

Нет, не тот, в котором возносят молитвы. А в бар под названием «Храм».

Возможно, напиваться средь бела дня – не самый умный поступок, но он точно приносил утешение. К тому же мне нужно подготовиться к сегодняшней вечеринке. А я сегодня непременно пойду тусоваться.

Я открыла дверь, вошла в бар и заказала бокал любой выпивки, которая позволит мне моментально напиться.

– Сейчас подам «Афтершок»[5] и бокал вина, – бармен поприветствовал меня, закинул на плечо салфетку и достал из посудомоечной машины наполненный паром стакан.

Я опустилась на барный стул и стала разминать виски́, пытаясь осмыслить новое реальное положение моих дел. Либо я заведу ребенка прямо сейчас, либо никогда.

Туристы и представители свободных профессий отдыхали в зеленых деревянных кабинках, наслаждаясь пинтами «Гиннесса», тушеными колбасками с картофелем и ирландским рагу.

Из колонок звучали радостные и полные веселья ирландские народные песни. Неужели мир не знал, что мне больно?

Заведение походило на настоящий ирландский паб с высокими декорированными потолками и пропитанными выпивкой стенами.

Бармен вернулся с моими напитками, пока я не успела неожиданно разрыдаться. Я не плакала с пяти или, может, шести лет и не собиралась без конца лить слезы после того, как узнала, что мне придется забеременеть в тридцать, не будучи финансово обеспеченной.

Я залпом выпила «Афтершок», жахнула стаканом по стойке и сразу же взялась за вино.

В поле зрения показался высокий темноволосый тип привлекательной наружности. Уперся локтем в барную стойку и наклонился ко мне:

– Ты, часом, не Эммабелль Пенроуз?

– А вы, часом, не мужчина средних лет, у которого достаточно жизненного опыта, чтобы понимать, что не стоит беспокоить людей, когда они пытаются напиться? – огрызнулась я, готовая повторить выпивку.

Он издал смешок:

– Дерзкая, как я и представлял. Я хотел сказать, что мне нравится твоя бизнес-модель. И задница. И то и другое отлично смотрится на рекламном щите напротив моего дома. – Он наклонился ближе, собираясь зашептать мне на ухо.

Я развернулась на стуле, мертвой хваткой вцепилась в его запястье и выкрутила руку, едва ее не сломав. Мужчина со стоном зажмурился.

– Какого хре…

Настал мой черед податься к нему:

– Такого, что я пытаюсь насладиться напитком, не подвергаясь сексуальным домогательствам. Думаешь, я слишком многого прошу? То, что мне принадлежит бурлеск-клуб, не дает тебе права пытаться пустить в ход руки. В точности как, будь ты дантистом, это не дало бы мне права разлечься на твоем столике в ресторане посреди ужина и попросить вылечить мне кариес. А теперь вали.

Я оттолкнула парня, отчего он пролетел вдоль стойки обратно на свое место, по пути сыпля ругательствами. Схватил свое пальто и умчался из бара.

– Ого. Твой день настолько же плох, как похмелье, которое ждет тебя завтра утром? – бармен ехидно мне улыбнулся. На вид он был парнем лет двадцати пяти, с рыжими волосами и с татуировкой в виде клевера на предплечье.

– Мой день хуже любого алкогольного отравления, когда-либо зафиксированного на земле. – Я стукнула винным бокалом о стойку. – Уж поверь мне.

– Не верь ей. Она взбалмошная, – со смешком произнес голос с шикарным британским акцентом с места через три от моего. Человек, которому он принадлежал, сидел в тени в глубине бара. Мрак скрывал его изящный силуэт. Мне не нужно было всматриваться, чтобы понять, кто это.

Только один человек в Бостоне источал голосом власть, дым и надвигающийся оргазм.

Поприветствуйте Дэвона Уайтхолла.

Который также известен, как Ублюдок, нарушивший мое строгое правило одной ночи.

Он успел трижды затащить меня в постель, после чего я наконец пришла в себя и отделалась от него. С того самого момента, когда мы переспали около трех лет назад в коттедже моего зятя посреди леса, я знала, что Дэвон Уайтхолл не такой, как все.

Дэвон был опасно приятным человеком, главным умником в компании его друзей. Вероломным, высокомерным, державшимся особняком.

Другие мужчины в его окружении обладали вопиющими недостатками. Киллиан – мой зять, был бесчувственным бревном в костюме; Хантер – муж моей лучшей подруги – болтливым и придурковатым. А Сэм – муж моей подруги Эшлинг… он вообще серийный убийца. Но к Дэвону не прилагалась огромная неоновая вывеска, предостерегавшая, что стоит держаться от него подальше. Он не был ни травмированным, ни сломленным, ни злым. По крайней мере, с виду. Но все же источал ту недосягаемость, которая пробуждала желание сгореть, как метеор, и неизбежно превратиться в пепел.

Он воплощал все желания женщины, завернутые в божественную оболочку.

А этой оболочкой служило совершенное тело вплоть до рельефных мышц предплечий, как у Моисея Микеланджело, при прикосновении к которым у меня резко снижался показатель умственных способностей.

Я прекратила наши встречи после третьей по той простой причине, что я не дура. Мне нравится говорить: было бы желание, а возможность найдется. Но в случае с Дэвоном казалось, что он как раз такой парень, в которого я и правда могла влюбиться.

В ту последнюю встречу после животного секса Дэвон отвернулся, опустил голову на соседнюю подушку и совершил нечто возмутительное и пошлое. Он заснул.

– Хм, и что это ты делаешь? – в ужасе спросила я тогда.

Что дальше? Свидание за ужином? Одинаковые толстовки с Минни и Микки Маусами? Совместный просмотр «Шиттс Крик»?

– Сплю, – ответил он своим фирменным терпеливым тоном а-ля «все вокруг дураки». Моргнул и открыл голубые с серебром, словно растаявший лед, глаза.

На его губах появилась дьявольская ухмылка. Я села и сердито на него уставилась.

– Иди спать в свою кровать, братан.

– Сейчас три утра. Завтра утром у меня раннее заседание. И, пожалуйста, не употребляй слово «братан». Чрезмерное употребление распространенных прозвищ свидетельствует о низкой языковой культуре.

– Отличная история, братан. Можешь сказать то же самое на английском? – А потом, поскольку я правда устала, добавила: – Забей. Просто проваливай.

– Ты смеешься надо мной? – Он щеголял отрешенным выражением лица, будто роскошным смокингом.

– Вон!

Я подошла к двери и выбросила его одежду и ботинки. Дэвон полуголым вышел в коридор и подобрал с пола свои дизайнерские вещи. Честно говоря, это было не лучшее проявление моего характера. Меня переполнял удушающий страх перед тем, что я могу привязаться.

А теперь Дэвон сидел передо мной, весь из себя высокий, роскошный и сексуально привлекательный. Я глянула на него краем глаза: руки в карманах, квадратная челюсть остра, словно лезвие.

– Называть меня неблагонадежной – клевета, мистер Крутой Адвокат. – Я поджала губы, входя в образ стервозной сирены. Была не в настроении играть роль остроумной эксцентричной Белль, но только такую версию меня и знали окружающие.

– Вообще-то, это оговор. Клевета – это ложное обвинение, изложенное в письменном виде. Могу прислать то же самое в текстовом сообщении, если так хочешь. – Он повернулся к бармену и бросил на стойку карточку «Американ Экспресс». – Один «Стингер»[6] для меня и «Том Коллинз»[7] для леди.

– Д-да, конечно, Его Высочество. – Бармен покраснел. – То есть сэр. То есть… как мне к вам обращаться?

Дэвон выгнул бровь.

– Я бы предпочел, чтобы ты вообще этого не делал. Твоя задача подавать мне выпивку, а не выслушивать историю моей жизни.

На этом бармен ушел за нашими напитками.

– Нигде поблизости не вижу леди, – пробормотала я, поднеся к губам бокал шардоне.

– Есть одна прямо за тобой, и она прекрасно соответствует этому описанию, – невозмутимо ответил он с каменным выражением лица.

Одно из достоинств Дэвона Уайтхолла (коих, к сожалению, было много) заключалось в том, что он никогда не относился к себе всерьез. После того как я с позором выгнала его из своей постели, он перестал мне звонить. Но в следующую нашу встречу на рождественской вечеринке тепло обнял, спросил, как у меня дела, и даже проявил интерес к тому, чтобы инвестировать в мой клуб.

Дэвон вел себя так, будто ничего не произошло. Для него все так и было. Я не понимала, почему он так и не женился, но подозревала, что виной тому тот же страх перед отношениями, которому была подвержена и я. На протяжении нескольких лет я наблюдала, как он красуется то с одной женщиной, то с другой. Все как одна длинноногие, стильные и с ученой степенью в сферах, название которых я даже выговорить могла с трудом.

А еще у всех из них был срок годности, как у авокадо.

Дэвон больше не пытался со мной сойтись, но по-прежнему относился с теплотой, как к детскому одеялу, в которое с удовольствием кутаешься, но больше ни за что не допустишь, чтобы тебя с ним застукали. Из-за него в последнее время я постоянно чувствовала себя нежеланной.

– Ты что так завелась? – спросил он, проводя рукой по густым прядям цвета пшеницы и золота.

Я быстро вытерла глаза.

– Уходи, Уайтхолл.

– Дорогая моя, шансы выгнать англичанина из бара в пятничный вечер практически равны нулю. Есть просьбы, которые я в самом деле могу исполнить? – От исходившей от него непринужденной доброжелательности мне становилось дурно. Настолько совершенных людей вообще быть не должно.

– Гори в аду? – Я прижалась лбом к прохладной стойке.

Я говорила не всерьез. От Дэвона я получала только приятные беседы, комплименты и оргазмы. Но я была правда расстроена.

Дэвон сел на соседний табурет, взмахнув запястьем, чтобы глянуть на часы. Я знала, что он мне не ответит. Порой он обращался со мной, как с восьмилетним ребенком.

Нам подали напитки. Он пододвинул ко мне коктейль «Том Коллинз» и молча передал мой бокал шардоне обратно бармену.

– Вот, держи. Тебе станет лучше. А потом гораздо хуже. Но поскольку меня не будет рядом, чтобы разбираться с последствиями… – Он беззаботно пожал плечами.

Я отпила и покачала головой.

– Из меня сейчас плохая компания. Лучше заведи разговор с барменом или с кем-то из туристов.

– Дорогая, ты едва воспитана, и все равно твое общество лучше любого другого в округе. – Дэвон быстро, но сердечно сжал мою руку.

– Почему ты так добр ко мне? – требовательно спросила я.

– А почему бы и нет? – И снова его голос прозвучал совершенно непринужденно.

– Я ужасно вела себя с тобой в прошлом.

Я подумала о той ночи, когда выгнала его из своей квартиры, испугавшись, что он сможет отыскать трещину в моем сердце, разломать его и пробраться внутрь. А то, что сейчас Дэвон сидел здесь, такой прагматичный и невозмутимый, лишь доказывало: он само олицетворение душевной боли.

– Я не так запомнил нашу короткую, но счастливую историю. – Он отпил «Стингер».

– Я тебя выгнала.

– Я и не такое переживал. – Дэвон небрежно взмахнул ладонью. У него красивые руки. В нем все было красивым. – Ни к чему принимать это на личный счет.

– А что ты принимаешь на личный счет?

– Честно говоря, немногое. – Он нахмурился, всерьез задумавшись. – Возможно, налоги на прибыль? По сути, это двойное налогообложение, возмутительное положение вещей, ты должна это признать.

Я медленно моргнула, глядя на него и гадая, не начала ли замечать намек на несовершенство в человеке, на которого все равнялись. Я подозревала, что за умением держать себя и утонченной внешностью скрывался поистине странный человек.

– Тебя волнуют налоги, но плевать на то, что я тебя унизила? – с вызовом спросила я.

– Эммабелль, милая, – Дэвон одарил меня улыбкой, способной растопить лед. – Унижение – это чувство. А чтобы его испытать, ему нужно поддаться. Ты никогда меня не унижала. Был ли я разочарован тем, что наш роман закончился быстрее, чем мне того хотелось? Конечно. Но ты имела право прекратить все в любой момент. А теперь расскажи мне, что случилось, – уговаривал он.

Казалось, его акцент имел прямую связь с местечком между моих ног. Его голос звучал так, будто Бенедикт Камбербэтч читает эротическую аудиокнигу.

– Нет.

Он ждал, изучая меня прохладным взглядом. Меня раздражала его уверенность. Раздражало, как мало он говорил и как много выражал этими скудными словами.

– Чего ты хочешь? Мы совсем друг друга не знаем. – Мой тон звучал деловито.

– Не согласен с такой формулировкой. – Дэвон провел по языку листочком мяты, украшавшим его бокал. А затем тот исчез у него во рту. – Я знаю каждый сантиметр и изгиб твоего тела.

– Ты знаешь меня только в библейском смысле.

– Мне нравится Библия. Хорошая книга, не находишь? Эпизоды о Содоме и Гоморре особо насыщены событиями.

– Я предпочитаю художественную литературу.

– Как и большинство. В художественной литературе все получают по заслугам. – Он подавил улыбку. – А еще многие возразили бы, что Библия – это тоже художественный вымысел.

– Как думаешь, в реальной жизни люди получают то, что заслуживают? – уныло поинтересовалась я, размышляя о диагнозе доктора Бьорна.

Дэвон, нахмурившись, потер пальцем подбородок.

– Не всегда.

В свой сорок один год он казался очень искушенным, намного старше меня. Обычно я выбирала мужчин, во всем противоположных Дэвону. Молодых, безрассудных и неприкаянных. Парней, которые не останутся со мной и не будут ожидать, что останусь я.

Одноразовых.

Дэвон же обладал врожденным авторитетом мужчины, который всегда одерживал победу, манерами представителя королевских кровей.

– И почему я вообще с тобой связалась? – выпалила я, понимая, что веду себя дерзко и вымещаю на нем злость, но все равно позволяя себе это сделать.

Дэвон провел подушечкой пальца по краю бокала.

– Потому что я красив, богат, божественен в постели и никогда бы не надел кольцо тебе на палец. Ровно то, что ты ищешь.

Меня не удивило, что Дэвон догадался о моих проблемах с обязательствами, учитывая, как именно мы с ним расстались.

– А еще высокомерен и намного старше меня, и к тому же ты официально признанный жутковатый друг семьи. – Я сложила пальцы в крест, чтобы прогнать его, как вампира.

Дэвон Уайтхолл был лучшим другом и адвокатом моего зятя Киллиана. Я виделась с ним на семейных торжествах не меньше трех раз в год. Иногда чаще.

– Я, конечно, не психолог, но тут веет проблемами с отцом… – Кубик льда проскользнул между его полными губами, когда он отпил коньяка. Дэвон разгрыз его ровными белыми зубами, не прекращая улыбаться.

– У меня нет проблем с отцом, – огрызнулась я.

– Конечно. У меня тоже. А теперь расскажи, почему ты плакала.

– Почему тебя это волнует? – простонала я.

– Ты свояченица Киллиана. А он мне как брат.

– Если ты сейчас начнешь намекать, будто мы дальняя родня, то меня стошнит.

– Тебе это в любом случае сегодня предстоит, учитывая, как быстро ты напиваешься. Так что?

Он ведь не отстанет?

– Ни хрена ты от меня не получишь, Уайтхолл.

– Почему? Ты-то от меня получила. Все двадцать три сантиметра.

Двадцать три? Правда? Неудивительно, что мне до сих пор снились яркие сны о нашем сексе.

– Говорю в последний раз: я ничего тебе не скажу.

– Прекрасно. – Дэвон потянулся через барную стойку, взял бутылку коньяка с двумя чистыми бокалами и со стуком поставил их между нами. – Я сам все выясню.

Вторая

Дэвон

Часом ранее

Я сидел в конференц-зале юридической компании «Уайтхолл и Бейкер» и обсуждал свою любимую на свете тему – положения договора (другие темы на букву «П», такие как женские прелести и покер, шли с небольшим отрывом), когда мой мир разлетелся на крошечные крупицы.

– Мистер Уайтхолл? Сэр?

В зал ворвалась моя помощница Джоан: по обыкновению причесанные серые кудри растрепаны, очки для чтения съехали набок. Я отвел взгляд от Киллиана, Хантера и остальных членов правления «Королевских трубопроводов».

– Как видишь, Джо, я на совещании. – Американцы печально известны своей бестактностью и излишним драматизмом, но это уже никуда не годится.

– Чрезвычайная ситуация, сэр.

А это, само собой, попросту невозможно. Чрезвычайные ситуации – удел людей, которым есть что терять. У меня же очень мало родственников и считаное количество друзей. Большинство из них сейчас находились в этом зале вместе со мной, и, говоря откровенно, ради спасения кого-то из них я бы не пожертвовал ни одной конечностью. Или ночью полноценного сна, если уж на то пошло.

Я развалился в мягком кресле, бросив ручку на стол.

– В чем дело?

Джоан, тяжело дыша, прижала ладонь к груди и покачала головой.

– Телефонный звонок, – прохрипела она. – Личный.

– От кого?

– От вашей семьи.

– У меня нет семьи. Попробуй еще раз.

– Ваша мать с этим не согласна.

Мама?

Я говорил с матерью дважды в неделю. Один раз в субботу утром, а потом еще раз во вторник. Наши телефонные разговоры планировались личными помощниками, и мы редко нарушали заведенный порядок. Само собой, во мне пробудился интерес.

Киллиан и Хантер, которые сидели по обе стороны от меня, сверкнули любопытными взглядами. Я ни разу даже словом не обмолвился с ними о своей семейной жизни. Отчасти потому, что упомянутая семья являла собой один сплошной балаган. Разумеется, Фитцпатрики сами не претендовали на награду как самая счастливая семейка, но тайна личной жизни была для меня критически важна.

– Скажи ей, что я перезвоню. – Я пронзил Киллиана взглядом, велев ему продолжать.

Джоан не сдвинулась с места возле двери.

– Простите, мистер Уайтхолл, сэр. Думаю, вы не поняли. Вы должны ответить на звонок.

Хантер громко хрустнул шеей, повернув голову из стороны в сторону.

– Да ответь уже, и продолжим с нашими планами на день. Меня тоже дела ждут.

– Планами на день? – поразился я. Этот человек продуктивностью не отличался от мародера в крематории. – Можешь подрочить в туалете. В моем кабинете есть личная уборная. – Я бросил ключ ему в руки. Гаденыш был самым красивым человеком, которого я только видел вне фильмов от Marvel. Естественно, интеллектуальными способностями он был обременен не больше, чем порванный киноплакат. Хотя нужно сказать, что брак пошел ему на пользу. Я бы по-прежнему не поставил его во главе центра ядерных исследований, но, по крайней мере, он перестал быть беспечным идиотом.

– Ха-ха. – Хантер бросил ключ обратно. – Иди, разбирайся со своими делами, пока мой кулак не разобрался с твоим лицом.

– Не могу поверить, что говорю это, но Хантер прав, – протянул Киллиан, источая скуку. – Давай быстрее. У некоторых из нас есть обязанности, которые не ограничиваются необходимостью выбрать, с кем провести сегодняшнюю ночь.

Не имело никакого смысла говорить им, что я уже выбрал Эллисон Косински. Она должна приехать ко мне домой в половину девятого.

– Иди! – хором взревели они.

Порядком раздраженный, я пошел за спешно семенящей Джоан в свой кабинет.

– Как дети, Джо?

– Прекрасно, спасибо, ваша честь. То есть Ваше Высочество… – Люди всегда смущались в обществе особ королевских кровей, даже если работали с ними каждый день. – Вы как, нормально?

– Вполне.

– Хорошо. Главное помните, что мы рядом.

Ага. Еще никогда за словами «мы рядом» не следовали хорошие новости. Джоан открыла мне дверь и поспешила на свое место, избегая зрительного контакта.

С мгновение я сверлил многоканальный телефон сердитым взглядом.

Надеюсь, кто-то ужасно ранен, а еще лучше – мертв.

Я схватил трубку, но не произнес ни слова. Ждал, пока мама сделает первый шаг.

– Дэвви? Ты слышишь?

– Мамуля. – Я не любил это ласковое обращение – произнося его, становился похож на четырехлетнего ребенка, но, к сожалению, аристократы часто разговаривали так, будто еще не выросли из подгузников.

– Ох. Дэвви. Я убита горем! Ты сидишь?

Я остался стоять и оглядел свой кабинет, оформленный в старомодном стиле: потолок с кессонами, встроенная мебель и огромный письменный стол.

– Да.

– Папа скончался сегодня ночью.

Я ждал, что что-то почувствую – хоть что-нибудь – в свете новостей о кончине отца. Но, хоть убейте, не смог.

Большую часть моего детства Эдвин Уайтхолл напоминал мне о том, что я недостаточно хорош. Он не оставил мне иного выбора, кроме как сбежать со своей родины, из своей страны, и отказал мне в самой существенной привилегии – самому выбрать себе жену.

Я нисколько не горевал в связи с его кончиной. И пусть я поддерживал близкие отношения с матерью и Сесилией, он все равно отказывался меня видеть, пока не женюсь на Луизе Бутчарт, на что я ответил: «Не грози мне весельем».

С тех пор я отрывался по полной.

– Какой ужас, – невозмутимо сказал я. – Как ты?

– Я… – она шмыгнула носом, – н-нормально.

Вообще-то, судя по голосу, отнюдь не нормально.

– Все случилось внезапно? – Я прислонился бедром к столу, сунув руку в передний карман брюк. Я знал, что так и было. Мама взяла за правило в подробностях рассказывать мне о его игре в гольф и охоте.

– Да. Сердечный приступ. Я проснулась утром, а он лежал рядом и никак на меня не реагировал.

– Это я понял, но когда ты выяснила, что он мертв? – пробормотал я себе под нос. К счастью, она меня не услышала.

– У меня просто в голове не укладывается. – Она снова разразилась слезами. – Папы… не стало!

– Ужас, – тупо повторил я, испытывая тихую бесстыдную радость. В мире для нас с Эдвином было слишком мало места.

– Он так сильно хотел тебя увидеть, – всхлипнула мама. – Особенно в последние несколько лет.

Я знал, что это правда. Не потому, что скучал по мне (боже упаси), а потому, что я приходился истинным наследником его имущества, денег и титула маркиза. Все, что Уайтхоллы ценили и за что ратовали, лежало у моих ног, и отец хотел убедиться, что я не пну все это куда подальше.

– Мои соболезнования, мамуль, – сказал я с искренностью продавца подержанных автомобилей.

– Ты приедешь на похороны?

– А когда они? – спросил я.

– На следующей неделе.

– Черт побери. – Я сделал вид, будто страшно расстроен. – Не уверен, что смогу вырваться. У меня встречи по слиянию назначены одна за другой. Но я непременно приеду поддержать тебя, как только смогу.

С тех пор как я переехал в Штаты, мама и Сеси навещали меня дважды в год. Я всегда развлекал их, осыпал подарками и заботился о том, чтобы они были счастливы. Но возвращение в Англию ради того, чтобы выказать Эдвину уважение, входило в число нравственных ошибок, с которыми я не смог бы смириться.

– Рано или поздно тебе придется приехать, Дэвон. – Ее голос стал тверже. – И не только для оглашения завещания. Как ты знаешь, замок Уайтхолл-корт теперь официально принадлежит тебе. Не говоря уже о том, что после кончины Эдвина ты стал маркизом. Самым востребованным холостяком в Англии.

Самый востребованный холостяк в Англии, скажешь тоже. Выйти замуж за члена королевской семьи – даже хуже, чем выйти за мафиози. Кармеле Сопрано[8] хотя бы не приходилось иметь дел с фотографами из «Дейли Мейл», которые снимали содержимое ее мусорного ведра.

– Я приеду, чтобы передача имущества и средств прошла гладко, – сказал я. – И конечно, чтобы поддержать вас с Сеси. Как она?

– Плохо.

Мать жила в замке Уайтхолл-корт, как и моя сестра Сесилия со своим мужем Дрю. Я собирался передать замок им (все равно ни за что не стану жить в этом чертовом месте), а также выделять ежемесячное содержание, чтобы им жилось комфортно.

– Я приеду, как только смогу. – Что, надо отметить, все равно случится раньше, чем хотелось бы.

В последний раз я виделся с матерью год назад. Гадал, как она сейчас выглядела. Была ли все так же трагически прекрасна и с ног до головы облачена в черные шелка? Сохранила ли привычку пить после полудня чай с подругами, позволяя себе половинку песочного печенья, которую потом сжигала на беговой дорожке?

– Прошло уже больше двадцати лет, – сказала она.

– Я умею считать, мамуль.

– И хотя мы часто виделись… без тебя здесь все не то.

– Это я тоже знаю. И сожалею, что мне пришлось уехать. – Я не сожалел. Бостон меня вполне устраивал. Он был разнообразным в культурном отношении, грубым по своей природе и пропитанным историей, совсем как Лондон. Но без преследовавших папарацци или тетушек из высших слоев общества, которые подбрасывали своих дочерей ко мне на порог в надежде, что я возьму одну из них в законные жены.

– Ты с кем-нибудь встречаешься? – Голосом мама была похожа на убитую горем вдову, как я – на Селин Дион. Я подумал, что все это из-за шока.

– Со многими. Я, как тебе хорошо известно от друзей за океаном, общепризнанный распутник.

А это правда. Я любил женщин. Без одежды – еще больше. И я взял за правило перебирать их, как утренние газеты – одного раза вполне достаточно, а на следующий день необходимо взять другую.

– Каким был и твой отец до определенного момента, – задумчиво произнесла мама.

Я взял деревянную коробку для сигар и покрутил ее в руке.

– Этот момент настал не после замужества, так что не горюй по нему слишком сильно.

Мать захныкала в знак протеста, но сменила тему, понимая, что уже слишком поздно убеждать меня, будто мой отец вовсе не был чудовищем.

– Луиза снова одинока. Ты должен был об этом слышать.

– Не должен был. – Я поставил коробку обратно на стол, и ноздри наполнил запах выдержанных листьев табака, амбры и мускуса.

Меньше всего мне нравилось говорить с матерью о Луизе, хотя речь о ней заходила довольно часто. Меня так и подмывало обмотать провод телефона вокруг своей шеи и потянуть.

– Я не слежу ни за кем из дома.

– То, что ты до сих пор называешь это место домом, говорит о многом.

Я тихо посмеялся:

– Надежда – как мороженое. Чем больше ей балуешься, тем хуже тебе становится.

– Что ж, – бодро сказала она, отказываясь принимать поражение, – Луиза и правда одинока. Потеряла жениха год назад в результате несчастного случая во время игры в поло. Сущий кошмар. За игрой наблюдали дети.

– Боже ты мой, – согласился я. – Поло и для среднестатистического взрослого – скучное зрелище, что уж говорить про детей. Вот ужас.

– Ох, Дэвви! – попрекнула мама. – Она была сама не своя, когда это случилось, но сейчас… что ж, я почти уверена, что это судьба. Разве нет? – Мама всхлипнула.

Неужели эта женщина только что нашла положительный момент в том, что мужчина встретил безвременную кончину в результате жестокого публичного несчастного случая? Дамы и господа – моя мать, Урсула Уайтхолл.

– Рад, что ты видишь позитивный момент в смерти двух людей, которая вновь сведет нас с Луизой на одной территории, – сказал я с легкой улыбкой.

– Она с нетерпением тебя ждала.

– Считай, что я настроен скептически.

– Сам увидишь, когда приедешь. Ты должен хотя бы извиниться перед ней как подобает.

От этой правды мне не убежать. Перед тем как в восемнадцать лет сесть на самолет в Бостон, я сказал Луизе, что вернусь за ней. Этого так и не случилось, хотя на протяжении первых четырех лет она терпеливо меня ждала, присылая распечатки со свадебными платьями и изготовленными на заказ кольцами. В какой-то момент бедняжка поняла, что помолвка не состоится, и стала жить дальше. Но на это ей потребовалось около двух десятков лет.

Я должен принести ей извинения и непременно это сделаю, но думать, будто я теперь обязан на ней жениться – это уж слишком.

– Знаешь, – сказала мать, заговорщически понизив голос, – последним желанием твоего отца было, чтобы ты женился на Луизе.

«Знаешь, – хотелось мне сказать таким же тоном, – меня это вообще не волнует».

– Сочувствую твоей боли, но мне ужасно трудно идти на уступки ради Эдвина. Особенно теперь, когда его нет с нами, чтобы их оценить, – спокойно сказал я.

– Тебе нужно остепениться, милый. Обзавестись собственной семьей.

– Этому не бывать.

Но Урсула Уайтхолл не позволила такой ерунде, как реальное положение вещей, испортить ее прекрасную речь. Я мог легко представить, как она поднимается на импровизированную трибуну.

– Я постоянно слышу о тебе от знакомых с Восточного побережья. Говорят, что ты умен, проницателен и никогда не упускаешь хорошей возможности. А еще говорят, что в твоей личной жизни бардак. Что вечера ты проводишь за азартными играми в заведении этого дикаря Сэма Бреннана, выпиваешь и водишься с легкомысленными женщинами вдвое младше тебя.

Первое обвинение попало в яблочко. Последнее, напротив, было откровенной ложью. Я установил строгий предел в пять лет. Выбирал в любовницы женщин на пять лет младше или на пять лет старше меня. Признаться, я лишь раз нарушил это правило ради восхитительно раздражающей Эммабелль Пенроуз. При всех своих недостатках мразью я не был. Нет занятия более позорного, чем встречи с женщиной, которую можно принять за твою дочь. К счастью, никто в здравом уме не подумал бы, что я разрешу своей дочери одеваться, как Эммабелль Пенроуз.

– Я понимаю, что ты расстроена, мамуля, но не позволю уговорами склонить меня к браку.

Сквозь огромные стеклянные двери я видел, как Киллиан и Хантер выходят из конференц-зала вместе с остальными членами правления «Королевских трубопроводов». Хантер на ходу показал мне средний палец, а Киллиан отвесил краткий кивок, означавший, что мы поговорим позже.

Из-за этого звонка я на час отстал от графика. Я за три десятилетия не уделял отцу так много времени. Отправлю ему солидный счет прямо в преисподнюю. Мама тем временем все бубнила:

– …оторван от своих корней, от своего рода. Подозреваю, что еще многое станет известно, когда ты вернешься домой. Я могу отправить частный самолет, если хочешь.

Частный самолет принадлежал Бутчартам, а не Уайтхоллам, и я знал, что не стоит принимать одолжения от людей, перед которыми не намерен быть в долгу.

– Не нужно. Я полечу коммерческим рейсом с простыми обывателями.

– Первый класс – это так пошло, если, конечно, речь не о «Сингапурских авиалиниях». – Если что-то и могло отвлечь мою мать от того, что она только что стала вдовой, так это разговоры о богатстве.

– Полечу бизнесом, – язвительно сообщил я. – Пообщаюсь с самыми что ни на есть обыкновенными людьми.

Я знал, что для матери лететь бизнес-классом – все равно что путешествовать на суденышке, перебиваясь исключительно сырой рыбой из океана и солнечными лучами.

– Ох, Дэвви, мне бы очень этого не хотелось. – Я с легкостью мог представить, как мать вся напряглась. – Когда нам тебя ждать?

– Сообщу в ближайшие несколько дней.

– Поторопись, пожалуйста. Мы очень по тебе скучаем.

– Я по вам тоже.

Когда мы закончили разговор, я почувствовал, будто меня выпотрошили.

Возможно, я скучал по матери и сестре.

Но точно не скучал по замку Уайтхолл-корт.

На оставшуюся часть дня я взял выходной. Вопреки распространенному мнению, я не был, как говорят, женат на своей работе. По сути, даже не был с ней обручен. Я состоял в свободных отношениях с фирмой, которую основал, и при любой возможности проводил время вне офиса.

Потеря отца, даже если я уже забыл, как он выглядел, служила отличным поводом, чтобы взять выходной.

По небу лениво плыли облака, с любопытством наблюдая, каким станет мой следующий шаг. Не имея обыкновения заставлять природу ждать, я зашел в бар под названием «Храм» – ирландский паб неподалеку от моего офиса. Я сидел за стойкой, когда в бар через липкие деревянные двери ворвалась Эммабелль Пенроуз. По лицу текли слезы, и выглядела она, как ходячая катастрофа через несколько секунд после колоссального взрыва.

Эммабелль была самой красивой женщиной на земле. Это не преувеличение, а очевидный факт. Ее длинные роскошные волосы будто впитывали каждый луч солнца, что их касался, ниспадая прядями различных белокурых оттенков. По-кошачьи хитрые глаза черничного цвета всегда глядели с поволокой. Полные яркие губы были пухлыми, будто ее только что яростно целовали.

И это не говоря о ее теле, которое, как я склонен подозревать, однажды может стать причиной Третьей мировой войны.

Она была молода. На одиннадцать лет младше меня. В нашу первую встречу три года назад, когда я пришел передать ее младшей сестре, Перси, брачный договор от Киллиана, я увидел краем глаза, как она спала, и весь следующий месяц мечтал о том, как ворвусь в постель этой светловолосой нимфы.

Привлекательность Белль усиливало еще и то, что она, как и я, отвергала брак как понятие и относилась к своим романтическим связям с тем же практицизмом, с каким обычно подходят к финансам. Ее пыл, ум и бунтарские замашки стали для меня глотком свежего воздуха. Чего не скажешь о том, как она выгнала меня посреди ночи из своей квартиры вскоре после начала нашей интрижки.

Возможно, мисс Пенроуз – сама Афродита, восставшая из пены морской на берегу Кипра, но я – мужчина с чувством собственного достоинства и положением в обществе.

Я простил, но не забыл.

Хотя, если присмотреться повнимательнее, она выглядела немного… потрепанной?

Будто готова разрыдаться в бокал с шардоне.

Едва Эммабелль успела войти в бар, к ней подошел мужчина, а я сидел в углу и, посмеиваясь, наблюдал, как она чуть не сломала ему руку.

Но вместе с весельем пришло невыносимое чувство ответственности, которое снедало меня изнутри. Какой бы неприглядной ни была мысль о том, чтобы помочь этой дерзкой чертовке, я знал: Перси – жена Киллиана и сестра Белль – протащит меня по всем девяти кругам ада Данте, если узнает, что я попросту повернулся к ней спиной.

К тому же Эммабелль не из тех, у кого приключился бы полноценный нервный срыв из-за сломанного ногтя. Как юрист я всегда питал интерес к людям. Из-за чего же могла сорваться эта крепкая, как кремень, женщина?

Я подошел к ней, осыпал комплиментами и словами утешения, а потом попытался уговорами что-нибудь у нее выудить. Как я и предполагал, Белль отказалась идти навстречу. Девчонка была колючая, как розовый сад, и такая же красивая.

Я решил развязать Белль язык с помощью всемирно известной негласной сыворотки правды. Алкоголя.

И только после третьей стопки коньяка она повернулась ко мне, посмотрела большими сияющими бирюзовыми глазами и сказала:

– Мне нужно срочно забеременеть, если хочу самостоятельно родить ребенка.

– Тебе тридцать, – ответил я, потягивая все тот же «Стингер», с которого начал вечер. – У тебя еще предостаточно времени.

– Нет. – Белль, икая, неистово замотала головой. Видимо, сегодня день истеричных женщин. Похоже, мне никуда от них не деться. – У меня… патология. Так что лучше с этим не тянуть. Но мне не с кем его завести. И нет финансовой стабильности.

В моей голове начала зарождаться практичная, хоть и нездоровая мысль. Вариант, как одним выстрелом убить двух зайцев.

– Вопрос с отцом не так уж важен. – Белль шмыгнула носом и собралась сделать очередной глоток напитка. Я выхватил бокал у нее из рук, а вместо него всучил ей стакан воды. Если у нее проблемы с фертильностью, то путь к алкоголизму – шаг в неверном направлении. – Я всегда могу воспользоваться услугами донора спермы. Но «Мадам Хаос» только начинает приносить существенную прибыль после нескольких месяцев работы в ноль. Мне не стоило выкупать доли других партнеров.

Белль была единственной владелицей бурлеск-клуба в центре Бостона. Как мне объяснил ее зять, Эммабелль – целеустремленная бизнесвумен, которая ускоренными темпами приближалась к выручке на семизначные суммы. Но покупка долей двух других партнеров клуба здорово ударила по ее банковскому счету.

– Дети дорого обходятся, – с сожалением хмыкнул я, подготавливая почву для своего предложения.

– Уф. – Она неохотно отпила воды и положила руки на барную стойку. – Неудивительно, что люди обычно ограничиваются двумя.

– А кроме того, в какой-то момент тебе придется вернуться к работе. Ты же работаешь по ночам? Кто-то должен будет позаботиться о ребенке. Либо дорогостоящая нянечка, либо отец.

Я попаду в ад, но, по крайней мере, отправлюсь туда с шиком.

– Отец? – Белль недоверчиво посмотрела на меня, будто я предложил ей оставить ребенка с уличной шпаной. – Я ведь уже сказала, что прибегну к услугам донора спермы.

Так вот, значит, что она теперь решила?

Зачатие ребенка с Эммабелль Пенроуз – идеальное решение всех моих насущных проблем.

Нет, я бы не стал делать ей предложение. Мы оба не хотели вступать в брак, и я подозревал, что приручить Белль труднее, чем обдолбанного медоеда. Но я бы пошел на своеобразное соглашение. Я буду ее содержать. А она, со своей стороны, станет для меня каиновой печатью[9]. Путевкой на волю из королевского семейства.

Мать оставит меня в покое, Луиза не захочет иметь со мной ничего общего, а у всех прочих женщин не останется иллюзий о том, что они смогут заставить меня остепениться. Тем более что я искренне хотел наследника. Я не хотел, чтобы титул маркиза канул в Лету вместе со мной. Недавно британский парламент в попытке стать более прогрессивным внес законопроект, согласно которому, дети, рожденные вне брака, теперь считаются законными наследниками. Казалось, вселенная посылала мне знак.

Эммабелль – безупречная кандидатура для воплощения моего плана.

Бесстрастная. Безжалостная защитница собственной независимости. Обладательница матки.

К тому же стоит сказать, что зачатие с женщиной ребенка не станет самой сложной задачей, которую на меня когда-либо возлагали.

Пока мой разум начал набрасывать мелким шрифтом положения нашего договора, Белль все еще отставала от меня на четыре шага, продолжая оплакивать свой негодный банковский счет.

– …наверное, нужно занять денег у сестры. То есть хочу ли я? Нет. Но тут уже не до гордости. Я всегда возвращаю займы, Дэвон. Трудно спать по ночам, когда знаешь, что должна людям денег. Даже если речь о твоей сестре…

Я перебил ее, повернувшись к ней на табурете:

– Я заведу с тобой ребенка.

Эммабелль так сильно опьянела, что сперва уставилась на меня, медленно щурясь, будто только поняла, что я вообще здесь.

– Ты… эм, что?

– Я дам тебе то, что ты хочешь. Ребенка. Устойчивое финансовое положение. Все по полной программе. Тебе нужен ребенок, деньги и второй родитель. Я могу дать тебе все это, если ты подаришь мне наследника.

Белль отпрянула от меня.

– Я не хочу выходить за тебя, Дэвон. Знаю, что у Персефоны все сложилось, но вся эта моногамия – не моя тема.

Тема. Она сказала «тема». Собирайся и уходи.

Но мой член заставил меня остаться. Я взял стоящий перед ней стакан с водой и поднес к ее губам.

– Дорогая, я не предлагаю тебе выходить замуж. В отличие от Киллиана мне нисколько не интересно объявлять всему миру о том, что меня приручили и одомашнили. Мне лишь нужна та, с кем я могу завести ребенка. Отдельные дома. Отдельные жизни. Подумай об этом.

– Да ты, наверное, под кайфом. – Забавно слышать это от женщины, которая сейчас не в состоянии пересчитать количество пальцев на своей правой руке.

– Если согласишься, твой ребенок может стать Его или Ее Высочеством, – процедил я.

В Бостоне не нашлось бы ни одной клятой души, которая не знала о моих королевских титулах. Окружающие относились ко мне так, будто я следующий в очереди на трон, хотя на самом деле еще порядка тридцати представителей монархии должны были бы встретить свою безвременную (и маловероятную) кончину, прежде чем я стал бы королем.

Я поставил стакан, подозвал бармена и заказал Белль жирную еду с булкой, чтобы помочь справиться с надвигающимся похмельем. За стенами паба на улицы Бостона опустилась ночь. Часы тикали. Я знал, что по ночам Эммабелль работала в «Мадам Хаос», либо отрывалась в клубах.

– И этот ребенок станет маркизом? – Она жевала прядь светлых волос, больше забавляясь, нежели обдумывая предложение.

– Или маркизой.

– А их будут приглашать в Англию на королевские приемы? А крестины будут? Мне придется носить дурацкие шляпы и делать реверанс?

– Возможно, если захочешь наказать саму себя, принимая приглашения.

– У меня нет смешных шляп. – Она наморщила нос.

– Подарю тебе одну, если заведем ребенка, – небрежно сказал я, с каждой секундой все больше и больше увлекаясь этой идеей. Эммабелль идеальна. А именно тем, что она – сущий хаос. Если Белль от меня забеременеет, то ко мне больше никто и близко не подойдет. Тем более Луиза Бутчарт. – Слушай, у нас уже был секс, поэтому мы знаем, что процесс зачатия будет впечатляющим. Я богатый, местный, у меня отличное здоровье и высокий коэффициент интеллекта. Я буду платить алименты, обеспечу тебя хорошим жильем и помогу растить ребенка. Мы можем оформить совместную опеку, или же ты позволишь мне навещать вас по выходным и праздникам. В любом случае я буду настаивать на возможности регулярно проводить время с ребенком, поскольку в перспективе оставлю ему баснословное наследство и королевский титул.

Эммабелль склонила голову набок, изучая меня взглядом, будто из нас двоих именно я невменяемый.

– Подумай об этом. Так ты получишь все, что тебе нужно. Не просто донора спермы, а отца для ребенка и деньги за твои усилия, но при этом обойдешься без самого нежелательного – мужа, который ограничит твою свободу и перед которым нужно отчитываться.

– Ты сумасшедший? – Она потерла лоб.

Я всерьез задумался над ее вопросом на случай, если мы, неведомо для меня, уже перешли к генеалогическому генетическому тестированию.

– Возможно, но по наследству это передаваться не должно.

– Я не могу сделать это с тобой! – Белль взмахнула руками.

– Почему нет?

– Во-первых, потому что я не охотница за деньгами.

– Это так, – согласился я, когда бармен подтолкнул к Белль тарелку с чизбургером и чипсами. – И очень жаль. Охотниц за деньгами недооценивают. Они пробивные люди, у которых всегда есть план.

– Наши семьи с ума сойдут, – сказала она, щедро набив в рот говядину с соусом и кетчупом, и облизала пальцы. Нет ничего сексуальнее, чем наблюдать, как Белль Пенроуз наслаждается мясом. Разве что, возможно, наблюдать, как Белль Пенроуз наслаждается куском мяса, который у меня между ног.

Будет приятно зачать с ней ребенка.

– Не знаю как твоя, а моя и так уже невменяемая, – невозмутимо ответил я, снимая ворсинку с пальто. – А если серьезно, мне чуть за сорок. Тебе – за тридцать. Мы оба самые независимые и состоявшиеся личности среди наших друзей. Все остальные в нашем окружении получили свой статус по наследству или в результате брака. Никто не сможет отнестись к этой договоренности с неодобрением.

– Я отнесусь к ней с неодобрением. – Белль закинула чипсы в рот и тщательно прожевала. – Для меня она все усложнит. Донор спермы не будет иметь никаких прав на моего ребенка. Мне не придется ни на что спрашивать у него разрешения. В какую школу отдать ребенка, как его воспитывать, как одевать. Я одна буду все контролировать. А я не люблю отказываться от власти.

– Милая. – Я достал самодельную сигарету из жестяной коробочки, что лежала в кармане, сунул ее между губ и закурил. – Очень немногое в жизни находится в твоей власти. Делая вид, будто это не так, ты лишь обрекаешь себя на жестокое разочарование. Если ты и впрямь не хочешь играть по правилам простых смертных, свяжи свою судьбу с моей.

– Здесь нельзя курить, придурок. – Эммабелль бросила недоеденный бургер на тарелку и пристально уставилась на бармена, желая узнать, как он поступит.

– Реальность диктует иное. – Я мог нагадить прямо на барную стойку, и никто бы даже глазом не моргнул. Я повернулся к бармену, выдохнул струю дыма прямо ему в лицо и процедил: – Не правда ли, Брайан?

– Да, милорд. Только я Райленд. – Он склонил голову.

Белль скептически меня разглядывала.

– В чем подвох?

– Никакого подвоха. Уважение выказывают к тем, кто рожден в уважаемой семье.

– И таков твой самый сильный аргумент, Эйнштейн? Потому что я совершенно не желаю иметь отпрыска, такого же высокомерного и избалованного, как ты.

Я добродушно ухмыльнулся (ведь мы оба знали, что это полная чушь) и сказал:

– Назови свою цену.

– Для начала перестань называть ее просто «ребенок».

– Откуда ты знаешь, что у тебя родится девочка? – Меня это здорово позабавило. Никогда не воспринимал Эммабелль как эмоциональную, мечтательную женщину. Век живи, век учись.

– Просто знаю.

– Ну так что? – коротко спросил я. – Мы будем создавать самого генетически одаренного человека на свете или что?

Белль встала, прихватила свою дизайнерскую сумку из секонд-хенда и показала мне средний палец.

– Или что. Найди другую женщину, которая станет для тебя маткой по найму. А я буду напиваться, пока этот разговор не сотрется из сознания. Он вообще не заслуживает места в моем сером веществе.

Она ушла, оставив меня с неоплаченным счетом, затеей, которая нравилась мне все больше, и с дюжиной оставшихся без ответа звонков из Англии. А еще с расстроенной Эллисон Косински, которая полвечера простояла возле дверей моей квартиры на высоких каблуках и в пальто на голое тело… ожидая, что ее трахнут.

Вот незадача.

Третья

Белль

Четырнадцать лет

Первую любовь называют самой болезненной.

Теперь я начинаю понимать почему.

Кажется, будто я падаю прямо в океан.

Не прыгаю бомбочкой, нет. Скорее врезаюсь в него плашмя. Ну, знаете, когда столкновение с поверхностью ощущается, как удар о бетон.

Мне ужасно больно.

Больно смотреть в его карие глаза. Больно оттого, как они вспыхивают, когда мы встречаемся взглядом в коридоре или в классе.

Больно, когда он смеется, и я чувствую, как от его смеха все внутри дрожит, а потом ощущаю, как по телу разливается счастье, теплое и липкое, словно мед.

Больно, когда я вижу, как с ним разговаривают другие девчонки, и мне хочется схватить их за плечи и ПРОКРИЧАТЬ, что он мой. Потому что так и есть. Вот почему он бережет свои улыбки, взгляды и игривые движения бровью только для меня.

Не знаю, нормально ли испытывать такие чувства. Будто только у этого парня есть ключ к моему настроению.

Самое странное… что это совсем на меня непохоже. Я не схожу с ума по парням. Я скорее… сама как сумасшедший мальчишка.

Пацанка. Проказница. Вечно замышляю какую-то пакость. Устраиваю розыгрыши, лазаю по деревьям, упрашиваю маму, чтобы разрешила мне погулять подольше и поиграть несколько лишних минут перед обедом. Я впервые столкнулась с чувствами, которые никак не связаны с моей семьей.

Я еще никогда не влюблялась. Поэтому не могу сказать, нормально ли испытывать подобные чувства. Будто он носит мое сердце в кармане.

Одно я знаю точно.

Девятый класс будет тянуться долго.

Ведь в кого же я влюблена?

В мистера Локена, моего тренера.

Четвертая

Белль

Чуть больше десяти лет назад мы с моей сестрой Перси, лучшей подругой Сейлор и Эшлинг присутствовали на благотворительном балу, организованном Фитцпатриками.

Пока мы наблюдали, как пожилой мужчина выставляет напоказ одну из наших школьных подруг, словно объезженную лошадь, то сразу же заключили соглашение. Мы пообещали друг другу, что выйдем замуж только по любви.

Не ради денег, не по воле обстоятельств и не из каких-то других корыстных целей.

Не все из нас одинаково успешно выполнили это обещание.

Сейлор, вечная отличница, сдержала слово. Вступила в брак по любви и по всем правилам, со смайликами в виде сердечек и пухлощекими малышами, а еще с исправившимся кобелем в качестве мужа, что целовал землю, по которой она ходила.

Перси вышла за Киллиана Фитцпатрика, брата Хантера. Эти двое, как я их называла, были настоящей ходячей катастрофой. Начали с сугубо деловых отношений. Но я знала, что моя сестра всегда любила старшего брата Фитцпатрика. А он, в свою очередь, влюбился в нее так стремительно, как обычно летят в пропасть. Сильно, быстро, без возможности за что-то ухватиться по пути.

Эшлинг угодила в ядовитые когти любимого монстра Бостона, а в итоге выяснила, что они представляют смертельную опасность для всех, кроме нее. Сэм Бреннан не боялся Бога, но, стоило кому-то тронуть хоть волосок на голове его жены, и он разнес бы весь город.

И осталась я.

Я знала, что никогда не выйду замуж, но все равно приняла участие в соглашении. Не потому, что верила, будто передумаю, а потому, что понимала: моей сестре, Эшлинг и Сейлор необходимо подобное заверение.

Заверение в том, что со мной все в полном порядке. Что во мне ничто не повреждено. Что я способна влюбиться, хотя на самом деле это не так.

А может, и так. Я этого не узнаю, потому что никогда не рискну ввязаться в такой балаган.

– Мадам? Хозяйка поместья? Ты вообще с нами? – Сейлор щелкнула пальцами перед моим лицом, пытаясь вырвать из размышлений.

Мы развалились на диване в моей квартире, наслаждаясь еженедельными посиделками с едой навынос. На этот раз перуанской. Я, Сейлор, Перси и Эшлинг – младшая сестра Киллиана и Хантера.

– У нее мозг замкнуло. – Эшлинг перекинула иссиня-черные волосы через плечо и выхватила телефон у меня из рук, жуя паэлью с морепродуктами. – Наверное, перегружена. Передайте мне вино, пожалуйста. Я этим займусь.

Эшлинг устроилась рядом со мной. Перси сидела с другой стороны, разметав пряди шелковистых золотистых волос мне по плечу и глядя поверх моей головы на экран телефона, в котором копалась Эшлинг. Сидевшая на журнальном столике Сейлор – рыжеволосая, конопатая и моложавая снова наполнила наши бокалы, уплетая севиче.

Я оформила квартиру так, чтобы она отражала мою личность. А моя личность, если судить по крошечному помещению, которое я занимала, была неустойчивой, веселой и отчаянно нуждалась в хорошей чистке.

При обоях с изображением пальм, темно-зеленом потолке и ярко-оранжевом диване, меня едва ли можно обвинить в консервативных пристрастиях. В квартире красовались картины в стиле поп-арт, стояла коллекция ваз со всего света, а еще висели распечатки феминистских цитат, показавшихся мне особенно привлекательными.

О, а еще огромные рекламные плакаты, на которых я была изображена в одних стрингах и с улыбкой купалась в огромном бокале шампанского. Точно такие же развешаны на всех рекламных щитах по всему Бостону.

«Мадам Хаос: здесь твоя нравственность встречает свою смерть».

– Поверить не могу, что вы пьете. – Сейлор покосилась на Перси и Эшлинг – обе были матерями грудных младенцев. Эшлинг и вовсе из числа женщин, которые не могут даже перейти дорогу на красный свет, не покрывшись при этом нервной сыпью. А Эмброуз, ее сын, был еще совсем малюткой.

– А я не могу поверить, что ты никогда не сцеживала и не выбрасывала молоко после выпивки. – Эшлинг «Эш» Фитцпатрик пожала плечами и сделала глоток вина. – А все думают, что это я зануда.

– Ты и есть зануда! – хором воскликнули мы.

Эш поздно присоединилась к компании Красавиц Бостона. Мы с Перси знали Сейлор еще со школы, но Эшлинг стала частью нашей банды только после того, как Сейлор познакомилась с Хантером. Из нас четверых Эш – пай-девочка. Врач. Породистая, обеспеченная дочь из семьи нефтяников, которая взяла и выскочила замуж за самого жестокого и неприступного принца бостонской мафии.

– Я знаю, что грудное молоко называют жидким золотом. Но это? – Перси приподняла бокал и цокнула языком. – Ему цены нет. Надо наслаждаться, пока есть возможность.

– Это еще почему? – Нахмурилась Сейлор.

Перси с ухмылкой потупила взгляд, спрятав глаза за черными как сажа ресницами.

– Через несколько месяцев мы с Киллианом попытаемся зачать третьего ребенка.

– Ребят, вы как кролики, – я поперхнулась.

– Ты же знаешь, как бывает, когда хочешь малыша, – примирительно сказала Перси.

Меня пронзила нестерпимая боль. Я ходила на тусовки и напивалась каждую ночь с тех пор, как доктор Бьорн сообщил мне о том, что моя матка такая же бесполезная, как буква «Л» в слове «солнце». Я пыталась заглушить боль вечеринками и выпивкой. Не могла поверить, что за одну ночь превратилась из чертовки на каблуках в ворох бушующих гормонов. Я не могла найти баланс между собой прежней и нынешней. Зачем мне ребенок? Дети неряшливые, требуют много денег и не дают спать.

Но они становятся родными. Твоей семьей. Константой твоей жизни. Твоим компасом.

Меня удивило, как мои подруги и сестра восприняли новость о том, что я спешу забеременеть. Они были так участливы, так взбудоражены, что я даже стала меньше себя жалеть.

Перси вызвалась сидеть с моим ребенком, сколько я пожелаю («У меня уже и так двое детей, подумаешь, станет одним больше»), Эш предложила взять на себя ночные дежурства («Я врач, бессонными ночами меня не напугаешь»), а Сейлор сказала, что отдаст мне все детские принадлежности и мебель («Тем самым дам Хантеру понять, что ни за что на свете не стану рожать третьего»).

Теперь оставалось только одно пустяковое дело – забеременеть.

Принять предложение Дэвона Уайтхолла – не вариант. Я не имела ни малейшего желания отдавать своего ребенка в замшелое общество чопорных, вырождающихся европейцев.

Именно поэтому мы сейчас просматривали анкеты доноров спермы, чтобы выяснить, найдется ли среди них тот, кто придется мне по душе. А это само по себе удручающее занятие, потому что важные человеческие качества в списке не найдешь. Чтобы оценить человека в полной мере, его нужно сперва узнать. Вот почему онлайн-знакомства почти всегда заканчиваются провалом.

Возможно, Белокурый Скромник, он же донор под номером 4322, который родился в 1998 году и чье любимое животное – дельфин, прекрасен в плане генетики, но а если он ужасный человек?

– А что насчет этого? – Эш сунула экран телефона мне в лицо. Фотографии у парня не было – лишь очередной серый безликий аватар, зато прилагалось очень подробное описание профиля, а также указан ник, который он себе выбрал.

– Гриль-мастер? Серьезно? – протянула я. – Если своим главным достоинством он называет умение переворачивать бургеры, то мне придется отказаться. Раз уж я плачу за сперму, то хочу получить ту, что оправдывает свою стоимость.

А стоила сперма недешево. Я пообещала себе, что выберу первоклассную. Ту, которая оценивалась в четырехзначную сумму. Мой ребенок заслуживал самого лучшего.

– У него рост метр девяносто и ямочки на щеках. В примечании сотрудников указано, что он похож на молодого Шона Коннери! – воскликнула Перси.

– А как тебе этот? – Сейлор указала на другой профиль. – Метис. Высокий. Мускулистый. С безумно высоким IQ. Дружит со своей мамой.

Я нахмурилась и выхватила у нее телефон.

– Ага. У него четвертая отрицательная группа крови, а значит, если, не дай бог, что-то случится, мне будет очень сложно найти донорскую кровь для своего ребенка. А еще он называет себя «Все делаем вместе». Ироничнее не придумаешь. При зачатии нашего гипотетического ребенка без преувеличения кончил он один.

– Ну ладно, ворчунья. Кое-кто подошел к этой затее с некоторым предубеждением. – Сейлор приподняла бровь.

– Ох, ты найдешь его, Белли-Белль. Даю слово. – Перси ласково погладила меня по волосам, а Эш покачала головой, продолжая листать профили.

Мы просматривали анкеты еще минут сорок, пока не нашли идеального кандидата. Он назвал себя Дружелюбный Лидер, обладал ростом метр восемьдесят шесть, был родом из Восточной Азии и имел степень магистра в области политологии и государственного управления. Мечтал пообедать с Николой Тесла. А его анкета показалась мне привлекательной, забавной и умной, при этом не создавая впечатления, будто он перестарался.

– Этот парень идеален. – Сейлор хлопнула ладонью по журнальному столику, на котором сидела. – Честное слово, я бы сама от него залетела, будь у меня такая возможность.

– А что же случилось с нежеланием заводить еще одного ребенка? – подколола ее Перси, заплетая мне косу.

Сейлор подняла руки.

– Я просто пытаюсь заставить нашу девочку определиться с донором, пока у нас у всех яйцеклетки не отмерли от старости.

– Количество пробирок от этого парня ограничено, так что тебе стоит поторопиться, – предупредила Эш, просматривая все его данные в моем телефоне.

Я понимала, что она права. А еще понимала, что Дружелюбный Лидер, пожалуй, был наилучшим вариантом. Он казался неподдельно веселым и обаятельным. Приземленным и жизнерадостным. И все же… я не испытывала приятного волнения от того, что выбрала его на роль отца своего ребенка.

Ведь что я знала об этом парне, кроме перечня его личных качеств и всех тех фактов, которые он, скорее всего, озвучил бы мне на первом свидании?

Был ли он добр к незнакомцам?

Имел ли привычку жевать слишком громко?

Считал ли пиццу с ананасами приемлемым блюдом в цивилизованном обществе?

Существовало очень много решающих обстоятельств, которые навсегда останутся для меня загадкой.

Но оставалось и кое-что еще. То, о чем я не могла перестать думать, хоть знала, что это гиблое дело.

Предложение Дэвона Уайтхолла.

– Ой-ей. Мы снова ее теряем. У меня такое чувство, будто я оказалась в поганом эпизоде «Анатомии страсти». – Сейлор закинула в рот креветку в темпуре.

– Там все серии были погаными и очень неточными с медицинской точки зрения, – подхватила Эшлинг.

– Белль. – Перси опустила подбородок мне на плечо, и ее голубые глаза заблестели от беспокойства. – Все нормально?

Я отставила бокал с вином.

– Я забыла упомянуть, что есть другой вариант.

Эшлинг склонила голову набок.

– Ты ведь знаешь, что Бог не окажет тебе такую же услугу, какую оказал Деве Марии?

– Тоже мне новость. Я была такой плохой христианкой, что у меня больше шансов трахнуть аиста. – Я закатила глаза.

– Тогда что ты имеешь в виду? – Сейлор выпрямилась, подхватила остатки еды из контейнера подушечкой пальца и поднесла его к губам.

Я поиграла прядью собранных в косу волос. На мне была розовая атласная пижама с надписью: «У тебя такой вид, будто мне нужно выпить».

– Дэвон Уайтхолл предложил мне свои услуги – и член. Словом, он сказал, что очень хочет наследника, но не желает жениться. Взамен он будет помогать мне деньгами и с воспитанием ребенка. Стыдоба, правда?

– Охренеть. – Сейлор зажала рот рукой. – А разве он не этот, как его, герцог?

– Маркиз, – поправила я, будто имела хоть малейшее представление, что это значит. – Но я не думаю, что он носит титул. По крайней мере, пока.

– Но он точно богат, умен и само воплощение сексуальности. Зачем ты вообще просматриваешь анкеты студентов, если на повестке такое предложение? – спросила Эшлинг. – На тебя это не похоже, Белль. Обычно ты самая смекалистая.

«Это правда, – хотела сказать я. – А поскольку я умная, то знаю, что не стоит предоставлять такому мужчине, как Дэвон Уайтхолл, ключи к моей жизни».

– К тому же у тебя есть возможность дать своему ребенку отца, – добавила Перси.

– Все не так просто. – Я нахмурилась и бросила свой контейнер с едой на столик рядом с Сейлор. – Весь смысл самостоятельного воспитания ребенка и состоит в том, чтобы гарантировать, что никто не станет лезть в мои дела и указывать, как мне растить моего отпрыска.

– Неужели так ужасно время от времени выслушать еще одно мнение? – тихо спросила Эшлинг. – Воспитание детей – тяжелый труд. Тебе потребуется вся доступная помощь.

– Да и как ни крути, – встряла Перси, – забота о ребенке похожа на работу в офисе. Те, кто дольше проработал, теперь твои начальники. Тебе будут высказывать непрошеное мнение, хочешь ты этого или нет. Например, мне мама всю зиму не давала водить Астора на прогулку по парку, потому как думала, что он подхватит пневмонию.

– Вам легко говорить. – Я сделала еще глоток вина. – Вы все состоите в отношениях с мужчинами, которые заслуживают доверия во всем, что вас касается. Конечно, вам было несложно принять решение родить несколько детишек. Я не знаю Дэвона, Дэвон не знает меня, и мне совсем не нравится мысль о том, что незнакомец с деньгами и сомнительной репутацией будет принимать решения, касающиеся моего будущего ребенка.

Но в мыслях я уже видела знаки доллара и шикарные частные учебные заведения, в которые пойдет мой ребенок. Я неспроста зареклась связываться с мужчинами. Но все же смогла бы воспользоваться членом Дэвона – и его кредиткой, – при этом держа его самого на расстоянии.

– Прости, Белль, но ты начала нести какую-то чушь. – Сейлор притворно наклонилась ко мне, будто проверяя, в своем ли я уме. – Какие решения? Только не делай вид, будто будешь ратовать за домашнее обучение или воспитание ребенка веганом или атеистом. Ты будешь растить его точно так же, как растят любого обыкновенного ребенка в Америке. Только с большим количеством денег и папочкой, от чьего акцента у женщин подкашиваются колени.

– А если мы поссоримся? – с вызовом спросила я.

– Да перестань, – Сейлор фыркнула, собрала пустые контейнеры и отнесла их на кухню. – Этот человек сколотил себе состояние, заставляя людей проникнуться к нему симпатией и одновременно их облапошивая. Он опытный дипломат. С чего вам ссориться?

– Но я нарушу наше соглашение, – наконец сказала я.

Сейлор выбрасывала контейнеры в мусорное ведро, пока Эшлинг мыла бокалы в раковине. Перси осталась со мной.

Сестра зашептала мне на ухо:

– Истории любви не похожи на мюзиклы. Чтобы все получилось, не нужно безупречно выстроенные начало, середина и конец. Иногда любовь начинается с середины. Иногда даже с конца.

– Я не такая, как ты. – Я повернулась к сестре и продолжила, понизив голос, чтобы нас никто не услышал: – Послушай, Перс, я…

Я собиралась сказать, что никогда не выйду замуж, не влюблюсь, не буду жить скучной мечтой о заборе из белого штакетника, как вдруг сестра прижала пальцы к моим губам и с серьезным видом покачала головой.

– Даже не вздумай это говорить. Ты можешь и сделаешь это. Нет ничего сильнее любви. Даже ненависть. Даже смерть.

Моя сестра ошибалась, но я не стала ее разубеждать.

Смерть – сильнее всего.

Она проложила мне путь к освобождению и возрождению.

А ценой стала моя душа.

Душа, а с ней надежда обрести любовь.

Позже тем вечером я лежала в постели, умирая от скуки, и решила отправить сообщение Дэвону. У меня сохранился номер его телефона с тех пор, как три год назад я скакала на его лице, держа путь в Страну Оргазмов, после чего выгнала его вон.

Белль:

Зачем тебе вообще ребенок?

Он ответил через двадцать минут. Наверное, занимался тем, что развлекал одну из своих подруг с докторской степенью и тонкими, как зубочистки, ногами.

Дэвон:

Это всеобщая перепись населения?

Либо этот урод удалил мой номер, либо вообще его не записывал. А это порядком уязвило мое самолюбие.

Белль:

Это Белль. Ответь на вопрос.

Дэвон:

А почему у моего желания иметь наследника должна быть какая-то изощренная причина?

Белль:

Потому что ты умен, а я не доверяю умным людям.

Дэвон:

Доверять глупым еще хуже. Умные люди хотя бы крайне предсказуемы.

Белль:

Я знаю о тебе только то, что ты королевских кровей. И богат.

Дэвон:

Для большинства женщин этого достаточно, чтобы полностью мне подчиниться.

Белль:

Я не такая, как большинство женщин, Дэвон. Даже твои ближайшие друзья ни черта о тебе не знают. Если мы это сделаем (и я не говорю, что точно сделаем), то я не хочу бродить впотьмах неведения.

Он несколько минут заставлял меня ждать ответа. Я задавалась вопросом, в чем крылась причина: в его желании доказать, что он не станет бросать свои дела, чтобы поговорить со мной, или же в том, что он проводил время с другой женщиной. Мне плевать, даже если он сейчас занимался сексом со всей командой чирлидерш «Майями Хит Дэнсерс». Или просиживал в заведении Сэма Бреннана, где выпивкой и сигарами доводил себя до преждевременной смерти и сомнительного количества сперматозоидов.

Дэвон:

Ты и не будешь бродить впотьмах. Я буду растлевать тебя при свете дня.

Я перевернулась на живот. Пальцы запорхали по экрану.

Дэвон:

Ну кто такого не захочет?

<прикреплено изображение>

Само собой, я подумала, что этот чопорный воображала отправил мне фотку члена. Но когда открыла вложение, то увидела снимок малыша в костюме морячка с порослью белокурых волос и пронзительными голубыми глазами. Костюм был похож на платье, а малыш – таким пухлым и розовощеким, что мне захотелось укусить его за мягкий жирок на бедрах.

Белль:

ЗАТКНИСЬ.

Ответа не последовало. Черт возьми, он все понимает слишком буквально.

Белль:

Это ты?

Дэвон:

Это я.

Он был самым милым ребенком на свете, это уж точно. Но почему-то моя умственно отсталая натура никак не могла сделать ему простой комплимент.

Белль:

Голубой и белый тебе не идут, братан. И в этом платье твои лодыжки выглядят огромными.

Я знала, что он смеялся, как знала и то, что он не отправит в ответ LOL. Аббревиатуры и сокращения были ниже его достоинства. Однажды он даже бросил в Хантера кусок мыла, когда тот использовал слова «левый чел», говоря о незнакомце, а потом велел ему отмыть с ним рот за то, что запятнал королевский английский.

Дэвон:

С тех пор я обновил график кардиотренировок. В основном занимаюсь фехтованием.

Белль:

Почему ты хочешь ребенка?

Настойчиво спросила я снова.

Дэвон:

Мне нужно оставить кому-то все свое наследство.

Белль:

Ты когда-нибудь слышал о филантропии?

Дэвон:

Похоже на имя стриптизерши.

Белль:

Ха-ха. Давай серьезно.

Дэвон:

Своя рубашка ближе к телу.

Спроси у Диккенса.

Белль:

Сдается мне, он уже давно мертв и не ответит. В этом все дело? В деньгах?

Я не имела понятия, в какой момент во мне проснулась совесть, но что есть, то есть. Какое я имела право его осуждать, тогда как сама (возможно) заключу соглашение ради его денег и приглашений на королевские свадьбы?

Дэвон:

Нет. К тому же мне вполне нравятся дети. Они забавные, проницательные и в целом культурнее большинства взрослых.

Белль:

Если мы это сделаем (и повторяю: Я НЕ ГОВОРЮ, ЧТО ТОЧНО СДЕЛАЕМ), то я больше не стану с тобой спать после того, как забеременею. Никогда не буду с тобой встречаться, не выйду за тебя и никогда не дам все то, что мужчины хотят получить от матерей своих детей.

Я начала свыкаться с мыслью о том, чтобы сделать это с Дэвоном. Деньги играли существенную роль, но мне нравилось, что он не был безликой аватаркой в море доноров из банка спермы. В моем распоряжении оказались отправные ориентиры, которые я потом могла бы сопоставить со своим будущим ребенком. Я знала, что Дэвон был талантливым фехтовальщиком, считал разговоры о деньгах пошлыми, а еще был педантичен в вопросах грамматики. Я знала, что он терпеть не мог американский футбол и любил всемирную историю. Катался на лыжах и владел шведской плитой Aga и коллекцией старых курток от Barbour. Я знала, как он пах после секса. По́том, мужественностью, дорогой кожей и сандалом.

А еще я знала, что он ничего мне не должен и мог завести ребенка с любой другой женщиной на Восточном побережье. Большинство упали бы к его ногам ради такой возможности.

Дэвон:

Понятное и недооцененное желание. Секс с одним и тем же человеком дольше пяти месяцев отобьет охоту у всех участвующих сторон.

Кто так говорит? Ну кто?

Белль:

Какой ты старый.

Дэвон:

А ты тянешь с решением.

Белль:

Если я от тебя забеременею, все будут думать, что ты мерзкий извращенец.

Дэвон:

Возможно, но я окажусь не самым мерзким среди членов королевской семьи, так что они быстро смирятся.

Белль:

И как ты себе все это представляешь?

Белль:

(ЕСЛИ МЫ ЭТО СДЕЛАЕМ, И Я НЕ ГОВОРЮ, ЧТО ТОЧНО СДЕЛАЕМ.)

Дэвон:

Можем начать в этом месяце. У меня есть кое-какие дела в Англии, но после этого я должен быть свободен. Просто позвони, когда наступит нужное время.

Белль:

Мне нужно будет увидеть результаты теста на ЗППП, чтобы убедиться, что ты здоров.

Дэвон:

Я пришлю их факсом.

Факсом. Дэвон все еще пользовался факсом. Он настолько древний, что удивительно, как не отправил мне результаты с почтовым голубем.

Дэвон:

Я набросаю текст договора, в котором мы зафиксируем вопросы опеки, финансов и всего прочего. Мне потребуется некоторое участие, чтобы удостовериться, что договор удовлетворяет обе стороны.

Белль:

Мы правда это сделаем?

Дэвон:

А почему нет?

Белль:

Что ж, давай посмотрим…

Белль:

ПОТОМУ ЧТО ЭТО БЕЗУМИЕ?

Дэвон:

Отнюдь не такое безумие, как забеременеть от безликого незнакомца, и все же женщины постоянно это делают. Эволюция, дорогая. В конечном счете мы всего лишь пресловутые обезьяны, которые пытаются удостовериться, что наш след в этом мире не будет забыт.

Белль:

Ты что, только что назвал меня обезьяной? Вот это романтика, Уайтхолл.

Он не ответил. Возможно, дело не в том, что Дэвон такой взрослый, а в том, что я чувствовала себя очень юной в сравнении с ним.

Белль:

Еще один вопрос.

Дэвон:

Да?

Белль:

Какое твое любимое животное?

Я думала, он наверняка ответит «дельфин» или «лев». Что-то банальное и предсказуемое.

Дэвон:

Розовая рыба-лопата.

О, потрясающе. Еще больше странной хрени.

Белль:

Почему?

Дэвон:

Они похожи на пьяных футбольных хулиганов, которые пытаются развязать драку в баре. А еще у них жуткие лапы. Их недостатки заслуживают сострадания.

Белль:

Ты странный.

Дэвон:

Это правда, но ты все равно заинтересована, милая.

Пятая

Белль

На следующий день по пути на работу я заехала в аптеку и купила набор тестов на овуляцию и жевательные витамины для беременных. Проходя мимо рекламного щита с моим изображением в обнаженном виде, я закинула в рот четыре витамина и прочла инструкцию на упаковке с тестами. Открыла дверь в служебный офис «Мадам Хаос».

Клуб находился в паре шагов от ворот китайского квартала в центре Бостона. Он притулился между двумя особняками из коричневого песчаника: туристической компанией и продуктовым магазином. Мы с партнерами приобрели его по бросовой цене и превратили из прогоревшего ресторана в модный бар. Два года назад владелец расположенной по соседству прачечной обанкротился, и я уговорила его продать нам помещение по сниженной цене. Я без конца бегала в городскую администрацию, чтобы добиться разрешения снести стены между двумя принадлежащими нам объектами. В результате возник клуб «Мадам Хаос» – большой, дерзкий и провокационный.

Совсем как я.

Теперь я гордая владелица одного из самых скандально известных заведений в городе. Это место было не просто модным ночным клубом с неприлично дорогим коктейльным меню. Оно, помимо прочего, предлагало бурлеск-шоу, а вместе с ними – воссозданные развлечения Нового Орлеана 50-х годов с облаченными в красивое белье женщинами и мужчинами. А еще развязные ночи по четвергам, во время которых начинающие эксгибиционисты имели возможность покрасоваться своими прелестями.

На бумаге я получала отличную прибыль. Но с тех пор, как выкупила доли двух других владельцев и полностью обновила заведение, мой личный доход стал весьма скромным. По сути, он был не слишком плох, но появление ребенка нанесло бы серьезный удар по моим сбережениям.

Но все же я была трудолюбива и не боялась трудностей. Днем работала в служебном офисе, а по ночам помогала своим барменам.

– Белли-Белль, – поприветствовал меня Росс, как только я прошмыгнула в серую коморку, служившую мне офисом. Он пододвинул мне чашку кофе через стол и присел на край. Мой лучший школьный друг повзрослел и стал главным барменом и директором по персоналу в «Мадам Хаос». А еще он вырос настоящим красавчиком. – Бостон не привык видеть тебя в одежде. Как ты себя чувствуешь?

– В восторге от жизни и в унынии от безденежья. Что нового? – Я отпила кофе, так и не сняв сумку с предплечья. Мне нужно помочиться на тест для определения овуляции, прежде чем браться за работу.

Росс пожал плечом.

– Просто хотел убедиться, что с тобой все нормально после бардака, случившегося на той неделе.

– А на той неделе был бардак? – Я самозабвенно заливала в себя количество алкоголя, которое превосходило массу моего тела, и пыталась забыть о сказанной доктором Бьорном новости, так что воспоминания казались расплывчатыми.

– Фрэнк, – пояснил он.

– Что еще за Фрэнк? – Я моргнула.

Росс одарил меня взглядом, говорившим: «Да ты, наверное, шутишь».

– То-о-очно. Та куча дерьма. – Фрэнк был моим бывшим барменом. На прошлой неделе я застукала, как он домогался одной из танцовщиц бурлеска в подсобке. И тут же его уволила. Фрэнк согласился уйти, но сначала высказал мне, какая я кошмарная пьяная сука. К счастью для меня, я всегда готова к драке, особенно с мужчиной. Поэтому, когда он закричал на меня, я закричала еще громче. А когда попытался бросить в меня лампу… я кинула в него стул, а потом вычла стоимость сломанной мебели из его последней зарплаты.

«Получай, ты, кусок дерьма, понапрасну расходующий кислород. А теперь лучше вали из города, потому что тебе точно не останется в нем места, как только я расскажу всем своим друзьям – владельцам клубов о том, что ты сделал!»

Но на этом я не остановилась. Отправила его фотографию в местные газеты и сообщила им обо всем, что он натворил.

Слишком жестко? Вот жалость. В следующий раз не будет распускать руки с персоналом.

– Все уже в прошлом. – Я небрежно махнула рукой. У меня не было времени говорить о Фрэнке. Нужно выяснить, справляются ли мои яйцеклетки со своей клятой задачей.

– Нам нужно найти кого-то на его место. – Росс так и сидел на краю моего стола. Я пошла дальше в уборную.

– Да, только убедись, что кандидат прошел полную проверку.

В уборной я села на корточки и помочилась на тест. Но не отложила его в сторону, чтобы ждать результатов, как взрослый человек, а сверлила полоску сердитым взглядом, молясь о том, чтобы увидеть две отчетливые розовые линии, а не одну блеклую.

Когда на полоске в самом деле появились две линии, я сфотографировала ее на телефон и отправила Дэвону с подписью: зеленый свет!

Я вышла в кабинет, села за стол и попыталась сосредоточиться на электронных таблицах. Взгляд то и дело метался в сторону, к телефону, пока я ждала ответ Дэвона. Когда прошел целый час, а он так ничего и не написал, я перевернула мобильник, чтобы не видеть экрана.

«Пора угомониться», – мысленно ругала себя я. Он занят. Каждый час его рабочего дня стоил немалых денег. Разумеется, он не мог все бросить и примчаться в «Мадам Хаос», чтобы зачать мне ребенка.

Спустя примерно два часа после того, как я отправила сообщение, в мой кабинет снова вошел Росс. Поставил мне на стол дорогую на вид бутылку шампанского, на горлышке которой висела маленькая золотая карточка.

– «Дом Периньон»? – Я с сомнением приподняла бровь. Эта конкретная партия стоила по тысяче долларов за бутылку. – У нас такого нет. Где ты его взял?

– А это вопрос часа. Открой чертов конверт, и узнаем. – Росс указал подбородком на карточку, которая при более внимательном осмотре оказалась миниатюрным конвертом. Меня наполнил ужас. Было очень похоже на романтический жест, а это не мое. Мне больше нравилось, когда Дэвон сравнивал нас с обезьянами.

– Откуда ты знаешь, что это для меня? – Я с подозрением посмотрела на Росса.

– Ой, я тебя умоляю. Мне покупают только газировку из автомата. Давай. От кого оно?

Я быстро открыла загадочный конверт. Из него выпали два билета. Взяв один, я заметила, что у меня дрожат пальцы.

– Билеты в оперу? – удивленно спросил Росс. – Какое вранье ты скармливаешь бедным парням в «Тиндере»? Этот чувак явно тебя не знает.

Да он издевается надо мной. Он прекрасно знает, что я не хожу на свидания.

– Я сказала, что люблю Опру[10], а не оперу. Очевидно, он не так услышал. – Я демонстративно зевнула. Ни за что на свете не расскажу Россу о Дэвоне. Мне и так хватило унижения, когда признавалась подругам о своем бесплодии. Я очень гордая женщина.

– И почему меня никто не водит ни в какие красивые места? – надулся Росс.

– Ты слишком быстро отдаешься, – тихо ответила я, продолжая глазеть на билет в своей руке, будто на труп, от которого нужно избавиться.

– Ты тоже. Не ходишь перед этим даже на первое свидание.

– Могу отдать тебе билет, если хочешь.

Я не пойду смотреть оперу. Меня ждала работа. Нам не хватало одного бармена. Я напомнила себе, что Дэвон сделал это по той же причине, по которой делал все остальное, – чтобы манипулировать, играть и приводить других в замешательство. Наверное, он счел, что будет забавно вызвать у меня ощущение, будто мы встречаемся. Мне пришлось прояснить ситуацию.

Белль:

Привет тебе, питающийся улитками выпендрежник в жилете. Я не смогу пойти с тобой сегодня в оперу, но ты можешь заехать ко мне в любое время после полуночи, и обещаю, что возьму такие же высокие ноты. – Б.

Это сообщение тоже осталось без ответа.

Я проработала до вечера, обслуживая посетителей за барной стойкой вместе с шестью другими барменами, одетая в кружевное платье с оборками и корсетом. За годы, на протяжении которых я строила карьеру, я так привыкла к запаху собственного пота, что наслаждалась им.

Я подавала напитки, нарезала лайм и спешно бегала на склад за зонтиками для коктейлей. Танцевала на барной стойке, флиртовала с мужчинами и женщинами и не раз пользовалась успехом, ознаменовав тем самым марафон чаевых.

Над сценой поднялся занавес бордового цвета, явив концертную группу в смокингах. Высокие стены пропитала джазовая мелодия. На сцену неспешно вышли танцовщицы бурлеска на высоких каблуках и в сверкающих платьях серо-зеленого цвета. Люди кричали, хлопали и свистели. Я остановилась с ящиком коктейльных зонтиков в руках и с капающим со лба потом, с улыбкой за ними наблюдая.

Мое решение выкупить «Мадам Хаос» не было ни случайным, ни внезапным. Оно исходило из желания продвигать идею о том, что быть сексуальным созданием не безобразно. Секс не синоним грязи. Он может быть случайным, но все равно прекрасным. Мои танцовщицы не стриптизерши. К ним нельзя прикасаться – нельзя даже дышать в их сторону, не вылетев при этом из заведения пинком под зад, но они владели своей сексуальностью и делали все, что пожелают.

В этом, на мой взгляд, и крылась настоящая сила.

Когда я вернулась за барную стойку, было уже почти одиннадцать вечера. Я знала, что мне нужно поскорее заканчивать, если хочу вернуться домой до полуночи, успеть принять душ, побрить ноги и выглядеть, как подобает сексуальной партнерше Дэвона Уайтхолла.

– Росс! – рявкнула я, перекрикивая музыку, и заскользила по липкому полу за стойкой, направив барный пистолет в бокал, чтобы сделать водку с диетической колой для джентльмена в костюме. – Я ухожу через десять минут.

Росс выставил большой палец вверх, давая понять, что услышал. Второй рукой взял пятидесятидолларовую купюру у женщины, которая припала к барной стойке, вывалив грудь из неоново-желтого спортивного лифчика.

Я собиралась принять заказ у компании женщин с лентами для девичника («Свидетельница бесчестия», «Дурное влияние» и «Уполномоченная пьяница»). А как только наклонилась к ним, из темноты ко мне потянулась чья-то рука, схватила за предплечье и больно сжала.

Повернула голову, намереваясь вырваться из хватки, как вдруг заметила, что обладатель руки смотрит на меня со смертью в глазах.

Его лицо было так сильно изуродовано шрамами, что угадать его возраст при всем желании оказалось невозможно. Большую его часть покрывали татуировки. С головы до ног одетый в черное, он совсем не походил на нашего типичного клиента.

Незнакомец чем-то напоминал мне Люцифера… и все никак меня не отпускал.

– Советую сейчас же отпустить мою руку, если, конечно, дорожишь своей, – процедила я сквозь зубы, чувствуя, как во мне закипает кровь.

Мужчина улыбнулся мне жуткой, мерзкой улыбкой. Не сказать, что у него были плохие зубы. Напротив, большие, белые и блестящие, будто он недавно побывал у стоматолога. Беспокойство вызывало то, что таилось в нем.

– У меня для тебя сообщение.

– Если оно от Сатаны, то скажи ему, чтобы сам ко мне пришел, если осмелится, – выпалила я, с силой вырывая руку. Незнакомец опустил свою, и я собрала все свое самообладание, чтобы сдержаться и не вонзить нож для лимона в его ладонь.

– Советую слушать внимательно, Эммабелль, если не хочешь, чтобы с тобой случилось что-то плохое.

– Это с какой стати? – усмехнулась я.

– Если ты не…

Как только он заговорил, из тени клуба показалась высокая грациозная фигура и отбросила мужчину, будто он весил не больше соломинки. Мой покрытый шрамами обидчик упал на пол. В поле зрения показался Дэвон в дизайнерском смокинге. Волосы уложены назад, скулы – острые, как лезвия. Он намеренно наступил на незнакомца, хмуро глядя на свои ботинки, будто их нужно очистить от грязи.

– Я была кое-чем занята. – Я сверкнула зубами.

– С твоего позволения сочувствие выражать не стану.

– А ты способен на сочувствие?

– В целом? Да. К женщинам, которые заставляют меня ждать? Не особо. – Дэвон одним быстрым движением перегнулся через стойку, закинул меня на плечо, развернулся и пошел к выходу. Я подняла голову, заметила Росса, который застыл в оцепенении с бутылкой пива в одной руке и открывашкой в другой.

– Мне вызвать охрану? Полицию? Сэма Бреннана? – прокричал он из бара поверх музыки. Дэвон не сбавил шага.

– Нет, все нормально, я сама его убью. Но разузнай об этом придурке. – Я собралась указать на Лицо со Шрамом туда, где видела его на полу в последний раз, но обнаружила, что он исчез.

Я не вырывалась из рук Дэвона. Когда тебя несут после того, как ты шесть часов подряд проработала на ногах, – не худшее на свете наказание. Вместо этого я устроила ему словесную атаку.

– Ты чего разоделся, как модный официант?

– Это называется костюм. Подобающий вид одежды. Хотя, как я понял, мужчины, которые тебе нравятся, зачастую носят оранжевые комбинезоны.

– Кто тебе такое сказал? Перси? – завизжала я. – Я спала только с одним бывшим заключенным. И сидел он за финансовую аферу. Это почти то же самое, что трахаться с политиком.

– Я тебя ждал, – невозмутимо сказал Дэвон, а его тон стал холодным.

– Зачем? – фыркнула я, борясь с желанием ущипнуть его за задницу. – Я уже сказала тебе, что не пойду в оперу.

– Нет, не говорила, – сухо ответил он, сильнее сжимая пальцами мои ягодицы. – Мое шампанское и билеты были доставлены в целости и сохранности, а поскольку я не получил от тебя ответа, то предположил, что мы договорились встретиться сегодня вечером.

Это невозможно. Я отправила ему сообщение.

О. О. Должно быть, оно не дошло. У моего оператора мобильной связи очень слабый сигнал. Особенно когда я находилась в подземном бункере, который называла своим кабинетом.

– Я отправила тебе сообщение. Оно не дошло. Думаешь, меня заводит этот цирк с игрой в альфа-самца или что? – я громко фыркнула. Потому что, скажу я вам, это заводило, да еще как. Но я ни за что не признаюсь в этом вслух.

Но черт побери! Со мной уже давно никто не обходился с такой дерзостью и уверенностью.

– Не все прибегают к фальши для выживания, моя дорогая Эммабелль. Твое мнение обо мне никак меня не касается. – Дэвон вышел из клуба в прохладную бодрящую ночь и пошел к своей машине. – Ты говоришь, что хочешь ребенка, но при этом скачешь всюду, выпивая и работая на износ. Один из нас знает, как добиться, чтобы ты забеременела, и, боюсь, этот человек не ты.

И хватило же засранцу наглости! Он давал мне непрошеные советы на тему секса. Я бы пырнула его, не будь немного пьяна и сильно измотана после рабочего дня.

Дэвон открыл пассажирскую дверь своей темно-зеленой «Бентли», посадил меня в кресло и пристегнул ремень безопасности.

– А теперь расскажи, кто это был. Человек, который хватал тебя за руку.

Прежде чем я успела ответить, он закрыл дверь, обошел машину и сел рядом. Меня коснулся его неотразимый насыщенный аромат.

– Понятия не имею. Я как раз собиралась это выяснить, когда ты ворвался, в лучшем виде продемонстрировав мне свой комплекс спасителя.

– Это обычное явление? Что мужчины хватают тебя на работе? – Дэвон завел машину и поехал по скользким ото льда улицам к моему дому. Мое сердце не имело права замирать оттого, что он запомнил мой адрес. Пусть лучше происходящее у меня в груди окажется сердечными шумами.

– А сам как думаешь? – огрызнулась я.

– Думаю, некоторые мужчины считают, что могут прикасаться к тебе из-за твоего рода деятельности, – откровенно ответил он.

Честно говоря, такое случалось часто. Особенно когда я танцевала на барной стойке или выходила на сцену вместе с танцовщицами. Но я умела устанавливать границы и ставить людей на место.

– Это правда, – ухмыльнулась я. – Мне постоянно приходится отбиваться от мужчин. Как еще я, по-твоему, накачала этих крошек? – Я поцеловала свои бицепсы.

Когда Дэвон ничего не ответил, я открыла бардачок и стала в нем копаться. Я часто так делала. Пыталась спровоцировать людей. Можно многое узнать о человеке по тому, как он ведет себя, когда злится. Я нашла маленькую старинную вещицу с гравировкой и достала ее.

– Я не в восторге от того, что сегодня увидел. – Дэвон, спокойный, как далай-лама, выхватил ее у меня из рук и бросил между нами.

– Боже мой, да что ты говоришь! – Я прижала ладонь к груди, изображая фальшивый британский акцент. – Силы небесные! Я должна сию же минуту бросить работу и стать гувернанткой или монашкой. Как пожелаете, милорд.

– Ты выводишь меня из себя. – Он раздраженно почесал свою идеальную скулу.

– А ты мне помешал, – заключила я, снова взяв в руки безделушку и повертев ее в руках. – Я могу сама за себя постоять, Дэвон.

– Ты даже собственную жизнь сохраняешь с трудом. – Бесстрастное выражение его лица подсказало, что он не шутил. Он правда так думал.

Когда мы приехали к моему дому, Дэвон снова подхватил меня на руки и понес в квартиру по лестнице, вместо того чтобы воспользоваться лифтом. Очередная странность. Как возможно, что еще никто из его почитателей в городе ни разу не придрался к тому, какой он странный?

– Здесь есть лифт. Опустите меня, мистер Дикарь.

– Я ими не пользуюсь, – его голос прозвучал отрывисто.

– Ты не пользуешься лифтами? – спросила я, наслаждаясь прикосновением его пресса и грудных мышц к моему телу.

– Верно. И не захожу ни в какие замкнутые пространства, из которых не смогу с легкостью выбраться.

– А как же машины? Самолеты?

Вот и пропала моя мечта о сексе с членом королевской семьи на борту самолета. Хорошая была мечта. А еще очень конкретная.

– Логика подсказывает, чтобы я пользовался и тем и другим, но я стараюсь по возможности этого избегать.

– Почему? – я была озадачена. Такой страх казался совершенно иррациональным для мужчины, который во всем воплощал рационализм.

Его грудь содрогнулась от смешка. Дэвон в изумлении посмотрел на меня.

– А это тебя не касается, дорогая.

Когда мы поднялись в квартиру, я с удивлением обнаружила, что Дэвон не спешит срывать с меня одежду и заниматься диким, безудержным сексом. Вместо этого он достал стопку бумаг из стильного кожаного портфеля, положил их на журнальный стол и сел. Я развалилась в глубоком цветастом кресле и сердито на него посмотрела.

– Что ты делаешь? – спросила я, хотя было и так очевидно, что Дэвон достает такое количество бумажных документов, из которого можно сделать статую Свободы из папье-маше, и раскладывает их на столе.

Дэвон не потрудился оторвать взгляд от документов.

– Занимаюсь нашим договором, имеющим обязательную юридическую силу. А ты пока не стесняйся послушать оперу, которую сегодня пропустила. «Богема».

Он передал мне свой телефон, на котором уже воспроизводилась запись.

– Как ты туда попал? Ты прислал мне два билета.

– Я хотел, чтобы у тебя был запасной на случай, если один потеряется, поэтому выкупил весь ряд.

Сукин сын. Это было просто умопомрачительно, но в каком-то придурочном смысле, потому что он по-прежнему исходил из предположения, что я не смогу взять себя в руки.

Я выхватила у него телефон.

– С чего ты взял, что я не стану просматривать твои сообщения?

– С чего ты взяла, что это мой личный телефон, а не тот, который я использую для работы? – парировал он.

Я бросила на него равнодушный взгляд. Видимо, мало нашей разницы в возрасте. Мне к тому же непременно нужно вести себя как подросток.

– Смотри. – Дэвон указал подбородком на телефон, не обращая внимания на мои злобные взгляды.

– Ты записал всю постановку?

Немногие люди обладали способностью или талантом меня шокировать, но этот мужчина обладал. Обычно именно я учиняла скандалы.

Дэвон взял красный маркер и стал просматривать лежащий перед ним текст, по-прежнему не обращая на меня внимания.

– Верно.

– Но почему? Я же поимела тебя со встречей?

– А я отымею тебя до потери сознания. И что дальше? – На его бесстрастном лице не дрогнул ни один мускул. – А теперь посмотри, пожалуйста, оперу, пока я еще раз прочитаю контракт.

Следующие сорок минут именно этим я и занималась. Смотрела оперу, пока он работал. Первые десять минут я то и дело бросала на него взгляд. Было приятно осознавать, что я вот-вот окажусь во власти такого сильного, искушенного мужчины.

Но спустя десять минут от начала оперы случилось нечто странное. Я начала… вроде как увлекаться. «Богема» – история о бедной портнихе и ее творческих друзьях. Опера исполнялась на итальянском, и хотя я не понимала ни единого слова, все равно прочувствовала все, что чувствовала героиня. В том, как музыка влияла на мои эмоции, будто я марионетка, крылась некая сила.

В какой-то момент Дэвон выхватил телефон у меня из рук и убрал его обратно в карман. Теперь он сел ближе ко мне.

– Эй! – Я бросила на него сердитый взгляд. – Я вообще-то смотрела! Мими и Рудольф решили остаться вместе до весны.

– Концовка превосходна, – заверил Дэвон, доставая из портфеля дорогую на вид ручку. – Тебе бы понравилась, если бы ты пошла со мной в оперу.

– Я хочу посмотреть концовку.

– Разыграй свои карты правильно и посмотришь. Давай вместе пробежимся по контракту.

– А потом? – Я вскинула бровь, скрестив руки на груди.

– А потом, моя дорогая Эммабелль, – он сверкнул дьявольской ухмылкой, – я оттрахаю тебя по полной программе.

Один час и двадцать три минуты.

Столько времени нам с Дэвоном потребовалось, чтобы перечитать все положения контракта, который он для нас составил.

Затем он показал мне свои результаты теста на венерические заболевания (чист, как стеклышко) и сообщил, что не станет требовать мои на том основании, что пытается сформировать уважительную и доверительную рабочую среду.

Мне нравилось, что он называл наше соглашение работой. Так создавалось ощущение беспристрастности, отчужденности.

Беда в том, что к моменту, когда мы закончили просматривать документы, уже перевалило за полночь, и я устроилась калачиком на диване рядом с ним, зевая в подушку. На мне было то же платье с корсетом, которое я носила на работе, и я была похожа на средневековую проститутку, вознамерившуюся совратить первого сына короля.

– Это твое секретное оружие? Измором заставлять людей подчиняться? – промурлыкала я в подушку, борясь с невыносимо потяжелевшими веками.

Я слышала, как Дэвон убирает подписанные бумаги обратно в портфель, а потом застегивает его.

– В том числе. – Он сжал челюсти, и мне показалось, я увидела, как в его лице промелькнул намек на холодность и бесстрастность.

Я позволила себе задержать на нем взгляд на несколько мгновений.

– Хм-м-м, – ответила я, обнимая подушку, на которой лежала, и свернувшись вокруг нее, как кошка. – Думаю, ты только что встретил достойного противника. Я никогда никому не подчиняюсь.

– У тебя когда-нибудь был парень? – спросил Дэвон.

– Нет.

– Так я и думал.

– А у тебя? – Я была уже полусонная, когда задала этот вопрос.

– Нет, парня у меня не было. Было несколько девушек. Но ни одна не продержалась дольше шестимесячной отметки.

– Так я-и-умалаа, – невнятно промямлила я, тихонько всхрапнув. Я уже сопела себе в подмышку, демонстрируя взрывную привлекательность и утонченную женственность.

– Мачта. – Его низкий голос пронесся, словно туча у меня над головой. – Давай вставай.

– Собираешься в морское путешествие? – Теперь я уже пускала слюни на свое покрывало. Холодная липкая слюна приклеила его к щеке.

Дэвон издал смешок:

– Не мачта. Мечта.

– А. – Пауза. Я все еще дремала, но как-то умудрялась продолжать разговор: – Ты это к чему?

– Ты мечта, видение. Та, что порой приходит во снах. Ты – фантазия, Эммабелль. Слишком хороша, чтобы быть настоящей. Слишком плоха, чтобы тебя познать.

– Ай да я, – простонала я. Надеюсь, он не станет просить меня выйти за него замуж. Я так устала и не выспалась, что могла всерьез рассмотреть такой вариант.

– Пора принять душ.

– Завтра, – пролепетала я.

– Завтра уже настало, – возразил он. – А Гугл подсказал, что период овуляции у тебя длится от двенадцати до двадцати четырех часов. Иди в душ, чтобы мы могли приступить к выполнению нашего контракта.

Дэвон проворно и бесшумно подхватил меня на руки, как невесту, и понес по квартире. «Наконец-то», – подумала я, не открывая глаз. Этот говнюк несет меня в кровать. Займемся этим завтра, или послезавтра, или…

Какого хрена?

Я резко распахнула глаза, когда на меня обрушились острые как иглы потоки ледяной воды. Сбитая с толку, я вдруг поняла, что лежу на полу душевой. Обе душевые лейки брызгали в меня. Я лихорадочно огляделась и заметила Дэвона, который стоял по ту сторону стеклянной дверцы, прислонившись бедром к стене. Рукава его рубашки были закатаны до локтей, обнажая аппетитные жилистые предплечья.

На его лице расплылась дьявольская ухмылка.

Я вылезла из испорченного платья, которое потяжелело от воды, и с громким шлепком бросила его на пол.

– Я тебя прикончу! – Я скребла дверь, как мокрая кошка, окончательная проснувшаяся (и теперь уже голая). Была готова открыть ее и наброситься на него. Дэвон подошел ближе, потянул за ручку и удержал ее в закрытом положении.

– Потом прикончишь. Сперва нужно, чтобы ты помылась и взбодрилась.

– Когда я отсюда выйду, наши прикосновения ограничатся тем, что я пырну тебя в лицо, – я оскалилась, глядя на него через стекло.

Не припомню, чтобы он был таким невыносимым, когда мы занимались сексом без обязательств. У него произошла дерьмовая смена характера или что-то в этом роде?

– Секс в приступе злости – лучший секс. – Дэвон провел большим пальцем по нижней губе, лишая меня остатков здравомыслия.

– Я же умру от обморожения! – теперь я пыталась торговаться.

– Напишу тебе приятный некролог.

– Ты не можешь быть таким бессердечным! – Я заколотила в дверь кулаком.

– Конечно могу, – он душевно улыбнулся, будто хостес в ресторане, отмеченном звездой Мишлен. – К тому же алмазы создаются под давлением.

– Отпусти ручку.

– Сначала помойся.

– А то что? – Я сходила с ума от желания отомстить ему за то, что он со мной делал. Мозг начал работать сверхурочно. Я не оставлю Дэвона безнаказанным. Ни за что.

– А то сегодня тебе больше никак иначе не светит стать мокренькой. А если отбросить угрозы, то мы оба знаем, что ты мечтала об этом с той самой ночи много лет назад, когда выгнала меня вон.

Его слова побудили меня опустить взгляд на его брюки. К впечатляющей выпуклости, которая ждала моего внимания. Я снова посмотрела ему в глаза.

– Прости, приятель. Проведенное с тобой время не вошло в двадцатку самого запоминающегося секса в моей жизни.

Дэвон усмехнулся, и его глаза цвета драгоценных камней украсили маленькие радостные искорки.

– Лгунья.

Он развернулся и пошел прочь из ванной, весь из себя уверенный и утонченный. Воспользовавшись возможностью, я выбежала из душевой кабины, вскочила перед ним и преградила путь. Толкнула его обратно в сторону ванны, промочив его смокинг своим мокрым телом.

– Не так быстро, герцог Гадтингтон. Кажется, теперь твоя оче…

Не успела я закончить фразу, как он толкнул меня к стене и припал к моим губам в жестком, грубом поцелуе.

Провел руками по моей спине, спускаясь к ягодицам, и стиснул их сильными пальцами. Дэвон прижал меня к своему возбужденному достоинству, скрытому брюками. Воздух вокруг нас гудел от ярости, неудовлетворенности и мрака. Мы оба изголодались.

Дэвон оторвался от моих губ и провел по ним большим пальцем, чувственно их размыкая.

– Да брось, Мечта. Не надо так расстраиваться. Я знал, что должен разбудить тебя, прежде чем овладеть. А прикоснуться к тебе перед вылетом в Англию – дело первостепенной важности.

– Когда ты уезжаешь? – Я высунула язык и обвела им его палец. Дэвон приоткрыл рот, и его безупречное, как у Адониса, лицо приобрело полупьяное выражение.

Я расстегнула его брюки. Мое тело вспыхнуло, будто провод под напряжением.

– Завтра.

– Зачем?

– По делам. – Он наклонился и припал губами к моей груди, зажал зубами сосок, взглянув на меня с улыбкой, полностью взял его в рот и принялся сосать.

– А вдруг мы пропустим период овуляции? – Я запрокинула голову и издала низкий стон. Запустила пальцы в его волосы, когда мощное удовольствие оттого, что я оказалась в его объятиях, вновь охватило меня в полную силу.

Губы Дэвона изогнулись в улыбке:

– Тогда, боюсь, нам придется трахать друг друга еще месяц. Не забывай, у тебя всего пять месяцев, прежде чем я избавлюсь от твоей прелестной попки.

Его член выскочил из брюк, и Дэвон провел костяшками у меня между ног. Я знала, что он не станет ласкать меня пальцами. Это не в его стиле. Дэвон всегда трахался как-то возмутительно правильно. Овладевал так, что по ощущениям происходящее казалось и чистым и грязным одновременно. Именно поэтому я была так одержима им – в постели. Мое тело задрожало от предвкушения, как и много лет назад, когда он припер меня к стенке в загородном доме Фитцпатрика и подзадорил позволить ему довести меня до оргазма пять раз за ночь. Он исполнил это обещание. Сполна.

Дэвон взял свой толстый возбужденный член в кулак и провел им вдоль моего входа, похлопывая им по клитору. Мы оба напряженно наблюдали, тяжело дыша в унисон.

Он ввел в меня головку и обнаружил, что я вся мокрая от возбуждения. Поднял на меня взгляд. Мы ухмыльнулись друг другу. Я кивнула один раз, давая ему разрешение.

Он полностью вошел в меня, обхватил за бедра и принялся трахать возле стены. Холодная поверхность впивалась мне между лопаток.

Но мне было плевать.

Плевать, что Дэвон все еще полностью одет.

Плевать, что сейчас глубокая ночь, а я стонала так громко, что могла разбудить жителей Висконсина.

Мне. Было. Наплевать. На все, кроме этого момента, который мы разделили.

Мощное наслаждение от того, что он снова оказался во мне, приносило удовлетворение, но именно возможность создать новую жизнь сводила меня с ума.

Мы кончили вместе; удовольствие накатывало на меня волнами. Все было не так, как раньше. Оргазм был прекрасным. Но в тот момент, когда Дэвон начал кончать и я почувствовала, как в меня проливается горячая липкая жидкость, мы встретились взглядом, с улыбкой дрожа в объятиях друг друга. Его вовлеченность приводила меня в восторг.

Дэвон аккуратно поставил меня на пол и отступил назад. Я читала где-то в интернете, что не помешало бы лечь на кровать и задрать ноги, чтобы увеличить шансы на зачатие. Внезапно меня сразило желание поскорее так и сделать.

– Что ж. – Я, виляя бедрами, взяла халат с вешалки и закуталась в него, чувствуя себя отнюдь не так гордо, как выглядела со стороны, когда остатки его спермы стекли по моему бедру. – Благодарю за услуги. А теперь, будь добр, проваливай из моей квартиры. Буду очень признательна.

Я в очередной раз изобразила тот же фальшивый британский акцент и надеялась, что тем самым вызову у Дэвона антипатию.

Его штаны – или брюки, как он упрямо их называл, – были спущены до колен. Он заправил в них рубашку, неспешно приводя себя в порядок.

– Как я уже упоминал, оставшуюся часть недели пробуду в Англии… – начал он, но теперь настал мой черед его огорошить.

– Чувак. Ты мне не понадобишься до следующего месяца – если понадобишься вообще. Поделись своими планами с тем, кому есть до них дело.

Я подтолкнула его к двери. Обычно не так-то просто сдвинуть с места высокого крепкого мужчину его комплекции. Но поскольку его штаны оставались наполовину расстегнутыми, Дэвон потерял равновесие и слегка попятился назад.

– Утонченностью ты не отличаешься от уличной кошки, – с большим удовольствием отметил он.

– Не я бросила полусонного человека в холодный душ. – Я пихнула его снова.

Дэвон сделал вид, будто кусает меня за руку, пока я толкала его прочь.

– Я ни о чем не жалею, Мечта. Трахнуть тебя – настоящее удовольствие.

– А еще разовое событие, – напомнила я, открывая позади него дверь и толкая его в последний раз. – И, кстати, не пытайся воплощать эту свою Мечту. Мы не из таких людей.

Оказавшись в общем коридоре в полуодетом виде, Дэвон, хрипло посмеиваясь и все так же прыгая из стороны в сторону в попытке натянуть штаны, одарил меня самой умопомрачительный ухмылкой, какую я только видела. Мне пришлось напомнить себе, что он бабник и распутник. Мужчина, который, несмотря на красивое лицо, имел ужасный послужной список в отношении женщин.

– Ты не знаешь, что я за человек. Но очень скоро узнаешь.

Шестая

Дэвон

Плохая новость заключалась в том, что я ненароком успел на похороны отца.

А хорошая – в том, что я так обрадовался встрече с мамой и Сеси, что даже само мое присутствие, дабы почтить память своего отца, не сумело омрачить мне настроение.

Первоначальный план состоял в том, чтобы приехать на следующий день после похорон. Видимо, провели на день раньше, поскольку больше не было необходимости подстраиваться под мой график. Я заявился во время финального акта, когда гроб уже опускали в землю.

Отца похоронили в задней части территории замка Уайтхолл-корт возле заброшенной церкви, у которой покоились все его предки. Где, надо полагать, однажды и я упокоюсь навечно.

Дом моего детства представлял собой величественную крепость в стиле готического возрождения с башнями, как в Средневековье, построенную из гранита и мрамора и с безобразным количеством арочных окон. Спереди замок окружал сад в форме подковы, а сзади высилась старая заброшенная церковь. На территории располагались два амбара, четыре дома для прислуги и ухоженная дорожка, ведущая в дикий лес.

В ясный день с крыш замка Уайтхолл-корт можно увидеть французское побережье. В голове одно за другим пронеслись воспоминания о том, как я, будучи еще худощавым и загорелым юнцом, бросал солнцу вызов, чтобы оно сожгло меня заживо и расплавило на камне, на котором я лежал.

Я направился к плотной толпе людей, одетых в черное, мысленно отмечая список присутствующих.

Мама, как всегда изящная и полная достоинства, стояла, вытирая нос ворохом салфеток.

Моя сестра Сесилия пришла со своим мужем Дрю Хастингом, с которым я виделся несколько раз, когда они приезжали ко мне в Штаты. Я пропустил их свадьбу в Кенте, но зато подарил этой парочке прекрасную квартиру-студию на Манхэттене, чтобы они могли регулярно меня навещать.

Сесилия и Дрю были пухлыми и высокими. Пожалуй, на первый взгляд их можно принять за близнецов. Они стояли плечом к плечу, но не обращали друг на друга внимания. Ради сестры я очень старался проникнуться к Хастингу симпатией, но не мог не замечать, насколько же он поразительно невзрачен абсолютно во всем.

Несмотря на хорошую родословную и семью с большими связями, в джентльменских клубах Англии он слыл довольно скучным, недалеким человеком, который неспособен удержаться на работе, даже если его за ногу прикуют цепью.

Байрон и Бенедикт стояли в конце толпы. Обоим уже перевалило за сорок, и выглядели они обрюзгшими и помятыми. Такое впечатление, будто все время с моего отъезда они только и делали, что пьянством и курением доводили себя до нынешнего состояния.

А еще присутствовала Луиза Бутчарт.

В свои тридцать девять Луиза сумела стать приятной на вид. Коротко подстриженные, блестящие и темные, как моя душа, волосы, алые губы и привлекательная изящная комплекция. Стройную фигуру украшало черное двубортное пальто.

Такую женщину хотел бы видеть рядом с собой любой уважаемый мужчина моего положения и титула.

Должен признать: если бы не то обстоятельство, что мне необходимо отвергнуть ее из принципа, Луиза наверняка могла однажды осчастливить такого, как я. Сунув сигарету в рот, я закурил и направился к зияющей дыре в сочном зеленом газоне. Остановился, когда уперся грудью в спину Сесилии. Наклонившись, приблизился губами к ее уху.

– Привет, сестренка.

Сесилия повернулась ко мне, голубые глаза засияли от потрясения. Я не сводил взгляда с гроба, который постепенно скрывался под комьями земли. На миг я отчетливо осознал, что внимание всех присутствующих переключилось с него на меня. Я не мог их винить. Наверное, все подумали, что это не я, а голограмма.

– Дэвви! – Сесилия обхватила меня за плечи и уткнулась лицом в шею. – Как же мы по тебе скучали! Мамочка сказала, что ты приедешь только завтра.

Я обнял ее и поцеловал в макушку.

– Моя милая девочка, я всегда буду рядом.

Даже если придется почтить память недоноска, который подарил мне жизнь.

– Боже ты мой! У меня чуть не случился сердечный приступ! – вскричала мама и заковыляла ко мне, утопая каблуками в размякшей земле.

В воздухе пахло английским дождем. Домом. Я заключил мать в объятия и поцеловал в щеку.

– Мамуля.

Скорбящие начали стягиваться вокруг нас, бросая любопытные взгляды. Я испытывал мелочное удовольствие оттого, что в очередной раз украл внимание у Эдвина, даже когда он отправился в последний путь.

Мама запрокинула голову и прижала замерзшие ладони к моим щекам, глядя блестящими от слез глазами.

– Ты такой красивый! И такой… такой высокий! Я все время забываю твое лицо, если не вижу тебя по нескольку месяцев.

У меня невольно вырвалось нечто среднее между ворчанием и смешком.

Я был так решительно настроен не возвращаться в Англию, пока жив мой отец, что едва не забыл о том, как сильно скучал по матери и Сесилии.

– Все же сумел прилететь? Молодец, приятель. – Дрю похлопал меня по спине.

Продолжая обнимать маму, я почувствовал нерешительное прикосновение ладони к моей руке. Повернув голову, увидел смущенно улыбающуюся Сесилию. Ее розовая кожа казалась хрупкой, как стекло электрической лампочки.

– Я скучала по тебе, братик, – тихо сказала она.

– Сеси, – проворчал я, едва ли не с мукой. Отпустив мать, я заключил сестру в объятия. Ее светлые кудри защекотали мне нос. Я с удивлением обнаружил, что от нее, как и прежде, пахло зелеными яблоками, зимой и лесом. Детством, в котором было слишком много правил и слишком мало смеха.

Меня сразило сожаление.

Я пренебрегал своей младшей сестрой. Бросил на произвол судьбы, когда она была еще подростком.

Мама оказалась права: возвращение в Англию возродило старые воспоминания и нерешенные проблемы.

– Ты останешься на какое-то время? – взмолилась Сеси.

– Останусь на несколько дней. – Я погладил сестру по волосам, а глянув поверх ее макушки, встретился взглядом с Дрю, который неловко переминался с ноги на ногу, выглядя отнюдь не довольным тем, что в доме появился еще один мужчина. – Как минимум, – многозначительно добавил я.

Сесилия задрожала в моих объятиях, и я вдруг ужасно разозлился на самого себя за то, что не принимал большего участия в ее жизни. В детстве она всегда нуждалась во мне, и я всегда был рядом. Но ненависть к отцу вынудила меня пропустить ее свадьбу три года назад.

– Ты счастлива с ним? – прошептал я ей в волосы, чтобы только она могла меня услышать.

– Я… – начала сестра.

– Ну и ну, – объявил Бенедикт и сжал мое плечо. Байрон шел за ним по пятам. – Я уж думал, скорее свиньи полетят, чем я увижу, как Дэвон Уайтхолл ступит на британскую землю.

Я отошел от Сесилии и пожал обоим братьям руки.

– Приношу извинения, но единственные знакомые мне свиньи – здесь, на земле, и похоже, им не помешает наведаться в лечебницу.

Улыбка Бенедикта померкла.

– Очень смешно. – Он стиснул зубы. – Да будет тебе известно, у меня проблемы с щитовидной железой.

– А что же ты, Байрон? – я обратился к его брату. – Какие проблемы мешают тебе выглядеть как трезвый, работоспособный член общества?

– Не все из нас настолько тщеславны, чтобы так сильно заботиться о своей внешности. Слышал, ты теперь миллионер, который всего добился сам. – Байрон разгладил рукой костюм.

Я докурил и бросил окурок в сторону могилы.

– Справляюсь.

– Быть известным благодаря своим достижениям – очень тяжкий труд. Лучше быть известным благодаря фамилии и наследству, – хохотнул Бенедикт. – В любом случае рад, что ты вернулся.

Но суть в том, что я не возвращался. Я был простым гостем. Сторонним наблюдателем своей прежней жизни.

Я построил новую жизнь в другом месте. Жизнь, которая связана с семейством Фитцпатрик, взявшим меня под крыло. С моей юридической фирмой, фехтованием и женщинами, за которыми я ухаживал. С новым сюжетным поворотом в моей истории в лице Эммабелль Пенроуз, у которой демонов в шкафу больше, чем платьев.

Пока люди обступали меня со всех сторон, желая узнать о моей жизни в Америке – о моих друзьях, партнерах, клиентах, любовных завоеваниях, – я заметил, что только один человек остался стоять в стороне по другую сторону засыпанной землей, неглубокой могилы.

Луиза Бутчарт с безопасного расстояния изучала меня взглядом из-под опущенных ресниц. Губы слегка поджаты, спина выгнута, будто выставляя напоказ ее новые достоинства.

– Ну, по́лно. – Мама взяла меня под руку и повела к обширному поместью. – У тебя еще будет предостаточно времени, чтобы поговорить с Лу. Мне не терпится показать тебя всем нашим слугам.

Но говорить не о чем.

Я должен принести Луизе Бутчарт извинения.

И больше ничего.

Час спустя я сидел за большим столом в одном из обеденных залов замка Уайтхолл-корт. Занял место во главе в окружении членов семьи и друзей детства.

Меня поразило, что за годы моего отсутствия ничего не изменилось. Вплоть до клетчатых ковров, резной деревянной мебели, канделябров и обоев в цветочек. Стены пропитались воспоминаниями.

– Ешь овощи, а не то окажешься в кухонном подъемнике.

– Но папа…

– Не папкай. Мой сын ни за что не вырастет пухлым и дряблым, как дети Бутчартов. Сейчас же съешь все овощи, а не то будешь ночевать в ящике.

– Меня стошнит!

– Оно и к лучшему. Рвота пойдет твоему дородному телу на пользу.

Оглядываясь кругом, я невольно проникся сочувствием к Сеси и матери – даже большим, чем к самому себе. Я, по крайней мере, уехал и создал для себя другую жизнь. А они остались здесь под гнетом ужасного характера моего отца и его бесконечных требований.

– Итак, Дэвон, расскажи нам о своей жизни в Бостоне. Он в самом деле такой страшный и серый, как говорят? – потребовал Байрон, громко жуя пастуший пирог с мясным рулетом. – Я слышал, он мало чем отличается от Бирмингема.

– Полагаю, тот, кто тебе это сказал, не бывал ни там, ни там, – ответил я и проглотил кусок пастушьего пирога, не чувствуя вкуса. – Мне по душе происходящая в городе смена четырех времен года, как и культурные заведения. – Под культурными заведениями подразумевался мужской клуб Сэма, в котором я играл в карты, занимался фехтованием и накуривался до смерти.

– А что насчет женщин? – поинтересовался Бенедикт, допивая уже пятый бокал вина. – Какие они в сравнении с женщинами Англии?

Я встретился с Луизой взглядом через стол. Она не избегала смотреть мне в глаза, но никаких эмоций тоже не выражала.

– Женщины везде одинаковые. Они забавны, необходимы, но в итоге оказываются плохим финансовым вложением, – манерно протянул я, надеясь донести мысль о том, что остался все тем же никчемным бабником, который сбежал из Англии, чтобы избежать брака.

Бенедикт рассмеялся:

– Что ж, если никто не собирается затрагивать скользкую тему, то я и сам могу. Дэвон, тебе есть что сказать нашей дорогой сестрице после того, как ты оставил ее ни с чем? Она ждала тебя четыре года.

– Хватит, Бенедикт! – рявкнула Луиза, чинно вздернув подбородок. – Как ты себя ведешь?

– А как ведет себя он? – посетовал Бенедикт. – Кто-то же должен ему на это указать, если мама с папой не могут.

– А где же герцог Солсбери и его жена? – спросил я, только сейчас осознав, что они не присутствовали на похоронах.

На мгновение наступила тишина, после чего мать прокашлялась:

– К сожалению, они скончались. Погибли в автомобильной аварии.

Господи. Почему она мне не сказала?

– Мои соболезнования, – сказал я, глядя больше на Луизу, нежели на ее братьев, которые, как я по-прежнему считал, не стояли со мной на одной ступени эволюционного развития.

– С кем не бывает, – пренебрежительно отмахнулся Байрон. Видимо, он был слишком увлечен тем, что стал герцогом, чтобы беспокоиться о том, какой ценой получил этот титул.

Снова наступило недолгое молчание, после которого Бенедикт заговорил вновь:

– Знаешь, она сказала всем своим друзьям, что ты вернешься к ней. Луиза. Бедняжка ходила смотреть места для проведения вечеринки по случаю помолвки по всему Лондону.

Луиза прикусила щеку, вращая в руке бокал вина, и смотрела на его содержимое, не отпивая. Мне хотелось увести ее в какое-нибудь уединенное место. Извиниться за весь бардак, который я устроил в ее жизни. Заверить, что самого себя я прокатил не хуже, чем ее.

– Боже, ты помнишь? – захохотал Байрон, хлопая брата по спине. – Она даже выбрала обручальное кольцо и все остальное. Заставила отца заплатить, потому что не хотела, чтобы ты счел ее слишком требовательной. Ты здорово ее опозорил, приятель.

– В мои намерения это не входило, – процедил я сквозь зубы, не испытывая ни малейшего интереса ни к еде, ни к компании. – Мы оба были детьми.

– Я считаю, что Дэвон и Луиза должны обсудить это наедине. – Мама промокнула уголки рта салфеткой, хотя на ее лице не осталось никаких следов еды. – Обсуждать этот вопрос на людях неуместно. В особенности на поминках моего мужа.

– Тем более нам и так есть о чем поговорить! – с притворным воодушевлением воскликнул Дрю, муж Сеси, улыбаясь мне. – Дэвон, я все хотел спросить твое мнение насчет ипотечного бума в Британии. Риск инфляции довольно высок, не считаешь?

Я уже собрался ответить, когда Байрон встрял в разговор, подняв свой бокал с вином, словно деспотичный император:

– Да брось, никого не интересует рынок жилья. Ты разговариваешь с людьми, которые даже не знают, как пишется слово «ипотека», и уж тем более им никогда не приходилось ее выплачивать. – Он жахнул бокалом по столу, отчего красное содержимое выплеснулось на белую скатерть. – Давайте лучше поговорим обо всех тех обещаниях, которые Дэвон Уайтхолл не сдержал за эти годы. Обещаниях, данных моей сестре. Его семье. О том, как реальность наконец-то настигла лорда Красавчика, и теперь ему нужно пойти на серьезные уступки, если он желает сохранить то, что осталось от его прежней жизни.

Луиза встала и бросила салфетку на все еще полную тарелку.

– Прошу меня извинить. – Ее голос дрожал, но в остальном она безупречно держала себя в руках. – Ужин был прекрасен, миссис Уайтхолл, однако, боюсь, об обществе моих братьев того же не скажешь. Ужасно сожалею о вашей утрате.

На этом она развернулась и ушла прочь.

Мы с матерью переглянулись.

Я знал, что должен исправить ситуацию, пускай возникла она не по моей вине. Но сперва нужно разобраться с двумя клоунами, рассевшимися за моим обеденным столом.

Я пронзил Бенедикта и Байрона свирепым взглядом.

– При всем сочувствии в связи с вашей недавней утратой родителей я больше не позволю говорить со мной в подобном тоне. Нравится вам это или нет, я хозяин этого поместья. Мне решать, кого я принимаю и, что еще важнее, кого не принимаю в своем доме. Вы перешли черту и огорчили свою сестру и мою мать. В следующий раз за подобное вас ожидает пуля в зад. Быть может, я распутник с недостатком моральных принципов, но при этом, как мы все знаем, еще и отличный стрелок, а ваши задницы – легкая мишень.

Самодовольные улыбки Бенедикта и Байрона тотчас испарились, сменившись хмурым взглядом.

Я встал из-за стола и помчался за Луизой. Слышал, как позади меня братья Бутчарт без энтузиазма извинились за свое поведение, обвиняя в своих дурных манерах вино.

Я нашел Луизу в своем старом зимнем саду в окружении экзотических растений, больших окон и дерева, выкрашенного в мятный цвет. Она пробежалась кончиками пальцев по композиции из разноцветных роз, стоящей в дорогой вазе. Подарок французского виконта, относящийся к девятнадцатому веку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кухонный лифт (или подъемник) – небольшой грузовой лифт, который устанавливается как в ресторанах, так и в частных домах. Он предназначен для подачи блюд и продуктов с кухни на верхние этажи.

Вернуться

2

Сырная гонка – ежегодное традиционное мероприятие, на котором участники наперегонки бегут с холма за брошенной по склону головкой сыра.

Вернуться

3

Моррис – английский народный танец, который исполняется под живую музыку.

Вернуться

4

Терракотовая фигурка в виде животного, в которой выращивают семена чиа. Ростки, появляющиеся в течение пары недель, напоминают мех или шерсть животного.

Вернуться

5

«Афтершок» – ликер с перечной мятой и корицей.

Вернуться

6

«Стингер» – коктейль из коньяка или виски с мятным ликером.

Вернуться

7

«Том Коллинз» – джин с лимонным соком и газировкой.

Вернуться

8

Кармела Сопрано – вымышленный персонаж, жена босса мафии Тони Сопрано в сериале «Клан Сопрано».

Вернуться

9

Каинова печать – печать, которой по Библии Бог заклеймил Каина после убийства им брата Авеля. В переносном смысле – «клеймо преступления».

Вернуться

10

Опра Уинфри – популярная американская телеведущая.

Вернуться