Вазим Хан
Полночь в Малабар-хаусе

Посвящается всем невоспетым женщинам-первопроходцам, чьи упрямство, сила воли и неукротимый дух изменили наш мир

© Эвербук, 2024

1

31 декабря 1949 года

Звонок раздался глубокой ночью, со страстной настойчивостью разрезав тишину подвала. Персис остановилась, занеся ручку над чистой страницей журнала дежурств, которую вот уже час пыталась заполнить.

Писать было особенно не о чем.

Она сидела в офисе одна. Было совсем тихо, только негромко жужжал вентилятор на потолке, да одинокая мышь скреблась под нагромождением столов и потрепанных металлических тумб. Время от времени из внешнего мира доносились приглушенные хлопки – новогодний фейерверк. Город гулял, улицы заполонили пьяные компании, справляющие окончание самого бурного десятилетия в жизни индийского народа. Но, несмотря на это – а возможно, как раз поэтому, – Персис согласилась на ночное дежурство. Ей было чуждо легкомыслие, и окружающие нередко подмечали, что она старается быть уравновешенной во всем – и в манерах, и в одежде.

Наверное, это потому, что она росла без матери.

Саназ Вадиа, урожденная Пунавалла, умерла, когда Персис было всего семь, и унесла с собой в могилу остатки и без того уже угасающей веры в милосердие Божие. Отец не стал жениться снова и, несмотря на боль утраты, старался как мог хорошо воспитать дочку один. Бедной тете Нусси, как она ни билась, так и не удалось переупрямить Сэма Вадиа.

В голове Персис мелькнула мысль, что, может быть, звонит отец: хочет убедиться, что через час после начала нового года она еще жива и здорова.

Она сняла трубку с черного телефона «Стромберг Карлсон»:

– Малабар-хаус, отдел уголовного розыска. Инспектор Вадиа слушает.

Звонящий заколебался, и Персис прямо через трубку ощутила его недоверие.

С подобным она сталкивалась уже не в первый раз.

Когда семь месяцев назад Персис поступила на работу в полицию, совершенно одинаковая истерика случилась даже у таких далеких друг от друга изданий, как «Калькутта Газетт» и «Карнатака Геральд». Но особенно язвительный отзыв дала бомбейская газета «Индиан Кроникл»: «Как бы прекрасно зачисление в штат женщины ни иллюстрировало прогрессивные идеалы нашей молодой республики, комиссар, увы, не учел, что женский интеллект, темперамент и моральный дух уступают и всегда будут уступать мужским».

Вырезка с этой фразой теперь стояла в рамочке на письменном столе Персис. Каждое утро эта штука словно перекрывала ей дыхание и довольно жестко напоминала: если ты жаждешь уважения – придется попотеть, чтобы его добиться.

Ее собеседник наконец взял себя в руки.

– Могу я поговорить со старшим офицером?

Персис подавила желание швырнуть трубку обратно на рычаг.

– Боюсь, что за старшего офицера сегодня я, сэр.

В трубке послышался неглубокий вдох.

– В таком случае, мисс Вадиа, я прошу вас приехать на набережную Марин-драйв, в Лабурнум-хаус, резиденцию сэра Джеймса Хэрриота.

– Инспектор.

– Прошу прощения?

– Я инспектор Вадиа. А не мисс.

Молчание.

– Извините. Инспектор, я был бы вам очень признателен, если бы вы поторопились.

– Могу я узнать, в чем дело?

– Да, можете, – холодно отозвался голос из трубки. – Сэр Джеймс убит.

2

Название «Лабурнум-хаус» носило двухэтажное чудовище в стиле кубизм, покрашенное в броские бордовые и бежевые тона. Все в нем, даже две удивительные слоновьи головы на главных воротах, выходящих к морю, было прямо-таки пропитано мотивами ар-деко.

У дверей Персис встретил заламывающий руки слуга, из местных, похожий на разодевшегося кули. Он быстро провел ее через сверкающий зал для приемов, отделанный белым мрамором. В центре зала возвышался бронзовый Прометей. Какой-то шутник нацепил статуе на голову тюрбан, и это придавало греческому титану царственно-ханжеский вид.

Человек, вызвавший Персис, ожидал ее в гостиной в коричневом кожаном кресле «Честерфилд». Стоило ей войти, как он сразу поднялся в знак приветствия.

Это был Мадан Лал, личный помощник сэра Джеймса Хэрриота. Несмотря на довольно низкий рост, от его стройной фигуры так и веяло элегантностью и уверенностью в себе. Одет он был в твидовый костюм «в елочку».

– Здравствуйте, инспектор, – сказал Лал, протягивая ей руку. – Спасибо, что так быстро приехали.

Персис отметила про себя его маникюр, чисто выбритые щеки, зачесанные назад черные волосы, идеальный «вдовий мыс» на лбу. Круглые очки в стальной оправе делали Лала похожим на бухгалтера или страхового агента. В целом вполне привлекательный мужчина – если, конечно, кто-то ценит в мужчинах подобную прилизанность.

Поразительно, но этот Лал, со всей своей учтивостью, был просто идеальной иллюстрацией того, как выглядят современные гражданские служащие. Истинный человек своего времени, то есть Индии конца сороковых. Сейчас, через два года после Раздела, на фоне продолжающихся социальных и политических волнений, нация пыталась переосмыслить себя. Крушение прежней феодальной системы привело к значительному сдвигу влево в попытке уравнять различные социальные слои. Противостояла этому выработавшаяся за тысячу лет инерция, а также гегемония старой Индии: заминдары и благородные дома, которые отчаянно пытались урвать себе место в новом эдеме. Наступившая независимость изрядно прищемила им хвост, но сдаваться без боя они не собирались. По крайней мере, так утверждал отец.

Персис вышла из раздумий.

– Вы можете сообщить мне подробности убийства мистера Хэрриота?

Светская беседа никогда не была ее коньком.

– Сэра.

– Прошу прощения?

– Его звали сэр Джеймс, – тонкие губы Лала растянулись в улыбке. – Узы между нами и нашими званиями священны, не так ли?

Персис залилась краской, гадая, не намек ли это на ее собственную бескомпромиссность.

– Меня вам, строго говоря, полагается звать «майор Лал». Я служил в Бирме, в 50-й парашютно-десантной бригаде. Но обойдемся, пожалуй, без этих формальностей. Прошу, идемте.

Персис проследовала за ним через роскошно обставленный особняк, поднялась по лестнице с перилами из тикового дерева и, пройдя через ряд коридоров, очутилась в задней части дома.

Лал остановился перед черной лакированной дверью.

– Прошу прощения, но я так понимаю, что вы… не из стыдливых?

Персис оставила эту оскорбительную фразу без ответа и молча прошла мимо него в комнату.

Это был кабинет, весьма богато обставленный. С побеленного потолка свисала хрустальная люстра. Мебель из инкрустированного костью бирманского тика и розового дерева с резьбой ручной работы была подобрана с безупречным вкусом. Одну стену целиком занимала роспись на красно-черной керамике: Ганнибал верхом на слоне преодолевает Альпы. Остальные стены были отданы под полки с тяжелыми фолиантами. Все книги выглядели совершенно одинаково, и многих из них, вероятно, ни разу не касалась рука человека.

Комната явно была задумана, чтобы производить впечатление, а не чтобы в ней корпели над каким-нибудь трудом.

Прямо перед Лалом и Персис стоял большой письменный стол, а за ним сидел, развалившись в рабочем кресле, сэр Джеймс Хэрриот.

Голова его свисала на грудь, руки безвольно болтались.

Персис обошла стол, чтобы все получше рассмотреть.

Это был англичанин лет за пятьдесят, начавший лысеть так же стремительно, как и все британцы. На его темени красовалось множество алых пятен. Одет убитый был в красный плащ и такого же цвета тунику, расстегнутую до пупка и открывавшую бледную безволосую грудь. Живот его свисал над промежностью. Ниже пояса одежда на покойном отсутствовала, чего никак нельзя было заметить со стороны входа.

Персис рефлекторно отвела глаза и тут же упрекнула себя за это. Полицейский обязан осмотреть место преступления целиком.

Но только она собралась продолжить, как дверь открылась и в комнату уверенной походкой вошел белый мужчина – высокий, худощавый, с густыми темными волосами и необычайно красивым лицом. На плече у него висела черная кожаная сумка, похожая на чемоданчик, какой носят врачи. Одет незнакомец был в просторный льняной костюм кремового цвета с протертыми локтями. Потрепанный галстук был завязан на гладкой шее весьма неаккуратным узлом. Из-под темных бровей сверкнули зеленые глаза, защищенные очками в черной оправе. На чисто выбритых щеках проступили капельки пота.

– Арчи! Спасибо, что пришли, – Мадан Лал подал руку новоприбывшему, и тот тепло пожал ее. – Инспектор, позвольте представить вам Архимеда Блэкфинча. В настоящее время он работает консультантом в криминальном отделе.

– Можно просто Арчи, – добавил тот, протягивая руку уже Персис.

– Консультантом? – эхом отозвалась она, уставившись на его костлявую клешню так, как будто новый знакомый пытался всучить ей боевую гранату.

– Я криминалист из лондонской полиции, – пояснил Блэкфинч, опуская руку.

– Как вы знаете, – тут же вклинился Лал, – наше правительство стремится дать новую жизнь различным государственным органам, которые вернулись в наше ведение. Мы провозглашаем, что закон для нас превыше всего, – значит, полиция должна соответствовать. Чтобы осуществить наши намерения как можно лучше, мы и наняли консультантов вроде Арчи.

Все это очень походило на предвыборную речь. Персис поморщилась.

– Я так полагаю, вы уже знакомы?

– Мы раньше встречались по разным делам. Уверяю вас, он вполне надежен.

– Но полномочий следователя у него нет?

Улыбка Лала сделалась натянутой.

– Чисто технически нет. Но, я надеюсь, вы сработаетесь. По правде говоря, я уверен, что комиссар бы это одобрил.

Персис подавила в себе возражения. Очевидно, Лал имел достаточно возможностей довести свое недовольство до ушей высокого начальства.

Она снова повернулась к телу.

– Почему он так одет?

– Я забыл сказать, – отозвался Лал. – Сэр Джеймс на каждый Новый год устраивал костюмированный бал.

– И в кого он собирался нарядиться сегодня?

– В Мефистофеля. Это…

– Демон, которому продал душу Фауст.

Лал кивнул.

– Верно.

Он казался удивленным. Наверное, никогда раньше не встречал женщин, которые действительно умеют читать, а не просто красиво сидеть на фоне книг и вазочек.

– А где же… нижняя часть костюма?

– Боюсь, штаны пока найти не удалось. Это-то и есть самое загадочное.

Загадочное – не то слово. С чего это штаны Хэрриота вдруг взяли и исчезли? Их забрал убийца? Но зачем?

– Вы позволите? – подал голос Блэкфинч.

Он поставил свою сумку на пол, открыл ее, вынул пару перчаток и надел.

Персис, разумеется, тоже умела осматривать место преступления: в полицейском колледже Маунт-Абу им объясняли, как это нужно делать. Два года учебы дались ей непросто. Она оказалась единственной женщиной в мужском коллективе, и многие ее однокашники искренне верили, что Персис не имеет ни права, ни веской причины находиться среди них.

Именно в колледже она и узнала о двух индийцах[1], разработавших систему классификации отпечатков пальцев. Сейчас эта система использовалась повсеместно и успешно прижилась ни много ни мало в Скотланд-Ярде. Естественно, все лавры за нее достались англичанину, и нечего было надеяться, что систему классификации Генри однажды переименуют. Тем более сейчас, когда британцам указали на дверь.

Блэкфинч шагнул вперед, обхватил ладонями голову Хэрриота и осторожно приподнял.

Персис увидела на горле убитого свернувшуюся кровь. Потеки змейками струились вниз, к бледному животу и затем на бедра.

Какое-то время Блэкфинч изучал это кровавое месиво, пока наконец не нашел, что искал.

– Понадобится подтверждение от судмедэксперта, но, похоже, вот сюда, сбоку от гортани, воткнули острое лезвие, с силой вогнали внутрь, а потом выдернули так, чтобы перерезать сонную и яремную артерии. Смерть наступила почти мгновенно.

Тут он заметил что-то под столом и наклонился, чтобы рассмотреть получше. Когда он поднялся, в его руке был смятый носовой платок. Блэкфинч понюхал его, поморщился, вынул из сумки бумажный пакет и бросил платок туда. После чего, не утруждая себя объяснениями, продолжил осмотр.

Персис повернулась к Лалу.

– Зачем сэр Джеймс поднялся сюда?

– Я задаюсь тем же вопросом. Возможно, решил немного отдохнуть. Праздничные гуляния иногда так утомляют…

Персис снова посмотрела на стол Хэрриота. Он был сделан из полированного тика и до блеска натерт воском. Ножка всего одна – по центру, столешница облицована мраморной плитой бутылочно-зеленого цвета, с розовой позолотой по краям. У выдвижных ящиков – всего их насчитывалось восемь – были прочные бронзовые ручки. Кроме того, Персис приметила и несколько мелких вещиц: пустой стакан из-под виски, пепельницу с одиноким окурком сигары, бежевый глобус, на котором британские колонии – в том числе и Индия – были выделены красным цветом, очки для чтения, чернильницы на бронзовой подставке и телефон.

Что-то в расположении этих предметов было не так. Но что именно, Персис понять не могла.

Она отошла к дальнему краю стола и потянулась к ручке самого верхнего ящика.

Оба мужчины тут же вскрикнули так, что напугали ее.

– Если вы собираетесь что-нибудь здесь трогать, вы должны надеть перчатки, – заявил Блэкфинч.

Персис покраснела и мысленно отругала себя за то, что не подумала об этом. Тетя Нусси ежедневно предрекала, что на племянницу однажды нападут при исполнении служебных обязанностей или что ее просто убьют. Но все эти ужасы пугали Персис гораздо меньше, чем перспектива показаться кому-то некомпетентной.

Лал возмущался по куда более прозаичному поводу.

– Это личные вещи сэра Джеймса!

– Я думаю, личное пространство его сейчас заботит меньше всего. Вы не согласны?

– Вы не понимаете. Сэр Джеймс занимался большим количеством правительственных вопросов. В этих ящиках могут быть конфиденциальные документы.

– Как хорошо, – пробурчала Персис, натягивая перчатки, которые ей подал Блэкфинч, – что я славлюсь своей осторожностью.

Она открыла самый верхний ящик – он оказался не заперт, – и Лал сразу вытаращил глаза. Поистине, этого человека в один прекрасный день ждал сердечный приступ на бюрократической почве.

В ящике лежали бумаги, почта и рукописные заметки, но среди них не было ничего примечательного. И ничего, что могло бы иметь отношение к смерти Хэрриота.

В потрепанной кожаной записной книжке обнаружилась газетная вырезка из «Таймс оф Индиа» со статьей – судя по дате, уже двухмесячной давности – и фотографией. В статье подробно описывалось торжественное открытие нового бомбейского клуба. На фотографии были изображены два индийца, мужчина и женщина, и двое белых мужчин в смокингах.

Персис внимательно рассмотрела всех четверых.

В белых мужчинах не было ничего примечательного – вероятно, это были какие-нибудь бизнесмены или госслужащие. А вот пара индийцев выглядела потрясающе, хотя явно не прилагала к этому особых усилий. Мужчина держал под руку женщину, одетую в сари. Вторую руку та поднесла к шее, которую украшало броское ожерелье.

Из статьи Персис узнала, что индиец – это Ади Шанкар, владелец нового клуба, и что женщина подле него – светская львица Минакши Рай. Кроме вырезки, в записной книжке больше ничего не было. На мгновение Персис задумалась, зачем Хэрриот сохранил ее, а затем по наитию добавила вырезку к уликам.

Она быстро перерыла оставшиеся ящики и не обнаружила в них ничего интересного – только клочки бумаги, причудливый брелок, который когда-то по рассеянности сунули сюда, да так и оставили, и наконец коробочку с сигарами. Зря Лал так беспокоился.

Но вот она открыла самый нижний ящик.

В нем оказался револьвер. Персис извлекла его на свет и продемонстрировала Лалу и Блэкфинчу.

– Вы позволите? – спросил англичанин, взял у Персис револьвер и понюхал его. – В последнее время им не пользовались.

Затем он выдвинул патронник.

– Полностью заряжен.

– Вы знали, что у него был револьвер? – обратилась Персис к Лалу.

– Да, знал. Это «Уэбли», модель Мк4. Стандартное поздневоенное вооружение британских солдат.

– Сэр Джеймс воевал?

– Ну не совсем воевал. По политическим причинам ему присвоили почетное звание, и это дало ему право носить табельное оружие. Сэр Джеймс хранил его как сувенир.

– А хорошо он стрелял? – спросил Блэкфинч.

– Да. И очень этим гордился.

– А это значит, что, если бы сюда вошел кто-нибудь, кто показался сэру Джеймсу опасным, его естественной реакцией было бы схватиться за пистолет.

Блэкфинч выдержал паузу и добавил:

– Но сэр Джеймс этого не сделал.

Персис быстро поняла, что таким образом англичанин подчеркивал свои аргументы. Правда, ненамеренно, но менее неприятной его привычка от этого не становилась. И что хуже всего, сам Блэкфинч понятия не имел, насколько это раздражает.

– Необходимо будет провести вскрытие, – объявил англичанин.

– Вскрытие? – Лал выглядел испуганным, как будто не ожидал ничего подобного.

– А еще придется обыскать дом, – добавила Персис. – Сколько гостей было на балу?

– В списке их было сорок восемь, – отозвался Лал. – А в придачу еще прислуга, в том числе нанятая специально для этого вечера, джаз-бэнд и, конечно же, я сам. То есть в общей сложности еще девятнадцать человек.

Такая точность поразила Персис, и она даже задумалась, не готовился ли Лал заранее к этому вопросу.

– А они все еще здесь?

– Пока никто не расходился. Но многие уже начинают беспокоиться.

– Вы сказали им, что Хэрриот убит?

– Ну не совсем это. Я сказал, что ему нездоровится и он ушел к себе вздремнуть.

Персис поглядела на мертвого англичанина, которому уже не суждено было подняться на ноги и пуститься в пляс. Да уж, нездоровится так нездоровится. От этого недомогания никакое чудо-средство не поможет.

– Мне нужно допросить их. Можете вы как-то собрать их вместе?

– Вы желаете допросить гостей? – переспросил Лал и покачал головой. – Боюсь, вы не вполне осознаете положение дел, инспектор. В число гостей сэра Джеймса входят самые богатые и влиятельные люди в городе, если не во всей стране. И с ними нельзя обращаться так, будто вы считаете их убийцами.

– Но они и вправду могут оказаться убийцами.

– Я в это не верю, – возразил Лал. – Просто какой-то посторонний злоумышленник забрался в особняк, столкнулся с сэром Джеймсом в его кабинете, впал в панику и…

Персис задумалась над этой версией.

– У ворот была охрана?

– Да. Но ведь нынче канун Нового года. Даже охрана иногда улучает минутку, чтобы насладиться праздником. Не думаю, что было бы так уж трудно проскользнуть мимо незамеченным.

– Сэр Джеймс был знаком с убийцей, – снова встрял в разговор Блэкфинч.

Лал нахмурился.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно. Убийце пришлось подойти к нему близко. Пускай даже сэр Джеймс не потянулся за пистолетом – если бы на него напал кто-то незнакомый, он попытался бы хоть как-то защититься. Остались бы следы борьбы. Однако их нет. Убийца приблизился к сэру Джеймсу, одной рукой схватил его за голову, – Блэкфинч показал, как именно, – а другой рукой вонзил ему в шею нож. Маневр отработанный и исполнен быстро и точно.

– К чему вы клоните?

– К тому, что, если неподготовленный человек решит на кого-нибудь напасть с ножом, он будет наносить удары и отражать их, как фехтовальщик, у которого вместо шпаги лосось. Работал явно не дилетант.

Лал побледнел.

– Вы хотите сказать, убийца – военный?

– Не факт. Но насилие ему определенно не в новинку.

– Мне понадобится список всех присутствующих, – сказала Персис.

Лал приоткрыл рот и коротко кивнул в знак согласия. Самообладание наконец ему изменило.

– Где его родные? – продолжала Персис.

– Сэр Джеймс – холостяк. Жены у него никогда не было, и детей тоже.

Персис задумалась, не упустила ли она что-нибудь из виду.

– А из комнаты или у самого сэра Джеймса случайно ничего не пропало?

– Ничего ценного, если вы об этом.

Но его слова прозвучали как-то неуверенно, и Персис смерила его любопытным взглядом. Развить мысль ей помешал Блэкфинч.

Все это время он изучал портрет, помещенный среди книжных полок. На картине был изображен сам Хэрриот, красивый какой-то особой грубоватой красотой и плотно упакованный в военную форму, словно сосиска в оболочку. Большая такая сосиска, длиной в шесть футов. На заднем плане возвышался громадный белый особняк, напоминающий о Шимле и о прочих подобных местах, где так любили зимовать британцы.

В целом здесь отображалось все, что только могло отображаться на портрете колониста: величие, утонченность, благожелательность и презрение.

– Вот тут на раме царапины, – сказал англичанин. – Картину часто перемещали с места на место. Это все явно неспроста.

Даже не подумав спросить разрешения у Лала, он потянулся к картине и снял ее со стены. Однако действовал он так неловко, а портрет оказался таким большим и тяжелым, что перевесил. Лал вскрикнул, но было уже поздно. Блэкфинч оступился и рухнул на пол, зацепив холстом за край стола. Послышался треск, в тихой комнате прозвучавший особенно громко.

Блэкфинч вскочил на ноги, отряхнулся и, пробормотав какие-то извинения, как ни в чем не бывало вернулся к стене.

Персис повернулась к Лалу, который не отрывал полного ужаса взгляда от портрета. Угол стола царапнул нарисованного Хэрриота прямо по лицу.

Блэкфинч тем временем занялся своей находкой: в нише за портретом обнаружился шкаф из красного дерева, а внутри – светло-серый сейф с эмблемой «Сейфы Морриса Айрланда».

– Не заперто, – объявил Блэкфинч, повернул ручку на чугунной дверце и открыл сейф.

Персис подошла поближе и заглянула ему через плечо.

Блэкфинч сунул руку внутрь и вынул кольцо с двумя одинаковыми медными ключами. Затем изучил надпись, выгравированную на каждом из ключей, и вынес вердикт:

– Это ключи от сейфа.

– Что там еще есть? – осведомилась Персис.

Блэкфинч снова сунул руку в сейф, но никаких новых предметов не вытащил.

– Больше ничего.

Персис повернулась к Лалу.

– Что было в сейфе?

– Что бы там ни хранил сэр Джеймс, это его личное дело.

– Но вряд ли он стал бы устанавливать подобный сейф, только чтобы в итоге ничего туда не класть.

– И это, вероятно, означает, что его убили с целью ограбления? – рискнул предположить Лал.

– Делать выводы пока рано, – отозвался Блэкфинч. – Но сейф открыт, и это значит, что либо сам сэр Джеймс, либо его убийца что-то оттуда взял.

Персис оглядела комнату и остановила взор на камине – точнее, на том, что поначалу приняла за элемент его декора. Возле каминной решетки лежала горстка пепла.

Подойдя ближе, она присела на корточки и протянула руку, чтобы его потрогать. Пепел был еще теплый. Кто-то совсем недавно сжег здесь огромное количество бумаги. Персис взяла кочергу и потыкала ею обугленные и почерневшие останки, но не обнаружила ничего, что могло бы что-то прояснить. Все было безвозвратно уничтожено.

Вот и еще одна любопытная деталь.

– Кто обнаружил тело?

– Один из слуг, – отозвался Лал. – Мак-Гоуэны перед уходом пожелали поблагодарить хозяина и не смогли найти его. Поэтому они попросили меня привести сэра Джеймса. А я послал за ним Маана Сингха. Он и обнаружил здесь тело, а затем догадался сообщить об этом мне первому.

– Когда его видели живым в последний раз?

– Трудно сказать. Я видел его на лужайке за домом, когда он вместе с гостями пел «Старую дружбу»[2] Тогда была полночь.

– А во сколько обнаружили тело?

– Где-то в час десять.

Значит, именно в этот ведьмин час Хэрриот успел отправиться наверх, где и встретил свою судьбу.

– Я бы хотела поговорить с этим слугой, – сказала Персис.

Слуга оказался крупным, как Эверест, детиной ростом в шесть футов шесть дюймов. Маан Сингх принадлежал к тем грозным, несгибаемым и упорным, как танки, сикхам, которые прославились благодаря двум мировым войнам. В народе до сих пор не утихали разговоры о том, как во время Первой мировой войны сикхи отказывались прятаться в окопах, демонстрируя тем самым презрение к смерти. Что говорить, решение и вправду незаурядное, учитывая, что это происходило в самый разгар непрерывного обстрела.

– Это вы нашли тело? – спросила Персис, как только слуга вошел в комнату.

Сингх расправил плечи и замер, уставившись куда-то перед собой. Или, вернее сказать, прямо на Лала. Персис мысленно вздохнула. Сингх был родом с северо-запада, а в тех местах не больно-то сочувствовали борьбе женщин за равноправие. Что внешностью, что поведением Сингх очень походил на тех неотесанных пенджабцев, от которых ее всячески предостерегала тетя Нусси. С воинственными северо-западными кланами у нее были свои особые счеты, но какие именно, тетя не раскрывала.

На Сингхе была униформа, какую здесь носили все слуги: красное пальто, подвязанное поясом, и кремовый тюрбан. Этот наряд живо напомнил Персис о швейцарах в популярных ночных клубах вроде «Голубого Нила», «Мандарина» или «Али-Бабы». В подобных заведениях любили брать на работу больших и сильных сикхов, чтобы внутрь не мог проникнуть кто попало.

– Можете отвечать, – дозволил Лал.

– Да, – произнес Сингх, все еще не глядя на Персис.

– Да, мэм, – не удержалась она.

Сингх опустил на нее взгляд, и Персис встретила его, не дрогнув. Попутно она отметила, что лицо у Сингха красивое, широкое, с точеными скулами, свирепыми глазами и аккуратно подстриженной бородой.

– Когда вы обнаружили тело?

– В час десять, мэм.

– И как вы поступили после этого?

– Убедился, что он мертв…

– Вы прикасались к телу? – встрял в разговор Блэкфинч.

– Я только взял его за руку и проверил пульс, и все. Он был и вправду мертв, – произнес Сингх так бесстрастно, словно речь шла о матче в крикет и об отбивающем игроке, пропустившем мяч.

– Как давно вы работаете на Хэрриота?

– Я служил у него весь последний месяц.

– Ну и что вы скажете?

Сингх наморщил лоб.

– Что вы имеете в виду?

– Я о сэре Джеймсе. Каким он вам показался?

– Он был моим нанимателем. Как он должен был мне показываться?

– Но он вам нравился?

– Он меня нанял не за тем, чтобы мне нравиться или не нравиться. Он меня нанял, чтобы я исполнял его приказания.

– А что это были за приказания? Кем вы здесь работали?

– Слугой.

– Вот как? Но по вам этого не скажешь.

– Что вы имеете в виду? – сверкнул глазами Сингх.

– Вы, с вашим ростом и силой…

Персис просто не могла представить этого человека разливающим чай или разносящим надушенные письма на серебряных подносах.

Сингх кивнул, показывая, что понял ее.

– Еще я был водителем и телохранителем сэра Джеймса, – сказал он и поморщился. – И я его подвел. Я не выполнил свой долг. Теперь я должен жить с этим позором.

– Вашей вины тут нет, Сингх, – заверил его Лал, но детина оставался безутешен.

– Вы брали что-нибудь из этой комнаты? – спросила Персис.

Сингх помрачнел.

– Вы обвиняете меня в воровстве?

– Нет. Но штаны сэра Джеймса исчезли. И, вероятно, пропало еще несколько вещей из его сейфа.

– О сейфе мне ничего не известно, – взгляд Сингха был таким тяжелым, что мог бы свалить с ног целую лошадь. И Персис прекрасно понимала почему. Обвинить сикха в воровстве значило нанести ему смертельное оскорбление. Предположи она, что он надел платье и сплясал канкан, он бы и то меньше обиделся.

– И последний вопрос: когда вы обнаружили тело, в камине горел огонь?

Сингх нахмурился и проследил за ее взглядом в сторону камина.

– Нет. Огонь не горел.

– Прекрасно. Можете идти.

Он неуклюже проковылял к двери и с шумом захлопнул ее за собой.

– Я должен извиниться за него, – сказал Лал. – Он человек непростой.

Персис покосилась на Блэкфинча. Тот был занят сбором отпечатков пальцев с помощью флуоресцирующего порошка. Весь остальной мир для него как будто перестал существовать. Персис заметила, что он также вынул из сумки фотоаппарат и установил на штатив – вероятно, чтобы сделать снимок места преступления. Поразмыслив немного, не вызвать ли ей команду экспертов-криминалистов, она в конце концов решила, что англичанин лучше разберется во всем, что ему нужно, и гораздо легче сумеет этим распорядиться.

Персис снова повернулась к Лалу.

– Сейчас я хочу поговорить с персоналом и гостями.

Лал кивнул.

– Идемте.

Гости Хэрриота – состоятельные пары и несколько холостяков – разбрелись по залам и гостиным. Все они дымили, как паровозы, опустошали один за другим бокалы и неуверенно жались по углам, одновременно подавленные и зараженные общим нервным возбуждением. Персис поняла, что шило в мешке утаить не получилось: они узнали о кончине Хэрриота. Вакханалия завершилась ужасно, но незабываемо.

Персис собрала их всех в бальном зале и коротко подтвердила: хозяин действительно мертв. Все это время гости хранили молчание и начали что-то мямлить, только когда Персис сообщила, что намерена допросить их всех по очереди. Многие расценили это как обвинение и отреагировали так, как и следовало ожидать от богатых и влиятельных особ. Раскрасневшаяся Персис молча выслушала все клятвы, угрозы, проклятия и протесты, а затем вновь озвучила свои намерения, подчеркнув, что просто пытается собрать информацию по горячим следам. Следующие несколько часов она обстоятельно допрашивала юристов, банкиров, сотрудников разных управляющих агентств, бизнесменов, политиков среднего ранга и их похожих на кукол жен. Каждого из гостей также подвергли обыску, что вызвало еще одну волну яростного протеста.

Но Персис была непреклонна. Орудие убийства наверняка было где-то в доме.

На середине допроса Лал отозвал ее в сторону.

– Боюсь, это займет слишком много времени. Оставшиеся гости взбунтуются, если им не позволят уйти.

– Им нельзя уходить, – возразила Персис. – Идет полицейское расследование.

– Но как же вы их остановите? Многие из них на «ты» с комиссаром.

Персис сдержала свой гнев. Лал был прав. Ей нечем было надавить, чтобы заставить их остаться.

– Хорошо. Они могут уйти, но при соблюдении двух условий. Во-первых, их сейчас обыщут. Во-вторых, они должны согласиться встретиться и поговорить в ближайшие дни.

Лал кивнул и ушел передать это известие оставшимся.

В конечном счете Персис смогла взять показания только у двадцати двух гостей из сорока восьми. Довольно быстро стало очевидно: ничего особенно ценного ей выяснить не удастся.

Хэрриота все как один называли «чертовски славным малым». Никто о нем и слова плохого не сказал. Что же касается вечера – все помнили, как болтали с хозяином и в какой он был отличной форме. Но ни у кого не отложился в памяти момент, когда Хэрриот скрылся наверху.

Разобравшись с гостями, Персис перешла к слугам и музыкантам.

И снова ничего особенного не вскрылось. Эти люди – не считая, разумеется, тех, кто работал тут постоянно, – мало знали Хэрриота и не могли сообщить ничего важного о его передвижениях той ночью.

Одной из тех, кого больше всего взволновала – и даже ошеломила – внезапная кончина хозяина, была экономка, вдова по имени Лалита Гупта, элегантная и сдержанная женщина, одетая в темно-бордовое сари. Ей было лет тридцать, но в ее волосах уже начала пробиваться седина. Голос у Гупты был нежным, а произношение – безукоризненным. Она работала у Хэрриота последние четыре года и занимала комнату на первом этаже особняка. От нее Персис узнала, что сэр Джеймс большую часть утра провел вне дома и вернулся ближе к вечеру – проверить, как идут приготовления к празднику. Но ничего необычного в его поведении в тот день Гупта не заметила.

Наконец Персис вызвала охранников, стерегущих главные ворота.

Один признался, что выпил пару кружек пива; другой, набожный мусульманин, весь день оставался трезвым как стеклышко. И оба они готовы были поклясться всеми святыми, что в ту ночь мимо них не проскользнул ни один незваный гость.

Попутно Персис принялась за обыск помещения. Чтобы упростить себе задачу, она позвонила в ближайший полицейский участок и после препирательств с дежурным идиотом добилась того, чтобы ей прислали отряд хавильдаров. С ними тоже пришлось повозиться: большинство этих клоунов даже представить себе не могли женщину-следователя, что уж говорить о подчинении ее приказам. То, что они всякий раз, как она давала им указания, начинали коситься в сторону Блэкфинча, ситуацию только усугубляло.

В шкафу в спальне Хэрриота Персис нашла корешок билета, завалявшийся в кармане габардиновой дорожной куртки. На корешке стоял номер 77183 и серийный код 12, а также подпись: «Сохраните эту часть билета». Персис поняла, что это билет на междугородний поезд, но верхняя его часть, к сожалению, отсутствовала. Очевидно, ее забрал контролер. А ведь именно на верхней части обычно проставляют дату и пункты отправления и прибытия. В другом кармане обнаружился рваный листок бумаги, явно выдранный из блокнота. Прямо под надорванным краем было напечатано: «Шестьдесят восьмая святыня, что стоит у водоема с нектаром».

Дальше было небрежно нацарапано имя «Бакши», а ниже – какой-то несуразный набор букв и цифр: УЧК41/85АКРЖ11.

Персис пристально рассмотрела бумажку, но все равно не смогла ничего понять.

Завершив обыск и так и не обнаружив ни орудия убийства, ни пропавших штанов Хэрриота, она отвела Лала в сторону и спросила у него про найденную записку. Но Лалу записка тоже ни о чем не говорила, и ни о каком Бакши он и слыхом не слыхивал.

– Мне понадобится список встреч сэра Джеймса за последние несколько недель. Нужно отследить его передвижения вплоть до дня смерти.

– Хорошо, я предоставлю вам список.

– И еще кое-что. Как вы думаете, почему его убили?

– О чем это вы?

– О мотивах, – пояснила Персис. – Какой мотив мог быть у убийцы?

Лал вздохнул.

– Я задаюсь тем же самым вопросом. Сэр Джеймс был человек общительный, все его любили и уважали. Да, он мог быть резким, если надо, но он также был искусным дипломатом и умел выходить сухим из мутных вод как британской, так и индийской политики. Помню, несколько лет назад мы с ним встречались с Ганди – естественно, задолго до его смерти, за год до того, как британцы окончательно сдались. Сэр Джеймс отвел его в сторону и сказал, что тот победил и что британское правительство утратило всякое рвение к борьбе. «Вас чертовски много, – заявил он. – И каждый из вас доставляет столько же хлопот, сколько залетевшая на пикник оса». Ганди это очень развеселило, – Лал улыбнулся своим воспоминаниям.

– А вас, похоже, не слишком-то расстроила его смерть.

Лал застыл как вкопанный.

Тактичность никогда не была сильной стороной Персис, и тетя Нусси все время отчитывала ее за прямоту. Женщина, твердила она, должна быть скромной, очаровательной, изящной и милой. Все эти качества Персис проявляла крайне редко.

– Он был не просто моим работодателем, инспектор. Сэр Джеймс был мне другом. Впервые мы встретились много лет назад, в Университетском колледже Лондона. Родители отправили меня за границу продолжать учебу. Хэрриот был в этом колледже попечителем. В тот год он прочел лекцию о Дизраэли и подробно проанализировал положение дел в Индии. На тот момент он уже провел в этой стране большую часть десятилетия. Он был одним из немногих англичан, которые верили в автономию Индии и имели достаточно смелости сообщить об этом широкой публике. Это была одна из причин, по которой мы попросили его остаться после Раздела, – он снова вздохнул. – Я повидал немало смертей на войне. Не сказать, что я к ним привык, но какой-никакой иммунитет выработал. Так что я скорблю по Джеймсу как умею.

Последнее, что сделала Персис этой ночью, – доставила тело в морг.

Дождавшись приезда скорой помощи, она проследила, как труп Хэрриота подняли на носилки и накрыли белой простыней. Затем санитары спустились по лестнице и скрылись в ночи – словно пигмеи, несущие хоронить умершего вождя.

Домой она отправилась, когда оставался всего час до рассвета. В голове ее вертелась одна-единственная мысль: почему из всех полицейских участков Лал решил позвонить именно в Малабар-хаус? В конце концов, пускай даже власть имущие никогда этого не признают вслух, их подразделение составляли сплошь неудачники, которых сочли непригодными для более достойного назначения и только поэтому собрали вместе.

Эта мысль продолжила преследовать Персис даже во сне.

3

3 января 1950 года

Не прошло и трех часов, как Персис проснулась и увидела, что рядом лежит Акбар и беззаботно глядит на нее ослепительными зелеными глазами, которые в свое время и покорили ее сердце. Он потянулся мордочкой к ее лицу, явно желая приласкаться, и Персис, поморщившись, подняла руку, чтобы его отогнать.

– Ну уж нет.

Обиженный кот смерил хозяйку холодным взглядом, затем отвернулся и улегся на мягком пуховом матрасе поудобнее.

Персис села, потянулась и, оставив серого обжору дуться, отправилась в ванную.

Угольный нагреватель снова не работал, и от бодрящего холодного душа руки Персис сразу покрылись гусиной кожей. Она быстро натянула униформу цвета хаки, собрала волосы в привычный пучок, сунула под мышку фуражку, проверила состояние револьвера, вернула его на место в кобуру и отправилась в гостиную.

Тетя Нусси вовсю суетилась на кухне.

– Присаживайся, милая, – пропела она. – Все почти готово.

Отец Персис, Сэм Вадиа, даже не потрудился оторваться от шахмат. Он был поглощен игрой со своим постоянным спарринг-партнером, доктором Азизом Шаукатом, известным в своих кругах специалистом по почечным заболеваниям.

Когда вошла Персис, доктор как раз говорил ее отцу:

– Не налегай так на виски. Побереги себя, иначе твоя печень однажды раздуется, как воздушный шар.

– И замечательно, – отозвался Сэм, подхватывая ладью и воинственно передвигая ее по полю. – Значит, там появится больше места для виски.

– Зря стараетесь, дядя Азиз, – сказала Персис, наклоняясь и нежно целуя отца в щеку. – С Новым годом.

– Сколько можно просить не называть меня дядей? Я, между прочим, фланер и бонвиван в самом расцвете сил!

Тетя Нусси поставила на стол дымящиеся тарелки с пряным рыбным кеджери. У Персис сразу потекли слюнки. Она и не помнила, когда ела в последний раз.

– Не стоило так утруждаться, тетя Нусси.

– Что может быть лучшим началом нового года, чем домашний завтрак для единственной племянницы?

– Домашний завтрак у нас каждое утро, – пробурчал Сэм. – Потому что его готовит Кришна. Дома.

Сколько Персис себя помнила, между ее отцом и младшей сестрой ее матери всегда царила молчаливая вражда. И только после смерти матери она узнала подробности.

Тетя Нусси и ее сестра, мать Персис, происходили из парсов и были единственными дочерьми судоходного магната Зубина Пунаваллы, который просто души не чаял в своих девочках. Сэм Вадиа тоже был парсом, но из куда менее зажиточной семьи. Его отец держал книжный магазин и, хотя зарабатывал вполне прилично, не имел никаких особенных богатств или связей. Сам Сэм изучал юриспруденцию, но борьба за независимость уничтожила его карьеру в зародыше. Вместе с тысячами других молодых людей он погрузился с головой в сражения, вдохновленный как примерами Неру и Ганди, так и собственным чувством разочарования.

Персис часто поражалась тому, как быстро британцы сверзились с пьедестала. Веками высшие слои индийского общества пытались сблизиться со своими надзирателями, в надежде таким образом сохранить хотя бы подобие возможности самим распоряжаться своей жизнью. Веками они закрывали глаза на несправедливость, на издевательства и на жестокость по отношению к людям из основания пирамиды. Но стоило перейти от молчаливого протеста к активным революционным действиям – и обретение свободы стало вопросом времени. Сэм Вадиа был всего лишь одним из миллионов образованных индийцев, у которых спала с глаз пелена. Когда-то он восхищался британцами и считал их воплощением всего, к чему нужно стремиться, и только позже осознал, что это чувство происходило из отвращения к самому себе, которое, в свою очередь, породили триста лет колониального правления.

– Дай-ка взглянуть на тебя, – сказала Нусси и, протянув руки, взяла в ладони лицо племянницы, чего Персис терпеть не могла еще с детства. – Красавица, совсем как мама, – вздохнула тетя.

Она была не так уж далека от истины. Персис видела фотографии матери и знала, что унаследовала ее трагическую красоту, в свое время покорившую сердце Сэма: черные, как смоль, волосы, темно-карие глаза, пухлые губы и орлиный нос. Жить с такой хрупкой внешностью было непросто, что особенно явственно проявилось в полицейском колледже. Полжизни, не меньше, Персис потратила на то, чтобы отбиваться от непрошеных ухажеров. Романтические чувства вовсе не были ей чужды – просто не стояли для нее во главе угла. Отец растил ее не для того, чтобы она выскочила за первого встречного красавца с широким подбородком. Напротив, он поощрял в ней целеустремленность и свободу духа и мысли, и за одно это Персис была готова горячо любить его до самой смерти.

Которая, если отец в дальнейшем будет так же невоздержан в употреблении спиртного, не заставит себя долго ждать.

Персис взяла его стакан, подошла к раковине и вылила все туда.

– Ты что, с ума сошла?! – взревел отец. – Ты хоть представляешь, сколько это стоило?!

– Папа, ты серьезно? Виски на завтрак?

Принятый в прошлом году сухой закон ее отца не останавливал: любой человек запросто мог достать медицинскую справку, разрешающую покупку спиртного по состоянию здоровья. О чем говорить, если даже легальные бары и клубы, чтобы удержаться на плаву, были вынуждены прибегать к услугам бутлегеров.

– Бедняжка просто о тебе заботится, – вставил Азиз.

Сэм бросил на друга неприязненный взгляд.

– Скажи, во сколько ты сегодня встал?

– Я? Как обычно, ни свет ни заря.

– Да что ты? А может, это похмелье пробудилось прежде тебя?

– Можно подумать, это я сейчас похож на депрессивного немецкого клоуна!

Пока они свирепо ели друг друга глазами, тетя Нусси спросила Персис, как прошел вчерашний вечер.

– Ты такой замечательный праздник пропустила. Я хочу сказать: кто же работает в канун Нового года, милая?

– Любой, у кого есть хоть капля чувства долга, – пробурчал Сэм.

– Какой прок от этого старой деве?

Мамина младшая сестра была еще одной причиной, по которой Персис согласилась на ночное дежурство в канун Нового года. Только так она могла избежать званого вечера в доме тети, которая бы обязательно в очередной раз попыталась каким-нибудь хитрым способом свести Персис со своим пустоголовым сынком. Проблема была даже не в том, что Дарий Хамбатта приходился Персис двоюродным братом. Парсы долгое время вполне приветствовали браки между кузенами, чем, по ее мнению, в конце концов и поставили себя на грань вырождения. Гораздо больше ее отталкивал сам вид пускающего слюни Дария в начищенных ботинках и плохо сидящем костюме-тройке; вдобавок так он походил на какое-то животное, собирающееся через маленькое отверстие отложить большое яйцо. Уже одного этого было достаточно, чтобы их брак не состоялся.

Иногда Персис задумывалась, не пошла ли она в полицию просто из-за желания что-то доказать окружающим. Предполагалось, что после окончания школы она полностью посвятит себя замужеству и продолжению рода. Но однажды ночью в ней зародились и завихрились, как дым, собственные желания.

Персис выбрала службу в полиции, потому что это соответствовало ее собственному представлению о морали и нравственности, ее желанию уравнять чаши весов в стране, где богатым и влиятельным людям могло сойти с рук даже убийство. В каком-то смысле она также пыталась сравняться с матерью. Саназ Вадиа все признавали женщиной с твердыми принципами. И, хотя Персис едва ее знала, она постоянно ощущала рядом ее присутствие.

За завтраком Персис принялась делиться планами насчет предстоящего расследования. Она рассудила, что скрывать его нет смысла: все равно новость об убийстве скоро попадет в газеты, и тогда поднимется такой шум и гам, что сможет и мертвых разбудить. И все только потому, что сэр Джеймс – англичанин. Будь на его месте целый миллион индийцев, их убийства все равно никто бы не заметил.

Чем не ирония судьбы?

Де-юре британцы, может, и покинули Индию в начале нового десятилетия, но де-факто многие из них остались в стране. Если точнее, больше шестидесяти тысяч человек (судя по последним подсчетам). Одни просто доживали свой век на обломках империи, другим нужно было либо вести бизнес, либо сворачивать его, третьим – таким, как Арчи Блэкфинч, – было велено помочь Индии подняться с колен. Ведь одно дело – встать во главе такой большой и неповоротливой страны, как новая республика, и совсем другое – по-настоящему заняться монументальной задачей ее управления.

Сэм помрачнел, отложил вилку и отодвинул от себя блюдо.

– Англичанин, – произнес он сухо и скривился, так что его седеющие усы тоже сморщились. Свет, лившийся в окно, отражался от его лысины. – Ты собираешься опорочить имя своей матери, расследуя убийство британца?

– Маму убил не британец, – возразила Персис. – Ей не нужно было ходить на тот митинг.

Как только эти слова сорвались с ее губ, она пожалела, что не может взять их обратно.

Сэм напрягся, по его телу пробежала легкая дрожь. Не говоря ни слова, он развернулся и удалился в направлении своей комнаты. В резко наступившей тишине было отчетливо слышно, как скрипит правое колесо его инвалидного кресла.

– Тебе не следовало так говорить, Персис, – подала голос тетя Нусси, как только дверь за Сэмом закрылась.

Персис воздержалась от замечания, что тетя сама не раз говорила ровно то же самое. И что на нее нашло, что она так расстроила отца? Возможно, причина была в том, что она полночи провела, беспокоясь, как он воспримет ее участие в этом деле. Сэм многое мог простить англичанам, но только не гибель жены.

Входная дверь открылась, и в комнату ворвался Кришна – водитель и слуга ее отца.

Этот пузатый шестидесятилетний уроженец юга Индии с темной, как оникс, кожей, служил семейству Вадиа большую часть последних двадцати лет. Для самой Персис он был кем-то вроде няньки. Его жена и шестеро детей проживали в деревне в кераланской глуши, куда он каждый месяц исправно посылал деньги. Кришна был самым неумелым водителем из всех, кого знала Персис, но Сэм даже не думал от него избавляться. Слишком многое связывало этих двоих – солдата и генерала.

Кришна повернулся к Персис и прохрипел:

– Там внизу какой-то человек хочет вас видеть, мадам.

Персис спустилась по лестнице в магазин, войдя туда с черного хода.

Внутри царил безошибочно узнаваемый мускусный аромат старых и новых книг, который всегда завораживал ее. Книги стояли на прогнувшихся полках, лежали грудами на столах или были собраны в башни высотой футов в восемь – так что получался на редкость запутанный лабиринт, в который осмеливались ступать только самые заядлые библиофилы. Вот уже много лет Персис пыталась навести здесь хотя бы подобие порядка – и все без толку. Отец наблюдал за ее попытками с неизменным высокомерием: он прекрасно понимал, что человеку в здравом уме нечего и надеяться совладать с царящей в магазине неразберихой.

– Но как же здесь хоть что-нибудь отыскать? – причитала Персис.

В ответ Сэм ухмылялся и постукивал себя по лбу.

– Все находится здесь, дочь моя.

«Книжный магазин Вадиа» располагался на углу Нариман-Пойнт, в южной оконечности Бомбея, между винной и текстильной лавками. Когда Августовское движение – оно же движение «Вон из Индии!» – только начало набирать силу, отец Сэма Дастур Вадиа открыто поддерживал британцев, но его магазин был так хорошо известен, что это мало отразилось на продажах. И только когда повстанцы перешли от слов к делу, отец и сын оказались перед выбором: либо продолжать поддерживать деспотов и оккупантов, чьи все более отчаянные попытки сохранить статус-кво приводили к ужасающим вспышкам насилия, либо встать на сторону соотечественников.

Пришло время взглянуть правде в глаза.

Так семья Вадиа связала свою судьбу с революционерами. Дастур стал подпольно печатать и распространять пропагандистскую литературу, устраивать встречи с агитаторами – словом, всячески наверстывать упущенное. А магазин в результате держался на плаву на протяжении всей войны.

О дедушке Персис мало что помнила, бабушку не помнила совсем. И Сэм, и его отец рано потеряли жен – это была их единственная общая черта. Сам Дастур скончался одной непогожей ночью от сердечного приступа, вскоре после того, как Персис исполнилось одиннадцать. Его нашли утром на потрепанном диване в дальней части магазина, с томиком «Цветов зла» Бодлера в руках. В последние годы бава – глава семьи – часто проводил ночи в магазине, чтобы ненадолго забыть о своих проблемах со здоровьем и об окружающих его несчастьях.

Эту же привычку разделяла и Персис.

Девочкой она воображала, будто книги переговариваются друг с другом в темноте. Шорох бумаги дарил ей утешение в ее невзгодах. Приходя сюда, как в убежище, она водружала на нос старомодные очки для чтения, устраивалась между полками и принималась жадно впитывать знания. Магазин в самом прямом смысле сформировал и взрастил ее. Если она и решила служить в полиции, то только потому, что пропустила через себя истории реальных героинь: авиаторши Амелии Эрхарт, швейцарской исследовательницы Изабель Эберхардт, которая уехала в Алжир и, чтобы влиться в местное общество, переоделась мужчиной; а еще британской суфражистки Эммелин Панкхерст. Разумеется, в числе героинь были и индианки: например, Рани из Джханси, восставшая против британцев, или Келади Ченнамма – «Перечная королева» из Карнатаки, отразившая набег армии моголов под предводительством Аурангзеба. Эти женщины вдохновляли ее и были ее спутницами на протяжении всего ее отрочества.

Настоящих друзей у Персис было мало. Из-за колючего характера и неуступчивости она быстро обзавелась репутацией смутьянки. Девочки в английской школе презирали ее и часто делали гадости. Однажды они набросились на нее и стали безжалостно дразнить, пока она не осыпала их оскорблениями в ответ. Тогда они прижали ее к земле и отрезали ей косы. Когда Персис на другой день пришла в школу, в ее ушах звенел боевой клич отца. Она подстерегла главную заводилу и избила ее до синяков. И так продолжалось до тех пор, пока обидчицы не усвоили, что от Персис нужно держаться подальше. А сама Персис в свою очередь стала привыкать к одиночеству. Индивидуализм, как и все в этом мире, требовал жертв.

И эти жертвы она готова была принести.

В передней части магазина она обнаружила аккуратно одетого индийца и сразу узнала его: это был слуга, который открывал ей двери в доме Хэрриота.

– Мадам, – он протянул ей конверт. – Это вам от сахиба Лала.

Персис взяла конверт и вскрыла его.

Почерк был безукоризненный – под стать Лалу; буквы вились по кремовой бумаге причудливыми спиралями.

Дорогая инспектор Вадиа,

Позвольте поблагодарить вас за безупречно проделанную работу. Признаться, я впечатлен. Надеюсь, вы продолжите руководить расследованием смерти сэра Джеймса. То же самое я сказал сегодня утром комиссару. В ответ на ваш запрос предлагаю вам ознакомиться с кратким перечнем недавних встреч сэра Джеймса. Не стесняйтесь, располагайте мной, как вам угодно.

С уважением,

Мадан Лал

«Никаких официальностей», – заметила она. Возможно, он вовсе не такой сухарь, как она думала.

Она окинула взглядом приложенный список. Педантичный Лал перечислил в нем встречи Хэрриота за последние три месяца, выбрав те, которые, по его мнению, заслуживали внимания. Несколько раз Хэрриот выезжал за пределы города, но о пунктах назначения в письме ничего не говорилось.

Особенно выделялись две недавние встречи.

Утром в день своей смерти Хэрриот встретился в Бомбейском джимхане, спортивном клубе, с человеком по имени Роберт Кэмпбелл. Других встреч в этот день не было. А двумя днями ранее, 29 декабря, он виделся с неким Ади Шанкаром. Эта запись сразу привлекла внимание Персис, поскольку она вспомнила, что Хэрриот хранил в столе газетную вырезку об Ади Шанкаре и об открытии его ночного клуба. И Шанкар, и Кэмпбелл оказались в числе гостей, которых Персис не успела вчера допросить.

Внизу была приписка:

P. S. Я организовал вам встречу с К. П. Тилаком, заместителем министра внутренних дел. Сейчас он находится в городе и отмечает Новый год. Тилак сможет сообщить вам подробности о работе сэра Джеймса в Индии. Пожалуйста, явитесь в 13:00 в Южный дом, район Малабар-хилл. Учтите: Тилак принадлежит к тому редкому типу политиков, которые уважают пунктуальность.

Персис посмотрела на часы. Почти девять. Времени у нее более чем достаточно, чтобы добраться до офиса, отчитаться и отправиться в Малабар-хилл.

День обещал быть долгим.

4

Полицейский участок находился недалеко от книжного магазина. Персис села в джип и влилась в утренний поток машин. Город готовился встретить новый день, и на улицах повсюду царила суета. Велорикши лавировали между двухэтажными автобусами и грохочущими трамваями, а орды торговцев с тележками с упорством самоубийц рвались потягаться с автомобилями, которых после Раздела в Индии хватало с избытком.

После войны, по мнению Персис, людей в Бомбее как будто стало меньше. Но после наступления независимости в город хлынули толпы мигрантов, чем спровоцировали в нем конфликт идентичности. Но, даже будучи самым многонациональным городом в стране, Бомбей все еще не утратил собственного лица, которым дорожил больше всего. Это был город джаза и возможностей. Город ночных клубов и гедонистического империализма эпохи Раджа. Тысячи иностранцев продолжали вести здесь привычный образ жизни, пусть даже от этой жизни остались лишь обломки. За последние годы Бомбей успел познать общественные волнения, протесты и сильный толчок к социализму по Неру. Те, кто сумел приспособиться к новым порядкам, сейчас процветали. По большей части это были оппортунисты, хотя попадались среди них и искренне сочувствующие. Заявить о себе в новом мире стремились и американцы, и европейцы, а порой даже британцы. Португальские корни здесь мешались с британской архитектурой и местным колоритом. Родной город менялся, и Персис пока не понимала, по вкусу ли ей эти изменения.

Она припарковалась у главной дороги и направилась по оживленной улице в сторону Малабар-хауса, который за последние месяцы стал ей домом.

Это было четырехэтажное здание в стиле эдвардианского неоклассицизма. Построил его гениальный шотландец Джордж Виттет – по совместительству создатель монумента «Врата Индии». Передний фасад был сделан из красных маладских камней, среди которых виднелись створчатые окна и ряд горизонтальных углублений. Некоторые окна были увенчаны балконами с балюстрадами, а над улицей тут и там уродливо свисали кондиционеры. На крыше сидели в ряд несколько горгулий и смотрели вниз. Из их каменных ртов лилась вода, и от этого кладка внизу приобрела неприятный желтый цвет. На нижнем этаже у парадного входа, украшенного надписью «Малабар-хаус», стоял швейцар в униформе.

Здесь располагалось единственное отделение полиции в районе Малабар-хилл – богатом анклаве с видом на залив Бэк-Бей. Пару десятилетий назад, когда снесли старый Бомбейский форт, этот район стал домом для многих британцев. Сейчас он был акрополем богатства и власти, и жители его были достаточно надежно защищены от попадания в водоворот истории.

Персис прошла через парадный вход, и швейцар изящно ей поклонился.

Вестибюль здания состоял сплошь из белого мрамора, тераццо, покрытого лаком дерева и бесконечно вращающихся вентиляторов на потолке.

Три собаки подняли головы и снова улеглись в тени. Собаки были бродячими, но однажды забрели сюда, сразу почувствовали себя как дома и вскоре сделались неофициальными талисманами Малабар-хауса.

Прошло уже полгода, а Персис все не переставала удивляться, как хорошо они вписались в обстановку. Прямо-таки оказались на своем месте, словно спица в движущемся колесе или прокладка в работающем двигателе. Малабар-хаус располагался на относительно спокойной Джон-Адамс-стрит, принадлежал одному из крупнейших в стране торговых домов и по совместительству служил ему штаб-квартирой. Только благодаря щедрости патрона этой корпорации полиция получила в аренду подвал здания и смогла разместить там офис нового отдела уголовного розыска, который создали для ведения некоторых наиболее деликатных дел. Поступали такие дела из трижды клятого главного управления уголовного розыска, у которого было слишком много работы и слишком мало ресурсов.

По крайней мере, так гласила официальная версия.

Разумеется, все прекрасно понимали, что на самом деле никто просто не знал, куда еще их поместить, и только поэтому их отправили сюда. По сути, этот отдел представлял, говоря словами одного из газетчиков, «сборище неудачников». Никому не нужные и не угодные люди. Но если этот ярлык и беспокоил Персис, то она старалась этого не показывать. Она всегда знала, что жизнь первой женщины-следователя станет для нее испытанием предубежденностью.

Она вспомнила свое первое собеседование в Форте. Изумленный клерк сначала рассмеялся, а потом, когда понял, что она не шутит, повел Персис в маленький кабинет. Там она прождала несколько часов, пока не явился старший офицер. Внимательно выслушав Персис, он закурил трубку и сказал:

– Вы не первая женщина, которая сюда приходит. Большинство из них исчезает, как только понимают, с чем столкнулись. Почему вы думаете, что годитесь на эту роль?

Персис описала свои достоинства, свое прекрасное образование, свои превосходные физические данные, свое стремление добиваться справедливости. В ответ он доброжелательно улыбнулся.

– Персис, я не сомневаюсь в вашем энтузиазме. Но дело в том, что в индийской полиции никогда не служили женщины. Каково вам, по-вашему, будет в такой обстановке?

Персис вызывающе выпятила подбородок.

– Спросите уж сразу: каково будет со мной индийской полиции?

Он пристально посмотрел на нее – и разразился диким хохотом.

Через три месяца Персис сдала вступительные экзамены в индийскую полицию, заняв первое место по стране. С заданиями на физическую подготовку она тоже справилась на отлично: в свое время она несколько лет занималась в кружке боевых искусств, которым руководил друг ее отца, и не ленилась каждое утро проплывать по сотне кругов в бассейне клуба «Брич Кэнди» недалеко от дома.

Два года тренировок оказались для Персис не таким тяжелым испытанием, каким могли стать для кого-нибудь другого. Она успела неплохо подготовиться, годами вырабатывая в себе уверенность и упрямство, граничащее с одержимостью. Что до открытой враждебности со стороны окружающих, то ее Персис старалась просто не замечать.

Она спустилась по мраморной лестнице в подвал, вошла в офис отделения полиции и резко остановилась, увидев, что ее коллеги уже сидят за своими столами. Тогда она посмотрела на часы.

Не может быть.

– Что вы все тут делаете?

Было как-то непривычно, что они все ее опередили, да еще и бодрствуют в столь ранний час.

– Возможно, вы нам объясните, мэм, – приподнялся младший инспектор Карим Хак. Прямо перед ним стояла тарелка с жареными пирожками-самосами. Хак ел их на завтрак каждый день и поэтому с трудом влезал в униформу. – Нас вызвал суперинтендант. Сказал, что хочет вас видеть – и немедленно.

Персис протиснулась между столами и постучала в дверь в самом конце комнаты.

– Войдите!

Персис вошла и закрыла за собой дверь.

Рошан Сет, суперинтендант полиции, оторвал взгляд от лежащей перед ним раскрытой папки и уставился на Персис остекленевшими глазами.

– Доброе утро, сэр, – сказала она и, спохватившись, добавила: – С Новым годом.

– Бога ради, не так громко, – поморщился Сет.

Он выпрямился, взял стакан с водой, бросил в него таблетку – получившаяся смесь сразу зашипела – и с отвращением осушил.

Персис не ответила. Видеть начальство в дурном настроении ей было не впервой. Поэтому она осталась стоять прямо, словно палку проглотила, молча излучая неодобрение.

Рошан Сет был для нее загадкой. Но за то время, что она служила под его началом, она научилась ценить его лучшие качества. Не так давно Сет блистал на службе в полиции Бриханмумбая[3] и уверенно шел к успеху. Затем пришла независимость. Сет, офицер с палкой-латхой и слезоточивым газом, придерживался британской линии, поскольку ставил служебный долг превыше долга перед отечеством – и, как следствие, он сразу впал в немилость. Его не стали клеймить как коллаборациониста, но тем не менее бюрократы, пришедшие на смену британцам, признали его заслуживающим порицания. Так началось падение, которое завершилось переводом в Малабар-хаус. Когда-то Сет командовал лучшими из лучших, а в итоге остался с теми, с кем больше никто не хотел работать. Скоро он пал жертвой пьянства.

– Итак, – начал он наконец, – похоже, из-за тебя мы крупно влипли.

Персис напряглась.

– Боюсь, я не совсем вас понимаю.

– Я о сэре Джеймсе Хэрриоте. Сегодня утром мне домой позвонил зампомощника комиссара Амит Шукла и похвалил меня за проявленную инициативу и за начало расследования убийства сэра Джеймса. Еще он спросил, когда ему ожидать завершения дела. Ситуация вышла щекотливая, и он всячески старался мне на это указать. Политическая бомба. Его смех стоял у меня в ушах, даже когда я уже положил трубку.

– Я не понимаю.

– А я и не жду, что понимаешь, – пальцы его правой руки забарабанили по столу. – Персис, это не просто еще одно убийство. Подобные случаи сразу привлекают внимание прессы. Попадают на первую полосу. И одно неверное движение может положить конец какой-никакой карьере каждого из нас.

– Сэр, я уверена, мы раскроем это дело.

– Неужели? – Сет бросил на нее суровый взгляд. – Знаешь, почему нам позвонили? Сейчас объясню. Что бы там Джеймс Хэрриот ни делал для правительства, это были задания определенной секретности. Сегодня утром я позвонил тем друзьям, которые у меня еще остались, и, похоже, никто не в курсе, чем же именно он занимался. Понимаешь, что это значит?

– Нет.

– Это значит, что он был замешан в чем-то сомнительном, о чем мало кто знает, а если знает, то не хочет говорить. Между прочим, твой приятель Лал мог позвонить кому угодно – в том числе и самому комиссару. Тогда в его распоряжении была бы целая группа захвата из подразделения Патнагара.

Рави Патнагар, глава уголовного розыска штата, когда-то был другом Сета, а ныне числился у него в злейших врагах.

– Однако вместо этого он позвонил нам. Тебя это не настораживает?

– А что я должна была сделать, сэр? Сказать, что места в очереди больше нет, и отправить его куда-нибудь по другому адресу?

Сет поджал губы.

– Помнишь день, когда застрелили Ганди? Со мной тогда был коллега-мусульманин, и, услышав эту новость, он чуть не рухнул мне на руки. Потому что он, конечно же, как и все мы, считал, что убийца наверняка из мусульман. Представляешь, какая могла начаться паника? Мы все вздохнули с облегчением, когда пошли слухи, что убийца на самом деле индус. Но затем забеспокоились индусы: вдруг это кто-то из их касты, их племени, их общины? Увы, но в нашей стране миллион фракций, и все они с готовностью обвинят друг друга в чем угодно, – тут он тяжело вздохнул. – Пойми, Персис, времена сейчас неспокойные. Любая неопределенность сразу вызывает у людей ужас. Никто не хочет становиться козлом отпущения. А ты нас сейчас именно этими козлами и делаешь.

– Я только хочу, чтобы мне позволили делать то, чему меня учили.

– Ты женщина с амбициями. Но от чрезмерных амбиций, как известно, погибали целые народы.

– Выходит, если мужчина честолюбив – то он добродетелен, а если женщина – то она порочна? – сверкнула глазами Персис.

Взгляд Сета смягчился.

– Этого я не сказал. У меня у самого три дочери. Индия меняется, Персис, но она пока еще не готова выслушивать, что хорошо, а что плохо. По крайней мере, выслушивать от женщины.

На это Персис не решилась ответить.

Молчание затянулось. Наконец Сет поднялся на ноги.

– Позови остальных. Пускай тоже узнают, во что ввязались.

Один за другим в кабинет вошли все члены команды. Коллега Персис, инспектор Хемант Оберой, три младших инспектора: Джордж Фернандес, Прадип Бирла и Карим Хак, и наконец два констебля Суреш Субраманиум и Рабиндранат Рэй. Они вошли молча, однако Персис ощутила их любопытство и трепет.

Она ждала, что говорить будет Сет, но вместо этого он отошел в сторону.

– Вам слово, инспектор.

Персис глубоко вдохнула и быстро изложила суть дела.

Когда она закончила, все как один повернулись и посмотрели на Сета. В душе Персис вспыхнул огонь раздражения.

– Дело политическое, – заметил Фернандес и нахмурился. – Почему его дали нам?

– Рассуждать – не наше дело, – сухо ответил Сет.

– Помяните мое слово, – мрачно пробормотал Бирла, – ничего хорошего нас не ждет.

Хак, как обычно, перешел сразу к сути:

– А зачем с него сняли штаны?

Но дальше эту тему развивать не стали. Оберой, который до сих пор не произнес ни слова, повернулся к Сету.

– Почему она возглавляет расследование?

Персис сощурилась.

Высокий, похожий на телезвезду Хемант Оберой воплощал в себе все недостатки сильного пола, все худшие аспекты мужского высокомерия, невежества и привилегированности. По некоторым слухам, он происходил из браминов и был отпрыском какого-то бывшего аристократа. Вел он себя, во всяком случае, соответственно – ни дать ни взять и вправду какой-нибудь свергнутый британский дворянин, который ждет, когда закончится его заточение и он вернется на законный трон. В Малабар-хаус он попал случайно: неосторожно завел интрижку с сестрой высокопоставленного чиновника, и эта интрижка плохо для него закончилась. Карьера, предрасположенная к росту – в конце концов, кумовство на то и кумовство, чтобы помогать отпрыскам богатых и влиятельных особ, – была грубейшим образом поломана, и Оберою только и оставалось, что кипеть от негодования.

– Трубку взяла она, – сказал Сет. – Это ее дело.

– Она, если что, стоит прямо здесь, – процедила Персис. – Так что можешь все сказать ей лично.

Оберой повернулся к ней.

– Ты недостойна вести это дело.

– А ты, значит, достоин?

– Я на службе дольше тебя.

– От лишнего дня в поле корова умнее не станет.

Хак хихикнул. Лицо Обероя перекосилось от ярости, зато губы Сета растянулись в улыбке.

– А что насчет других наших дел? – озабоченно спросил Фернандес.

Сет удивленно поднял бровь.

– Каких еще дел?

Собравшиеся принялись смущенно переминаться с ноги на ногу. Из всех полицейских участков в городе в Малабар-хаус поступало меньше всего вызовов. А те дела, которые им все-таки давали, вряд ли могли заинтересовать газетчиков.

Персис знала, что Джордж Фернандес был хорошим полицейским. В Малабар-хаусе он оказался всего лишь из-за трагической оплошности, которая могла случиться с каждым.

Джордж Фернандес выстрелил не в того.

Во время рейда на логово контрабандистов началась погоня. Фернандес преследовал преступника по закоулкам Колабы и, наконец, загнав его в угол, застрелил. И только потом обнаружилось, что на самом деле он застрелил ни в чем не повинного прохожего, который увидел, что Фернандес мчится на него с револьвером наперевес, и попытался скрыться. В суматохе Фернандес потерял из виду человека, за которым гнался, и стал преследовать гражданского. К тому же этот гражданский и контрабандист были в одинаковых красных рубашках. Словом, произошло одно из тех роковых совпадений, которые не прописаны в законах.

– Какой мотив мог быть у убийцы Хэрриота? – подал голос Прадип Бирла.

Этот тихий, глубоко религиозный индус был для Персис, пожалуй, самым непостижимым из всех ее коллег. Каждое утро он начинал с молитвы возле импровизированного храма, который соорудил в задней части их подвала. Стоило Бирле почтительно сложить руки перед идолами, втиснутыми в его диораму, как по офису сразу распространялся аромат сандалового дерева и благовоний. Карима Хака все это – и дым, и голос Бирлы, произносящий молитвы, – неизменно приводило в бешенство. В некотором смысле эти двое олицетворяли собой ту неприязнь, которая все никак не утихала в новой республике. Де-юре индусы и мусульмане в Индии были равны по статусу, но де-факто озлобленность, вызванная Разделом, все еще отзывалась эхом в сердцах миллионов жителей страны.

Своим замечанием Бирла, казалось, снял всеобщее напряжение, и команда мало-помалу принялась решать поставленную задачу.

– У него были враги? – спросил Фернандес.

– Ни о чем таком мне никто не рассказывал, – отозвалась Персис.

– На самом деле все очень просто, – заявил Оберой, смерив ее надменным взглядом. Персис впилась ногтями себе в ладони. – Сэр Джеймс – англичанин. В стране еще хватает смутьянов, которые уверены, что всех англичан следовало отсюда вытурить еще в сорок седьмом. В человека вроде Хэрриота многие из них вонзили бы нож и глазом не моргнув. И разве можно их в этом винить?

– Твоя семейка при них не бедствовала, – пробормотал Хак.

– Ты на что это намекаешь? – вскинулся Оберой.

Они уставились друг на друга, но Хак не стал больше ничего говорить. Особой любви эти двое друг к другу не питали. Впрочем, Обероя вообще мало кто из сослуживцев любил.

Персис задумалась, не оказался ли он здесь прав. Мог ли кто-то, кто затаил злобу на британцев, выбрать Хэрриота в качестве мишени?

Изложив ситуацию, Персис выдала коллегам задание посетить тех, кто присутствовал на балу сэра Джеймса, но ушел до того, как она успела их допросить. Каждый получил список имен и адресов, а также вопросы, которые нужно было задать. Персис особо подчеркнула, что необходимо быть настойчивыми.

– Все они богатые и влиятельные люди. Не позволяйте им от вас отмахиваться.

По правде говоря, ей претила сама мысль доверять кому-то еще эту часть расследования. Но имен в списке было слишком много, и ей просто не хватило бы времени бегать по городу за каждым. Кто мог поручиться, что все они задержатся в Бомбее надолго? У многих друзей Хэрриота были дела и дома по всей стране. Такие, как они, летом отдыхают в Шимле, покупки делают в Париже, а остальной люд в это время помирает от голода у них под дверью.

Оберой, как и ожидала Персис, особого энтузиазма не проявил.

– Если ты думаешь, что я соглашусь носиться по городу, словно я твой мальчик на побегушках, то ты глубоко заблуждаешься.

Персис ответила ему ледяным взглядом. Просить Сета вмешаться было бессмысленно. Оберой подчинялся только себе самому, и вероятность того, что он согласится работать под ее руководством, была ничтожно мала.

Она вернулась к своему столу. Было почти десять. До встречи с замминистра внутренних дел оставалось еще три часа. Она очистила свой разум и сосредоточилась на делах предстоящего дня.

Встреча с Тилаком, как она надеялась, должна была пролить свет на работу Хэрриота и таким образом предоставить ей больше сведений о его личности. После этого Персис надеялась поговорить с Робертом Кэмпбеллом, человеком, с которым Хэрриот встречался утром в день своей смерти.

Вскрытие должно было состояться в Медицинском колледже Гранта в двенадцать часов следующего дня. Тут Персис с раздражением осознала, что ей придется сообщить об этом приятелю Лала – Арчи Блэкфинчу. Он казался достаточно компетентным, но Персис возмущало, что его ей фактически навязали. Трудновато будет руководить командой и не отвлекаться при этом на недотепу-англичанина, склонного констатировать очевидное.

Персис достала свой блокнот, пролистала его и перебрала в памяти информацию, которую ей удалось собрать к настоящему моменту.

Джеймса Хэрриота убили в его собственном доме. В обществе его любили, он был богат и влиятелен и вполне неплохо себя чувствовал. Составить картину его жизни будет нетрудно. Но как быть с обстоятельствами его смерти?

Персис не давали покоя мелкие детали: корешок билета, листок бумаги и бессмысленная мешанина букв и цифр на нем.

Она достала записку из пакета для улик, лежавшего на ее столе. «Бакши» – достаточно распространенное имя. А под ним – код «УЧК41/85АКРЖ11». Кто такой Бакши? И что значат эти цифры и буквы?

Ей в голову так ничего и не пришло, и тогда она сосредоточилась на надписи в верхнем углу бумажки. «Шестьдесят восьмая святыня, что стоит у водоема с нектаром».

Этот листок явно вырвали из блокнота.

Тут Персис поняла, что у нее почти получается разобрать несколько букв, напечатанных вдоль неровно порванного края. Три буквы «О», одна «З» и еще «Р» ближе к концу. Всего слов, кажется, было три. Персис подумала, что это может быть штамп – следовательно, строка про водоем с нектаром и шестьдесят восьмую святыню каким-то образом связана с организацией или учреждением, из которого взяли бумажку. Либо девиз, либо название. Если удастся его расшифровать, то, возможно, получится отследить передвижения Хэрриота и так выяснить, что означают символы «УЧК41/85АКРЖ11».

Персис выписала буквы, которые, как ей казалось, она сумела разобрать, а между ними – черточки там, где, по ее подозрению, были пропуски.

О_ _ _ _ З_ _ О _ О _ _Р_ _

Некоторое время она билась над этой загадкой, но безуспешно. Может быть, это все вообще не имело никакого отношения к убийству Хэрриота.

На мгновение Персис задумалась об открытом сейфе и о пропавших штанах.

То, что вороватый убийца мог опустошить сейф, было еще объяснимо. Но зачем было забирать штаны? И как ему удалось их вынести из Лабурнум-хауса? То же самое касалось и орудия убийства. И нож, и штаны словно растворились в воздухе.

Мысли Персис топтались на месте.

5

Когда она вышла из офиса, движение на улице уже стало более оживленным. Дорога была забита машинами, повозками-тонгами и изрыгающими дым грузовиками, а на обочинах теснились разносчики, пешеходы, тачки и книжные ларьки.

Стадо коз перекрыло кольцевую у фонтана Веллингтон. Потом к неразберихе примкнула толпа протестующих фабричных рабочих, которые размахивали кулаками и выкрикивали разные направленные против Конгресса лозунги. С момента обретения независимости волнения среди рабочих распространились, как лесной пожар. Социалистические идеалы Неру влились в общество, в котором тысячелетиями царили глубокие разногласия и правили короли с завоевателями. Только на прошлой неделе Персис прочла заметку о волнениях в Дели и о том, что в столице разочарованные сталелитейщики устраивают марши. Четверо рабочих облили себя керосином и подожгли прямо перед зданием парламента. Самосожжение в стране превратилось в ужасающее средство протеста.

Она с удовольствием прогулялась по Мадам-Кама-роуд, а затем по Марин-драйв – широкой улице длиной в три мили, вдоль которой выстроились башни в стиле ар-деко: «Океана», «Шалимар» и «Шато-Марин». Все это были дома корпоративных магнатов, кинозвезд и богатых индусских семей, недавно приехавших из Пакистана и принявших бразды правления у европейских эмигрантов, которые после войны возвратились домой.

Когда Персис была маленькой, они с отцом приходили сюда по воскресеньям. В этот день на неровной полосе набережной собиралось множество людей – смотреть фильмы, которые транслировали на гигантский экран. Она с нежностью вспоминала то время и лицо матери, казавшееся ей призраком в дуновении морского бриза.

Припарковавшись на Александр-Грэхем-Белл-роуд, Персис пешком направилась в сторону Южного дома.

Это здание, также известное как Дом Джинны, было построено Мохаммедом Али Джинной, отцом-основателем Пакистана. Джинна, по образованию юрист, был ведущей фигурой в Индийском национальном конгрессе Ганди еще до начала их кампании гражданского неповиновения. Идеалистические основы сатьяграхи – буквально «упорства в истине» – Джинне не нравились, и он называл их не иначе как «политической анархией». К концу тридцатых он утвердился во мнении, что индийские мусульмане должны жить в своей отдельной стране, и в 1940 году его Всеиндийская мусульманская лига приняла Лахорскую резолюцию, требующую разделения народа. Через шесть лет, в августе 1946 года, он объявил день «перехода к действиям» и призвал ко всеобщей забастовке в поддержку его мусульманской родины. За этим последовали три дня беспорядков. К тому времени, как резня прекратилась, в одной только Калькутте погибло пять тысяч человек. Перспектива продолжения столь масштабного межконфессионального насилия вывела из оцепенения даже британцев, и после этого Раздел стал неизбежным.

У арочных ворот Персис встретил человек в темном костюме, назвавшийся Прасадом. Он тепло поприветствовал ее и повел в особняк. Персис прошла за ним мимо клумб с петуниями и манговыми деревьями, а затем через сад, где прогуливался когда-то Маунтбеттен, планируя распад империи.

Заместитель министра внутренних дел ожидал ее в столовой. Он сидел за длинным полированным столом, сосредоточенно листая какие-то документы. Вокруг него валялись, словно мешки с песком, еще целые кипы таких же бумаг.

Он пригласил Персис сесть рядом с ним, и она повиновалась, попутно вспоминая, что К. П. Тилак был одним из тех, к кому движение за независимость оказалось милосердно. Невысокий, с добрым лицом, одетый в простую белую рубашку-курту и леггинсы, он, казалось, и при новых порядках чувствовал себя на своем месте.

– Спасибо, что пришли, инспектор. Могу я предложить вам чаю? – он указал на фарфоровый чайный сервиз, стоявший возле его локтя. – Прошу вас, не отказывайтесь. Такими лакомствами, как чай, нельзя наслаждаться в одиночку.

Не зная толком, что сказать, Персис послушалась и налила себе чашку ароматного «дарджилинга».

Тилак улыбнулся ей, и в уголках его глаз появились морщинки.

– Я уже давно хотел с вами встретиться, – произнес он, потягивая чай. – Ведь вы первая в стране женщина-полицейский! Вот увидите, однажды о вас напишут в учебниках истории. Такие, как я, канут в небытие, но вы, Персис, будете жить вечно. Такова судьба всех первопроходцев.

Персис не нашлась, что ответить, и спрятала покрасневшее лицо за чашкой. Слухи не врали: Тилак действительно умел очаровывать.

– Но сейчас вы между молотом и наковальней, не в том месте и не в то время.

Он сопроводил эту загадочную фразу минутой молчания и обратил взор на стену, откуда на них взирал сверху вниз портрет Ганди. Рядом висело фото Джинны. Сперва Персис не поняла, что оно там делает, а потом вспомнила, что дом теперь принадлежит британцам. Окажись он в руках индийцев, оттуда тотчас бы убрали все, связанное с Джинной.

– Вы знаете, ведь Джинна и Хэрриот были знакомы и много лет соперничали. Джинна всегда был холоден, как ледяная глыба, и ни к кому не испытывал по-настоящему теплых чувств. Но Хэрриот прекрасно знал ключ к человеческому сердцу. Знаете, что это, Персис?

Персис поставила чашку.

– Нет, сэр.

– Страсть. Разожгите в человеке страсть – и дальше можете управлять им, как хотите. Джинне нравилось апеллировать к человеческому интеллекту. Сказать по правде, большинство людей не видит дальше своего носа. Но скажите им, что речь идет о спасении души, – и ради вас они низвергнут целую империю, – тут он мрачно улыбнулся. – Индия – это сладкий сон, который мы решили смотреть все вместе. Но любой сон улетучивается, как только мы просыпаемся. Возможно, вам странно это слышать от заместителя министра внутренних дел, но правда в том, что гармония в нашей новой республике практически невозможна. Слишком велика брешь между нами, слишком сильны раздробленность и раскол на фракции из-за того, что мы недавно пережили. И все же нам нельзя сдаваться, иначе просто не сможем двигаться вперед.

– Простите, сэр, но какое отношение это имеет к смерти сэра Джеймса?

Тилак снова улыбнулся.

– Я наслышан о вашей нетерпеливости, – он поставил свою чашку на стол, и лицо его сделалось серьезным. – Итак, 26 января Индия официально объявляется республикой. Так что на раскрытие дела у вас, Персис, остается двадцать пять дней. Сейчас объясню почему. Сэр Джеймс занимался одним вопросом, имеющим огромное значение для нашего правительства и нашего народа. Чтобы идти к будущему, надо сперва похоронить настоящее. Это сэр Джеймс и делал для нас.

– Я не понимаю.

– Четыре месяца назад мы попросили сэра Джеймса возглавить тайную комиссию по расследованию беспорядков, произошедших во время Раздела. В его задачу входило изучать сообщения о бесчинствах того неспокойного времени и по возможности выявлять людей, которые могли бы предстать перед судом за преступления против человечности. За изнасилования, убийства, подстрекательства к убийствам. Дело в том, что в новой Индии к власти пришло много людей, чьи руки запачканы кровью. Такие люди – язва в сердце экономического и политического механизма страны.

Персис молча переваривала услышанное. Наконец что-то начало проясняться. Задание, порученное сэру Джеймсу, запросто настроило бы против него всякого, кто пожелал бы скрыть свои преступления.

– Вы хорошо его знали? – спросила она.

– Сэра Джеймса? Да, я его знал достаточно хорошо. Наши пути пересекались во время борьбы. Он всегда открыто заявлял, что поддерживает самоуправление в Индии.

– Значит, он был хорошим человеком? Так вы думаете?

Этот вопрос, кажется, удивил Тилака.

– Я думаю, что сэр Джеймс стремился так или иначе творить добро. Особенно когда ему это было выгодно, – он кивнул на портрет Ганди. – Махатмой он определенно не был.

Махатма, подумала Персис. Махаан аатма. «Великая душа».

– Каким же он был человеком?

– Он был умен, общителен. Ценил все прекрасное, что есть в жизни. Любил Индию не только ради нее самой, но и за то, что она наделила его властью. Что касается политики, то он просто обожал вести переговоры. Как только на него находило, сразу становился похож на собаку, схватившую кость. Это одна из причин, по которой мы избрали его в комиссию по разделу.

– А сколько людей знало о его поручении?

– Не очень много – и все они члены правительства. Считалось, что если это станет общеизвестным, то поднимется большая шумиха, а те, кого мы разыскиваем, или затаятся, или перейдут к активным действиям. Да и свидетели преступлений тогда оказывались в опасности.

– А что же сам сэр Джеймс? Он поклялся хранить тайну?

– В той или иной степени. Конечно, расследование такого масштаба не может остаться незамеченным – в чем, я уверен, вы сами скоро убедитесь.

– Я хотела бы ознакомиться с материалами, которые он собрал в ходе расследования.

– Боюсь, это будет непросто.

Персис нахмурилась.

– Сэр, если вы желаете, чтобы я продолжала расследование, я должна получить доступ ко всей имеющейся информации.

– Вы не понимаете. Сэр Джеймс так и не предоставил нам отчета. Все документы он хранил у себя дома. И судя по тому, что мне рассказали, есть вероятность, что эти документы были уничтожены.

6

Бомбейская джимхана, один из старейших клубов города, пользовалась определенным авторитетом среди бомбейской элиты. Изначально ее создавали, чтобы британские джентльмены могли собираться и наслаждаться спортивными занятиями – от поло и тенниса до стрельбы из лука и не только. Членство в этом клубе стало непременным атрибутом успеха, и сейчас ожидание приглашения туда имело все шансы растянуться на годы. Одно это делало клуб привлекательным для определенного типа бомбейцев. Именно здесь Персис и договорилась встретиться с Робертом Кэмпбеллом – человеком, с которым Хэрриот виделся утром 31 декабря.

Всю дорогу от Южного дома она прокручивала в памяти встречу с Тилаком.

– У сэра Джеймса было много друзей в британском правительстве, – говорил он, провожая ее до ворот. – И они будут требовать ответов. Надеюсь, вы это понимаете?

Персис прекрасно все понимала. Тилак деликатно предупреждал ее, что, если она потерпит неудачу, ей несдобровать.

Она попросила у него копию досье, переданного сэру Джеймсу. Там подробно описывались предполагаемые преступления, которые ему поручили расследовать. Тилак сообщил ей, что копии документов хранятся в Дели и он позаботится, чтобы ей их прислали.

– У меня еще один, последний вопрос, сэр, – Персис замялась. – Почему именно Малабар-хаус? Почему дело не передали в какое-нибудь более крупное подразделение?

– Мадан Лал, похоже, очень сильно в вас верит, инспектор, – просто ответил Тилак. – А он был правой рукой сэра Джеймса. Так что, если он вам доверяет, кто я такой, чтобы спорить?

Персис оставила свой джип на стоянке и направилась к главному входу. Консьерж в клубном пиджаке провел ее по вестибюлю, отделанному дубом и мрамором, затем через прокуренный бильярдный зал и задний двор, и вскоре они вышли к теннисным площадкам.

На ближайшем корте крепко сложенный белый джентльмен лет пятидесяти перебросил через сетку мяч. Молодая рыжеволосая девушка, длинноногая, одетая в безукоризненно белую теннисную форму, оттолкнулась от земли, подпрыгнула и с прицельной точностью отбила мяч. Ее соперник пронесся по корту, как антилопа гну на трех ногах, ударил по просвистевшему возле него мячу и рухнул на землю, выплевывая слюну и проклятия.

– Гейм, сет, матч, – беззаботно сказала девушка, переходя на другую сторону корта. Персис не могла не отметить ее удивительную красоту – высокие, блестящие от пота скулы и пронзительные голубые глаза.

Девушка протянула руку, предлагая поверженному противнику помощь, но он отмахнулся ракеткой и кое-как поднялся на ноги сам. Лицо его вспотело и раскраснелось.

– Мяч летел в аут.

– Увы, отец мой, боюсь, что нет. Все честь по чести, ты проиграл.

Мужчина – вероятно, это и был Роберт Кэмпбелл – нахмурился. Широкоплечий, с жесткими седеющими волосами, выступающими щеками и угрожающе надутой губой, он очень походил на медведя. Глаза у него были голубые, как у дочери.

Он уже собрался возразить, но ему помешала Персис, которая в этот момент выступила вперед.

Мгновение Кэмпбелл казался озадаченным, а затем вспомнил, что назначил ей здесь встречу.

– Идемте, – сказал он, – обсудим все в баре. Мне нужно выпить.

Через пять минут шотландец, все еще в теннисной форме, сидел на кожаном барном стуле. В одной руке у него был стакан с пивом, другой он прижимал к правому колену холодный компресс. Его дочь Элизабет стояла позади него со стаканом гранатового сока. Персис никто из них напитков не предложил.

Вокруг них на таких же стульях, беспорядочно расставленных вокруг стойки, сидело еще несколько джентльменов. Многие из них были пожилыми индусами; англичан, американцев и европейцев, напротив, можно было по пальцам пересчитать. Они болтали, курили, выпивали и с любопытством поглядывали на троицу – несомненно, из-за полицейской формы Персис.

– Плохи дела, – пробормотал Кэмпбелл. – Уже и в собственном доме небезопасно находиться.

Шотландского акцента в его речи почти не слышалось из-за долгого пребывания на субконтиненте, но даже эти отголоски все равно вызывали у Персис раздражение.

– Вы хорошо знали сэра Джеймса?

– Я его знал большую часть этих двух десятилетий, – отозвался Кэмпбелл. – Мы вместе вели дела. И вместе удержались на плаву, после того как в сорок седьмом уехала почти вся старая гвардия.

– А что это были за дела?

– Строительство. Если говорить точнее, то я возглавляю строительную компанию. А Джеймс был у нас консультантом.

– Не могли бы вы объяснить подробнее?

– Консультант – это тот, кто подыскивает для фирмы контракты. Я инженер. Я строю. Заводить знакомства и убеждать людей купить то, что им сто лет не нужно, – это не мое. Джеймс всегда говорил, что гибкости и ловкости у меня, как у слона в посудной лавке. У меня на родине такие речи зовутся откровенностью.

– Простите, ничего, если я спрошу вас, откуда вы родом?

Он улыбнулся, но как-то невесело.

– Осмелюсь доложить: оттуда же, откуда и вы, инспектор. Я родился прямо здесь, в Бомбее, в больнице «Брич Кэнди». Мой отец приехал сюда с королевскими фузилерами, помогал строить железные дороги. Это он основал нашу фирму. Я родился незадолго до начала века, и отец к тому времени повидал Индию достаточно, чтобы рассудить: ему совсем не хочется, чтобы его сын рос среди всяких дикарей. Так что, когда я был еще ребенком, он отослал меня домой – к себе, в Глазго. Полагаю, вы там никогда не были?

Персис пропустила мимо ушей этот расистский выпад и покачала головой.

– Так я и думал. Вы, индийцы, не слишком-то любите путешествовать. Что ж, тогда позвольте заметить: Шотландия так далеко отсюда, как только можно представить. Лучше всего о ней сказано у Бернса: «Отечество славы и доблести край»[4]. Я рос среди своего народа, инспектор, и хорошо усвоил, что значит быть шотландцем.

– И что же это значит?

Он подался вперед, глядя куда-то сквозь нее.

– Это значит не мириться с существованием дураков, – сказал он и, довольный собой, откинулся назад.

– А ваша дочь?

– Что моя дочь?

– Вы тоже родились в Индии? – спросила Персис, поворачиваясь прямо к Элизабет.

– Разве по говору не ясно? – проворчал Кэмпбелл.

– Я родилась в Глазго, – ответила Элизабет. – Но, когда мне было одиннадцать, поступила в английский женский пансион. Там очень большое внимание уделяли искусству красноречия. Отцу это, похоже, не по нраву.

– Никогда не понимал, зачем оно нужно. Если бы только ее мать не настояла…

Повисло неловкое молчание.

– Прошлой ночью вы оба были на балу в доме сэра Джеймса.

– Ах да. Были.

– Но ушли рано. Ну то есть поговорить с вами у меня не получилось.

– А я и не собирался стоять там всю ночь и ждать, пока меня допросят, как какого-нибудь бандита.

– Я заметила, что миссис Кэмпбелл в списке гостей не было.

– А вам до этого какое дело?

Элизабет сжала плечо отца, и тот умолк, сердито уставившись на свой стакан.

– Моей матери уже давно нездоровится, инспектор, – объяснила девушка. – Чахотка. Вот уже почти два года, как она вернулась в Шотландию. Лечится там в частной клинике и дышит воздухом.

Персис уловила в ее последних словах насмешку и в очередной раз удивилась тому, что в воздухе так и витает напряжение, а сами отец и дочь словно норовят побольнее уколоть друг друга.

– Обычно вы сопровождаете отца на такие мероприятия?

– Иногда, – отозвалась Элизабет. – Там всегда полно молодых холостяков, а отцу ужасно хочется, чтобы я себе кого-нибудь подцепила. Естественно, этот кто-то должен быть подходящего сорта…

– Бога ради, Элизабет! – пробормотал Кэмпбелл так громко, что на них стали оборачиваться. Компресс, который он держал у ноги, съехал и упал на пол.

Персис наклонилась, подняла компресс и протянула суровому шотландцу. Тот вырвал его и снова прижал к колену.

– В то утро вы встречались с сэром Джеймсом. По какому поводу?

– А, так, деловая встреча. Ничего особенного.

– О чем вы говорили?

– Ни о чем. Мы должны были встретиться в десять. Но Джеймс так и не появился.

– Почему же?

Кэмпбелл нахмурился.

– Джеймс всегда был себе на уме. Да и не так уж это страшно, что встреча не состоялась. Все равно мы должны были увидеться вечером на балу.

Персис выдержала паузу. Потом спросила:

– А каким он был человеком?

Кэмпбелл заерзал на сиденье.

– Он был умен. Всегда знал, как заполучить то, чего хочет.

– Говорят, что все его обожали и врагов у него не было.

Кэмпбелл фыркнул.

– Инспектор, вы же не настолько наивны, чтобы поверить, будто у него и в самом деле не было врагов?

– Вы можете вспомнить кого-нибудь конкретного?

– Я не тот человек, у которого надо об этом спрашивать.

– Тогда кто же тот?

– Его помощник. Лал. Именно ему Джеймс и доверял все свои секреты.

– Я с ним уже разговаривала.

Кэмпбелл поморщился.

– Ну и как он вам?

– Простите, я не совсем вас поняла. Мне он показался компетентным…

– Не дайте себя обмануть, инспектор. Он не так прост, как может показаться. Он рассказывал вам о своем военном прошлом?

– Да, он упоминал, что воевал в Бирме.

В глазах Кэмпбелла блеснул какой-то странный огонь.

– А он случаем не говорил, что попал тогда под трибунал? И если бы не Джеймс, то, вероятно, угодил бы прямо в тюрьму?

Персис не нашлась, что ответить.

– Знаете, в чем беда с такими людьми, как Лал, инспектор? Они прячут свое истинное лицо поглубже. Это не Ганди выгнал из Индии британцев, а как раз такие вот Лалы. Такие вот тихони, которые по первому зову брали мечи и рубили друг друга на мелкие кусочки прямо на улицах. Именно это бюрократам и не по нутру: кто-то пролил реки крови, а сваливают все на них.

Шотландец неуклюже поднялся на ноги. От него сильно пахло пóтом, а еще за версту ощущалась его необузданная сила. Явственно были видны мускулы вокруг его предплечий, кисти с толстыми пальцами, широкие бедра. И гнев – отчетливо осязаемый гнев.

– У меня еще одна встреча, – заявил он. – Мне пора идти.

Персис тоже встала.

– Спасибо, что уделили время.

Кэмпбелл зашагал было прочь, но вдруг остановился и повернулся к Персис.

– Я вам так скажу: что бы ни случилось с Джеймсом на самом деле, эта страна могла бы обойтись с ним и получше, – он обвел рукой клуб. – Индия обрела независимость, и именно Джеймс помог ей воплотить эту мечту в реальность. Но увы, мы доверили эти земли людям, которые понятия не имеют, что с ними делать.

– Да что вы говорите! – слова вырвались у Персис непроизвольно, и она едва ли осознавала все раздражение, которое в них вложила.

– В чем бы ни была наша вина, инспектор, мы преобразили эту страну и меняем ее к лучшему.

– Британцы триста лет грабили нашу страну. Миллионы людей погибли, еще миллионы стали нищими. Внутри нации случился раскол, и вы даже не представляете, насколько сильный. И это вот и есть изменения к лучшему?

– А как же экономический прогресс? – прорычал Кэмпбелл, багровея до кончиков ушей. – Это мы наладили вам промышленность, построили порты, дороги и поезда! Это мы подняли вас из грязи и дали вам место под солнцем!

Теперь побагровела уже Персис. Подобное она слышала не первый раз. Таких людей, как Кэмпбелл, было много, и все они неприкрыто пестовали свои обиды, словно младенцев.

Другие посетители замолкли, прислушиваясь к их разговору, и Персис задалась вопросом, почему никто не попытался возразить ему и почему за такие взгляды его до сих пор не лишили членства в клубе.

С другой стороны, учреждения вроде Бомбейской джимханы с самого начала были чем-то вроде британских бастионов. Индийцев и собак туда не пускали – ни вместе, ни по отдельности. А самое главное, люди вроде Кэмпбелла даже не понимают, что такого неправильного в их взглядах на жизнь. Мифы о колониализме так прочно укоренились в их сознании, что они твердо уверены: британцы не только превосходят все прочие нации, но и имеют право учить их жить. Другого мнения для них попросту не существует.

В голове Персис мелькнула случайная мысль: не было ли у шотландца из-за этого трений с Джеймсом Хэрриотом, открытым сторонником независимости Индии?

Тут же она нашла и достойный ответ.

– «Ты хорошо делаешь, что оплакиваешь как женщина то, что не сумел защитить как мужчина».

Кэмпбелл нахмурился.

– Что? Что это значит?

– Эти слова сказала эмиру Боабдилю его мать, когда их изгнали из Гранады после семи веков мусульманского владычества.

Постепенно до шотландца дошел смысл сказанного. Он приподнялся на цыпочки, лицо его сделалось краснее свеклы, а затем он развернулся и вылетел прочь из зала.

– Потрясающе! – прошептал кто-то на ухо Персис.

Она обернулась и увидела рядом Элизабет Кэмпбелл.

– Моего отца не так-то просто вывести из себя, – сказала она с улыбкой. – Уж я-то знаю.

И с этими словами она последовала за ним. Вокруг сразу же послышались шепотки и смех, и о Персис скоро все позабыли.

7

Было уже далеко за полдень, когда Персис вернулась в участок. Ее рубашка, мокрая от пота, так и липла к спине.

Констебль Рэй дремал за своим столом.

– Извините, мадам, – криво усмехнулся он, завидев Персис. – Непростая выдалась ночка.

Персис знала, что у Рэя – окружного хавильдара (должность, возникшая еще во время эпохи Раджа – британского правления: констебль любого из девяноста трех полицейских участков города, который первым занимается истцами) – только что родился пятый ребенок. Она попробовала представить, каково жить в такой большой семье. Получилось что-то среднее между зоопарком и сумасшедшим домом. Уже не раз она поражалась тому, что общество превращает женщин в родильные автоматы и заставляет производить на свет одного ребенка за другим. Нередко даже в таких семьях, которым это не по карману. Отец всегда считал, что дело в невежестве, а не в каких-то злостных намерениях, но Персис не была в этом так уверена. Казалось, в механизм жизни на субконтиненте вкралось что-то, что разжигает в людях слепое рвение к продолжению рода. И это что-то явно не похоть и не экономическая необходимость. Персис считала это скорее заразой, смертельным безумием, поразившим стольких ее соотечественников.

Она уселась за свой стол, отправила посыльного по имени Гопал за стаканом свежего лайма, а сама занялась заметками.

День прошел так хорошо, как только можно было надеяться. Она узнала очень много, главным образом – то, что сэр Джеймс Хэрриот прожил жизнь более сложную, чем могло показаться на первый взгляд. Ему поручили дело государственной важности, и это могло быть мотивом для его убийства. Прибавим к этому его якобы дружбу с Робертом Кэмпбеллом, который явно что-то недоговаривает, так что предстоят дальнейшие расследования.

И наконец, сам Кэмпбелл намекнул, что Мадан Лал не из тех, кому можно доверять.

Не прошло и дня, а расследование уже, как луковица, обнажает все новые и новые скрытые слои.

Один за другим к Персис стали подходить отчитываться сослуживцы.

Лал снабдил ее списком тех, кто присутствовал на балу. Теперь она добавила к нему собственные заметки, составленные во время опросов, и новую информацию, добытую коллегами. В большинстве своем эти сведения не представляли особого интереса, так что некоторых людей уже можно было не считать подозреваемыми и обращаться к ним в поисках новых сведений тоже было незачем.

Чтобы не запутаться, Персис периодически обновляла свои заметки.

На общем фоне выделялись два случая.

Младший инспектор Хак плюхнулся на стул рядом с Персис и уткнулся в блокнот, с трудом разбирая свой собственный неразборчивый почерк.

– Американка по имени Дженнифер Мейси утверждает, что видела, как сэр Джеймс и его помощник Мадан Лал зашли вдвоем в альков и о чем-то громко заспорили. Что именно они говорили, она не расслышала, но через минуту Лал промчался мимо нее, как побитая собака.

Персис забеспокоилась.

Лал ни о каком споре не упоминал. Возможно, счел этот случай не настолько существенным, чтобы о нем рассказывать. До сих пор он производил на Персис скорее положительное впечатление: он очень помогал ей и, похоже, горел совершенно искренним желанием найти убийцу. С другой стороны, Роберт Кэмпбелл утверждал, что у Лала есть скелеты в шкафу. Да и Тилак сообщил, что документы сэра Джеймса куда-то пропали и, вероятно, были уничтожены. Мысленно она вернулась к сожженной бумаге, найденной тогда в кабинете. Что, если именно это – все, что осталось от документов? И откуда бы Тилак узнал об этом, если не от Лала?

Персис попробовала ему позвонить, но экономка Гупта сообщила, что Лала нет дома и что он будет в своем офисе завтра, во второй половине дня.

Вторая часть важных сведений поступила от Джорджа Фернандеса. Примостившись на краешке стола, мокрый от пота младший инспектор поведал ей о своих достижениях. Персис поразилась его дотошности и въедливости и представила, как это, должно быть, неприятно, когда тебя допрашивает этот человек с напряженным выражением лица и торчащими вверх усами.

– Клод Деррида, французский еврей и архитектор, утверждает, что видел, как сэр Джеймс разговаривал у себя в кабинете с неким Вишалом Мистри (это имя было написано на визитной карточке на столе). Они разглядывали что-то на столе, и сэр Джеймс быстро прикрыл это что-то носовым платком. Что именно, свидетель не разглядел как следует, но полагает, что это было что-то блестящее.

– А что же сам Деррида там делал?

– Приехал пораньше, чтобы обсудить с сэром Джеймсом один личный вопрос. Весной он собирается в Англию – вот и хотел узнать имя тамошнего портного, у которого одевается сэр Джеймс, – Фернандес покачал головой. – Я ему посоветовал поберечь деньги. Лучшие портные – прямо тут, в Бомбее. Входишь нищим – выходишь принцем, и при этом все по божеским ценам.

Персис задумалась. Само по себе все это казалось несущественным. Но Деррида определенно что-то видел. Что такое сэр Джеймс пытался от него спрятать? Если что-то ценное, то где оно сейчас? А может, именно это вор и забрал из сейфа? Эти вопросы она мысленно добавила к тем, которые уже имелись.

– Кто такой Вишал Мистри? – спросила она.

– Не знаю. В списке, который ты мне дала, его не было.

Персис нахмурилась и вернулась к основному перечню. Никакого Мистри не обнаружилось ни в официальном списке гостей, ни в списке персонала. Любопытно. Тем не менее он явно приходил к Хэрриоту в тот вечер.

Прежде чем отправиться домой, Персис заглянула к суперинтенданту.

Она терпеливо подождала, пока Сет закончит беседовать с кем-то по телефону. Наконец он положил трубку, устало вздохнул, взял со стола бутылку и налил себе виски.

– Уже запила? – спросил он.

– Нет.

– Скоро запьешь, – он отпил глоток, поморщился и сообщил: – Звонил Аалам Чанна из «Индиан Кроникл». Хочет взять у тебя интервью. Я сказал, чтоб даже не надеялся. В общем, поздравляю тебя, Персис. Ты хотела славы – ты ее получила. Впредь будь поосторожнее с желаниями.

Уже смеркалось, когда Персис припарковала свой джип в узком переулке за книжным магазином. Выйдя из машины, она направилась к парадному входу. Там она на мгновение остановилась и оглядела фасад.

Он уже давно нуждался в ремонте. Декоративные дорические колонны, обрамлявшие стеклянные окна, крошились; песчаник изрядно пострадал от муссонов и от пьяниц, имевших привычку мочиться непосредственно на цоколь. К окнам были приклеены плакаты с рекламой книг и пропагандой различных политических убеждений ее отца – в том числе объявление о предстоящем митинге Партии конгресса. Над витриной, на декоративном фризе, прямо возле названия магазина были изображены сцены из зороастрийской мифологии: чудесные птицы, белые кони и сам пророк Зороастр, восседающий на вершине горы в окружении священного огня. По обоим краям фриза, взгромоздившись на выступающие постаменты, сидели два каменных грифа. Они взирали на прохожих сверху вниз, и намерения у них явно были самые недобрые. Чем старше становилась Персис, тем больше ее беспокоили эти откровенно парсийские эмблемы. Религия никогда не играла значительной роли в ее жизни, однако она понимала ее влияние на многих своих соотечественников. А в годы Раздела воочию увидела, к какому хаосу может привести слепая вера.

Персис не переставала удивляться, насколько общество в эмансипированной Индии похоже на то, каким было при прежних правителях.

Она помнила, как в далеком 1942 году наивной двадцатилетней девушкой слушала пылкую речь Ганди: «Вон из Индии!» Ослабленный Черчилль, добиваясь дальнейшей поддержки Индии в войне, послал сэра Стэнфорда Криппса обсудить смену политического статуса Индии. Но Черчилль уже показал себя двуличным человеком, так что его предложения отвергли и Ганди, и Джинна. На собрании Конгресса в Бомбее призывом к сплочению нации стали следующие слова Ганди: «Вот вам от меня небольшая мантра. Запечатлейте ее в своих сердцах и выражайте в каждом вашем вздохе. „Действовать или умереть“, – вот эта мантра. Мы или освободим Индию, или умрем, пытаясь это сделать, но мы не увидим окончательное закрепление нашего рабства».

И Персис тоже бросилась в бой. Она посещала митинги и выступала на дебатах в колледже. А когда Ганди попал в тюрьму, Персис вместе с тысячами других людей требовала его освобождения.

Но теперь эти дни казались далеким воспоминанием. Дух национального единства пошатнулся – и старые разногласия вновь дали о себе знать. Кастовые предрассудки, религиозные прения, экономическое неравенство. Богачи пытались всеми силами удержать свои позиции, а бедняков – жертв собственного невежества – снедала бессильная ярость.

Ганди бы разрыдался, если бы все это увидел.

Входная дверь была, как обычно, не заперта. Отец был твердо убежден: если кому-то взбредет в голову украсть книги – значит, он в них остро нуждается, но не может себе позволить, так что пусть берет на здоровье; а если это не так, то пускай уж лучше по городу ходят начитанные воры, чем неграмотные.

Свет горел тускло, магазин был погружен в полумрак.

У стойки никого не было. Магазин всегда открывался и закрывался в зависимости от настроения владельца. Благодаря своей репутации, он вполне мог себе это позволить. Люди повторяли друг другу, как молитву: «Сэм Вадиа знает толк в книгах». Он читал их, он понимал их, он навязывал их покупателям или, наоборот, выхватывал из их дрожащих рук. «Она вам не подойдет. Возьмите лучше эту», – говорил он и, что самое смешное, всегда оказывался прав.

Магазин пользовался такой славой, что в него стали часто наведываться знаменитости. Даже премьер-министр Джавахарлал Неру, когда посещал город, неизменно заглядывал сюда. Потом столичные власти усилили над ним контроль, и его визитам пришел конец. Персис помнила, как однажды поздно вечером к магазину подъехал его белый «амбассадор» и как на порог неторопливо ступила высокая, худощавая фигура Неру. Позади него суетился телохранитель. Персис тогда было семнадцать лет. Отец представил ее, Неру улыбнулся, пожал ей руку и спросил, что она сейчас читает. Она застенчиво продемонстрировала потрепанный экземпляр «Доктора Живаго», с которым не расставалась всю последнюю неделю. Отец утверждал, что на родине автора, в России, эта книга запрещена.

Неру тут же купил себе дюжину экземпляров.

Персис прошла в дальнюю часть магазина и обнаружила, что отец лежит на диване с томом «Истории и археологии». Ноги, страдающие от свищей, покоились на подушках, голову он запрокинул, и изо рта у него стекала струйка слюны. Он тихонько похрапывал, и его грудь беспорядочно вздымалась. Рядом валялось позабытое инвалидное кресло. Персис знала, что отец хорошо наловчился пользоваться этим хитроумным устройством, но все же время от времени он падал на пол, путался в конечностях и сыпал проклятиями.

Она ощутила укол вины.

Разве обязательно быть с ним такой резкой? Говоря откровенно, она слишком мало знала о смерти матери, чтобы кого-то осуждать – тем более отца. Сэм хранил правду глубоко внутри себя и все эти годы оставался глух к мольбам дочери. Чутье подсказывало ей: скудное объяснение, что мать погибла на митинге за независимость, содержало в себе далеко не всю правду. Но каждый раз, когда Персис пыталась узнать подробности, глаза Сэма затуманивались, рот сжимался в узкую линию, он закрывался ото всех, уходил в себя и мог проводить в таком состоянии часы, а иногда и дни напролет.

Родители Персис познакомились на светском приеме. Сэм пробрался туда вместе с другом и на танцполе столкнулся со своей будущей женой. По его словам, это была любовь с первого взгляда. Понимая, что обычных ухаживаний для такой женщины будет недостаточно, Сэм поднялся на сцену и подговорил музыкантов сыграть его любимую мелодию в жанре регтайм. Кроме того, если верить его словам, он тогда превосходно танцевал. Трюк сработал, и вскоре Саназ и Сэм стали парой – к огромному ужасу ее отца, который запретил этот брак. Однако они, нимало не испугавшись, просто сбежали и поженились.

После этого Саназ была немедленно вычеркнута из отцовского завещания.

А когда она умерла, старый Пунавалла стремительно сдал и скоро последовал за дочерью.

Персис жалела, что не знала своего отца, каким он был в те годы. Тогда она могла бы увидеть танец, который покорил сердце ее матери. Наблюдать отца прикованным к инвалидному креслу было почти невыносимо.

Она решила не будить его: он уже не первый раз засыпал в магазине. Книжный был для Сэма убежищем, как и для нее. Единственным, чем отец охотно делился с дочерью, была его любовь к книгам – или, вернее, любовь ее матери к ним. Именно Саназ убедила Сэма заняться этим магазином, и ее страсть разожгла в нем преданность делу, угасшую было после кончины его отца. Мать Персис увлекалась литературным творчеством и воображала себя начинающей писательницей. Опубликовать свою собственную книгу она так и не успела, однако тот факт, что именно за этой звездой она решила следовать, каким-то образом добавлял ей непреходящей загадочности.

Однажды Персис спросила отца, не осталось ли у него что-нибудь из материнских трудов. Он уклонился от ответа – вероятно, потому что желал сохранить их исключительно для себя. В детстве Персис завидовала ему, а став взрослой, поняла: Сэм охотно отдал бы остатки своего покалеченного тела, чтобы вернуть ее мать. Печаль сразила его, как гангрена, но вырвать из груди сердце, чтобы спасти себя, он не мог – именно там, словно муха в янтаре, надежно хранился образ Саназ Вадиа.

Персис наклонилась вперед и нежно поцеловала отца в лоб. Веки его затрепетали, с губ сорвалось какое-то бормотание, и все же он не проснулся. Луч лунного света, сочась через круглое окно, падал на его лысеющую макушку и освещал сеть мелких шрамов: они начали обнажаться, когда у Сэма стали выпадать волосы. Сердце Персис наполнилось смутной печалью. Она знала, что только во сне отец становится самим собой и что, плывя по фантастическим океанам ночи, он снова видится с единственной женщиной, которую любил и которую потерял.

8

2 января 1950 года

В тот день отец был первым, кто показал ей газету с новостями. При этом он скорчил гримасу, но не сказал ни слова. А к тому времени, как Персис прибыла в Малабар-хаус, от новостей уже было никуда не деться. Сет оказался прав: убийство Хэрриота попало прямиком на первую полосу. Персис задавалась вопросом, оставят ли высшие эшелоны это дело команде из Малабар-хауса. И в душе ее загоралась яростная решимость. Это было ее дело, и расставаться с ним без боя она не собиралась.

Прямо на обложке «Таймс оф Индиа» красовалось фото Лабурнум-хауса. Рядом было изображение сэра Джеймса Хэрриота, выступающего за кафедрой. А заголовок гласил:

ВЫСОКОПОСТАВЛЕННЫЙ БРИТАНСКИЙ ДИПЛОМАТ

УБИТ НА НОВОГОДНЕМ БАЛУ

Персис просмотрела статью. Информации там было мало: так, краткое описание Хэрриота и его кончины. К счастью, о том, что он расследовал преступления, связанные с Разделом, в статье не упоминалось. Заканчивалась она объявлением, что делом сэра Джеймса занимаются полицейские из Малабар-хауса, а ведет его инспектор Персис Вадиа. «Индиан Кроникл», напротив, скромничать не стала:

ПОКА БОМБЕЙСКАЯ ЭЛИТА ТАНЦУЕТ,

НА МАРИН-ДРАЙВ УБИВАЮТ БРИТАНСКОГО ПОЛИТИКА

Журналист Аалам Чанна обрисовал ужасную картину убийства и даже позволил себе свободно рассуждать о его мотивах. Неназванный свидетель подтвердил, что сэра Джеймса обнаружили «раздетым и в луже крови». А рядом с обязательной фотографией Хэрриота была еще одна, поменьше – фото «инспектора Персис Вадиа, женщины-следователя, которой поручено вести это дело». Далее Чанна размышлял, мудро ли было отдавать такое громкое дело столь малоопытному полицейскому. Вопросы о поле Персис не поднимались напрямую, однако ничего хорошего в словах Чанны все равно искать не приходилось.

Она скатала газету и швырнула в мусорное ведро.

Остаток утра прошел примерно в том же духе. Периодически на горизонте возникали новые журналисты, пытавшиеся что-нибудь разузнать. Парочка из них даже заявилась прямо в Малабар-хаус, требуя, чтобы Персис с ними встретилась. Когда их просьбу проигнорировали, они убрались восвояси, но Персис не сомневалась, что они еще вернутся. Стервятники редко оставляют жертву надолго. Кому, как не парсу, это знать.

Персис продолжила разбирать свои заметки в поисках новой информации для дальнейшего расследования.

Она достала загадочную записку, которую нашла в куртке Хэрриота, с именем «Бакши» и символами «УЧК41/85АКРЖ11». Сама бумажка, как она уже успела увериться, была вырванной из блокнота страницей.

Она сосредоточилась на строках: «Шестьдесят восьмая святыня, что стоит у водоема с нектаром».

Что-то в этих словах показалось ей знакомым.

Она подозвала Прадипа Бирлу и показала ему листок. Его невзрачное лицо сосредоточенно наморщилось.

– Мне эти слова ни о чем не говорят. Хотя…

Персис подождала немного.

– Вот, про шестьдесят восьмую святыню. У нас, индусов – по крайней мере, правоверных, – есть шестьдесят восемь ключевых мест паломничества. Посещение каждого из них приносит различные духовные блага. Например, в Айодхье можно отпустить грехи, в Панчганге – освободиться от цикла перерождений. Ну и так далее.

– Хотите сказать, Хэрриот посещал все эти шестьдесят восемь святынь?

– Нет, конечно. Такое непросто осуществить даже индусам.

Но Персис была рада уже тому, что Бирла, похоже, искренне хотел ей помочь.

Из всех ее коллег по Малабар-хаусу Прадип Бирла оказался единственным, кто хоть как-то попытался принять ее, благодаря чему и сделался самым близким ее союзником. Все остальные восприняли ее приход с негодованием, антипатией или неприкрытой растерянностью. Присутствие Персис в их коллективе казалось им окончательным подтверждением того, как низко они пали. Бирла же оставался флегматичен. «Мадам, вы среди нас единственная, кто попал сюда не за провинность, – говорил он. – А это что-то да значит».

В свои пятьдесят пять лет Бирла не слишком успешно продвигался по карьерной лестнице, но тем не менее вполне благополучно справлялся с последствиями Раздела, пока из-за одного происшествия не испортил отношения со старшим офицером.

– Он хотел жениться на моей дочери, – рассказывал он Персис. – Она ответила, что с большей охотой вышла бы за осла. Ему это не понравилось.

Как вскоре выяснила Персис, Бирла вовсе не был человеком небольшого ума. Он очень методично подходил к работе, и это было по-своему эффективно. При наличии достаточного количества времени ему в конце концов удавалось к чему-то прийти. Хотя, по мнению Персис, ему недоставало воображения. Но, возможно, это было связано с его религиозными взглядами: когда он принимал решение, то, как правило, опирался именно на религию.

Он рос в махараштрской глубинке, но еще ребенком приехал в Бомбей. Воспитывался он в бедности, образование получил в силу необходимости и так и не утратил обыкновения подходить ко всему строго по-деревенски. Но все равно Персис была рада его присутствию. Он, по крайней мере, относился к ней с неким подобием уважения. Хотя иногда казалось, что не столько из-за того, что она выше по званию, сколько потому, что она напоминает ему дочь.

Бирла был невысоким мужчиной с короткими пепельными волосами, темными, покрытыми язвами щеками и густыми бровями. Его усы как будто вырезали из коврика и приклеили к губе. Под рукой у него всегда было собрание религиозных проповедей, и часто, чтобы проиллюстрировать свою точку зрения, он прибегал к ведическим писаниям. Это было единственное, что Персис не нравилось в нем.

Час спустя она покинула Малабар-хаус, чтобы отправиться в Байкаллу на дневное свидание с трупом Хэрриота.

Медицинский колледж Гранта, одно из старейших медицинских учреждений в городе, излучал чувство собственной значимости: Персис всегда казалось, что даже само здание выглядело слегка высокомерным. Он был основан в 1845 году для обучения индийцев из Бомбейского президентства теоретическим и практическим аспектам западной медицины. Одним своим существованием колледж пропагандировал идею того, что медицина индийская здесь уже не ко двору и вообще устарела.

Судмедэксперт, доктор Радж Бхуми, обнаружился на втором этаже, в секционном зале. Он был занят тем, что настраивал новенький бакелитовый приемник на станцию «Всеиндийское радио» и шумно что-то ел со стальной тарелки.

Бхуми был кругленьким человечком с растрепанными бакенбардами и носом-луковицей, который венчали очки-половинки. Увидев Персис, он встал ее поприветствовать. Поднос тут же соскользнул с его колен, и по белой плитке рассыпались рис с чечевицей.

– Прошу прощения, – весело сказал Бхуми и неуклюже наклонился все собрать.

Персис глядела, как он горстями собирает свой обед обратно в тарелку, и не могла не ощутить горечь от утраты предшественника Бхуми, доктора Галта.

Джон Галт был именно таким, каким должен быть судмедэксперт. Этот мертвенного вида англичанин выполнял свою работу так, как будто был обычным бухгалтером, и подходил к ней с той точностью и рассудительностью, какой категорически недоставало его преемнику. Персис встречалась с Галтом всего один раз – она тогда расследовала смерть человека, которого сбил на улице сбежавший из цирка слон, – и врач сразу произвел на нее впечатление. Но недавно он умер, и место главного городского судмедэксперта перешло к человеку помоложе. Оставалось только гадать, как он в свои годы достиг столь высокого ранга. Похоже, кумовство встречается даже в таких мрачных сферах деятельности.

Бхуми поставил свой поднос возле радио, которое без умолку визжало и шипело, словно потревоженный младенец.

– Никак не хочет работать, – пожаловался Бхуми и ударил по прибору кулаком. – А я-то надеялся послушать «Трофей Ранджи»[5] – сегодня Бомбей играет с Бародой…

Персис подалась вперед и выключила радио.

– Может, займемся нашим делом?

Бхуми смерил ее удивленным взглядом, но, заметив выражение ее лица, нервно поправил очки на носу.

– Да, конечно, конечно.

Он повернулся и повел ее вглубь зала, где на металлическом столе лежал сэр Джеймс Хэрриот. Его тело было по горло закрыто белой тканью, так что умиротворенное лицо оставалось открыто всем стихиям.

Персис подождала, пока Бхуми вымоет руки.

По комнате распространился резкий запах формальдегида, и Персис наморщила нос. Она не боялась ни вида, ни запаха смерти, но в этой комнате было нечто такое, от чего у нее сводило зубы. Если учение о душах – правда, то именно это место, должно быть, приводит их в наибольшую растерянность. Они уже одновременно и привязаны, и не привязаны к своим земным оболочкам. Наверное, в такие моменты души чувствуют себя так, как будто их вышвырнули из дома, и стучатся, надеясь, что их пустят обратно, пока не понимают, что остается только повернуться и встретиться лицом к лицу с тьмой.

Позади нее открылась дверь.

Персис обернулась и увидела, что в секционную входит Арчи Блэкфинч. На нем был тот же костюм, что и в день их первой встречи, и галстук был завязан точно так же небрежно. Лицо Блэкфинча блестело от пота, а волосы, растрепавшиеся от полуденного зноя, падали на лоб.

– Вы опоздали, – сказала Персис.

– Да, извините, – отозвался он, проводя ладонью по волосам. – Проблемы с водителем. Он… м-м-м… ухитрился врезаться в автобус. Пришлось брать рикшу.

– Арчи! – влез в разговор доктор Бхуми, уже надевший перчатки и бутылочно-зеленый фартук.

– Как дела, Радж? – Блэкфинч протянул руку, которую Бхуми тут же стал с воодушевлением трясти вверх-вниз, словно качая воду насосом.

– Загружен по уши. Люди в Бомбее умирают с пугающей регулярностью.

– Это называется «смертность», друг мой. Как прошло вскрытие Галта?

– Замечательно, – просиял Бхуми. – Мистер Галт, похоже, скончался от непривычной физической нагрузки. С одной стороны, неудивительно. А с другой – кто бы мог подумать! В два часа ночи меня позвали к мадам Габор. Старик упал замертво как раз в момент раскрытия лотоса…

Блэкфинч кашлянул, косясь в сторону Персис.

Бхуми сразу осекся, на его невзрачном лице проступило осознание.

– Конечно, конечно. Здесь дама. Мои извинения. Но, во всяком случае, немногие судмедэксперты могут похвастаться тем, что вскрывали своего непосредственного предшественника. Эта история надолго меня прославит, – он повернулся к телу сэра Джеймса Хэрриота. – Влиятельный был человек, насколько я понимаю.

Бхуми подождал, пока Блэкфинч установит фотооборудование.

Затем судмедэксперт подошел к столу, взялся за белую ткань на теле Хэрриота и, бросив взгляд на Персис, сдернул ее ловким движением фокусника. Блэкфинч сфотографировал тело спереди, а потом, когда Бхуми с помощью ассистента перевернул его, сделал дополнительные снимки сзади.

После этого тело снова бесцеремонно перевернули на спину, так что мясистые руки с шумом упали на металл. Персис подавила желание поморщиться. Она не знала Хэрриота при жизни, но, видя, как сейчас обращаются с его трупом, она вновь ощутила мимолетность бытия. Нравится ей это или нет, но теперь все, чем был когда-то Хэрриот, находилось в ее руках, и его прошлое отныне было неразрывно связано с ее будущим.

И Персис надеялась, что сумеет обойтись должным образом и с тем и с другим.

Бхуми начал с того, что отметил основные физические характеристики тела и сделал различные измерения, а затем, склонившись вплотную к трупу, стал водить пальцами по коже в поисках чего-нибудь необычного. Ассистент записывал его наблюдения в журнал в кожаном переплете. Блэкфинч продолжал фотографировать, так что рядом то и дело ослепительно сверкала вспышка его камеры. Бхуми с особенной осторожностью осмотрел рану под челюстью Хэрриота – след от ножа, которым его убили.

Закончив осмотр, он выпрямился и подытожил:

– Кроме основного ножевого ранения, никаких порезов, синяков или ссадин на теле нет. На руках никаких следов травм, которые могли быть получены при самозащите, не обнаружено.

Это совпадало с наблюдениями Персис.

Бхуми вернулся к своему набору инструментов, взял пилу, театрально коснулся лезвия так, что оно зазвенело, как струна, отложил ее, взял вместо нее нож и приступил к вскрытию.

Персис поглядела на Блэкфинча. Он казался невозмутимым. Она вспомнила свое первое вскрытие – тогда она еще училась в академии. Несколько ее однокашников позеленело, один опорожнил свой желудок прямо на ботинки судмедэксперта, а другой грохнулся в обморок. У нее же самой эта процедура не вызвала особого беспокойства. Персис не испытывала брезгливости к мертвой плоти – гораздо больше ее волновали ритуалы, которые люди изобрели для обращения с покойниками. Они могли хоронить их, сжигать или, как ее родное сообщество, оставлять на съедение стервятникам в печально известных башнях молчания. Такая бездумная приверженность церемониям всегда казалась ей самым отчаянным проявлением крайнего невежества. А неспособность Персис проявить в подобных случаях должное сопереживание только усугубила ее репутацию бесчувственной льдышки.

Бхуми извлек внутренние органы Хэрриота и назвал их вес помощнику. Упаковал те органы, которые должны были последовать на дальнейший анализ, переместил поддерживатель для тела под голову Хэрриота. Сделал надрез от одного уха и через макушку до другого снял кожу с головы. Взял пилу, срезал верхнюю часть черепа, обнажил мозг, вынул его, взвесил и положил на стальной поднос. Вернулся к инструментам, взял скальпель и осторожно надрезал ткани мозга.

Наконец он отошел, вытер рукавом пот со лба и, повернувшись, направился к раковине. Вода стекала по его окровавленным перчаткам.

– Насколько я понял, это дело в некотором роде политического характера, – пропел он через плечо.

– Это еще мягко сказано, – отозвался Блэкфинч, собирая свою аппаратуру. – Видел утренние газеты?

– А как же, – Бхуми направился обратно к ним. Перчатки он уже снял и теперь закатывал рукава рубашки. – Я постараюсь предоставить отчет к завтрашнему дню. Но, по сути, там будет все то же самое, что я вам уже сказал. Смерть от потери крови. И сонная, и яремная артерии перерезаны начисто. След на шее указывает на лезвие длиной примерно в девять дюймов, к тому же слегка изогнутое.

– Изогнутое? – удивленно переспросила Персис.

– Да. Необычно, но не слишком. Нечто подобное я уже видел раньше – разделочные ножи, охотничьи ножи Великих Моголов, персидские церемониальные ханджары.

Персис и Блэкфинч поблагодарили Бхуми и направились обратно во двор, туда, где Персис припарковала свой джип.

– Простите, вы не могли бы меня подвезти? – спросил Блэкфинч, когда они вышли на улицу.

Персис заколебалась.

– Куда вам нужно?

– Сказать по правде, я изрядно проголодался и собирался пообедать. Кстати, не хотите составить мне компанию?

Персис захлопала глазами.

– Я… Мне нужно работать.

– Но ведь и есть вам тоже нужно? А кроме того, в этом деле есть пара моментов, которые я хотел бы с вами обсудить.

Персис задумалась. Вообще-то она тоже была голодна, да и некоторые вопросы действительно следовало обсудить.

– Хорошо, давайте.

Через полчаса они уже сидели в парсийском ресторане «Британия & Ко», куда Персис частенько заглядывала с отцом. Он появился в двадцатых годах, управлял им иранский зороастриец. Это было небольшое заведение с открытым фасадом и плакучими ивами вокруг. Каждый столик был накрыт скатертью в красно-белую клетку. Кроме того, на стенах висели рядышком фотографии короля Георга и Ганди, а над шафраново-бело-зеленым знаменем новой республики примостился британский флаг. Последнее явственно напоминало о прошедших веках, и Персис нередко посещала мысль, что такое положение двух флагов наглядно показывает, как некоторые люди до сих пор относятся к британцам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Имеются в виду офицеры индийской полиции Азизул Хак (1872–1935) и Хем Чандра Боуз (1867–1949), работавшие совместно с английским криминалистом Эдвардом Генри (1850–1931). – Здесь и далее, если не указано иное, – прим. пер.

Вернуться

2

«Старая дружба» (шотл. Auld Lang Syne) – шотландская песня, которую традиционно исполняют в новогоднюю ночь во многих англоязычных странах. Ее авторство приписывают поэту Роберту Бернсу. Была переведена на русский Самуилом Маршаком.

Вернуться

3

Бриханмумбай – обобщенное название Мумбая (Бомбея) и находящихся под его юрисдикцией окрестностей.

Вернуться

4

Из стихотворения Роберта Бернса «В горах мое сердце» (перевод С. Маршака).

Вернуться

5

«Трофей Ранджи» – внутренний чемпионат Индии по крикету.

Вернуться