Ая эН
Казя теперь труп

Веселая жизнь мертвецов

© Ая эН, текст, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1
Казя теперь труп

В тринадцать тридцать или около того Казя обнаружила себя на кладбище в полном одиночестве. Около собственной свежей могилы.

Зашибись.

Она помнила себя в гробу, отпевание, вопли-сопли близких и все вот это, кажется, помнила и морг – но не точно. Может, это был ни разу не морг, а, например, операционная… Трудно сказать. Там она вроде бы лежала. На отпевании уже точно стояла. Сбоку от толпы. Ну да. Как ехали на кладбище – стерлось. Как хоронили – в общих чертах, а ведь это вот только-только происходило.

Чума. Как это вообще?!

Чума и ступор.

– Чего стоим, кого ждем?

Казя обернулась. В трех-четырех шагах за ее спиной покачивался непрезентабельного вида мужичок. Новенькая нейлоновая куртка-бомбер с ярким принтом, грязнющая борода до пояса, брюки клеш, ободранные по низу – привет из прошлого века, – нечто невнятное и стоптанное на ногах. И – та-дам! – выцветшая медицинская маска на ухе тряпочкой болтается. Бомж? Бомж, кто ж еще… Надо уходить.

Мужичок подошел. Сине-желтые рыбы на принте бомбера, запутавшиеся в буро-зеленых водорослях, подмигивали Казе при каждом его шаге, то прячась в складки нейлона, то выныривая из них. «Он кого-то убил, а куртку украл!» – догадалась Казя. Молодого кого-то убил, такое только тинейджеры носят…

– Кассимира Павловна Володарь, пятнадцатое декабря две тыщи третьего, пятое сентября две тыщи двадцать первого. Так тебе еще и восемнадцати нет?

– Й… йе… есть! – Казе с трудом удалось расклеить губы и произнести первое слово, дальше пошло полегче. – Мне девятнадцать с половиной. Тут год напутан, я в две тысячи первом родилась.

– О как. На два года промахнулись.

– Угу.

– Бывает…

Мужичок деловито приблизился к могиле, протянул руку к утопленному в ворох цветов пластиковому стаканчику, накрытому ломтем черного хлеба.

– Ну, с прибытием вас на Потустороньку, Кассимира Павловна!

Он лихо опрокинул в себя содержимое стакана, закусил, одобрительно отметил:

– Бородинский. Свеженький. Хорошо!

Хлеб доел, а пустой стакан аккуратно вернул на место. Казя заметила, что ног мужика теперь не видно, он по колено погрузился в прикрытый цветами холмик. Причем правая нога буквально проходила сквозь один из венков, надпись «Вечная память» теперь обрывалась на буквах «мя», но эти «мя» были не замяты, а словно растворялись.

– Я… – сказала Казя. – Умерла.

Это был не вопрос, а необходимость проговорить вслух нечто нереальное.

– Туда посмотри!

Казя механически задрала голову в направлении, указанном местным алкашом. Высокие деревья за оградой кладбища едва шевелили зелеными кронами. Ничего интересного, ничего экстраординарного.

– А как вас покороче кликать, Кассимира Пална? – спросил мужик.

– Можно просто Казя. А вас как?

– Фёдор Иваныч я. Можно просто Фёдр. Я здешний здорож.

– Сторож?

– Ага, здорож. Вот и табличка-оберег, без обману, как есть.

Фёдор Иванович расстегнул молнию бомбера (центральная рыба, вертикально стоящая на хвосте, при этом хищно распахнула свою пасть) и извлек бейджик на красной, в черный горох, ленточке. На бейджике была фотография и надпись, сделанная от руки печатными буквами: «Фёдр. Здорож Пущинского округа Потустороньки». Казя невольно улыбнулась:

– Вы его сами сделали?

– Сам. Но кьюар-код настоящий, это главное. Согласна?

Казя готова была с этим согласиться. Ей, вообще-то, было все равно. Когда ты умираешь, ты как бы тупеешь. Не то чтобы буквально тупеешь и становишься дебилом – скорее, тебе становится все равно. Спорить, возражать, доказывать – зачем?

– Ну тогда давай, Казя, за знакомство! Ничего, что я на «ты»?

– Ничего.

Мужичок вновь протянул руку к пластиковому стакану. На нем опять лежала краюха. Казя готова была поклясться: тот же самый ломоть, который минуту назад был благополучно съеден.

Фёдр выпил, слопал хлебушек:

– Хорошо! Многие, как закопают покойничка, так ни конфетки ему не оставят, ни водочки. Никакого понимания у людей нет! А твои молодцы. Кто тебя хоронил-то, мама-папа? Бедные…

Он вернул стакан на место. Вылез из земли. Брюки его нисколько не испачкались, хотя почва была глинистая. Ни один цветок не сдвинулся со своего места, ни одна розочка не упала. Надпись «Вечная память» теперь была видна полностью.

– Мама у меня давно умерла, – ответила Казя. – Я как раз первый класс успела окончить и… А папа есть, но я его только на фото видела и на видео с их свадьбы. Они сразу разбежались, я еще и родиться не успела. Не знаю, где он.

Объяснила и замолчала.

– Странно, – нахмурился Фёдр.

– Почему странно? Поженились по залету. Мама его обманула, вообще-то. Ей было тридцать пять, она хотела ребенка. Ну и… И вот. У меня к отцу претензий нет, он даже на свадьбу согласился, чтобы родственники ничего не подумали и всякое такое. Хотя какая разница, кто что подумает? Не в каменном веке живем, да?

– Мы уже не живем, – поправил ее Фёдр. – Мы уже померли. Странно не то, что твои родители разбежались. Другое странно. Ну да ладно. Посмотри-ка теперь туда, красавица.

Казю при всем желании нельзя было назвать красавицей. Конечно, молодость, стройность, харизму и макияж никто не отменял и статуса «хорошенькая» она вполне заслуживала. Но не более. Средний рост, карие глаза, каштановые волосы с прядками цвета морской волны, остренький носик. Ничего особенного.

Казя посмотрела в направлении, указанном «здешним здорожем». Тропинка, засыпанная мелким строительным камнем, ряд могил без оград, кусты, скамейка.

– А что там?

– Ничо, просто глаза отвести надо, чтобы все вернулось, как было, – объяснил здорож. – Мне выпить хочется, пока водочка в силе. А то потом или дождь ее попортит, или выдохнется, или грызловские хмыри набегут, вылакают.

Деревенька Грызлово находилась в нескольких километрах от кладбища, какой смысл было кому-либо топать в такую даль в надежде найти стопарик? «Скорее уж из Липиц могут сюда прийти или кто с дачных участков, которые ближе к Оке…» – подумала Казя и глянула на могилку. Ломоть на стакане был целехонек, стакан полон.

– Как маму звали?

– Екатерина.

– Православная?

– Ну… Не особо. Крещеная.

– Светлая память рабе божьей Екатерине! – торжественно произнес Фёдр и уничтожил восстановившееся угощение.

– Рабе божьей… – эхом отозвалась Казя. – А Бог, значит, есть?

– А ыя зныаю? – жуя хлебушек, пожал плечами Фёдр. – Никто не знает.

Казя растерялась.

– Я думала, после смерти все выяснится… – промямлила она.

– Да щаз. С чего бы?

– Ну как… Рай, ад… Грехи. Карма… Стоп. А я точно умерла? – Кассимира вдруг засомневалась.

– Сама как думаешь?

– Ну… Я думаю, это пранк такой. Шоу, например. Вы актер, а везде скрытые камеры.

– А хлеб как появляется?

– Вы его кладете, пока я отворачиваюсь.

– Надо говорить не «отворачиваюсь», а «глаза отвожу», – поправил здорож. – Отвернуться мало. Если отвернуться, но в зеркало подглядывать, ничего не вернется.

Казя рассмеялась. Ее вдруг отпустило: это просто шоу! Трушное такое шоу. Она кокетливо помахала руками в сторону деревьев (одна из камер наверняка там), затем в сторону кустов (вторая камера там, точно, лучшего места не найти). Поправила прическу, перестала сутулиться.

– Ох, дурнэ-дурнэ, молодо-зелено, – покачал головой Фёдр. – Ладно, смотри.

– Куда?

– На меня!

Он решительно схватился за прикопанный венок, вырвал его из земли и отбросил в сторону. Затем принялся раскидывать розы.

– Эй, вы что творите?

– Что надо.

Табличка с именем-фамилией Кази и датами рождения и смерти поддалась с трудом. Но и ее Федору Иванычу удалось извлечь из глины.

– Для верности даже вот так сделаем…

Здорож наступил ногой на длинный металлический прут – довольно толстый – и изогнул его, помогая всем весом своего тела.

– Вы что???

«Хоть это и шоу, но кощунство же – могилу портить!» – подумала Казя.

– Запомнила картину маслом? – Фёдр подошел к Кассимире и приобнял ее за плечи. – Теперь отводим глаза, секунды-другой будет достаточно…

Он легко развернул девушку и сам повернулся, отвел глаза.

– Смотри!

Казя нахмурилась, кинула взгляд на могилу и ахнула. Все было в полном порядке, включая злополучный кусок бородинского на пластиковом стакане. Не может такого быть, но вот же…

– Нет, – твердо сказала Казя. – Нет. Это голограмма. Это виртуальная реальность. Это сон. Шоу.

– Шоу?

– Шоу! Причем самое дурацкое и бесчеловечное! И я точно подам на вас всех в суд! Миллион за моральный ущерб! Минимум! А сейчас я… Ухожу! Домой. Вот!

И она решительно направилась прочь, в сторону центрального выхода.

– Ну-ну… – вздохнул ей вслед сторож. – Иди, иди, попробуй. Не ты первая…

Он махнул рукой и протянул руку к стакану. Пока не пошел дождь, можно пользоваться. Жаль только, не напиться по-настоящему – чтобы свалиться труп трупом, как когда-то при жизни.

Казя беспрепятственно добралась до ворот. Вот и забетонированная площадка со столбиками, на которые ставят гроб, прежде чем понести его дальше. Если могила далеко, гроб тут не вытаскивают, а везут на машине до нужной точки. Городу Пущино примерно лет пятьдесят, хотя кладбище старше, тут и раньше хоронили. Но все равно оно небольшое, с московскими не сравнить.

Сейчас на площадке перед входом стояло всего три машины. Возле одной курил молодой человек лет тридцати. Больше людей не было. Слева, ближе к дороге, располагалось небольшое здание – то ли контора, то ли помещение для рабочих. Дверь закрыта, света в окнах не видно. «Но сейчас день, и тем, кто внутри, естественного освещения достаточно…» – подумала Казя. У нее было три варианта. Первый: подойти к молодому человеку, попросить отвезти ее домой. Второй: зайти в контору и далее действовать по ситуации. Третий: дойти пешком до трассы и там поймать попутку или дождаться автобуса «Серпухов – Пущино». Внезапно Казю осенило:

– Вызову такси!

Капитан Очевидность.

Ха. Такси. А смартфон любимый где? Который в розовом чехольчике и с брелоком-поросенком? Карманы Кази были абсолютно пусты. Если не считать леденца, апельсинового, в прозрачной обертке. Ни платка, ни банковской карточки, ни проездного, ни даже маски – уж маску-то она постоянно носила в правом кармане куртки, одну, а то и две, с самого начала всей этой коронавирусной канители.

Прикидывая, сколько времени придется потратить, топая до города пешкодралом, Казя решительно направилась к выходу и…

БУМ!

С размаху, лбом, о невидимую стену.

– Мать твою на байдарку!!!

Казя не сразу поняла, что ей не больно. Вообще, совсем. А ведь приложилась так, что и сотрясение мозга можно было получить. Она вытянула руки и потрогала воздух. Да, ровно на уровне выхода прощупывалась гладкая, невидимая стена, от самой земли до… Ну, метра на два вверх как минимум.

Скользя ладонью по стене, Казя прошла вправо… Влево…

– Один карантин… – пробормотала Казя. – Везде засада. Ну надо же.

Парень со стоянки докурил и теперь направлялся в ее сторону, точнее, к коробу для мусора.

– Эй, молодой человек! – закричала Казя. – Эй!

Между ними сейчас было метров пять, не больше. Он по ту сторону стены, она – по эту.

– Эй, вы меня слышите? – Она запрыгала и замахала руками.

Молодой человек равнодушно бросил окурок в ящик и побрел обратно к машине. Казя выругалась. И стала припоминать кинофильмы на тему загробной жизни. Первым пришел в голову фильм «Привидение» с Патриком Суэйзи в главной роли. Вторым – мульт «Труп невесты». Казя припомнила и третий, но не была уверена в названии. «Сладкие кости»? «Любимые кости»? В общем, какие-то там кости.

Пока припоминала, чуть не пропустила тройку людей, направляющихся к выходу. «Проскочу с ними!» – решила Казя и рванула.

Двое, мужчина и женщина, шли впереди. Третья, грузная и пожилая тетушка, немного от них отставала. Казя удачно пристроилась между ними, как ветчина в бутерброде.

Идем, идем, идем потихонечку…

БУМ!

Они прошли, она нет.

Причем грузная тетка продефилировала прямиком сквозь Казю, как нефиг делать.

– Угу, – пробормотала Казя. – Точно, как в «Привидении». По ходу, снимаем вторую часть.

Хотелось заплакать, но не плакалось.

Хотелось завыть, но не вылось.

Фёдр появился внезапно, из ниоткуда, как и в прошлый раз.

– «Привидение» – лажа для живых, – заявил он. – Тут, скорее, Нил Гейман. Читала?

Казя не читала.

– У меня в библиотеке есть, я тебе одолжу, – пообещал Фёдр.

– Эм-м… У вас есть библиотека?

– Ну да. Небольшая, но я не так уж давно начал собирать. Лет сто спустя после смерти. Пошли покажу.

Казя вздрогнула. Куда «пошли»? В могилу, что ли? «Ты приходи в могилу, приходи в мой дом. Мы потолкуем вместе, погнием вдвоем!» Песенка-пугалка из детства.

– Пойдемте…

Глава 2
Давайте устроим вечеринку

Шли они молча и недолго. Минуту-другую по центральной дороге, на развилке направо и еще минуту, и стоп.

– Теперь вниз, и там еще полстолька, – сказал Фёдр.

– Вниз в м-мо… могилу? – убитым голосом уточнила Казя.

– Можно через могилу, – кивнул Фёдр, – но зачем, если есть лестница?

Ничего похожего на лестницу рядом с ними не наблюдалось. Ограда слева, ограда справа, лужа, дуб.

– Чо смотришь, как живая? – с укором сказал Фёдр. – По-мертвяцки смотри.

– Как-как?

– По-трупьи. Ну… Не знаю, как объяснить. Лестница тут, прямо перед твоими кроссами. Видишь?

Казя вперилась в землю. Кроссовки она видела. Лужу перед ними тоже. Лестницу – нет.

– Шаг сделай.

Казя осторожно шагнула.

– Да не в лужу! А на ступеньку.

– Ы-ым?

– Ну, не по горизонтали шагай, а вниз, вниз. Дай-ка дорогу.

Казя подвинулась, прижалась к ограде. Прижалась по-человечьи, хотя могла бы провалиться сквозь прутья, уступить путь старику. Фёдр на ее глазах стал уходить под землю, сквозь лужу и опавшие листья. Вот уже по пояс исчез, вот по грудь.

– Мать твою на каяк… – пробормотала Казя.

– Что? Давай за мной.

– Я так не смогу, Фёдор Иваныч. Да и… И не хочу, если честно. Умерла так умерла, я все понимаю, но… Под землю все равно не хочется.

– Ну, как знаешь. Стой тут.

И здорож окончательно исчез.

Стоять столбом между оград Казя не собиралась. Она выбралась на дорожку, запомнила на всякий случай место и решила для начала просто пройтись. Надо найти других, попавших в аналогичную ситуацию. Попробовать выйти не через центральный вход, а иным способом. Вряд ли все кладбище огорожено, наверняка есть лазейки. Или, на крайняк, вернуться к своей могиле и сидеть там.

Который час, Казя не знала, но понимала, что скоро начнет темнеть. К этому моменту надо хотя бы сообразить, где провести ночь, если не удастся выбраться. Некоторое время она бродила бесцельно. На одной могилке нашла игрушки. Потопталась в нерешительности, затем взяла зайку. Отвела глаза, глянула: зайки задвоились. Один остался у нее в руках, второй, точно такой же, понуро сидел на мраморе, у фотографии девочки, имени которой Казя так и не разобрала.

– Отлично, – сказала она вслух. – Подушками и матрасом я обеспечена. Можно будет набрать побольше плюша и мягко устроиться. Лишь бы дождь не пошел. Еще бы плед найти и еду.

Есть пока не хотелось.

Казя прицепила зайца к поясу – он повис, как охотничий трофей, – и пошла дальше. В конце концов добрела до сетки, огораживающей территорию. Потрогала: сетка есть, пальцы сквозь нее проходят. Ну и отлично. Казя отыскала подходящее дерево, взобралась на ветку и спрыгнула на ту сторону. Вот она и на свободе! Теперь бегом в сторону трассы.

Ха! Ни бегом, ни кругом, ни в обход – никак! Гладкая невидимая стена высилась везде. Местами она отходила от сетки метра на три, местами – аж на пять-шесть. Иногда вплотную приближалась к ограждению. Лазеек не было.

Темнело.

Обратно перелезать не потребовалось: в одном месте две секции повалило на землю, по ним удалось спокойно пройти.

Поднялся ветер. Стайка птиц со скандалом устраивалась на ночлег.

Казя решила вернуться к своей могиле и пристроиться рядом с ней. Кажется, там недалеко валялись ящики. Можно посидеть на них, а если найти спички, то и разжечь костер. Казя всегда была мерзлячкой и не сомневалась в том, что сохранила эту особенность и после смерти.

Найти свою могилу удалось не сразу. Пришлось двигать к центральному входу и вспоминать, куда поворачивала процессия, когда несли гроб.

Около могилки ее ждал сюрприз: несколько человек, точнее несколько бывших человек, деловито опорожняли содержимое пластикового стаканчика в какую-то бутыль и кидали хлеб в пластиковый пакет с надписью «Сегодня я помог детям». Затем дружно отворачивались и повторяли процедуру. Если судить по наполненности пакета, хлебушка в нем набралось никак не меньше трех килограмм.

Казя хотела было сбежать, но ее заметили.

– Йоху!

– Задохля новенькая!

– Подваливай к нам!

– Давай, не тормози!

Казя попятилась, судорожно сглотнула, выдохнула и приблизилась:

– З-здр… здравствуйте!

Мертвяки дружно расхохотались. Молодой, красивый, хипстерского вида, в очках и полосатом шарфе, как у «Доктора Кто», ответил:

– И тебе сто лет не гнить! Кассимира?

– Ну да. Казя.

– Отлично. А я Лекс. Алексей Таганов. Будем знакомы. Запоминай: тетя Таня, Игнат Матвеич, Склеп Иваныч…

– Склеп?

– Это кличка. Я Иван Иванович. Но правнуки на моей могиле решили что-то вроде склепа соорудить, так что… Я не возражаю.

– А как ты им возразил бы? – резонно заметила тетя Таня.

– Я не возражаю против клички, – повторил не ей, а скорее Казе Иван Иванович. – Склеп так Склеп. Нормально.

Тете Тане на вид было не больше сорока, сорок пять от силы. Черное трикотажное платье подчеркивало прекрасную фигуру. Старила ее прическа: перманентная завивка, начесано все, лака столько, словно широкой кистью покрывали. Привет из восьмидесятых годов прошлого века.

Склеп Иваныч был сухоньким стариканом в строгом сером костюме. Вместо сорочки под пиджаком виднелся красный пуловер, а может футболка.

Игната Матвеича Казя пока не разглядела.

– Меня не представил, – заметил пятый мертвяк, толстячок-подросток.

– Это наш Маня! – сказал Лекс. – Прошу любить и жаловать.

– Маня – сокращенно, а полностью – Маньяк, – уточнил толстячок. – Я серийный убийца. Не пойманный. На мне восемнадцать изощренных убийств.

– Ой, всё! – скривилась тетя Таня. – Уже восемнадцать. Когда Лекс появился, было семнадцать. Обычных.

– Каких обычных?! – обиделся Маня. – Ну одного да, кирпичом. А того, кого ртутью, это обычное? Да было бы у меня все обычное, я бы тут с вами не зависал! Сами знаете, по нашим законам мне не как вам, в аду вечно не гореть. Год отмучился – и свободен!

Поймав удивленный Казин взгляд, Лекс пояснил:

– Маня – еврей. Он верит, что в течение года после смерти придется испытывать то, что ты причинил другим, а потом все грехи снимаются. Такие у них правила. Как по мне, так деби…

– Да шо ты понимаешь в наших правилах! – взбеленился Маня. – Да я…

– Стоп! – сказал Склеп Иваныч. – Стоп.

Все заткнулись. «Вот кто у них главный!» – поняла Казя.

– Сцепитесь потом, у нас сегодня вечеринка.

– Вечеринка?!

– Ну да. В честь тебя. Ты ж похоронилась? Похоронилась. Надо отметить. Тем более, есть чем угоститься.

– Надо бы еще водочки набрать, – подал голос Игнат Матвеич.

– Да хватит, – осадила его тетя Таня. – Там у нас еще сок апельсиновый, яйца, гамбургеры…

– Бенгальские огни! – добавил Маня, так по-детски добавил, мечтательно. – Давайте уже сегодня используем, такой повод!

Казю вдруг «улыбнуло и отпустило»: она не одна, тут есть сок и гамбургеры, веселая компания и вечеринки.

– Теперь вопрос: где будем праздновать? – сказал Склеп. – Логично, чтобы у новенькой. Но она явно еще не обустроилась.

– Не обустроилась, – подтвердила Казя.

– А у себя-то хоть уже была?

– В смысле? Н-н-н… Наверное, нет.

Все принялись спорить, обсуждать, как быть.

Казя помалкивала, помалкивала, затем, уловив нить, заявила:

– Я под землю не хочу. Боюсь.

Тетя Таня и маньяк Маня многозначительно переглянулись. Лекс посмотрел на Казю поверх очков. А Склеп Иваныч решил:

– Будем праздновать в моей склепе, на свежем воздухе.

Этот вариант Казю устраивал. Она хотела заметить, что «склеп» – мужского рода и правильнее было бы сказать «в моем склепе», но сдержала свой спонтанный филологический порыв. Мало ли какие тут правила, в этом мире!

Двинули к склепу.

Пока шли, совсем стемнело, и над центральной дорогой зажглись фонари. Если бы кто сказал Кассимире еще хоть неделю назад, что ее ждет вечеринка на кладбище, ночью и с мертвяками, она бы покрутила у виска пальцем. Однако же вот…

Склеп Склепа Иваныча оказался не склепом, а нелепой каменной постройкой из трех стен с небольшой крышей-навесом. На всех стенах – мраморные памятные доски. Чтобы Казе было лучше видно, кто-то поставил в боковую нишу карманный фонарик.

– Тут нас, родственничков, как бы пятнадцать уже, но настоящих гробов только четыре, остальные – урны с пеплом да земля, – пояснил Склеп Иваныч.

– Как – «земля»?

– Ты объясни, – приказал Склеп Лексу, – а мы пока сгоняем за продуктами.

Лекс принялся рассказывать о том, как люди берут горсть земли со старого захоронения, перевозят на новое место, подсыпают – и вроде как семья в сборе. Но Казе было не до его рассказа: на ее глазах новые знакомые один за другим лихо проваливались сквозь бетонно-мраморное покрытие и исчезали в глубине. Не успел последним нырнуть Игнат, как сбоку появилась, из земли же, тетя Таня с блюдом, полным совершенно одинаковых яблок. Следом нарисовался Маня с неким рогатым предметом – оказалось, это складной стол.

Вскоре стол был установлен, накрыт скатертью и украшен свечами.

– Свечей у нас – миллион! – похвастался Маня. – Тебе достаточно светло?

Казя кивнула:

– Вполне! А вам?

– А нам не нужно. Разве что для красоты. Тебе тоже потом не нужно будет. Тут кто как адаптируется. Кому месяц темно, кому неделю.

– Я полгода со смартфонами и свечами ходил, – признался Лекс. – А теть Таня уже на второй день спокойно обходилась без подсветки.

– У вас есть смартфоны?! – изумилась Казя. – И они работают?

Выяснилось, что как раз телефончиков полно, поскольку многие посетители оставляют их на скамейках или в карманах верхней одежды, пока убирают могилки. За это время гаджеты можно сдублить, а…

– Что сделать?

– Сдублить, ну, взять себе, отвести глаза, убедиться в том, что вещь продубливалась, и уйти. И пользоваться.

– Супер! – сказала Казя. – Пока зарядка не кончится…

– Да у нас даже зарядки есть. Правда, не под все модели… И заряжать сложно, приходится каждый раз здорожа Фёдра просить, а он жуть как не любит правила нарушать.

– Да какие там правила! – встрепенулся Маня. – Сам он придумал все эти правила!

– Чушь, не сам!

– Сам! Вот вспомни, как в марте он говорил…

– Погодите, – прервала спор Казя. – А можно мне воспользоваться каким-нибудь телефоном? Мне бы один звонок сделать. Я номер наизусть помню. У меня же есть право на один звонок?

Маня фыркнул, Игнат хрюкнул, Лекс вздохнул, Склеп Иваныч сказал:

– Связи нет. С Потустороньки в реальный мир не пробиться. Не дозвониться. Не достучаться. Ничего «не». Фотки даже не получаются. Только фонариком можно пользоваться, да нам ни к чему. А про связь забудь.

И, видя, как потухла, скисла новенькая, бодро продолжил:

– Давайте праздновать! Смотрите, что у меня есть!

И он извлек из-под полы серого своего пиджака бутылку красного вина. Неоткрытую.

– Вау! – обрадовался Маня. – Откуда?

– И молчал же! – всплеснула руками тетя Таня. – Я за штопором. А Казечке соку налейте пока, она несовершеннолетняя. Я все понимаю, правила мы и так постоянно нарушаем, но тут давайте уж не идти на открытый конфликт с Фёдром. А то напишет в Небесную Канцелярию.

И она нырнула, но не вниз, а сквозь стену склепа.

– Мне уже есть восемнадцать, честно! – возразила Казя. – Клянусь. Мне в декабре двадцать должно было стукнуть. Это на табличке напутали почему-то. На два года ошиблись.

Все замолчали.

– Тогда совсем странно… – пробормотал Лекс.

– Что странно?

– Нет ничего странного! – отрезал Склеп. – Давайте праздновать. У всех нÓлито?

Казе в изящную чайную чашку налили соку, в который Лекс, немного поколебавшись, добавил грамм двадцать водки. Чашка была – само совершенство, императорский фарфор. С какой могилы могли такое сдублить – неведомо.

– С прибытием на Потустороньку, дорогая Кассимира Павловна Володарь! – торжественно произнес Склеп Иванович.

– Пусть земля будет вам пухом! – добавил Маня и хихикнул.

– Ой, а пух-то, пух забыли! – всполошилась тетя Таня.

– Не забыли, у меня он, вот, – откликнулся Игнат Матвеевич, демонстрируя всем невзрачный туристический рюкзак с веревками вместо лямок.

– Ну, с прибытием! – Лекс поднял свой бокал – хрустальную чашу на ножке – и уточнил: – До дна и не чокаясь.

Выпили не чокаясь.

Казя осушила чашку, поставила ее на блюдечко (надо же, и блюдечко из того же сервиза!) и поискала, чем закусить. Стол отличался изобилием. Соленые огурчики, свежие помидоры, колбаска, чипсы…

– Оливье?!

– Свежайший! Тамаре Палне принесли, у нее не могила – кафе! – объяснила тетя Таня. – Мы к ней постоянно наведываемся. Я тебе потом покажу где.

Казе положили оливье, подлили соку.

– Ой, мне столько не съесть! – замахала руками Казя, увидев гору салата на своей тарелке.

Мертвяки рассмеялись. Оказалось, на том свете можно есть сколько угодно, без всякой меры. Кишок-то ни у кого нет.

– Как это нет?

– Так в морге при вскрытии первым делом все это удаляют!

Казе вдруг стало как-то… Мутно. Да, умерла. Но – фу-фу-фу, можно хотя бы за столом без всех этих противных подробностей? К счастью, разговор повернул в другое русло, и тема анатомических особенностей покойников осталась нераскрытой.

Пир продолжался, тосты шли один за другим, впрочем, никто не пьянел.

И бенгальские огни зажгли.

И воздушный шарик надули и лопнули.

И музыку с танцами в программу включили. Танцевать особо не танцевали, так, пару дергалок, кто во что горазд, и один медляк – Маня немедленно пригласил тетю Таню, а Лекс, конечно же, Казю. Казя никак не могла понять, Лекс – теплый или могильно-холодный? А сама она – теплая или уже нет? А вообще ночь – она какая, ветерок – какой?

Пока танцевали, Склеп и Игнат обновили стол, убрали грязную посуду, притащили сладости. В основном конфеты.

– Жаль, тортика нет, – посетовала тетя Таня.

– Как же нет, вон стоит! – Склеп мотнул головой в сторону дальней стены склепа. – Неси.

Тетя Таня вдруг взбунтовалась:

– Почему это я должна нести? Чего ты вообще командуешь? Не пойду. Пусть Маня идет.

– Ага, Маня то, Маня сё, а почему я? – проворчал Маня.

– А почему нет?

Казя присмотрелась: торт стоял на столике в двух шагах. Обычный такой торт, белый, кремовый. Кажется, «Киевский».

– Давайте я принесу! – вызвалась Казя.

– Ну принеси…

– Погоди, я тебе помогу, тяжелый же! – сказал Лекс.

Казя поднялась со скамьи и направилась к склепу, Лекс за ней. Свечи мерцали, сзади Склеп Иваныч командовал остальными: «Так, наливаем, под сладкое, ну же, дружно! Игнат, куда ты опять водку, давай наливку…»

– Осторожно, ступенька, – предупредил Лекс, подхватывая Казю под локоть. – И еще одна. Ты какой торт любишь, кстати? Я «Прагу», а ты?

– Я тоже «Прагу», но больше – «Три шоколада».

– О, да, я тоже! Как я про него забыл? Не поскользнись, тут лепестки роз…

– Ага, вижу!

– А ты пробовала настоящий австрийский этот… Как он называется…

– «Захер», что ли?

– Точно! Пробовала? В Австрии?

– Я в Австрии не бывала, но…

Казя и не заметила, как они спустились по каменным ступеням, щедро усыпанным розовыми лепестками, под землю.

– Где мы?!

Они стояли у торта. Торт возвышался на круглом высоком столике в центре огромного овального зала с колоннами по периметру. Тут было не очень светло и очень красиво. Как на старинных винтажных открытках.

Лекс по-прежнему придерживал ее под локоток. Все остальные неведомым образом нарисовались вокруг.

И здорож Фёдр с ними.

– Добро пожаловать на Потустороньку! – сказал Фёдр.

А маньяк Маня добавил:

– Пусть земля будет тебе пухом!

Игнат одним движением раскрыл рюкзак и из него полетел пух – белоснежный, невесомый. Летел и летел.

– Оу! – произнесла Казя и… расплакалась.

Глава 3
Каких не берут в ходильники

– Она реально плачет! – поразилась тетя Таня.

Остальные:

– Ага.

– Какое там плачет – рыдает!

– Настоящими слезами!

– Настоящими???

Лекс пальцем снял со щеки Кази слезинку и лизнул:

– Соленая!

– Да это у тебя палец соленый.

– Тогда так… – Вторую слезинку Лекс слизнул прямо у Кази со щеки. И вынес окончательный вердикт: – Соленая!

Если раньше Казю кто и облизывал, то это были собака и кошка. Собака по кличке Пушкин, маленький вертлявый болонко-шпиц, жила у бабушки, радовалась всем-всем и каждого норовила лизнуть в нос или во что удастся. Кошка Мидия сперва тоже была бабушкина, а затем переселилась к Казиной опекунше, Инне Степановне. Мидия обладала независимым характером и от представителей человеческого рода старалась держаться подальше, ее даже в шутку величали Мидией Мизантроповной. Казя редко оставалась ночевать у своей двоюродной тетки Инны, ведь опекуншей та была формальной: до Казиного совершеннолетия оставалось менее года, когда бабушка умерла. К этому моменту Кассимира уже стала студенткой, жила в общаге в Москве и в Пущино приезжала редко. Но в один из приездов, оставшись на ночь у Инны, вдруг проснулась среди ночи от навалившейся на грудь тяжести. Оказалось, это Мидия Мизантроповна, наглая морда, устроилась на ночлег прямо на гостье. Едва Казя открыла глаза, как Мидия по-деловому придавила ее голову лапами к подушке и принялась вылизывать, как котенка.

Ладно, кошка, ладно, собака. Но Лекс был не псом, и не котом, и даже не человеком: Казю только что лизнул… Мертвец! Мысль «меня лизнул мертвец» внезапно оказалась свежа и остра, поскольку вот только сейчас, в этот момент Казя словно очнулась от вялого полусонного состояния, в котором пребывала с момента своей кончины, и осознала бредовый ужас происходящего. Бессловесно оценив свое текущее положение, Казя произнесла полушепотом, безысходно, отчаянно:

– Я же… Нав. Сег. Да. Умерла…

И возрыдала с новой силой, осев на каменный пол, покрытый пухом и перьями. То есть нет: пухом и лепестками.

– Штош… – вздохнул Игнат Матвеич. – Это называется «позднее зажигание».

При жизни Игнат работал автослесарем.

Истеричку Казю решили не трогать. Пока она оплакивала саму себя, Таня сожрала кусок торта, а Маня – аж целых два. Нацелился и на третий, но Склеп его осадил:

– Совесть имей.

– Какая у меня совесть, я маньяк! – с гордостью возразил Маня, но от торта отошел.

В конце концов Кассимира Павловна Володарь, перешедшая в мир иной пятого сентября две тысячи двадцать первого года, утихла.

Тортика она не хотела. А хотела она получить ответы на свои вопросы, коих накопилось не менее сотни.

– На что смогём, ответим! – пообещал Фёдр.

Для удобства перешли в другое помещение, менее винтажное и более светлое, с диванчиками вдоль стен. Диванчики, судя по всему, были сдублены из автомобилей, заезжавших на территорию кладбища.

– Вопрос первый. Я теперь точно не живая и не живу?

– Точно, – кивнул Лекс. – Абсолютно точно. Жизнь – это способ существования биологических организмов. Это определение, из учебника. Я биофизик, я знаю. Ты более не являешься биологическим организмом, твое тело там, в реальном мире, претерпевает процесс разложения и с некоторых пор не имеет к тебе никакого отношения.

– Тут я поспорил бы, – встрял Игнат. – Смотрите. Допустим, я ехал на машине, проткнул шину и сменил колесо. Имеет ли выброшенное мной колесо отношение к моей машине? Имеет! Хотя функциональной нагрузки уже не несет.

– Человек не машина, а труп не человек, – возразил Лекс. – И вообще, не будем философствовать: мы собрались, чтобы ответить Казе на конкретные ее вопросы.

– Так надо же честно отвечать! А не абы как.

– Не спорьте, – попросила Казя. – Главное я уловила: я теперь точно не состою из печени, почек и селезенки.

– И далее по списку, – закивал Лекс. – Да.

– А из чего я тогда теперь состою и сколько буду жить… То есть существовать в таком состоянии?

Лекс пожал плечами. Склеп Иваныч ответил:

– Да сколько угодно.

Маня сказал:

– Пока не надоест. А как надоест – обращайся. Помогу.

И заговорщицки подмигнул. Тетя Таня треснула Маню по башке.

– Вообще говоря, еще случаются ситуации распада, – задумчиво протянул Лекс. – Распада личности. У живых это болезнь Альцгеймера, а у мертвых иначе, но все равно распад…

Лекса немедленно осадили, заявили, что это бывает столь редко, что об этом и толковать не стоит. Нежúть можно веками.

– Хорошо, – сказала Казя. – Второй вопрос: где остальные? Те, кто были похоронены за день до меня, за три дня, за неделю. Тут должно быть много народу. Хотя бы моя бабушка: она умерла два года назад и лежит где-то на этом кладбище. Я могу найти ее могилу – отчего-то мне это пришло в голову только сейчас, но не суть. Почему среди нас нет хотя бы моей бабушки? Короче, обобщая: где все?

Ответом Кассимире было дружное гробовое молчание.

– Склеп, отвечай.

– Пусть Фёдр скажет, он здорож, ему и слово, – буркнул Склеп.

Фёдр откашлялся:

– Видишь ли, Казя, у нас для тебя есть две новости, плохая и хорошая. Хорошая, собственно, не новость, поскольку ты ее уже знаешь. Это то, что ты есть после смерти и что ты с нами. Можешь устраивать вечеринки, общаться, задавать вопросы, дублить еду и одежду. Ты же рада?

– Рада. А плохая?

– Плохая состоит в том, что большинство людей после смерти никак не существуют, вообще никак. А если и существуют, то… Как по мне, лучше уж сразу, чтобы всё так всё, словно и не было. Полагаю, твоей бабушки просто больше нет.

– Не большинство, не большинство! – вскочил с места Лекс. – Наши потустороньковские ученые провели исследования и доказали, что таких менее пятидесяти процентов! Две трети или даже три четверти продолжают свой путь, и многие могут выбирать.

– Многие? Выбирать?! – взорвалась тетя Таня. – Это кто многие? Почти всех или в отель, или в больницу помещают! Говорите уже правду-то!

– Дайте мне слово! – поднял руку Игнат. – Что плохого в отеле? Я был в отеле. Оттуда вполне спокойно можно попасть и в родовое гнездо или вот, например, обратно на кладбище.

– Тебе повезло.

– Везение – сказки!

– Не сказки!

– Ша! – хлопнул ладонью по столу Фёдр. – Давай следующий вопрос.

Казя задумалась. Затем сказала:

– Мне надо подытожить. Итак, часть людей умирает – и баста, их больше нет.

– Да.

– Остальные попадают в некие места, которые вы условно называете «отель» и «больница».

– Да, но не совсем. Не все остальные. Кого ангелы забирают, кого…

– О, а ангелы есть?

– Да! И да ну их в пень! – сплюнул Маня.

– «Ангелы» – такое же условное название, как «отель» и «больница», – сказал Лекс. – Потустороньковские ученые предпочитают называть их спутниками, и их появление нисколько не зависит от вероисповедания и вообще от представления каждого человека об устройстве мироздания. Некоторые умершие сразу видят спутников, условный туннель, свет в его конце и всякое такое. Многих за порогом жизни немедленно окружают родственники. Это кому как повезет.

– Опять ты о везении!

– Меня, например…

– А меня…

– А я…

Фёдр демонстративно скрестил на груди руки и вытянул ноги. Склеп Иваныч достал из кармана хлопушку и выстрелил. Из нее посыпались конфетти. Все нехотя умолкли.

– А почему меня никто не встретил? – спросила Казя. – Часто бывает, что тебя вообще совсем никто не встречает?

– Нет, – сказал Лекс.

– Нет, – сказала тетя Таня.

– Нет, – сказал Маня, – разве что ты маньяк, сгинувший в непроходимой тундре. Маньяк, от которого даже ангелы отказались. Маньяк, про которого…

– Тундра ты непроходимая! – фыркнул Лекс. – Мох с ягелем непролазным. Ангелы, то есть спутники, ни от кого не отказываются! Ни. От. Кого!

– Суки они, – проскрежетал то ли зубами, то ли костями Маня.

«А есть ли у нас теперь зубы и кости, если нет печенки и селезенки?» – подумала Казя, но всерьез озадачиваться этим вопросом не стала.

– Еще часто бывает так, что детей никто не встречает, – сказал Фёдр. – Нам всем это кажется несправедливым и диким, но многое в природе дико и несправедливо.

Далее все опять заговорили одновременно. «Сборище безумцев, а не тихий загробный мир!» – подумала Казя. Понять что-либо в этом гомоне было решительно невозможно.

– У каждого взрослого человека есть незримый спутник, а то и два.

– Ангел-хранитель, что ли?

– Ну, в первом приближении можно и так назвать.

– Да я ж тебе говорил, никакие это не ангелы, называй их спутниками.

– Не путай деваху, хранители – не спутники.

– А вспомни того дитенка, который в обнимку со своей любимой пожарной машиной три дня стоял потеряшкой, пока за ним не явились.

– Так дети – другое, а Казя взрослая!

– Ну ты даешь, это когда было, в девяностые годы!

– И что, что в девяностые?

Фёдр встал, поднял руку, галдеж слегка стих.

– Я буду говорить. Короче. Детей часто опекают умершие родственники, и бывает так, что они недоглядят или отвлекутся, бац – и ребенок при семи няньках без глазу. Или угодил внезапно под автобус, попал на тут-свет, а рядом никого… Такое, правда, редко бывает, но случается.

– На тут-свет? – переспросила Казя.

– Люди бы сказали «на тот свет», но для нас он «тут-свет», – вставила свои пять копеек тетя Таня.

– А. Ясно.

– Но когда ребенок растет, рано или поздно у него появляется спутник. В восемнадцать уже у каждого гарантированно есть хоть один спутник.

– Будь он неладен… – процедил Маня.

– Конечно, и спутник может отвлечься…

– Не может!

– Может!

– Так ее даже отпевали, алё! Отпевали, оплакивали, а она тут одна-одинешенька!

Все вновь принялись галдеть. Казя начинала улавливать в этом хаосе полезную для себя информацию. Самое важное: ее новым знакомым было совершенно непонятно, почему за ней, самой обычной совершеннолетней девушкой, после ее смерти никто не явился, ибо встречали всех: и внезапно погибших, и тяжело болеющих, и убийц, и алкашей, и сирот, и… Одним словом, всех, не являющихся какими-то непонятными «одноразиками» – но в тех случаях и встречать было бы некого, так что про одноразиков можно сразу забыть, Казя – не одноразик, что бы это ни означало.

Конечно, теоретически могла произойти ошибочка, хотя о такого рода ошибках ни Фёдр, ни остальные слыхом не слыхивали – никогда прежде подобного не было. Но, даже теоретически, это не в Казином случае, поскольку ее отпевали.

Дурдом и сплошные непонятки.

– У меня вопрос! – сказала Казя. – Я его уже, кажется, задавала, но то ли мне не ответили, то ли я пропустила что-то. Так или иначе, некоторые – вот вы, например, – не попали ни в отель, ни в больницу, а остались тут. А сколько таких, как вы?

– Не вы, а мы, себя тоже включай, – поправил ее Склеп Иваныч. – Да кто ж знает, сколько нас по всему миру! Много.

– Ну, о,кей, а на нашем пущинском кладбище сколько?

– Двадцать восемь, – ответил Фёдр. – И, с гордостью замечу, все очень милые личности. Посетителей не пугают, пробле…

– Я не милый! – взвился Маня. – Я маньяк!!!

– Да маньяк ты, маньяк, – успокоил его Фёдр. – Прости. У нас, Казя, один маньяк и двадцать семь славных остальных.

Пока они пререкались, тетя Таня пригнулась и прошептала Казе в ухо:

– Не все милые. Разные. А Фёдра бывшая – вообще сволочуга, как по мне – лучше б уж она сгинула. К счастью, она редко появляется.

– Я маньяк, и попрошу относиться к этому со всей серьезностью! – продолжал бушевать Маня.

Он теперь стоял, выпятив грудь и молотя кулаками воздух. Смотрелось это нелепо. Связываться с ним никто не собирался. Казя отвлеклась на Маню, подавила улыбку и посетовала:

– Жаль, я не знала, что вас… Нас так много. Наверное, надо было всех пригласить на вечеринку?

– А они не пришли бы, – дружно успокоили Казю покойники.

Выяснилось, что еще постоянно на кладбище находятся старая-престарая травница и ворожея Стася Острожина, отшельница, да девушка-игроман Алинка-Малинка, годами не вылезающая из своей могилы по причине крайней степени депрессии.

– Не знала, что мертвые могут страдать от депрессии… – пробормотала Казя. – А остальные?

– А остальные – ходильники.

– Кто-о?! Холодильники?

– Не холодильники, а ходильники. От слова «ходить». Они ходят по тут-миру, путешествуют, домой редко заглядывают. Когда возвращаются, рассказывают много чего интересного. Об отелях и больницах мы в основном от них знаем. И о куче других мест. Это на Земле в реале все ограничено одним маленьким шариком-планетой. А тут совсем другое дело, они не скучают!

Казя несколько воодушевилась. Она любила путешествовать, хотя при жизни на это никогда не было ни средств, ни времени. Зачем торчать веки вечные на одном кладбище, если можно стать ходильником и в полной мере наслаждаться загробной жизнью?

– Я здорож, мне покидать пределы своей зоны ответственности нельзя, – объяснил Фёдр.

– Я маньяк, мне тем более в ходильники нельзя, – вздохнул Маня. – Мало ли что я где натворю, кого укокошу?

– Я боюсь сгинуть, – призналась тетя Таня.

– И я боюсь сгинуть, – сказал Склеп Иваныч.

– И я, – кивнул Игнат.

Лекс снял свои хипстерские очки, протер их «Доктор Кто»-шарфом и с сожалением произнес:

– Я тоже боюсь сгинуть. Да, нас двадцать восемь, из них девятнадцать – ходильники. Но более трех сотен тех, кто был с нами, сгинули. Тут есть золотое правило: если не боишься сгинуть, у тебя есть шанс стать ходильником, хотя каждое новое путешествие может стать роковым. Но если ты боишься сгинуть, то лучше даже не пробовать, наверняка сгинешь.

– Присказка у нас есть, – глухо проговорила тетя Таня. – Ходильник-ходильник, попал в холодильник, сгинул, пропал, нежить перестал.

Казя задумалась.

Нет, она определенно не хотела сгинуть.

Нет, нет.

Нет.

Глава 4
Маньяк Маня и Потусторонька

Делать нечего: пришла пора обустраиваться. Наверху шел дождь, но, как объяснил взявшийся провожать Кассимиру Маня, пройти к своей могиле можно, не выходя на поверхность. Что? Подземные ходы? Да ща-а-аз!

Они вышли из склепа Склепа на воздух, и у Кази аж дух захватило от увиденного (ну-у, возможно не дух, а что там есть у задохликов – то и захватило).

– В-в-восторг… – протянула Казя. – Вау! Как? Как это возможно?!

Можно потратить много слов, описывая что-либо. Но если аналог описываемому есть в Интернете, удобнее загуглить и посмотреть. Это тот случай, когда эффективнее загуглить «Томас Кинкейд, домики». Затем из найденного:

– выкинуть деревянные постройки, оставив каменные;

– запомнить внутреннее мягкое свечение каждого предмета;

– половину клумб и цветов ликвидировать, но добавить кусты без листьев, с причудливо изогнутыми ветками-паутинками;

– опустить небеса до уровня третьего-четвертого этажа…

– и…

И из некоторых низко висящих фиолетовых облаков выпростать деревья, растущие вниз кронами. Да, вот этот момент представить себе сложно, но тут уж придется постараться – гуглёж не поможет. Забегая вперед: некоторые дома загробного мира также построены не снизу вверх, а, наоборот, крышами вниз. Таких меньшинство, зато каждый выносит мозг.

Итак, Казя в немом восторге остановилась на пороге, ошеломленная нереальной красотой Потустороньки.

– Я думала, у вас ходы прорублены в земле между могилами. Как у крота в «Дюймовочке»… А тут!

Улица начиналась прямо у их ног – по сути, не улица, а тупик, упирающийся в склеп Склепа Иваныча. Поворачивала она метров через двести. По левую руку от Кази находились три дома: первый и третий были окружены заборчиками из больших круглых камней, средний, с тремя покатыми неровными крышами, стоял немного в глубине, и лужайка перед ним заросла так, что дом лишь местами проступал сквозь сеть веток. В нем точно давно никто не жил. По правую руку располагались всего два дома, и построены они были основательно, с размахом. Ближайший к Казе также казался нежилым, а во втором приветливо светились окна.

– Это тети-Танин дом, – пояснил Маня. – Ты не поверишь, но там за ним есть коровник и конюшня. Только в них пока ни коров, ни лошадей.

– Большой дом, – похвалила Казя.

Они пошли по улице. Мостовая оказалась мягкая, примерно как на новеньких детских площадках с резиновым покрытием.

– Дом-то большой, – согласился Маня, – да что толку? Таня хотела построить родовое гнездо и всех перевезти: мужа, детей, внуков… Ну, внуков, когда они умрут – пока все вроде живы.

– А дети ее не живы?

– Не. Так ей лет сколько!

– Сколько? Сорок?

– Какое там! Сорок ей в войну с фашистами было. Я точно знаю, потом покажу ее могилу. Терентьевы они, там все таблички, кресты сохранились. Друг на друге. Чин чином.

Казя не вполне поняла, что означает «друг на друге», однако уточнять не стала.

– Она хорошо пожила, долго, – продолжил Маня. – У них вся семья такая, нормально живут, по восемь сотен лет каждый. К ней один раз приходил один, дед двоюродный, что ли. Звал в родовое гнездо. Рассказывал обо всех. Подарков привез, птичек-свистулек.

– А чего она с ним не ушла?

– Так побоялась сгинуть! Сюда звала, обещала корову завести. Дед кивал.

– А, ясно…

– И не маньяк из них никто! – добавил Маня. – Но из ее затеи все равно ничего не вышло, с коровой в смысле.

– Может, еще выйдет… А в этом доме кто живет?

– В каком? Впрочем, неважно, в каком – на этой улице, до мостика, больше никто сейчас не обитает, тут только Склеп и Таня. Остальные – дома ходильников, до скончания веков будут стоять. А дом со скамейками брошен, скоро исчезнет, наверное.

– Как «исчезнет»?

– Не знаю. Или раззыбится, или его тьма-кусты слопают. Какой из этих процессов раньше произойдет, никому не ведомо.

Казя не поняла, и они специально подошли поближе, чтобы рассмотреть детали.

– Тьма-кусты – это вот эти ветки-сетки-нитки-паутины – называй, как хочешь. Видишь их?

– Вижу, конечно! А как они дом едят? Тут нет следов укусов и не разрушено ничего.

– Они каждый камень, каждый кирпич превращают в губку. Любой материал становится пористым. И потом в один момент – вжух! – и нет дома.

– Жуть какая. А раззыбится – это как?

– Это сложнее объяснить. Ты дом четко видишь?

– Ну… – Казя присмотрелась. – Да, четко. Только тьма-куст мешает.

Маня отрицательно покачал головой:

– Ты невнимательна. На самом деле сквозь стены уже проглядывает интерьер. Кроме того, в ветреную погоду все колышется, как если смотреть на отражение в воде. Брошенные дома постепенно становятся зыбкими и в конце концов могут раззыбиться.

– Типа развоплотиться?

– Типа того.

– Жалко, что дом бросили, – сказала Казя. – А если тьму-куст срубить, а в доме жить начать, можно будет его спасти?

Оказалось, в чужом доме жить нельзя, хотя заходить не возбраняется. Но это дом не спасет. А тьма-куст может обидеться, когда его начнут рубить, и перекинуться на твое жилье. Тогда и дом не спасешь, и себе хуже сделаешь. Тут как ни кинь, всё клин.

После тети-Таниного дома улица поворачивала вправо, и Казю ждал новый сюрприз: славный горбатый каменный мостик над пересохшим руслом речушки. Резиновое покрытие мостовой утопало в желтоватых камнях кладки. От моста веяло теплой вечностью. Живым этого не понять и не почувствовать. Но когда умираешь и перестаешь дышать, начинаешь воспринимать дыхание мостов, мостовых, скамеек… Маня сказал, что в дождливую осень и в любую весну речка оживает, так что надежная переправа необходима. В целом климат тут лучше, чем наверху, но всякое бывает.

– И морозы трескучие бывают? – Казя ненавидела морозы.

– Редко. Да что тебе, хотя б и бывали? Трупам ни жарко ни холодно.

– Ну тогда ладно. Кстати, а мы теперь вроде же не трупы. Труп – это материальные останки. Они разлагаются, остается скелет. А мы же вечно можем нежить.

– Ты права. Но у нас тут свои определения. И хотя официально мы не трупы, мы все равно порой употребляем это слово.

– Это как сленг, я поняла, – кивнула Казя. – Проехали.

– Чуть дальше на этой же улице обитает Игнат, – продолжил Маня. – Без моста по весне ему было бы не попасть ни к Тане, ни к Склепу.

Казя заметила, что раз трупам все равно, Игнат мог бы переходить речушку вброд. Маня возбудился и принялся махать руками и доказывать, что если так рассуждать, то можно одичать и докатиться до первобытного состояния. Разорался. Прямо как маньяк какой-то. А потом вдруг на полуслове оборвал свой стендап, угомонился и примирительным тоном сообщил:

– Там ниже по течению еще один мост есть, красивей этого. Тот никуда не ведет. Мы каждый день по нему ходим специально, чтобы он не раззыбился. Да толку чуть, скоро сгинет.

При слове «сгинет» Казя вздрогнула и припомнила разговор о том, кто может стать ходильником, а кто нет. Да что за нежизнь такая: то маньяк рядом, то сгинуть можешь…

– Предлагаю посмотреть второй мост в другой раз, а пока найти местечко для твоего будущего дома. Недалеко от моего скромного жилища есть чистая лужайка. Я еще не обустроился, у меня пока времянка, типа сарая… Или можно подальше, по той дороге, где Лекс. Около здорожа селиться не советую, он вечно свой нос в чужие дела сует, советы раздает. От ведуньи тоже держись подальше. Дом, конечно, ты сразу не построишь, первое время придется жить в могиле, спать в гробу. Я до сих пор в гробу сплю, никак не могу с кроватью определиться.

Казю передернуло. Ей было свойственно откладывать неприятное, оттягивать, сколько можно. К зубному Казя попадала, когда уже терпеть не было мочи, к сессии готовиться начинала за день перед первым экзаменом. И все в таком духе.

– А второй мост далеко отсюда?

– Что? А, нет, не очень. Тут вообще все близко. Я потом покажу тебе все.

– Покажи сейчас.

– Не вопрос, давай сходим, если хочешь.

Второй мост и впрямь оказался недалеко, а вел в никуда: дорога за ним обрывалась почти сразу. Далее начинался лысый холм, окруженный со всех сторон густым смешанным лесом. Причем деревья росли и снизу вверх, и сверху вниз, кроны самых высоких из них переплетались. Если на такое долго смотреть, голова начинает кружиться.

Мост был необыкновенный, волшебной красоты. Тоже каменный, похожий на первый, но весь заросший диковинным плющом. Листья его были, во-первых, разной формы, а во-вторых, разных оттенков.

– Мой дом будет тут! – решила Казя.

– На мосту?!

– На холме за мостом. Можно?

Маня развел руками: отчего ж нельзя?

Чтобы возвести на Потустороньке хоть дворец, хоть избуху-развалюху, камни таскать не надо и цемент месить тоже. Строишь ты всё в голове, представляешь во всех деталях. А дальше проговариваешь стихами. Ничего сложного, но есть закавыка: если на самом деле, глубинно, всем своим существом, не возжелаешь построить именно то, что представляешь, ничего не получится.

– Это ключевой момент – хотеть! – сказал Маня, подняв вверх указательный палец. – Не обязательно представлять себе в деталях план дома, что где стоит – это По-Миру по фигу.

– Кому?

– По-Миру, Потустороннему Мирозданию. Короче: захоти, и все получится. Только про стихи не забывай.

– Я хочу, с этим ноль проблем. Но вот стихов мало знаю. «Я вас любил, любовь еще, быть может…», потом «Муха, муха, Цокотуха…»

– Цокотуха не поможет, – отрезал Маня. – Стихи должны быть о том, что собираешься получить. Например…

Пусть на холме этом крутом

Возникнет двухэтажный дом!

Казя немедленно представила себе барак в два этажа и повторила стишок. Дом не возник. Ничего не возникло. Ни одна травинка на горке-пригорке не шелохнулась.

– Торопыга ты! – остудил ее пыл Маня. – Сперва надо попасть в свой гроб, притащить его на нужное место, показать По-Миру, что ты вот на этом месте уже живешь, что тебе тут комфортно. И потом потихоньку, шаг за шагом, год за годом… Ты еще в своей могиле не была, а уже хочешь дом заполучить.

Как ни крути – пора в могилу. Казя решила: хватит уже бояться, ну могила и могила, подумаешь! Своя же, не чужая…

– Есть два способа, – принялся объяснять Маня. – Один быстрый. Закрыть глаза, топнуть правой ногой, топнуть левой, сказать: «Топ, топ, хочу в свой гроб!» – и вуаля! Второй способ дольше. Надо по возможности приблизиться к месту своего захоронения, а потом… Иди за мной, нам туда.

Маня потопал вниз, к мостику, продолжая посвящать новенькую в детали второго способа. На мосту он оглянулся и замер на полуслове: Кази рядом с ним не было. На холме, на самой его макушке, высился металлический куб размерами два на два на два метра.

– Мать честная! – прошептал Маня и бросился к кубу.

Потрогал: холодный. Умершим не холодно и не жарко, но отличать одну температуру от другой они могут.

Прислушался: тишина. Осторожно сказал:

– Эй!

Тишина.

Он громче:

– Эй, Казя! Ты там?

Из куба раздались приглушенные рыдания:

– Да-а-а…

– Ну так вылезай!

– Не могу-у-у! Тут дверей нет.

– А что есть?

– Гроб мой есть. В нем платье, красивое, бальное, меня в нем хоронили. Подушка и простыня какая-то, типа покрывала. И что при мне было, все осталось, даже заяц. И все! Дверей нет. Окон тоже.

– Ничего себе у тебя могила! Ни окон, ни дверей! Ты ж девочка. У тебя все красиво должно быть. Бантики, занавесочки, вход-выход… Да как же так?

Убедившись в том, что своими силами им не справиться, Маня побежал за подмогой. Вскоре у куба собрались все: и Таня с Маней, и Лекс с Игнатом, и Склеп с Фёдром. С подобным все шестеро сталкивались впервые. Подивились, поахали. Попытались применить стихи, попытались проникнуть внутрь, попытались поковырять. Никогда они такого в По-Мире не встречали!

– Тут автоген нужен! – авторитетно заявил Игнат.

– Так скажите стишок, пожелайте автоген! – взмолилась Казя. – Вы же опытные, у вас получится!

Ха. Наивная Казя, решила, что в сказку попала! Никакие желания по стишкам Потусторонька не исполняет. Жилище – другое дело, это исключение. Да и то как пойдет, как По-Мир решит. Вон Таня какую домину возвела, а стиральной машины в ней как не было, так и нет. Компов в домах тоже ни у кого нет, а уж как Лекс старался!.. И еду всю дублить приходится. И сиденья автомобильные в кают-компании в склепе Склепа не просто так стоят, а потому, что сдубленные вещи не сгинут, на раззыбятся и тьма-кустам они не нужны. На века вещи.

– Неоткуда нам автоген добыть! – ответили Казе. – Без вариантов.

– И что же мне делать?

– Сидеть там, а я напишу о случившемся в Небесную Канцелярию, – решил здорож Фёдр. – Мне, конечно, следовало сразу это сделать, да я чот тормознул… Но теперь придется.

– Погоди писать, – остановила его тетя Таня. – А то тебя снимут, и кого поставят – неизвестно. Может, новый здорож дублить запретит, может, что… И вообще мы к тебе привыкли. Давайте еще варианты.

– Коллективный мозговой штурм! – объявил Лекс. – Кидайте идеи.

Игнат поднял руку:

– Пусть проверит, вдруг у нее под гробом автоген есть.

Казя проверила: под гробом было пусто.

Игнат не сдавался:

– Пусть в гробу посмотрит хорошенько. Может, под платьем там что завалялось. Отвертка. Пассатижи. Гвоздь.

Казя проверила:

– Отверток нет. Нашла украшение: браслет с подвесками. Некоторые подвески светятся, наверное, в них фосфор или светодиоды. Еще тут сумочка бальная, но в ней совсем ничего, только платочек и несколько то ли карточек, то ли открыток…

– Читай, что на них написано! – завопил Лекс.

Некоторое время из куба не доносилось ни звука. Затем Казя произнесла:

– Ничего не написано. Только на одной штамп на обороте, что сделано в Польше. Там нарисован автобус без одной стены, наполненный монстрами. Еще на другой картонке, на квадратной, есть четыре цифры и четыре символа. Там четыре половинки картинок, на каждой по символу. Вообще ни о чем.

– Автобус? – переспросил Лекс. – Так, это зацепка. Сиди тихо, я сейчас Станиславу приведу.

Стася Острожина не посещала мертвяцких сборищ и вечеринок, но по такому случаю явилась незамедлительно. Все почтительно расступились.

– Всем счастливой нежизни, хорошие мои… – поприветствовала Стася сокладбищников. – Кого спасать?

– Меня! – пискнула Казя. – Здравствуйте!

Травница извлекла из сумы пучок сухой полыни, подожгла его, обошла куб. Молча, молча.

– Вытащить тебя не могу, – сказала она. – Зато вижу, у тебя там бабушкина ниточка есть. Зеленая.

– Я поищу сейчас…

– А чего ее искать, она ж светится!

– У меня только подвеска на браслете светится.

– Вот это она и есть, ниточка.

– Но это не бабушкин браслет! Это мне год назад Пашка подарил, мой брат. Я толком не знаю, из какой это игры или что. Я его и не носила. Видимо, мне его Павел в гроб положил. Бабушка тут ни при чем.

– При чем, – возразила баба Стася. – Бабушки всегда при чем, а уж мертвые бабушки, которые в нас при жизни души не чаяли, всегда с нами на зеленой ниточке. Твоя бабушка Нина Николаевна, верно? Тут покоится, знаю… Всех я тут знаю.

– Да, Нина! Моя, моя!

– Добрая была женщина, на ее могилке птички поют… В общем так. Одень браслет и…

– Надень! – тихо взвыл Лекс. – «На-день» надо говорить!

Тетя Таня немедленно наградила его подзатыльником:

– Заткнись, умник!

– Одень браслет на руку, застегни понадежнее, – не обращая ни на кого внимания, продолжила баба Стася. – И следуй за ниточкой. Стены тебе не помеха. Иди, куда идется, приди, куда приведется. А приведется, скорей всего, на автобусную остановку. На любой не садись, садись на тот, который приедет. Выйди, где выйдется.

– А если заблужусь?

– Не заблудишься, ниточка поможет. Найди бабушку. Побывай у нее в костях – в гостях. Захочешь обратно, отыщи тот же автобус.

– А если не найду бабушку? Если автобус обратный не приедет? Если что пойдет не так?

– Тогда «топ-топ, хочу в свой гроб», а мы дальше будем думать, как тебе помочь, – сказала Стася Острожина, потушила тлеющую полынь и тихонько ушла.

Все вновь сгрудились у куба и некоторое время молча провожали ворожею взглядами.

– Значит, Казин браслет – навигатор! – проговорил Лекс. – Круто. Слушай, Казя, это круто!

Казя не ответила. Возможно, она уже ушла на автобусную остановку, следуя за зеленой ниточкой.

– Вот и сгинула наша Казя… – тихонько произнесла тетя Таня.

На нее зашикали:

– Погоди наговаривать! Подождем.

Глава 5
День открытых дверей

Убедившись в том, что из куба более не доносится ни звука, пущинские мертвецы разошлись. Маня предложил продолжить вечеринку и доесть торт, но остальные не проявили энтузиазма.

– Хочешь, так иди и доедай, – отмахнулся Склеп. – А я пойду по верху пройдусь.

– Я лично – спать, – зевнула тетя Таня. – Умираю, как спать хочу!

Шутница.

Игнат посмотрел на нее с плохо скрываемой завистью: мертвяки не нуждаются во сне (как в еде, умывании и прочих человеческих глупостях), и у кого эти желания после смерти остаются – тот, считай, получил подарок от судьбы, от Потустороннего Мироздания. Тетя Таня ест за компанию, но без энтузиазма, а вот дом свой любит и содержит в идеальном порядке. И поспать не дура, говорит, ей даже сны снятся. Маньяк Маня может жрать сутками без остановки – помер, а аппетита не потерял. Лекса не поймешь, он вроде бы и спать горазд, и есть, и гулять. Но ему это все не надо: есть, так есть, а нет, так и ладно. Алексей страдает только от отсутствия Интернета. А сейчас, кажется, в новенькую, в Казю, влюбился. Труп трупом, а влюбился!.. Игнат не помнил уже, когда в последний раз влюблялся, когда видел сон, когда на самом деле хотел съесть кусок торта. Комп или смартфон ему вообще не нужен, поскольку умер он в доинтернетную эпоху. У Игната была мечта: построить машинку, на которой можно было бы путешествовать, не будучи ходильником. Надежную машинку. Но как к этому вопросу подступиться, Игнат не знал. Пока что он пытался наладить электричество на Потустороньке. Но и это у него не получалось, поскольку сдубленные механизмы под землей не работали так, как в реальном мире. Здесь даже металлы теряли свои свойства. В тут-мире были иная химия, иная физика, иные законы, постичь которые Игнат не мог.

Что же все-таки происходило с гаджетами на Потустороньке? Максимум цифрового счастья: сдублить смартфон и, стоя наверху, на самом кладбище, пользоваться теми файлами, которые уже есть в устройстве, пока не кончится заряд аккумулятора. Кончался он при этом стремительно, со ста процентов нырял в ноль за десяток минут. Фёдр каким-то образом умел подзаряжать некоторые устройства, но заряжались они чуть ли не неделями, а обнулялись так же мгновенно. И раз так – какой смысл? Проще пристроиться потихоньку к кому-нибудь из посетителей, если тот смотрит видосик или еще что делает. Увы, мало кому из живых приходило в голову смотреть фильмы, находясь на кладбище. Разве что могильщикам да уборщикам. Да когда им смотреть, они сюда работать приходят.

У Лекса мечты не было, если не считать желания иметь нормальный ноут с выходом в Инет. За спины посетителей, упершихся в смартфоны, Лекс тоже любил пристраиваться, на этой почве они с Игнатом даже пару раз ссорились, поскольку Фёдр это дело пресекал и периодически контролировал. А уж вдвоем или толпой вокруг живых кружить вообще категорически запрещал, грозился, что напишет в Канцелярию.

Подглядывать в экраны – хорошее развлечение, но Лексу нужен был свой смартфон! Свой планшет! Свой ноут! Хорошо-о-о, мертвым нельзя связываться с живыми, постить что-то в соцсетях. Ладно-о-о. Но почему нельзя смотреть?! Дискриминация по трупному признаку!

Дойдя вместе со всеми до первого мостика, Лекс попрощался с остальными и отправился к себе, раздумывая о том, чем бы заняться. Кинкейдовски-пасторальная, приторная и душная, по мнению Лекса, часть их деревеньки вскоре окончилась (всего-то пятьдесят три дома, некоторые из которых уже превратились в руины). Начался небольшой парк – дело рук двух подруг, которые обитали тут еще до смерти Лекса, обустроили дороги, занялись облагораживанием территории, а затем стали ходильниками. Когда жили – не дружили, волею судеб погибли в один день в автомобильной катастрофе, а потом и ходильниками стали одновременно. Одна возвращалась из путешествий уже четыре раза, вторая – два. Дома их стояли чистые, ни парк, ни дорожки не портились, значит, дамы были в полном порядке и собирались еще вернуться, «рано или поздно, так или иначе». Фраза эта была из когда-то любимых Лексом книг Макса Фрая. Потом он их разлюбил, поскольку внезапно начал ассоциировать себя с сэром Максом, угодившим в Тихий город, обволакивающий тебя уютом и заботой, убаюкивающий и в итоге сводящий с ума. Нет, тут был отнюдь не Тихий город! Никакого уюта, блинский оладик! Хотя тоже свихнуться можно от скуки и безысходности.

Стать ходильником Лекс не мог: он, как никто другой, боялся сгинуть. Вон эта новенькая, Кассимира, как лихо послушалась бабу Стасю – хлоп! – и умотала по какой-то там едва видимой ниточке.

– Не вернется она… – пробормотал Лекс. – Не вернется. Сгинет.

При жизни Лекс был скорее бабником, нежели однолюбом. Ему больше нравились пышные, мягкие веселушки, в которых легко утонуть, как в перинках-подушках. Но при этом около двух лет он прожил именно с худышкой, такой как Казя. Потом они все-таки разбежались. А потом он умер.

Надо было выкинуть Казю из головы, но она не выкидывалась.

Передумав идти домой, Лекс решил покружить, дойти, например, до Алины-Малины.

– Как так вообще можно? – Лекс принялся рассуждать вслух, тут так все делали, кто реже, кто чаще. – Хлоп – и умотать? Легко! Запросто! Как в омут…

За парком почти сразу начиналось… Кладбище. Подземное кладбище под кладбищем реальным – это нечто! Они называли его по старинке: погост. Хотя… Какой же это погост? Оград, холмиков, крестов и памятников нет и в помине. Ни намека на церквушку или часовню. Неровными рядами стоят чистенькие новенькие гробы, по большей части закрытые. Не зная, что это, можно подумать, что они продаются. В гробах никаких тел нет, хотя скелеты встречаются. Иные завалены цветами и больше похожи на клумбы. Некоторые стоят на возвышении, а над некоторыми даже шатры, как альковы над кроватями. Все гробы принадлежали усопшим, попавшим хоть ненадолго в деревеньку. Почти все из них сгинули, попытавшись стать ходильниками, причем многие, как Казя, не пробыли тут и трех дней и домами обзавестись не успели. Гробы периодически становились зыбкими и рассыпались, оставляя вместо себя кучку пепла. Но бывало и так, что и человека уже нет, и трупа нет, а гроб целехонек. Лекс спрашивал у Фёдра, отчего это. Но Фёдр и сам не знал.

Алина нежила за кладбищем. С виду ее дом был – обычный современный одноэтажный дом: три пластиковых окна с одной стороны и дверь с другой. Невысокая крыша. Чистенько и бедненько. Всё в бело-кремовых тонах. Перед окнами растет куст малины, за это Алинка-Малинка и получила свое прозвище.

Алина ушла в возрасте двадцати пяти лет от передоза. Причем она вовсе не была наркоманкой. Отучилась в институте, удачно устроилась на работу «специалистом по проектам» (по каким – неведомо, да и неважно), сняла квартиру, получила права. Страсть у нее была одна, точнее, одна с половиной: Алина обожала компьютерные игры, больная была на всю катушку в этом смысле, и еще уважала хороший маникюр. Наркотиками она начала баловаться за несколько месяцев до смерти. Попробовала одно – не зашло. Второе – не зашло. С третьим, как выяснилось, можно гамать сутками и не уставать. Алина оканчивала работу, погружалась в любимую игрушку, а когда силы начинали ее покидать, ширялась. И доширялась. Дура. Дура!!! Не повторяйте эту глупость, не будьте идиотами! Если бы Алина могла вернуться в прошлое… Но она не могла. И никто не может.

Для всех близких случившееся было как гром среди ясного неба. Да, жила она одна, но ведь взрослая уже, самостоятельная, без вредных привычек. К родителям-научникам в гости приезжала на Новый год, живая-здоровая, ни намека на… В квартире ее оказалось чисто, не похоже на притон. В холодильнике – здоровая еда: сыр, перцы, сметана, молоко… Когда включили уснувший Алинкин комп, на экране высветился лабиринт с переминающейся с ноги на ногу героиней. Алина искала в лабиринте недостающий артефакт.

Алину кремировали, как она хотела. Не то чтобы она предчувствовала, просто когда-то при случае высказала свое желание: кремировать, пепел высыпать и на этом месте посадить что-нибудь полезное, хоть малиновый куст. Вторая часть ее желания исполнена не была. Урну с прахом тупо закопали в землю, к бабушке и умершей во младенчестве двоюродной сестренке. И малину сажать не стали, чтобы не разрослась и не разворотила мрамор.

В итоге малиновый куст вырос на Потустороньке, и какой же роскошный! Не колючий и весь в крупных сладких ягодах, причем ягоды не созревали сезонно, а наличествовали постоянно, даже в морозные дни. Пока с одной ветки ешь, на другой новые появляются. Все были в восторге от такого новшества и первое время объедались. Потом поднадоело.

За Алиной прилетали спутники, они сопровождали ее до самого погребения, это и Фёдр видел, и Склеп с Игнатом. Видели все трое и открывшийся в вышине над урной с пеплом обычно непроницаемый купол. Но Алина на спутников и внимания не обращала. Они дождались окончания церемонии и улетели, насильно девушку с собой брать не стали. И бабушка появилась: милая бабуля, держащая за руку девочку лет пяти – подросшую сестренку. Алина бабушку обняла, поплакала, уткнувшись в ее плечо, и… Не пошла с ней. Бабушка постояла-постояла и растворилась.

А вот за здорожем Фёдром Алина пошла сразу, не задав ни единого вопроса. Сразу же послушно нырнула в свою могилу, за считаные часы «построила» себе дом. Место для него не выбирала, сказала:

– Где будет, там и ладно.

– А какой дом ты хотела бы? – спросил Фёдр.

– Мне все равно, – пожала плечами Алина. – Какой получится.

Вечеринку провели в ее домике. На тот момент он состоял из одной комнаты, в которой ничего, кроме гроба, не было.

– Я хотела комп… – разочарованно прошептала Алина, оглядев пустые стены. – Вы точно уверены, что у меня его никогда больше не будет?

Все были точно уверены.

– Дом в первый же час после погребения – это зашибись, как круто! – попытался утешить ее Маня. – Постепенно ты тут все сделаешь, как хочешь, и…

Но Алина хотела только играть. Хотя бы доиграть. Хотя бы найти артефакт, который она так и не отыскала.

Выяснив, что на Потустороньке не поиграешь, Алина впала в депрессию.

Спустя некоторое время интерьер ее домика изменился. Теперь из пустой комнаты с гробом вниз вела лестница, а вместо погреба под полом нарисовался фрагмент лабиринта, похожий на тот, который был в игре. Вожделенный артефакт – красивая бронзовая чаша с бронзовыми же змеями – стоял в нише, в дальнем углу лабиринта. Толку в нем теперь не было никакого. В надземной части дома тоже произошли незначительные перемены: как издевательство и насмешка возник угловой компьютерный стол с неработающей настольной лампой и без компа. У стола – офисный стул на колесиках. Появилось еще несколько предметов: большая бульонная чашка, яркое махровое полотенце, блокнотик с ручкой… Все месяцами не сдвигалось с места, оставаясь там, где внезапно обнаруживалось.

Сама Алина тоже постепенно изменилась, иссохла и посинела. Перестала выходить из дома и почти все время лежала в гробу, укрывшись пледом, который принесла ей тетя Таня.

Первое время все пытались ее расшевелить, развлечь, уговорить и заинтересовать хоть чем. Алина вежливо отвечала, коротко и одинаково: не хочу, не буду, спасибо, все нормально… Изредка она вставала и спускалась в свой лабиринт. Бродила там, как зомби. Затем поднималась и ложилась в гроб. Малину со своего куста она так и не попробовала.

Лекс постучался, прежде чем войти. Васильковой синевы Алина лежала, свернувшись калачиком. Она стала так тонка, что ей и четверти объема гроба хватило бы.

– Привет! – сказал Лекс.

Девушка не шевельнулась.

– У нас новенькая.

Нулевая реакция.

– Она побыла день, построила вместо дома титановый куб и прямо из него сгинула.

Лексу показалось, что под пледом что-то сдвинулось с мертвой точки. Он принялся расхаживать по комнате, продолжая рассказывать про Казю. Но никаких шевелений в гробу больше не происходило.

– Когда пришла баба Стася… – проговорил Лекс и вдруг оборвался на полуслове.

На компьютерном столе лежал, придавленный бульонной чашкой, рекламный листок. В последний раз Лекс видел бумажную рекламу год назад. Тогда Маня сдублил из чьей-то машины сборник «Судоку», и они всем миром стали решать задачки. На задней обложке сборника красовалась реклама других сборников и журналов. Но тут было нечто другое, по стилю и дизайну, по…

К вурдалакам дизайн! Что именно рекламируют?

Лекс сдвинул чашку и взял лист в руки. «Йоки. Подпущинский университет проводит День открытых дверей». Дата. Время. Место сбора. Полезная информация для абитуриентов. И – Лекс просто глазам не поверил! – внизу приписка мелким шрифтом: «Выхода за территорию Подпущино не требуется».

Лекс не поверил своим глазам и прочел все внимательно несколько раз. Выхода не требуется, а сбор – у могилы академика Франка. Но как? Как?! Могила академика находилась в черте академгородка, перед Институтом биофизики. Формально и фактически она относилась к территории Подпущинского кладбища, и Фёдр говорил, что над могилой такой же непроницаемый купол. Но прохода туда не было, туда могли попасть только ходильники! А в рекламе четкое указание: приходите, не бойтесь, вам ничего не будет.

– Алина!

Молчание.

– Алина, откуда эта реклама? Ответь! Умоляю!

Лекс подошел, поднес лист к лицу Алины-Малины.

– Фёдр принес, – отозвалась Алина, едва шевеля губами.

– Фёдр? Ничего себе! Тебе принес, а мне нет! Ни слова не сказал! Гад! Паразит! Предатель! Но это уже сегодня! Вроде бы…

Под землей четкого течения времени нет: чтобы узнать точную дату, лучше вылезти на поверхность. Лекс был наверху, когда хоронили Казю. Это происходило вчера.

– Какое сегодня число?

Алина, естественно, промолчала. Ей давно было по барабану, какое число.

– А что он еще говорил? Говорил, каким образом можно попасть к месту сбора? Говорил? Говорил?

– Да.

– И как?

Алина закрыла глаза.

– Алина! – завопил Лекс. – Ты что, не понимаешь? Университет! В него можно поступить! А где универ, там компы! И Инет!

Алина открыла глаза.

– Там компьютеры, Алина! На любом факультете! Ну же!

Алина села в гробу.

– Ну же, Алинка-Малинка, не молчи, не тяни время! Мы можем успеть. Как попасть к Франку, что говорил Фёдр? Точно не надо ходильничать?

– Не надо, – довольно внятно, хоть и очень тихо, подтвердила Алина. – Есть прямое соединение. Идти три километра. Я…

Она опять умолкла.

– Ну, что ты, что?

– Я не дойду, – вздохнула Алина и легла. – А ты иди.

– А ход этот как найти? Я всю нашу территорию сто раз по периметру оббегал, нет там никаких ходов!

– За чашей, – подсказала Алина.

– Где?!

– В моем лабиринте, за чашей. Сдвинь чашу и иди. Почти сразу попадешь в круглый зал, из него такие же ходы, много. Указателей нигде нет, но только один ход дальше широкий, ты не запутаешься. Широкий проход ведет к могиле Франка.

– Ничего себе! Офигеть. А остальные ходы куда ведут?

– Фёдр сказал – к каждому из вас. Вы же никто вглубь не копали. Иди, убедишься.

Лекс бросился вниз по лестнице.

Подвал Алины все-таки был лабиринтом, поэтому Лексу пришлось побегать, но бронзовую чашу со змеями он нашел. Никакого прохода за ней не оказалось.

– А, да, надо сдвинуть.

Сдвинул. Мать честная! Только что тут была кирпичная стена, а теперь проход, даже пригибаться не нужно.

– Иди, – оказывается, Алина спустилась за ним. – Там ровная дорога. Я ходила с Фёдром до круга. Он сказал: дальше тоже все без подвохов. Иди.

– А ты?

Алина покачала головой:

– Не.

Лекс посмотрел и настаивать не решился: Алинка-Малинка, сине-прозрачный скелетик, была слишком слаба. Даже стоя держалась за стену и едва не падала.

– Эй, ты сможешь сама подняться наверх?

Она пожала плечами.

– Погоди! – вдруг сказал Лекс. – У меня идея. Стой тут, никуда не уходи. Там, говоришь, ровная дорога?

Алина кивнула.

– Я сейчас самокат принесу. Не наведенный, сдубленный. На нем вдвоем запросто можно. Будет как в песне: «Мы возьмем напрока-ат самый быстрый самока-ат! И вдвоем на самокате вылетаем на Арбат!»

Глава 6
Универ: первые впечатления

Лекс был быстр, аки ветер, но к моменту, когда он вернулся с самокатом, Алина успела подняться, переодеться, спуститься, и ждала его у чаши. Синее строгое платье чуть выше колен, чулки, туфельки-лодочки – в чем везли в крематорий. Белый воротник с вышивкой. Синяя миниатюрная девушка в синем платье.

– Ну, погнали! Я выяснил, мы успеваем, это как раз сегодня. Вставай передо мной и держись покрепче.

Все оказалось точно так, как обещал Алине Фёдр: после круглого зала один широкий проход с идеально ровным полом, длиной около трех-четырех километров. Причем ощущения туннеля или подземелья не было: скорее это напоминало переход между станциями метро, только, конечно, намного уже. Потолок, а местами и пол, светился. Потолок – белым, пол – голубоватым. Доехали быстро.

Ход оканчивался, как и начинался: круглым залом, от которого отходили ходы поменьше. Различались они подсветкой: под кладбищем все было белое, а тут разноцветное, но не яркое вырвиглаз, а благородное: горчичный, ирландский зеленый, карминно-розовый, кобальтовый… И ни одного символа, ни единого указателя.

– И куда дальше?

– Не знаю.

Решили проверять все ответвления подряд. Алина потихоньку отправилась по изумрудному пути, как Элли. А Лекс покатил по горчичному и, надо сказать, чуть не навернулся: спустя минуту под колесами началась какая-то хренотень, как в детской игре «по ровной дорожке, по ровной дорожке, по кочкам, по кочкам…» Не дожидаясь этапа «в ямку провалились!», Лекс остановился.

– Это глупо, – пробормотал он, спешившись и поворачивая обратно. – Должна быть какая-то подсказка.

Подсказка, подсказка, подсказка… Символов нет, стрелок нет, все, что у них есть, это рекламный листок без схемы. А на этом листке, на этом листке…

– Алина, возвращайся!

Алина и десяти метров пройти не успела.

– Ты нашел?

– Догадался. На рекламном листике весь текст черный, логотип универа разноцветный, и одна полоса сбоку вдруг синяя, как ты. Нам туда. Залезай.

Они покатили по синему ходу, но далеко ехать не пришлось: опс, резкий поворот, опс, еще один, и готово. Само помещение было невелико, не больше комнаты в Алинкином домике. Но высота его впечатляла, а еще больше впечатляла дверь – огромная, из красного дуба, с витражами, начинающимися над головой Лекса. Такой двери никак не могло быть менее двух сотен лет, а ведь академгородок Пущино построили всего-то в шестидесятых годах двадцатого века! Так или иначе, дверь была, и один из витражей, правый, включал логотип университета, такой же, как и на рекламном приглашении.

– Хоть бы было открыто! – прошептала Алина. – Вдруг мы опоздали.

– Так у нас же двери не запираются!

Но эта дверь оказалась заперта. Ни тудым, ни сюдым, как сказал бы Склеп.

Лекс заметил щель в двери, как для писем или прошений. Серебряная полоса металла на нижней части щели блестела ярче, словно была отполирована многочисленными письмами, – такими в мире живых бывают части тела некоторых статуй, которые трогают толпы туристов, веря в то, что это принесет им счастье. Отполированная щель и Лексу с Алиной принесла счастье, но только после того, как они сообразили опустить в нее свое приглашение. Ручка двери медленно начала поворачиваться, и низкий женский голос произнес:

– Добро пожаловать в Йоки, то есть в Подпущинский университет, на День открытых дверей. Приглашение на одно лицо. Вас двое. Пройти может кто-то один.

– Нас не двое! – моментально парировал Лекс. – Я один. А это моя любимая кукла. На День открытых дверей можно пройти с куклой?

Голос, кажется, задумался. Затем ответил:

– Можно.

И добавил:

– В конце концов, у нас раз в столетие День открытых дверей…

Дверь открылась, и они прошли.

– Ну ты даешь! – прошептала Алинка-Малинка. – Я тебе не кукла, учти на будущее!

Вестибюль оказался вместителен и пуст. То есть тут не было ни единого мертвеца или человека. А так-то имелось много всего, например колонны, скамьи с высокими спинками, резные декоративные элементы в изобилии. Хотелось бы сказать, что это чем-то похоже на Оксфорд, но нет. Ни на Оксфордский университет, ни на, допустим, Венский или Сент-Эндрюс. Старина стариной, но тут царили иные цвета, иные запахи, иные декорации. Те же колонны, например, оказались выточены не из мрамора, а из синего авантюрина, причем там-сям из него прорастали веточки со стрельчатыми темно-зелеными листиками. Стены возле входа в деканат изобиловали вполне себе современными стендами, усеянными листками с различной информацией. Лекс успел прочесть названия некоторых факультетов: физический, метафизический, историко-трупный…

– Как тут красиво! – завороженно прошептала Алина.

Лекс зацепился взглядом за самое яркое объявление, написанное от руки красным маркером: «Студенческая столовая на третьем этаже „этажерки“ временно закрыта. Пользуйтесь кафе для преподавателей или столовыми других корпусов!»

– Лекс, а куда нам теперь?

– Не знаю, но давай попробуем выяснить в деканате…

Не успел он это произнести, как вдали послышались голоса, много голосов. А затем в вестибюль высыпала толпа мертвецов-абитуриентов во главе с высоким худощавым джентльменом, одетым в бежевый костюм с укороченными брюками выше щиколотки. Волосы его были седы и растрепаны, как у Эйнштейна, – впрочем, иного сходства с великим физиком не наблюдалось.

Бежевый костюм подвел толпу к деканату, критически оглядел опоздавшую парочку и сказал, обращаясь ко всем и ни к кому:

– Итак, наша экскурсия по университету окончена, я надеюсь, вы все остались под впечатлением от увиденного.

Все одобрительно загудели.

– Теперь, – продолжил бежевый, – те из вас, которые готовы заполнить анкеты и подать заявки на поступление, могут пройти в БФА – Большую физическую аудиторию. Там вас встретят мои коллеги. Тех, кто планирует вернуться домой, я прошу пройти к лифтам, расположенным прямо за вашими спинами. А я с вами прощаюсь, желаю всем удачной вечной нежизни вне зависимости от того, станете вы студентами или нет.

Он откланялся и нырнул в деканат. Абитуриенты вновь загалдели нестройным хором, желая и ему того же.

Не успели Лекс с Алиной опомниться, как толпа рассосалась, причем подавляющее большинство направились к лифтам.

– А где же БФА?

– Бежим туда! – сориентировался Лекс, заметив, как несколько фигур поднимаются по широкой лестнице в дальнем конце вестибюля.

Они рванули к лестнице. Алина проявила невиданную для ее плачевного состояния прыть, едва не опередив крепкого Лекса.

К счастью, искать нужную аудиторию не пришлось: она располагалась на втором этаже, в непосредственной близости от лестницы. У закрытых пока дверей уже сформировалась небольшая очередь из желающих поступить. Алина и Лекс пристроились в хвост и принялись рассматривать своих конкурентов.

Почти все в очереди походили на обычных людей, молодых и не очень. Был один бодренький старикашка с погасшей трубкой, которую он, тем не менее, не выпускал изо рта. Была внушительных габаритов мадам явно пенсионного возраста, от которой разило резкими духами с сандаловыми мужскими нотами. Был некий бомжеватого вида обросший хмырь – определить его возраст было решительно невозможно. Прочие выглядели нормально: обычные абитуриенты, кто в простых джинсах, как Лекс, кто при параде, как Алина.

Впрочем, в толпе выделялись «трупы-инопланетяне», на фоне которых синяя иссохшая Алинка-Малинка терялась. Высоченный, более двух метров, «баскетболист-осьминог», с головой на слишком подвижной шее и с такими же подвижными, словно без костей, конечностями. Зеленые светящиеся скелеты, обтянутые полупрозрачной пленкой, с просвечивающими внутренностями – не всеми, слава богам, а только не противными: сердцем, печенью и почками. И еще некто с головой человека и телом робота без оболочки, с торчащими наружу проводами.

Двери гостеприимно распахнулись.

– Входите, занимайте места. Просьба соблюдать социальную дистанцию!

Очередь начала удавом втягиваться внутрь.

Аудитория оказалась огроменная, мест на двести. Описывать ее нет никакого смысла: старинные аудитории-амфитеатры, в которых каждый следующий ряд на полметра выше предыдущего, легко гуглятся. Разве что цветовая гамма БФА Подпущинского университета отличалась от классических исторических аналогов реала. Тут все было такое же, как в вестибюле: местами полупрозрачное, слегка авантюриновое и слегка проросшее.

Волею судеб Лекс и Алина оказались далеко друг от друга. Лекс занял свободное место во втором ряду, у самого прохода. Алине пришлось подняться выше и сесть по другую сторону.

«Приемная комиссия» состояла из трех преподавателей мужского пола, один из которых оказался одет в такой же бежевый костюм, как и гид; второй явился в шортах, гетрах и рубахе-гавайке; а третий кутался в темно-фиолетовую мантию и выглядел чопорно, всем своим видом выказывая презрение к присутствующим, включая коллег.

Когда все расселись, шорто-гаваечный сказал:

– В выдвижных ящиках ваших парт лежат анкеты, которые требуется заполнить для поступления. Вопросов в них много, но не торопитесь, ваше время не ограничено…

Тут бежевый хихикнул, а чопорный сдвинул брови. Гаваец невозмутимо продолжил:

– Там же вы найдете песок, который стирает написанное, – если вы допустили ошибку, можете им воспользоваться. Кому не хватит песка либо чернил, обращайтесь к Хранителю…

Гаваец указал на чопорного, тот чопорно приподнялся и чопорно поклонился. Все застучали крышками старых-старых парт, доставая анкеты.

Анкеты были не маленькие, но и не безумно большие: для получения визы в Великобританию живым приходится заполнять куда больше строк!

Лекс решил для начала все спокойно прочесть и обдумать и только после этого отвечать. Раз время не ограничено…

Начиналось стандартно: ФИО, дата рождения, дата смерти, место рождения, место смерти, образование, работа (указать не более трех мест), состав семьи в возрасте 10 лет, 25 лет, 40 лет, 55 лет. Хобби при жизни – для тех же реперных точек (по возрасту). Подпись, дата. На этом первый лист оканчивался.

Второй лист заставил Лекса зависнуть. Первый вопрос второго листа просил определить текущий статус абитуриента, причем варианты ответов были такими:

– человек

– труп

– нежить

– иное (указать)

Далее требовалось выбрать факультет. В списке были:

– физический

– метафизический

– программирование

– прикладная математическая хирургия

– иной (указать, какой)

И весь лист в таком же духе, совершенно непонятно, как отвечать и что выбирать.

Старикашка вдруг поднял руку.

– Слушаю вас, – сказал гаваец.

– Можно выйти покурить?

– В нашем университете можно выходить и заходить когда угодно, как и курить везде, поскольку суета и дым мешают лишь неучам, – вежливо ответствовал гаваец. – А табак вреден исключительно живым, коих среди нас нет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.