Константин Дорфман-Мартынов
Земля – Венера – Земля

Предисловие

Даже неискушённый читатель обнаружит немало плагиата в этой попытке описания возможного будущего, жанр же “произведения” я бы скорее всего назвал ЛП – Лженаучная Псевдофантастика. Ссылки на первоисточники и прочие объяснения собраны в примечаниях.

Примечания пронумерованы верхним индексом¹и добавляются к каждой главе отдельно в конце.

В произведении прослеживаются три линии:

1. Линия главного героя. Названия глав этой линии завершаются пояснениями в круглых скобках (будущее) и (мемуары). Главы с пояснением в названии (будущее) написаны в необычной манере, как пример, первая же, которую можно и лучше пропустить потому, что всё собранное в ней повторяется в дальнейшем в более привычной форме. Главы с пояснением (мемуары) – составленные главным героем воспоминания. Они написаны им довольно сумбурно. К тому же, он явно страдает ограниченным словарным запасом. И плохой памятью. В особенности, когда пытается цитировать поэзию. Творил он в экстремальных условиях. А число полученных им психологических травм – до и в процессе – не поддаётся исчислению и осмыслению.

2. Линия литературного произведения, которое читает главный герой, и которое создано для него Искусственным Интеллектом. Названия глав завершаются пояснением в круглых скобках (чтение). Эти главы написаны в громоздком стиле, заведомо вычурно и носят агностический характер, поэтому у читателя, привыкшего к лёгкой постановке изложения, этот текст может вызвать отчуждение, а у людей верующих и атеистов – неприятие, и даже негодование.

3. Это – фантастика. Названия глав заканчиваются пояснениям в круглых скобках (фантастика). Реализовано в абсурдных традициях.

В общем, не читайте…2 Я пишу не для людей. Я пишу для амбициозных компьютеров.³

Примечания.

1 Пример примечания.

²Ну, прямо как у Чака Паланика. Первое предложение романа «Удушье» – “Если вы собираетесь это читать, то не надо. Все равно через пару страниц вам захочется отложить книжку. Так что лучше и не начинайте..” В оригинале: “IF YOU’RE GOING TO READ THIS, DON’T BOTHER. After a couple pages, you won’t want to be here. So forget it. Go away.”

³Началось заседание. Слово взял Ковригин. И сразу же оскорбил всех западных славистов. Он сказал: “Я пишу не для славистов. Я пишу для нормальных людей….” – Сергей Довлатов “Филиал”.

Глава 1 – Знакомство (будущее).

Les hommes occupent très peu de place sur la terre. Si les deux milliards d'habitants qui peuplent la terre se tenaient debout et un peu serrés, comme pour un meeting, ils logeraient aisément sur une place publique de vingt milles de long sur vingt milles de large. On pourrait entasser l'humanité sur le moindre petit îlot du Pacifique.

Antoine de Saint-Exupéry.

“Le Petit Prince”¹

Космос придется осваивать непременно, так же как с древнейших времен люди осваивали Землю. Причем придется не только изучать небесные тела или эксплуатировать их богатства, но и обживать их. Необходимость в этом настанет довольно скоро из-за стремительно растущих потребностей человечества, которые Земля удовлетворять уже не в силах.

Красносельский С. А.

“Запасная планета”

Зэнд проснётся.²Проснётся резко, чуть ли не закричит. Потом успокоится, осознав, что всё увиденное лишь сон, и сон этот знакомый. Он закроет глаза и будет лежать некоторое время в полудрёме. Потом снова откроет глаза, лениво, тихонечко моргнёт правым, сощурит левый. В воздухе, прямо над ним, напротив его лица, высветятся оранжевые цифры – 01:58 и рядом справа поменьше 38. Затем через секунду цифры 38 сменятся на 39. Одновременно, плавно уменьшится степень яркости всей надписи. Ещё через секунду 39 сменится на 40, и цифры исчезнут.

За два дня до вылета Зэнд поселится в фешенебельной гостинице. В ней не будет даже номеров с виртуальным расширением, однако будет старый добрый стандартный сервис.³

Большинство людей к тому времени уже будет с вживлёнными биочипами. Зэнд от них откажется. Принципиально. Иначе цифры, на которые он будет смотреть, сформировались бы где-то в его сознании. И кошмары бы его тоже не стали мучать. Скорее всего. Многое было бы под контролем.

"Два часа ночи. F…k! M…re!“ – всё ещё в забытьи, но уже раздраженно, Зэнд промямлит с досадой.

Зэнд начнёт вспоминать, как он увидит во сне бело-сине-жёлто-зелёный диск. Окружённый чёрной бездной диск. Бездной, заполненной точками самой различной яркости и цвета. Это не просто диск, а диск очевидно выпуклый. С порой различимыми и узнаваемыми очертаниями двух-трёх континентов. И вот диск вдруг беззвучно, мгновенно превратится в яркую белую вспышку и тут же исчезнет.⁴На его месте появятся ещё точки, те что он собой будет закрывать до уничтожения, и вблизи того места, где он будет находится и где яркостью своей видимость этих точек будет подавлять. И всё. Ничего, кроме звёзд и пустоты.

Зэнд станет ещё вспоминать, как его прадед расскажет ему, что будет видеть сны об атомной войне, и приснятся они ему даже после того, как всё ядерное оружие на Земле будет уничтожено. Прадед Зэнда родится в Иокогаме, много позже после того, как Иокогама должна была стать третьим городом, на который предполагалось сбросить атомную бомбу во время Второй мировой войны.⁵Что-то заставило изменить это решение. И глобальная атомная война, которой потом так боялись, тоже не произойдёт.

Зэнд будет лежать ещё какое-то время, пытаться заснуть, хотя и будет знать, что это бесполезно. Такие сны будут сниться ему и раньше. Примерно в то же время. Все эти сны будут отличаться близостью диска, фазами, ракурсами с сочетанием тех или иных континентов, уклоном угла их обозрения, по разному закрываемым облачностью, разным набором созвездий, окружавших до и открывшихся после. Но сон заново не придёт ни разу. Неизменно. Как неизменны в тех снах яркость и мгновенность вспышки и чернота незаполненной пустоты.

Зэнд вновь проверит время, включит свой SmartUpp. На этот раз лишь он сможет разглядеть высветившиеся цифры напротив глаз. 2:41. Можно было бы продолжать валяться в постели, но уснуть и выспаться перед вылетом уже не получится, что будет очевидно. И более чем очевидно, что это возможно будет его последний день на родной планете. Вряд ли он ещё здесь снова окажется. В ближайшие два десятка лет то уж точно.

Зэнд выберется из постели, совершит лёгкое движение рукой вдоль бедра. В следующую секунду его обнажённое тело в пределах от макушек чашечек колен до пояса закроют лёгкие плавки-шорты. Оранжевые снизу, ярко синие сверху, с переливами, с зелёными контурами пальм и фигурками перескакивающих между ними обезьянок. Затем Зэнд протянет правую руку в сторону распределителя. В кисти руки сообразуется стакан. Диаметр его почти точно совпадёт с диаметром двух третей линии воображаемой окружности, сформированной ладонью и пальцами. Ещё мгновенье и стакан заполнится апельсиновым соком с густой мякотью. Над стеклянным ободком будет услужливо выступать хода-шахматным-конём-образная соломинка. Зэнд выйдет на балкон.

Там его встретит ночной сухой холодный ветер. Сахара, самое жаркое место на планете Земля, но только днём. Ночь здесь многое меняет. Зэнду будет нравится, что можно так просто стоять в одних шортах, потягивать сок через соломинку, блаженно ощущая то кисловатый вкус медленно подтекающей к нёбу и в гортань жидкости, то чуть увеличивая силу тяги на частичках клетчатки, состоящей из кожицы долек и выжатых соковых мешочков, и наслаждаться, как порывы ночного ветра будут вырывать из него излишки накопленного за день тепла. Зэнд будет смотреть на всё тот же тёмный лес небоскрёбов, на который он уже смотрел днём. Среди контуров зданий можно будет иногда разглядеть маленькие быстро движущиеся редкие точки EMS глайдеров,⁶а за этим лесом будет темнеть уходящая вдаль и ввысь пусковая гора.⁷Ночью она не будет сверкать ярко отражая солнце рядами устаревших солнечных батарей, лишь будет чуточку поблескивать словно чешуя гигантского дракона. Она не будет ждать его, как двадцать лет назад. Она приютит под собой совсем новый гигаполис. Другая, что должна будет отправить Зэнда с его родной планеты на этот раз и надолго, расположится с противоположной стороны. Из номера гостиницы её видно не будет, но её существование будет как бы ощущаться сквозь толщину всех отгораживающих от неё стен отеля. Она будет и выше, и гораздо объёмнее, длиннее той, устаревшей, утилизированной. Будет эта новая пусковая гора и массивнее, соответсвенно, той старой. Вектор силы гравитации как результат такого соседства может быть настолько ощутим? Невозможно. Что же тогда? Давление неизбежности?

Что до старой горы, то та уже лет 15 как будет приспособлена под ячейки виртуального жилья среднего класса. Всё для аккомодации представителей разросшейся до сотен миллиардов рассы человеческой.

“Nice trunks bro!” – услышится с балкона слева.

"Tel rit du maillot de bain qui n'oserait pas rire du maître !"⁸– не глядя в сторону неожиданного собеседника, ответит Зэнд, оттенив фразу тем самым гасконским акцентом, что он будет тренировать ещё в детстве.

“Donc vous ne cachez pas derrière ce écran de protection, on peut rire ensemble de ce que vous desirez,” – последует ответ, на очень хорошем французском, безо всякого акцента, но с лёгкой интонацией африканских диалектов. Голос говорившего будет теперь звучать без усмешки, но и не без оттенков, которые не умеют в полной мере имитировать биочипы. Это будет его родной язык, как и у Зэнда. “But please excuse me,” – продолжит он же, “my colleague is not a master of French”.

Снобизм отступит на второй план. Зэнд повернётся в сторону своего неожиданного собеседника, который, как тот уже успеет отметить, будет не один. Это будет мужчина явно старше средних лет, роста выше среднего, идеального телосложения, темноволосый. Вряд ли он убрал бы стену со своей стороны балкона, потому что ему не будет хватать своей компании – так необычно названной коллегой окажется молодая женщина. Оба будут сидеть в креслах за небольшим столиком. Оба в дрескодовых комбинезонах. Он в фиолетовом, она в светло-сером.

Зэнд три-четыре секунды без всякого стеснения и не без изумления будет рассматривать девушку, вспоминая одновременно, убирал ли он защитную балконную перегородку, провоцируя “вторжение”. Подсознательно успокоит себя, что он мог бы это сделать ещё в тот же вечер, как он вселится в этот номер, и забыть об этом. Вполне в его стиле, в молодости он сходу будет убирать даже стены в гостиничном номере, где он будет останавливаться, и когда будет возвращаться на Землю, и перед полётом. Тоже, не сговариваясь, будут делать в прошлом и его соседи, и тогда отдельные комнаты будут превращаться в салоны, с шумными компаниями случайно встретившихся людей. Но сейчас ему вряд ли бы этого хотелось. Сейчас он скорее будет избегать спонтанных знакомств и общения вообще.

“Zend Fauré”⁹, – Зэнд представится первым, а ещё прежде облачится в тёмно-синий комбинезон, подстать своим соседям и пройдёт на территорию их балкона.

“Akhmat McMurphy”¹⁰, – невольный собеседник и новый знакомый поднимется и вытянется навстречу ему. После рукопожатия у стола возникнет ещё кресло. Ахмат жестом предложит Зэнду сесть.

“Selma Ustinova”, – с еле уловимым скандинавским акцентом представит себя девушка и протянет Зэнду свою руку, её тонкие длинные белые пальцы утонут в его темнокожей ладони.¹¹

“So, your first languages are…” – обратится Зэнд к ней: “Русский, шведский and?..”

“That’s it”.

Зэнд направит вопросительный взгляд на Ахмата.

“I am a professor of modern Philology. German, Czech, Hebrew, Panjabi, Chechen, Mandarin, Spanish are my natives and I know fluently about 10 other languages. However only English can be used in our conversation”.

“I was born and grown up in the Mmunist Union” – сообщит Зэнд, как бы с подсказкой продолжая языковую тему разговора.¹²

– 主なことは、戦いに参加することです。¹³– как бы подзадорит его, Зэнда Форэ, Ахмат МакМёрфи. Его нихонго прозвучит чисто, безупречно.

«Да, уж, свободно он им владеет! くそ！» – проскочит в голове у Зэнда.

“What does it mean?” – в голосе Сельмы будет что-то от лёгкой веселости, отдающей кокетством.

“The main thing is to get into a brawl. This is an ancient slogan of samurais used then by ultra left mmunists”, – безо всякой доли усмешки и даже тени иронии объяснит Зэнд. “My dad parents came to Surgut to teach the state languages, grandpa from Senegal, grandma from Yokohama.¹⁴And being a modern philologist means no Russian… What about the classics?”

“I have heard that Dostoevsky was a chauvinist and Tolstoy’s extremely boring. And Pushkin was translated to all languages I know. He was a genius that’s true”.

“Got it”, – ответит Зэнд, а в долгом взгляде Сельмы в направлении Ахмата, пока тот будет излагать свою литературную позицию, он уловит что-то вроде сочувствия.

“But it is 19th century, isn’t it? I have not heard of many great Russian writers even from the next one. And now it is the completest decline”.

“Bunin”, – послышится голос Сельмы. Зэнд слегка вздрогнет от неожиданности, – “Nabokov and many others. I like Akhmatova. She was a great poetess too”.

“Yeah. I’ve heard that name”, – тут Ахмат искренне засмеётся приятным контральто, и Зэнд увидит его белые зубы, поразится их сочетаемостью со смуглостью кожи, с большим носом с горбинкой, длинными вьющимися блестящими черными волосами. Глаза как бирюза, в меру раскосые.¹⁵Можно только завидовать.

Зэнд отставит в сторону опустевший стакан с торчащей соломинкой и сильным глуховатым баритоном произнесёт:

Они летят, они еще в дороге,

Слова освобожденья и любви,

А я уже в божественной тревоге,

И холоднее льда уста мои…

Стакан и соломинка исчезнут соблюдая обратную очерёдность их появления.

“Would you like some tea or coffee?” – предложит Зэнду молодая женщина и затем без паузы, не оставляя шансов на немедленный ответ, продолжит:

А дальше – свет невыносимо щедрый,

Как сладкое, горячее вино…

Уже душистым, раскаленным ветром

Сознание мое опалено…

(У нее получится – «опаля-яно». С переходом на родной язык в голос Сельмы добавится эдакое вкрадчивое подмяукивание)

– Извините, – будто бы всерьёз поинтересуется Зэнд, – а колбасы у вас нет?

Зэнд со стороны услышит в своём голосе ворчание хищного зверя и ещё представит свои глаза в темноте, как бы тлеющие голодным блеском; он даже сглотнёт слюну.

Сквозь лёгкий смех с нарочитой гордостью утвердительно прозвучит:

– У нас есть все, что нужно одинокому сердцу… ¹⁶

“What does that mean?” – низкое контральто МакМёрфи обретёт некоторую еле уловимую степень раздражённости.

“That means you’re still losing something with your multiple native and fluent languages my old good great grandfather’s friend”, – голос Сельмы будет звучать звонко и с задором.

На столе появятся три чашки тонкого фарфора, украшенные выпуклым пастушьим орнаментом, на блюдечках, с лежащими на них в строго одинаковых положениях мельхиоровыми ложечками, чайник, сахарница, заполненная набранными из малюсеньких равносторонних кристалликов белыми кубиками, никелированные щипчики и маленький кувшинчик, наполненный почти до краёв белой жидкостью. Сахарница будет хрустальная, а все остальные предметы фарфоровыми, с рельефными рисунками подстать чашкам.

“The entire British empire was built on cups of tea.17 But where is the promised sausage? Do you travel a lot?” – сперва в задумчивости произнесёт Ахмат, и после уже обратиться к Зэнду, а в ответ на его вопросительный взгляд добавит:

– Я трохи розумію російську.

Зэнд в интонациях МакМёрфи вдруг уловит что-то незначительное, что-то от склонностей характера человека, который привык, чтобы ему беспрекословно подчинялись. “Профессор филологии. F….k me!” – пройдёт у него в мыслях протяжно на предпоследней словоформе,¹⁸и он снова постарается вспомнить, убирал ли он защиту на балконе.

“I was flying a lot 20 years ago. I worked on the Moon for a while as a junior flight assistant, then as a contractor on transporting asteroids to Mars”, – пока Зэнд будет говорить, на столе появятся ещё две тарелочки, одна с ломтиками порезаной вдоль и поперёк белой багетки, а на другой блестящие тонкой жировой плёнкой над розовой плоскостью кружочки чайной колбасы: ”Every three-four month back home for a week. Then another shift. I had made really good savings. Then I got married and settled down on Earth. Then, surprise! We both had to make this new mandatory anabiosis. 14 years.¹⁹Then we got divorced a few month after waking up. You know… I got some sort of a retirement vacation for a couple of years. And here I am again, instead of going into a mandy anb one more time I am flying out of here. How do you call a milk jug in Ukraine?”

– Молочник [мо’лочнык]. “And it means a dairyman too, and I bet it is same in Russian and sound almost same and the spelling is same. טביה דער מילכיקער – [Тевье дер милхикер] was one of my essay works about this story in the University. And it is from the 19th century too”.

“In German from that century I know only Hauff and Hoffman. I was grown up listening to their fair tales”.

“Tevye der milkhiker? It is in Yiddish. Sholem Aleichem”, – ответит Ахмат. Несколько серьёзно, почти неприязненно, а Зэнд тем временем мысленно продолжит отсчёт языков: “By the way Hauff wrote not only fair tales. He was also in touch with some Jewish thematic”,²⁰– скажет Ахмат далее, наблюдая как мимо почти на уровне балкона пролетит на невысокой скорости с выключенными сигналами EMS глайдер: “Looks like someone checked out” .

“For that they should use underground vehicles”, – заметит Зэнд.

“It could be someone important. Will you excuse me?” – Ахмат изящно и не торопясь поднимется из-за стола и зайдёт внутрь.

Сельма, опустив глаза, тихо нарушит невольное молчание:

Но скоро там, где жидкие березы,

Прильнувши к окнам, сухо шелестят, —

Венцом червонным заплетутся розы,

И голоса незримо прозвучат…

– “Жизнь Арсеньева” – шедевр, – поддержит Зэнд, – я тоже люблю Бунина.

– Квест о-очень сложный. Один неверный ответ, и этот Арсеньев либо уедет неведомо куда, либо застрелится, и я его так и не прошла.

– Может быть, это и к лучшему, что не прошли. Финал там трагичный.

– Ой, а Вы прошли этот квест!? – интонации Сельмы поддадутся искреннему восхищению.

– Я на регулярной основе перечитываю Бунина.²¹А Достоевского с Толстым я тоже, можно сказать, не читал, – Зэнд начнёт разливать чай. Сельме и себе, – можно сказать, из солидарности с вашим коллегой.

– А я слышала, что в Ммунистическом Союзе эти двое были обязаловкой. Как же Вы их упустили?

– В Ммуньке многое было обязаловкой. Когда в школе задали читать “Войну и Мир”, язык аристократии у меня вызвал неестественные ассоциации. Я взял перевод на французский и обнаружил, что переведены не только тексты с русского на французский. Но и диалоги с французского на французский. После читал, разбирал в классе, как и было положено, но уже без удовольствия.²²Как стал постарше и решился осилить Анну Каренину, получилось выборочно. В Лолиту я играл в далёкой юности.

– С пор Вашей юности её версии о-очень продвинулись. Мой прадедушка не любил, когда Союз так обзывали.

В последней фразе Зэнд тоже услышит что-то от приказного тона в голосе. Заодно подумает, что может стал он несоизмеримо мнительным за последние годы. “D’accord, милая барышня. Je respecterai l’arrgrand-père. Уж, постараюсь”, закончит он серию своих тревожных мыслей, но тему диалога продолжит:

– В последний раз я играл 16 лет назад. В Диабло-эС. До самого последнего дня перед анабиозом, – Зэнд отломит кусочек багетки, положит на него кружочек колбасы, предварительно сложив его пополам, с наслаждением откусит и сделает глоток чая. Его давно никто не одёргивал, и это надо было как-то переварить вместе с бутербродом.

– Диабло-эС я ещё даже застала. Тайком от бабушки играла. Осваиваю Диабло-эКС. О-очень продвинутая версия. Диабло-Вай будет ещё круче, – в интонации девушке вернётся утраченное было восхищение, смешанное ещё и с тенденциозным апломбом, – но в гостинице в него не шибко поиграешь. Плойка тут с температурными и ударными блокировками. Мой прадедушкин друг явно завис. С его лётным стажем! Мог бы незаметно в комбез. А Вы Троянцев и Данайцев тоже на Марс отвозили?

В этот момент Ахмат МакМёрфи вернётся на балкон, столь же грациозными движениями, как и уходя, займёт своё место за столом, нальёт себе чай, растворив в чашке два кусочка сахара, добавит сливки, определённо не молока, судя по визуально сравниваемой плотности выливаемой из молочника белого цвета жидкости, и вопросительно посмотрит на Зэнда. Тот напряжётся. “А что, если он слышал и понял?” Стать свидетелем даже самой незаметной реакции этого филолога и, как выяснилось, ещё и космолётчика на за глаза предложенное этой весёлой девочкой оправляться в комбинезон как-то не будет улыбаться. А, впрочем, какое ему дело…

“Yes. And Lysithea”.

“My parents called this project useless”.

“I would agree with them. But it was generously compensated”.

“From everyone’s pocket”, – Сельма как-то явно зазвучит в этот момент серьёзней, с долей абстрактной отчуждённости.

Зэнд станет припоминать, что фамилия Устинов ему знакома и знакома в контексте спутников Юпитера. Несхожести степени пигментации кожного покрова Сельмы, светлого цвета волос и явно выраженных монорассовых черт лица соотносительно с её сверстниками, жителями Земли, и с подавляющим большинством представителями старших поколений, а также атавистический сленг начнут объясняться.

МакМёрфи, откинувшись в кресле и не отрывая взгляда от опустошаемой чашки под аккомпанемент постукивания тонкого фарфора о блюдце с сопровождающим звоном лежащей там ложечки, словно не будет прислушиваться к этому обмену информацией и выражению мнений. Чаепитие, однако, довольно быстро закончит. С тем же почти неизменным набором звуков поставит свой индивидуальный комплект посуды на стол. Сопровождая момент исчезновения этого гармоничного сочетания металла и керамики улыбкой, взор свой поочерёдно направит на Сельму и Зэнда и произнесёт учтиво:

“I was very happy to get acquainted with you and I wish you safe and short flights”.

“Oh, thank you”, – ответит Зэнд и поймёт, что обращается тот и к Сельме.

Сельма вкрадчиво мяукнет в ответ, а когда Зэнд, стараясь оставаться невозмутимым, посмотрит в её сторону, то обнаружит, что дрескодовый комбинезон сменится на домашний, и на руках у неё будет сидеть редкой породы кошка, тёмно-серая, а кончики лап и морда чёрные, и глаза, при том, светло-фиолетовые. Ахмат покинет балкон, жестом показывая Сельме, что нет надобности провожать его до выхода из номера и тем более дальше.

Когда, спустя некоторое время, вернувшись в свой номер, Зэнд поставит защиту на балконную перегородку и проверит все остальные, он откроет свой SmartUpp, забьёт две ключевые фразы в литературный генератор и погрузится в чтение. Тогда же он положит на появившийся стол с виртуальной чернильницей и торчащей оттуда перьевой ручкой имитатор бумажной тетради и, поглядывая в читаемое, макая пополминутно перо в чернильницу, сам примется за письмо.

Примечания.

¹Люди занимают на Земле не так уж много места. Если бы два миллиарда ее жителей сошлись и стали сплошной толпой, как на митинге, все они без труда уместились бы на пространстве размером двадцать миль в длину и двадцать в ширину. Все человечество можно бы составить плечом к плечу на самом маленьком островке в Тихом океане. Антуан де Сент-Экзюпери. "Маленький принц".

²Текст первой главы и других глав с объяснинием – (будущее) – построены по принципу, что описывается будущее и всё это непременно произойдёт, поэтому все управляющие глаголы в будущем времени и иногда в сослагательном наклонении. К тому же перевод с примитивного разговорного английского не предоставлен – из расчёта, что читатель его знает. Автору с подобным приёмом в произведениях фантастики сталкиваться не приходилось, но более чем возможно, что он не первый, и это уже плагиат, к тому же с первых строчек. Эту первую главу можно просто пропустить. Всё относящееся к сюжету заново повторяется далее и в более привычной форме. Это только Искусственному Интеллекту при частотном лингвистическом анализе безразлично время глаголов.

³Гостиничные номера с виртуальным расширением, а также квартиры – минимальная по размерам жилплощадь, создающая иллюзию её большого размера за счёт визуальных и прочих осязаемых эффектов. Что-то подобное есть у Генри Каттнера или у Роберта Шекли.

⁴В своих кошмарных снах главный герой наблюдает из космоса взрыв целой планеты, Земли. Явный плагиат от Звёздных войн – эпизод IV.

⁵О том, что на Иокогаму предполагалось сбросить атомную бомбу, сведения не проверенные, а просто почерпнутые из "Timequake", книги Курта Воннегута “Времетрясение”.

⁶EMS глайдеры – понятие глайдеры взяты у Стругацких из “Жук в муравейнике” и “Волны гасят ветер”; очевидно в будущем такой воздушный транспорт появится, станет доступным для личного пользования какое-то время, но после будет разрешён на Земле к эксплуатации исключительно как специализированный транспорт, в том числе Emergency Medical Services, иными словами – как машины скорой помощи.

⁷Пусковая гора – нечто заимствованное из детской книги о создании стационарных баз на Луне. Там космические корабли запускаются с электрических рельсовых катапульт, питаемых от солнечных батарей. На Земле подобное экологическое использование электроэнергии заместо ракет для запуска и приёма космических аппаратов тоже возможно. Всего лишь необходимо построить гору высотой 15-20-30 тысяч метров и протяжённостью 200-300-400 километров, облепленную по поверхности солнечными батареями и внутри снабжённую взлётными и посадочными вакуумными трубами, оборудованными внутри магнитами для разгона и торможения летательных устройств. Маловероятно, что ни один научный фантаст до такого не додумался.

⁸Tel rit du cheval qui n’oserait pas rire du maître ! – из первой главы “Три Мушкетёра” – “Смеется над конем тот, кто не осмелится смеяться над его хозяином!” Коня в данном предложении сменили плавки. Второе модифицированное предложение в диалоге оттуда же. В переводе оригинала: “Вы! Да, вы, тот, кто прячется за этим ставнем! Соблаговолите сказать, над чем вы смеетесь, и мы посмеемся вместе!” В переводе изменения: “Так что, раз вы не прячетесь за этим защитным экраном, мы можем вместе посмеяться над чем угодно”.

⁹Фамилия Fauré выбрана в честь Пьера Форэ, героя романа Гайто Газданова “Пробуждение”.

¹⁰Совпадения фамилии МакМёрфи с фамилией главного героя романа “One Flew Over the Cuckoo's Nest” и его имени как бы заимствованного из фамилии поэтессы Анны Ахматовой случайны.

¹¹Сельма – тёзка героини романа Стругацких «Град обрече́нный». Она единственная представительница белой рассы в этой компании и, не исключено, что единственная на данный момент даже на всей Земле или хотя бы в этом сверх меры по нашим представлениям “перенаселённом” пункте. Практически все жители Земли к тому времени будут представителями всех расс одновременно, настолько все перемешаются. Ассоциируется с названием рассказа Рея Брэдбери: “Были они смуглые и золотоглазые"– Dark They were, And Golden Eyed.

¹²Ммунистический Союз – некое глобальное государство в Евразии, всё ещё существующее, распавшееся или слившееся с другими союзами. По аналогии звучания – Ммунёк. Здесь автор считает, что предлагаемый классиками и их последователями абсолютно чистый коммунизм невозможен, как невозможно получить золото из железа, подмешивая к последнему так и не найденный философский камень. Аналогично, как алхимиков сменили химики, на смену коммунистам придут ммунисты. Они, возможно, создадут некое гибридное бытие, где обеспечивающие свободу выбора общественно-экономические формации в определённой жизненной практикой пропорции будут как-то мирно сосуществовать. Тем более, что сейчас это уже имеет место в некоторых отдельно взятых маленьких странах, где более эффективный капитализм через систему высоких диспропорциональных налогов подпитывает социализм с коммунизмом.

¹³Фраза на японском: “Главное – ввязаться в драку”, – якобы присутствует в кодексе самураев. Данное утверждение однажды было услышано автором от тренера по хоккею с шайбой на льду по имени Павел в раздевалке либо теперь уже несуществующего спорткомплекса Олимпийский, либо Ледового дворца “Синяя птица” в Отрадном, либо спорткомплекса “Морозово” на Новоастаповской улице, в Москве.

¹⁴Одним из принципов Ммунистического Союза будет лингвистическое равенство. Ни один из языков населяющих Союз народов не может быть государственным, а для общения и документации будут выбраны по одному языку от Европы и от Азии. Использование французского и японского языков как государственных означает, что страны эти останутся за бортом такого мощного объединения, однако французы и японцы будут ощущать себя там как дома.

¹⁵Помню, Иосиф Бродский высказывался следующим образом: – Ирония есть нисходящая метафора. Я удивился: – Что значит нисходящая метафора? – Объясняю, – сказал Иосиф, – вот послушайте. "Ее глаза как бирюза"– это восходящая метафора. А "ее глаза как тормоза"– это нисходящая метафора. – Сергей Довлатов “Записные книжки”.

¹⁶Диалог, с переходом на русский язык, о чае и колбасе почти один в один скопирован из рассказа Сергея Довлатова “Лишний”. Очевидно, главный герой преднамеренно процитировал его начало, а героиня его подсознательно, а может быть, тоже в свою очередь цитируя, удачно поддержала. Умение цитировать что-то известное и, тем более, продолжить цитату всегда ценилось.

¹⁷The entire British empire was built on cups of tea – целиком скопированная фраза из кинофильма “Lock, Stock and Two Smoking Barrels”, перевод названия которого “Карты, деньги, два ствола” выполнен с явной потерей оригинальной игры слов.

¹⁸F….k me! – с соответствующей интонацией из аналогичного восклицания Уолтера Собчака в кинофильме Большой Лебовский в момент, когда он узнаёт, что предполагаемые похитители Банни Лебовской – нигилисты.

¹⁹Обязательный анабиоз – украдено у Александра Волкова из “Семь подземных королей”. 14 лет сна, как раз 7 умножить на 2. Очевидно, не у всех, но у кого-то после такого времяпровождения пропадает желание жить законными супругами, как у королей и их свит в упомянутой сказке начисто исчезали все имеющиеся до того знания, вплоть до членораздельной речи.

²⁰В 1827 году Вильгельм Гауф написал повесть «Еврей Зюсс».

²¹В моем архиве есть семь писем от него. Вернее, семь открыток. Две из них содержат какие-то просьбы. В пяти других говорится одно и то же. А именно: «С похмелья я могу перечитывать лишь Бунина и Вас». – Сергей Довлатов “Филиал”.

²²В магазине. Покупатель: “Вы нам продали репеллент от комаров, но они всё-равно кусают!” Продавец: “Кусают… Но уже без удовольствия”. (Анекдот).

Глава 2 – Никогда не обсуждайте сложные научные аспекты с малоизвестными (чтение).

Однажды, в ясный знойный июльский день, в час небывало жаркого послеполуденного астрономического зенита, в Москве, на вымощенную белой квадратной плиткой небольшую площадь у храма иконы Божией Матери «Живоносный Источник», что на территории Музея-заповедника «Царицыно», ступили два господина.1 Всего лишь секундами ранее они ещё стояли на обрамлённом с трёх сторон идущими вниз ступеньками широком каменном крыльце, под изогнутым плавной дугой чёрным металическим с орнаментами по краям навесом и перед распахнутыми настежь белыми рельефными дверьми, осеняя себя крёстными знамениями и созерцая озарённый свечами в глубине здания церкви алтарь, но, вот, уже шли, не спеша, в сторону широких решётчатых ворот, нараспашку раскрытых.

Один из них – пожилой, немного солидный, роста выше среднего, с обильной сединой в его ухоженных и густых волосах, с уверенным взглядом преподавателя высшего учебного заведения. Другой – на грани среднего возраста, телосложения почти спортивного, жгучий брюнет с короткой округлой бородой, с пышными усами и с кучерявящимися словно взъерошенными волосами, со смуглым обветренным лицом, где под линзами больших очков в тонкой пластиковой оправе горели безумным карим светом глаза и снисходило что-то вроде еле заметной саркастической усмешки – черты неувядающего горного походника. Оба в лёгких летних серых костюмах, элегантные линии и однотонный оттенок которых нарушали лишь выпуклости на левых боковых накладных карманах, из под узеньких полосочек клапанов которых торчали тупые уголки кончиков узорчатых разноцветных галстуков.

Первый был никто иной, как Юлиан Робертович Цой, член корреспондент Академии наук и завкафедрой Общей Физики МИФИ, а не столь пожилой спутник его – старший научный сотрудник лаборатории прикладной астрономии ИКИ РАН Спиридон Алексеевич Нитшин,²два час тому назад защитивший докторскую диссертацию. За воротами придворья здания церкви подошвы их лёгких демисезонных полуботинок, эковских одного и рокпортовских другого, встретила уже иная плитка, вымощенная по шаблону – красноватыми прямоугольными блоками под углом в сорок пять градусов внутри дорожки и белыми параллельными движению линиями по бокам. Поверни учёные налево, в сторону площади, что напротив Большого дворца, их обувь ознакомилась бы и с более изысканными орнаментами, выполненными с помощью всё той же плитки, но они двинулись в направлении противоположном, туда, где дорожка выводила их на мост, тоже именуемый Большим, так, чтобы, перейдя его, повернуть ещё дальше вправо. К ресторанному комплексу Усадьба.

Пока колыхающиеся пятнистые обрывки ниспадающих теней от листвы на окаймляющих выход на мост деревьях, уже готовящейся сменить летний изумрудный цвет на жёлтый и бурый осенний, покрывали одеяние и плоть этих двух представителей современной науки, Юлиан Робертович делился какими-то замечаниями на тему видимых минутами ранее на иконах и фресках ликов святых и сопоставлял их упоминания в Евангелиях поочерёдно то от Матфея, то от Иоана, то от Фомы. Но Спиридон Алексеевич слушал его невнимательно. Спиридон Алексеевич проигрывал в уме те речи, что он произнесёт сегодня вечером во время застолья и те, что он возможно услышит. Он снял пиджак от костюма, так как заранее знал, что скрытый тенью отрезок пути к банкетному залу ресторанного комплекса Усадьба вот-вот закончится, и на мосту станет жарко, и, было, закинул пиджак, зацепив его за петлю безымянным пальцем, за спину, но, заметив, что ему хочется курить, взял пиджак под левую руку, успев покопаться в кармане, что не содержал галстука, а хранил пачку сигарет ЛМ и маленькую биковскую зажигалку, достать их оттуда, откинуть большим пальцем крышку маленькой коробки, зацепить и вытянуть кончиками губ оттуда сигарету, переложить пачку в карман брюк и, проворно крутанув колёсико зажигалки всё тем же большим пальцем, тут же переводя его же с нажимом на маленькую полуовальную красную кнопочку, подтверждающую фирму изготовителя тремя крошечными вытесненными на её поверхности буковками би-ай-си, повышающих одновременно тем самым эффект её шероховатости, извлечь из этой миниатюрной механики и комбинации метала и пластика невысокое оранжевое пламя и закурить. Пока Юлиан Робертович продолжал излагать, Спиридон Алексеевич медленно и беззвучно затягивался, плавно и не торопясь выпускал из себя табачный дым и припоминал один за другим заказанные им салаты, разносолы, заливные, мясные и рыбные нарезки, сотни грамм распределённой равномерно по столу сервировочными вазочками кетовой икры, затем а-ля карта перечисленные на выбор метрдотелем горячие блюда и десерты. Все они, затаившись в недрах зала, ожидали на грядущем вечернем банкете приглашённых Спиридоном Алексеевичем гостей и его самого, предугадавшего неминуемый успех сегодняшней защиты. Спиртное – виски, два сорта текилы, бутылку купленного давно ещё во франкфуртском дьюти фри барбадоского рома, мартини (россо, фиеро, бьянко), три Русских стандарта gold по 1 л., две коробки вина, чилийского красного и итальянского белого – должен был подвезти муж его младшей сестры.

Юлиан Робертович заметил рассредоточенность Спиридона Алексеевича. Он чуть было тоже решился сбросить свой пиджак, но передумал. От зноя, вызываемого солнечной радиацией, лишний слой одежды защищает лучше, он всегда так считал. Мог ли знать бедный Юлиан Робертович, что жестокое летнее светило навсегда покидает его, и остаются ему буквально считаные минуты…

С выходом на мост Юлиан Робертович остановил свою речь, можно сказать, практически осёкся на полуслове, и оба спутника понизили режим скорости своего продвижения до полушагового. Навстречу им шёл молодой человек необыкновенной красоты. Одет он был незамысловато – свободные 501-ые синие левайсовские джинсы; тёмно-фиолетовые в сеточку на светло-серой воздушно-пузырьковой подошве с коричневой упрочняющей полоской у пятки и жёлтой, символизирующая крыло богини победы Ники, товарного знака загогулиной найковские беговые кроссовки; чёрная с белыми отмечающими принадлежность к Гарвардскому университету надписями футболка; небольшой накинутый за плечи за одну лямку и застёгнутый ремешком на поясе клаймбинговый блэкдаймондовский рюкзачок. Две, невольно преследуемые учёными, молодые девушки, стройные, высокие, длинноногие, полногрудые, длинноволосые, модно и со вкусом одетые, каждая с виттоновской сумочкой Alma BB (My LV World Tour у одной, Nouvelle Collection Printemps – Nautical у другой), на лабутенах, оглянулись этому юноше вслед почти сразу же, как разминулись с ним на широкой, выложенной всё в том же стиле брусчатке и обрамлённого каменными псевдоготического стиля парапетами моста. Спиридон Алексеевич успел заметить, как их очаровательные тоненькие античные носики были удивлённо приподняты на их не менее античных профилях лиц, а Юлиан Робертович со своей стороны видел, как кончики их густых шелковистых одинакового цвета светло-каштановых волос нервно подрагивали.

А оба они невольно замедлили шаг вовсе не для того, чтобы подольше любоваться ясными голубыми глазами, золотистыми кудрями, изящным рисунком алого рта, чем-то необычным в лице этого неожиданного встречного, сразу внушавшего доверие, в лице, в котором чувствовалась искренность и чистота юности, ее целомудренная пылкость.³Полтора часа тому назад они уже видели этого “пренеприятнейшего типа”, как в дальнейшем про себя охарактеризует его несчастный Юлиан Робертович, прогуливавшимся у дверей Второго учебного корпуса МГУ, где в одной из аудиторий Спиридон Алексеевич, собственно говоря, и проводил защиту своей докторской диссертации. Кроме того, Цоя охватил необоснованный, но столь сильный страх, что ему захотелось тотчас же бежать из Царицыно без оглядки.

Молодой человек направился прямо навстречу, на ходу кивнул по-княжески и,⁴не дожидаясь ответного приветствия, с настойчивостью страхового агента жизни повёл такую речь, и речь эта шла с еле заметным англо-саксонским акцентом:

– Добрый день, Юлиан Робертович, Спиридон Алексеевич! Моё имя Арнольд Эльфштейн. Я руковожу лабораторией тёмной материи Йельского университета, – (в мыслях Юлиана Робертовича просквозила матерная поговорка про сарай и дрова), – К сожалению рейс, которым я летел из Нью-Йорка, задержали, и я не смог попасть на защиту Вашей, Спиридон Алексеевич, диссертации. Однако, я уверен, что успешному отстаиванию актуальности ваших открытий способствовали точные расчёты ускорения вращения квазаров на основе данных последних исследовательских работ по гравитационному отталкиванию, произведённых нашей лабораторией – (лица учёных заметно вытянулись от испытуемого ими дополнительного удивления), – Вы, я вижу, изумлены, что я довольно неплохо изъясняюсь по-русски. Я с исключительной легкостью овладеваю языками. Вот на каких я говорю совершенно безукоризненно: испанский, английский, французский, немецкий, русский, итальянский, арабский, ацтекский, китайский. Десятки других языков и наречий я знаю вполне корректно.⁵

К Юлиану Робертовичу на этой последней фразе вернулся потерявшийся было дар речи, который он в нужные моменты использовал в основном с некоторым даже избытком, и с наигранной вежливостью он обратился к этому говорливому физику и полиглоту в одном лице со странноватой несколько просьбой:

– Если Вы так хорошо знаете мой родной язык, то я бы ощутил неоспоримое удобство, обращаясь к Вам по отчеству.

– Альбертович.

– Дорогой, Арнольд Альбертович! – Юлиан Робертович поймал себя на мысли, что чуть было не назвал своего невольного собеседника Адольфовичем, – Будьте так добры, передайте профессору Кляпишинскому, что розыгрыш его на этот раз сорвался, а этому самоучке, которого он мне подослал на прошлой неделе, очевидно из одной с Вами компании, передайте мои наилучшие пожелания и поклон.

– Увы, я не имею чести знать профессора Кляпишинского, – тон и интонации этого незваного заезжего визитёра изменились и стали похожими на те, что бывают у среднего таланта актёров в ролях следователей по особо важным делам в затяжных сериалах, – Об упомянутом Вами самоучке, дипломированным и работавшим некоторое время в ИФХ в должности м.н.с., я слышал и очень хотел бы с ним встретиться. Вы, случайно, не знаете, как его найти?

– Увы, в мою очередь, я даже не запомнил его имени и фамилии, – соврал насторожившийся Юлиан Робертович, – и тем более не записал ни номера телефона, ни адреса электронной почты, – последнее было уже правдой, – Он действительно был буквально помешан на физической химии и квантовой тоже. Считал, что для его научных изысканий его студенческие познания в этом направлении могут открыть какие-то невиданные возможности…

Последние слова член корреспондент и завкафедрой произнёс после еле заметной паузы с оттенком какой-то отрешённой задумчивости. Назвавшийся же Арнольдом Эльфштейном, юный, златокудрый и голубоглазый, плавным еле уловимым движением руки выстегнул маленькую пластиковую застёжку ремешка на поясе, перекинул за лямку рюкзачок вперёд себя, разомкнул эластичные душки петелек двух стоящих посередине верхней молнии встречных бегунков, раздвинул их, так чтобы можно было просунуть во внутрь рюкзачка руку, расстегнул следующую спрятанную от постороннего взора молнию на маленьком верхнем внутреннем сетчатом кармашке, вытащил из него две визитные карточки и протянул их Юлиану Робертовичу Цою и Спиридону Алексеевичу Нитшину.

– Пусть на всякий случай у вас останутся мои координаты, – произнёс он небрежно и, не прощаясь и повторив на этот раз уже с некоторой резкостью аналогичные действия с рюкзачком только обратном порядке, возобновил своё движение в намеченном направлении.

Цой стал внимательно рассматривать визитку, а Нитшин засунув свой экземпляр побыстрее в карман брюк, затянулся от уже чуть было не потухшей сигареты, выпустил с ускоряющим напором из своих лёгких остатки не впитавшегося в альвеолы табачного дыма и окликнул молодого удаляющегося красавца.

– Арнольд Альбертович! – Нитшин в то же время ужаснулся, что чуть было не назвал того Адольфом Альбертович, – Могу я Вас пригласить на торжественный вечер по случаю моей защиты? К тому же мне хотелось бы поскорее узнать об исследовательских работах вверенной вам лаборатории, если это не секрет.

“Откажется”, – понадеялся про себя Цой.

– С радостью и удовольствием, Спиридон Алексеевич! – ответил не оправдавший надежд выдающегося физика иностранный коллега. Он развернулся, подошёл ближе и всем своим видом показал, что готов идти с ними куда следует.

– Я извиняюсь, – сказал Цой, и лицо его потемнело, – вы не можете подождать минутку? Я хочу товарищу пару слов сказать.

– Да, без проблем.

– Вот что, Лексеич! – зашептал учёный, оттащив Нитшина в сторону и успев на своём смартфоне прогуглить и имя, и лабораторию и по кьюар коду на обратной стороне визитки убедиться в их совпадении с найденными – Будь бдителен! Он, похоже, действительно оттуда. Конечно, астрономия тема открытая, но пойди потом, доказывай. Обвинят в госизмене и глазом не моргнут.

– Юлиан Робертович, не стоит волноваться, – таким же приглушенным голосом отгородился Нитшин, в то же время про себя сожалея, что виски он купил лишь два сорта и оба купажированного, – выпьем, о бабах поговорим. Они к нему, чувствуется, так и липнут. Ничего о науке.

– Хорошо! Но помни!

– Что, Юлиан Робертович?

– Уголовное дело – это тебе не брюки с рантом. Уголовное дело шьется в пять минут.⁶

– О! Я это запомню.

– Ты запиши.⁷

Нитшин выбил последний комочек пепла из докуренной сигареты, зажал оставшийся от неё пожелтевший фильтр между пальцами с перспективой поскорее дойти до урны, где можно будет от него благородно избавиться, и вернулся к заинтересовавшему его новому знакомому. Цой неторопливо тоже пошёл в ту же сторону.

– Секрета нет, – инициировал прерванную было беседу Эльфтштейн, – вверенная мне лаборатория занимается разработкой тератронов нового поколения, основанных на аннигиляционных двигателях с макротуннельным эффектом при средних гелиофугальных отклонениях в микроквантовом эффекте с точки зрения сидерургии и голенбаховской фораминистики, с целью генерирования управляемых дискретных антигравитационных коллапсов.⁸

«На тебе!» – стукнуло в голове у Юлиана Робертовича.

– Вам не приходилось, сэр, работать с психологом? Я слышал, что в Штатах это общепринято, – немного раздражаясь, прокомментировал Нитшин эту явно не имеющую ничего общего с наукой белиберду.

– Приходилось, приходилось и не раз и не с одним! – улыбнулся в ответ, глядя куда-то в сторону учтиво титулованный сэром оппонент, – одно не мог я понять, что же это за штука такая – выгорание. Расспросите своего поподробнее и разъясните мне после при встрече, Спиридон Алексеевич.

– Я не хожу по психологам! – отрезал грубо Нитшин.

Тут, как вполне понятно, на мосту наступило молчание и прервал его специалист по аннигиляционным двигателям.

– Самым известным примером применения гравитационного отталкивания, Юлиан Робертович, – обратился к Цою тот, – можно считать хождение Иисуса по воде.

– Опа! А мы-то на дополнительных занятиях по физике в спецшколе шутили, что это силы поверхностного натяжения жидкости, – подзадорил было его Нитшин.

– Видите ли, Арнольд Альбертович, – принужденно улыбнувшись, отозвался Цой и уже не без злого удовольствия обозвал про себя своего неожиданного оппонента Адольфом Адольфовичем – мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения.

– А не надо никаких точек зрения! – ответил странный завлаб, – случайный пилот ГСП,⁹у которого вышли из строя и приёмник, и передатчик, и системы навигации. Хорошо, что удалось его вовремя остановить и, слава Богу, эвакуировать до полного разрушения его защитной оболочки. Если бы кто-то из вас стоял на пороге гениального научного открытия, гарантирующего преждевременный мощный прорыв технических возможностей человечества, я бы мог вас с ним даже познакомить, но, увы, встреча эта не состоится.

Цой выпучил глаза. «ГСП… познакомить?.. Что это он плетёт?» – подумал он.

– Это уже похоже на оскорбление чувств верующих и … – начал Нитшин.

– Никакого оскорбления ни деликатных чувств верующих, ни чести и достоинства выдающихся учёных, – прервал юноша, – это – свершившийся факт, как говорится, самая упрямая вещь на свете.

– Рискованно, однако. У нас за это сажают, – завёлся Нитшин, – А попробуй выразить что-нибудь публично в таком свете про пророка Мухамеда, страшно даже подумать о последствиях.

– Про пророка Мухамеда нам практически ничего неизвестно. Будет неудивительно, если где-то у вас начнут арестовывать, судить и отправлять в тюрьму за угрызения совести.¹⁰

“Как же статью-то инкриминировать?” – мысли Цоя побежали уже по двойному рельсовому пути.

– Арабский знаешь, а пророка Мухамеда – нет. А про Вицлипуцли, стало быть, тоже не слыхал ничего, несмотря на свободный ацтекский? – вознегодовал Нитшин.

Его задело то ли это обобщающее “нам”, то ли обосабливающееся “где-то у вас”. Цвет его лица уже напоминал раскалённый брусок металла на прокатном стане, и бросившему в его сторону взгляд Цою почудилось, что корешки волосинок окладистой бороды Нитшина тлеют, и она вот-вот и ненароком вспыхнет, а широкая пластиковая оправа его больших очков, теряя форму, медленно плавится от воздействия на неё высокой температуры…

– Прямо напротив двери в нашу лабораторию – дверь в лабораторию теологии. Зайду и расспрошу там о них в целях повышения общей эрудиции, – попытался разрядить накаляющуюся обстановку иностранец.

– Ну, зайди, зайди! Только, не промахнись!

– Спиридон! – сконфузившись, шепнул Цой и затем добавил в полный голос, – свершившийся факт без оглашения – неубедительно.

– И оглашения никакого не требуется, – далее исследователь тёмной материи в лабораторных условиях заговорил негромко красивым низким баритоном удивительного тембра, выразительно и без эмоций, с той мерой равнодушия, которая отличает прирожденных дикторов, ¹¹причём его акцент почему-то пропал: – Всё просто: на плоском песчаном берегу Ям Кинерет стояли двое…

Примечания.

¹Этот текст является пародией перевёртышем на роман Михаила Булгакова “Мастер и Маргарита”. Множество кусочков просто беззастенчиво скопированы оттуда и вставлены с небольшими изменениями. Это всего лишь пример возможного синтеза литературного произведения, которым уже сейчас балуются создатели искусственного интеллекта. Полагаю, дотошный читатель с целью узнать процентное содержание таких копипастов и уличить автора в беспросветном плагиате тут же кинется читать или перечитывать этот гениальнейший роман кладези литературы XX-го века и уже гарантировано получит истинное наслаждение.

²Нитшин Спиридон Алексеевич – ФИО наоборот, Тишина Алексея Спиридоновича, героя романа Ильи Эренбурга “Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников”.

³Описание внешности встречного взято из 2-ой главы “Портрет Дориана Грея” в переводе Марии Ефимовны Абкиной.

⁴“…, она головой кивает по-княжески”, – Юз Алешковский, “Николай Николаевич”.

⁵Онъ съ исключительной легкостью овладѣвалъ знаніемъ языковъ. Вотъ на какихъ онъ говорилъ совершенно безукоризненно: испанскій, англійскій, французскій, нѣмецкій, русскій, итальянскій, арабскій, ацтекскій, китайскій. Десятки других языковъ и нарѣчій онъ зналъ вполнѣ корректно. – Илья Эренбургъ. “Необычайныя похожденія ХУЛІО ХУРЕНИТО и его учениковъ”.Цитаты скопированы из самого первого издания книги 1922 года издательства Геликон.

⁶“И помни, уголовное дело – это тебе не брюки с рантом. Уголовное дело шьется в пять минут. Раз – и ты уже на стройках коммунизма…” – Сергей Довлатов “Заповедник”.

⁷“Поразительно.” “Что, ваше высочество?” “Я говорю, поразительно, как наш народ гармонирует с природой.” “О! Я это запомню.” “Вы запишите.” – Григорий Горин “Тот самый Мюнхгаузен”.

⁸Приведённая терминология заимствована из философско-фантастического романа Станислава Лема «Фиаско».

⁹ГСП – Группа Свободного Поиска, заимствовано у Стругацких из фантастической повести “Обитаемый остров”. В свою очередь Юлиан Робертович Цой, пародируемый здесь Михаил Александрович Берлиоз, очевидно, хорошо знал и Физику, и Евангелие, и НФ.

¹⁰“Тут я вспомнил разговор с одним французом. Речь зашла о гомосексуализме. – У нас за это судят, – похвастал я. – А за геморрой у вас не судят? – проворчал француз…” – Сергей Довлатов “Компромисс”.

¹¹“Лева обладал красивым низким баритоном удивительного тембра. Читал он свои тексты просто, выразительно и без эмоций. С той мерой равнодушия, которая отличает прирожденных дикторов”, – Сергей Довлатов “Филиал”.

Глава 3 – Тома Иуда (чтение).

На плоском песчаном берегу Ям Кинерет стояли двое.¹

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Было около десяти часов вечера.

Примечания.

¹Тома Иуда – так звучит имя апостола Фомы на иврите (если верить Википедии). Текст этой главы является, с соблюдением последовательности, как бы заменой 2-ой главы "Понтий Пилат"романа Михаила Булгакова “Мастер и Маргарита”. Главный герой не стал читать эту главу, потому что все диалоги в ней искусственным интеллектом сгенерированы на арамейском языке. Эта же глава заново появится в дальнейшем.

Глава 4 – Начинающий литератор (мемуары).

Когда Зоинька окончила институт, мать спросила ее:

– Что же ты теперь думаешь делать? Молодая девушка должна совершенствоваться или в музыке, или в пении, или в рисовании.

Зоинька посмотрела на мать с недоумением и сказала:

– Зачем же мне рисовать, когда я писательница?

Надежда Тэффи

“Талант”.

В самом деле, мне очень нравится, что Венеру превратили практически во вторую Землю. К тому же, например, с элементами торжества восстановленной справедливости. Полностью воссоздали те континенты, что подверглись в прошлом тысячелетии завоеванию и колонизации. И вернули эти повторно образовавшиеся земли населявшим их когда-то народам. В первозданном виде. Пусть, и на другой планете. Но под тем же солнцем. Деяние достойное восхищения.

И, вообще, мне многое нравится из того, что я увидел и узнал. Много правильного и хорошего делалось за время моего отсутствия.

Теперь же, по праву состоявшегося писателя. И, возможно, единственного из оставшихся в живых или в прежнем обличии участников тех событий. Мне разрешили обрисовать всё произошедшее с ними и со мной. Хотя, назвать словом “право” попытку описания цепочки казусных эпизодов из жизни одного совершенно ординарного индивидуума означало бы проявить заоблачную самоуверенность. К тому же писателем я был признан, если брать в расчёт существование меня как биологического механизма, восемьдесят лет тому назад. За это время, уверен, я деградировал в своих литературных способностях. Пожалуй, правильнее было бы сказать – вернулся на изначальный уровень. В Солнечной же системе с тех пор прошло около трёхсот лет. И запросы общества ушли далеко вперёд. Однако, столкнувшись с явлением совершенно обесцеленного и абсолютно осчастливленного человечества, я решился взять на себя эдакую миссию – попытаться хоть чуточку его растормошить. Крайне рискованно начинать повествование с морали. Уязвлённый читатель тут же закроет книгу и отложит её в сторону. И, к тому же, какой из меня моралист? Но, увы, в этом имелась острая необходимость. Я объяснюсь в конце.

Я взялся излагать параллельно почти одно и то же сразу на трёх своих родных языках – русском, французском и японском. Практически, предложение в предложение. Громоздко, но, увы, неотвратимо. Нашёлся такой аргумент – современного читателя меньше всего интересуют мысли, идеи и тем более сюжет. А более всего читателю дорога в литературе ее внеаналитическая сторона. Её звуковая гамма. Её аромат. Её цветовая и фонетическая структура. В общем, то, что обычно читатели называют необъяснимой привлекательностью.¹Создавая всё это сразу в трёх экземплярах, шансы на привлекательность, хоть и микроскопические, растут. Пусть даже вне аналогичной пропорции. Волею алфавита русский в вышеприведённом перечислении очутился на первом месте. Символично, но писательского признания я добился лишь с ним. Использование французского и японского в письменном амплуа ограничилось школьными заданиями, обменом сообщениями, переписками ради знакомства, составлением отчётов и мелкой документации. Последнее не без содействия тогдашней эталонной встройки ChitHST.²

Вдали на солнце ярко переливается лезвием ятагана рукав дельты Нила. Неподалёку побережье Средиземного моря. Ветра нет. Плеск волн почти не слышен. А вчера при свете полной Луны я гулял по воображаемой линии Суэцкого канала. Пишу стоя. Позади моих ног зорко дремлет пдердакт Обрывалг, похожий на гигантскую летающую ножовку. Уверен, он всегда думает только обо мне. Мой тюремщик, добытчик, собеседник, защитник и средство коммуникации с остальным миром. Уходящий влево и вправо исчерченный черновиками песок. Посматриваю то туда, то на гладкую поверхность большого лежащего передо мной плоского осколка гранита. На плоскость абсолютно ровную. Вышлифованную отливами и приливами. На камне стоит выдолбленная из кусочка каменного дуба чернильница. В ней горсточка сажи. Я накрошил её с головешки потухшего костра. Туда же я выдавил сок забродивших ягод дикого винограда. Смешал. Три главных пальца правой руки держат перо. Оперением вверх. Остриём вниз. Это перо пять дней назад выпало из крыла пролетевшего надо мной розового фламинго. И три листа папируса на плоскости. Ещё влажноватого, только что и наконец-то точно по технологии успешно изготовленного. Эти листы поочерёдно, как лошадки медленной карусели перед взором стороннего наблюдателя, сменяют друг друга. И я пересекаю эти бежевые пыльные равнины – один. Листы папируса – счастье и проклятие! Листы папируса – спасение моё….³

Однако, вступление чрезмерно затянулось.

Началом этой истории можно считать моё невольное знакомство с Сельмой Устиновой и Ахматом МакМёрфи. В совпадении имени последнего с реальным я, по правде сказать, не уверен.

Тогда меня мучали редкие ночные кошмары. Редкие, в смысле – снились не часто. Раз в два-три месяца. Наблюдал я их с тех пор, как некая группа тщательно законспирированных диверсантов в считанные доли секунды полностью уничтожила спутник Юпитера – Ганимед. Как известно, они тогда стали обладателями откуда-то взявшегося какого-то сверхмощного источника энергии и сочли необходимым это продемонстрировать. Повели себя в достаточной мере гуманно. Предупредили заранее колонистов так, что те успели полностью эвакуироваться. Затем эти, предпочитавшие оставаться неизвестными, деятели, пообещали тоже самое произвести с Землёй, если её гуманоидные обитатели не станут выполнять выдвигаемые им требования. Большинство подчинилось. И оно же нейтрализовало несогласное меньшинство.

Пусть даже и запросы этих неожиданных и неведомых спасителей Земной Цивилизации были и резонны – по их указке делалось всё возможное, чтобы сохранить уязвлённую перенаселением биосферу – но через какое-то время я осознал, что не в силах продолжать так жить.

Всё бы ничего, но меня доконал этот обязательный четырнадцатилетний анабиоз. Когда нас женой вывели из него, создалось ощущение, что эти четырнадцать лет добавились к уже накопленным двум с половиной годам брака. И мы развелись. Буквально через месяц.

И, так, я был вынужден на своём примере реализовать косвенные пожелания Неизвестных Спасителей. Как они себя назвали. Я решил на длительное время покинуть свою родную планету.

Получалось – только на Венеру. Я знал, что невесомость переношу спокойно три месяца – максимум. На слабую гравитацию меня хватило бы чуть дольше. Даже на Марсе.

Выбирать точку отправления тоже не пришлось. Решил захватить с собой коллекцию моих гоночных автомобилей.⁴Ширфа на тот момент был единственным космопортом, заново перестроенным и способным отправлять массивные грузы.⁵До сих пор десятилетиями Земля в неограниченном количестве принимала из космоса предметы потребления. Но, вот, пошёл обратный процесс. Увозить можно было с собой что угодно. Вплоть до шедевров мирового искусства и археологических находок. А, так, везли модулями целлюлозные книги, всяческую мебель, осветительные приборы, предметы ручного садоводства, платья из прапрабабушкиных гардеробов. Один знакомый моих знакомых, из старших поколений, забрал с собой коллекцию дедушкиных ночных горшков, как память о нём. На Венере использовал их под рассаду петрушки и руколы. Знакомые уточнили даже сколько их было, а мне запомнилось: 83. И как называли покойного дедушку: филокубикуларист.⁶

Собственно говоря, кошмарные сновидения – последнее на чём стоит концентрировать воспоминания. Понятно, что вовсе не они меня заставили улететь с Земли. Наивно уповать на то, что на другой планете сны станут иными. Но это они выступили в роли триггера случайной встречи с Устиновой и МакМёрфи.

Как правило, если не сказать – всегда, этот одинаковый по сути ужас я наблюдал в два часа ночи. Формат неизменно оставался одним и тем же. Я находился где-то в космосе на расстоянии детальной видимости от своей планеты и с робкой покорностью взирал, как ненавязчивые деструктивные посулы воплощаются в чудовищную явь. Земля гибла мгновенно, сопровождая своё исчезновение мощной вспышкой. Точь-в-точь как это происходило на видеозаписях с Ганимедом, которые я посмотрел однажды и единожды. Тут же просыпался, порой кричал. Уснуть заново уже не получалось. День после бессонной ночи – что вычеркнутый из жизни.

Я планировал провести в Ширфе всего лишь два дня. Загодя, за три месяца вперёд забронировал люкс в любимом Рэдисоне. Утром последил за отправкой грузового модуля. Поглазел, как в компании с моими игрушками запаковывали третью копию роденовского “Мыслителя”. Взял в аренду перепонча.⁷Слетал на нём в Джадо.⁸В который раз осмотрел развалины средневекового форта. Сочетание песка и камня, не тронутых техно-цивилизацией, провоцировало напутственный всплеск эмоций. Вернувшись вечером, зачекинился в отель. Поужинал. Лёг спать поскорее. Казалось бы – всё идёт гладко.

Довольно скоро выяснилось, что произошли какие-то изменения у них в расписании, у этих снов. На этот раз не прошло и месяца. Очень кстати, в ночь перед вылетом. Перегрузки при запуске с новой горы должны были быть смешными, а, вот, невесомость для невыспавшегося – натуральная мука.

Так, проснувшись посреди ночи, я повалялся с часик в кровати. Встал и вышел на открытый воздух. Тут выплыли новые обстоятельства – защитная перегородка с моей стороны была разблокирована, и меня окликнули с соседнего балкона. Мужским голосом. Короткий обмен репликами обернулся приглашением присоединится к их компании. Состоявшей уже из упомянутого мужчины зрелого возраста, представившимся Ахматом МакМёрфи, и молодой красивой женщины – Сельмы Устиновой. Я бы сказал, Ахмат МакМёрфи, позвав меня к ним, поступил несколько некорректно. Хозяйкой была Сельма Устинова. Но, не исключено, счёл он возможным и даже нужным сделать это по праву старшинства.

Ахмат довольно скоро ретировался, оставив нас с Сельмой вдвоём. За тот короткий промежуток времени, что он провёл в общей компании, Ахмат успел представиться как профессор филологии. Зачитал список его родных языков. С десяток, никак не меньше. Поделился мнением, что русская литература давно пребывает в полном упадке. А Сельма косвенным образом намекнула, что он к тому же ещё и космолётчик.

Она мне затем мало-помалу рассказала свою довольно-таки неправдоподобную историю. Её совсем молодые ещё бабушки и дедушки в период пика нежелательности разнополых монорассовых браков отправились жить на Марс, где с этим было более-менее спокойно. Что-то, как-то, когда-то и где-то я читал о той тенденции. Например, занимательную историю создания первых двух обособленных баз, на которые перелетели с Земли целиком племена гуронов и шауни. Их первичные жилые модули намерено имели форму типи. Но сталкиваться в жизни с реальными потомками того периода космической миграции мне пока не приходилось. Даже не смотря на то, что на Марс двадцать, двадцать пять лет назад я попадал раз в месяц, пусть и ненадолго.

Родители Сельмы родились на Марсе. Как подросли, влились в ряды колонизаторов спутников Юпитера. Так и познакомились. Зацикленных на великороских и викинговых традициях родителей поставили перед фактом. При расстоянии, колеблющемся от трёх до семи астрономических единиц, большого труда не составило. Сельма родилась на Ганимеде. Там прошло её дошкольное детство до самой эвакуации. Её и других двенадцать детей колонистов в сопровождении двух пилотов отправили на Европу. Первым попавшимся стыковочным модулем, стоявшим на стартовой площадке. Европа по счастливой случайности находилась в противофазе Ганимеду. Отец, же, её вывозил центральное управляющее оборудование с Ганимеда за пятнадцать минут до взрыва.

Сельму отправили к бабушкам и дедушкам на Марс. Там она и росла. А теперь Сельма прилетела на Землю на два месяца по так называемой программе “Birthright trip”. С кошкой. Сегодня последний день. Завтра вылет.

У меня у самого с генеалогическим древом по-земному стандартно. По отцовской линии дед – сенегалец. Бабка из Иокогамы. Родился я в Ммунистическом Союзе. В самой его столице. А они в союз приехали преподавать государственные языки. Благодаря им я знаю французский и японский как родные. По материнской линии бабулька – шриланкийка. Дед плюс-минус русский. Он мне перекидывал глограмки из семейного альбома. Одну из его прадедовских комментнул: “из Чингизхаимов”. Да, и у всех остальных предки заключали браки и сходились, если не на расовой, то хотя бы на межнациональной почве. У сенегальского деда затесались масаи, докочевавшие аж до Атлантики. К прабабке на Шри-Ланку приехал жениться прадедка сикх из Пенджаба. Потому и я получился довольно высоким и по-тамбовски крепким. Болиды у меня с увеличенным размером сиденья. У иокогамской бабушки тоже не сплошные самураи в роду. Горные кхмеры примазались невзначай. Там какая-то из прапрабабушек решила потренироваться на Фудзияме перед восхождением на Макалу. В первый же свой день в Японии пошла на дискотеку аниме. Какая альпинистка упустит шанс поплясать перед выходом на маршрут? Встретила там прапрадедушку и не пошла на Макалу, а о Фудзияме и подавно думать забыла.

И, тут, встреча с Сельмой. С её уходящими в глубокую древность абсолютно европейскими корнями. Уроженкой самого большого планетного спутника из тех, что были в Солнечной системе. Это – непостижимая, если не сверхъестественная экзотика. К тому же, она была необыкновенно красива. Высокая, изящная. А ноги! Даже явно большой размер стопы не мог разрушить этой всеохватывающей гармонии. Таких красивых и стройных ног, как у неё, я не видел ни разу за всю свою жизнь. Вживую и в непосредственной близости. Неподалёку созерцать красивые женские ноги, откровенно излагая, приходилось. На зеттаграфиях супермоделей.⁹И то, не у каждой.

Стоит ли уточнять, что я сразу надумал влюбиться? Нужно ли добавлять, что в следующую же секунду я решительно отказался от этой идеи? Сельма была не только обворожительно красива. На беду, была она обаятельна. Неподражаемо. А обаятельные не могут сосуществовать с необаятельными. Во мне же обаятельности – ноль. Вот, мои папа и мама гениально обаятельные. Потому они и поженились. А так остались бы одиночками, кабы друг дружку не встретили. Чей это афоризм – “на детях гениев природа отдыхает”? Не вспомню.

Сельма рассказала, как шведский дедушка научил её без промаха метать скандинавские боевые секиры.¹⁰И на детской олимпиаде она завоевала серебряную медаль в стрельбе из самодельного лука. Что русская бабушка показывала, как печь настоящий ржаной хлеб. Что у неё в орхидеях жил паук-скакун по кличке Акакий. И ещё был карликовый питон по имени Гоша, которого русский дедушка почему-то называл Гогой. Когда питон заболел, и его повезли к ветеринару, оказалось, что он девочка. Питон умер. “Такие дела”,¹¹– заканчивая историю про Гошу, сказала Сельма. Я чуть было не добавил: “Пусть ползёт по радуге!” Но сдержался.

Ещё, с самого начала, Сельма пожаловалась, что в гостинице в Дьябло особо не поиграешь. Развлекательная система устарела. И экстремальные функции заблокированы.

Почему-то далее нас занесло в литературную тематику. Так, словно МакМёрфи оставил с нами свой призрачный дух филолога мультиязыковеда.

Сельма сообщила, что прочитала в книге одного американского фантаста… Имени я не запомнил, лишь осталось ощущение, что оно какое-то немецкое. Так вот, там было сказано, что абсолютно всё, что надо знать о жизни, есть в книге «Братья Карамазовы» писателя Достоевского.¹²

Я ответил, что не читаю какую-либо фантастику, иначе бы запомнил такое. Затем ударился в воспоминания, затрагивающие мои усилия ознакомиться с творчеством Достоевского. Припоминал скрупулёзно, в деталях.

Перво-наперво я обстоятельно описал наш классовый поход в ЦТЮЗ. Там праздновали какой-то растянувшийся на месяцы сверх-юбилей и приурочили к нему супер-фестиваль. Копнули на столетия вглубь. Возродили всё что ставилось. Во всех городах с ТЮЗами. Без исключения. У завуча школы имелись связи в администрации театра. Она заполучила большую партию билетов. Для нашего класса она, по каким-то неподдающимся анализу соображениям, выбрала “Униженных и оскорблённых”. А было нам по 10-11 лет. Кто-то сумел отбрехаться подготовкой к районой олимпиаде по квантовой механике. Кто-то ещё чем-то. Кружком создания компиляторов естественных языков для девятнадцати тысяч шестьсот восьмидесяти трёх разрядных процессоров, который нельзя пропускать, например.¹³Мой закадычный друган не вылезал со сборов по турбулентной гребле. Подавал большие надежды. А мне и остальным неприкаянным пришлось идти.

Спектакль был восстановлен точь-в-точь по постановке МТЮЗа 1979 года. Числа с набором нечётных цифр я почему-то запоминаю хорошо. И это было бы единственное, что осталось у меня в памяти. Если бы не два ярких взаимосвязанных эпизода. Один имел место на подмостках, другой в бельэтаже. Всё происходившее на сцене носило характер сонный, отдохновенный. Но, вдруг, игравшая роль злой героини дородная пожилая актриса принялась рвать платье на актрисе молодой, хрупенькой и маленького роста. Стали видны голые плечи и верхние лямки бюстгальтера. На этом разрушительные действия закончились. Наступила небольшая пауза. Служительница Мельпомены, что постарше, отступила в сторону и приступила к декламации словесных попрёков. С оттенками унижений и оскорблений, как мне показалось. Но полностью и внятно прослушать эту пылко-гневную тираду не пришлось. Рядом сидели ребята из другой школы. Постарше. Они не оценили контрастную задумку режиссёра и приняли импровизационное участие в спектакле. Кто-то из них выкрикнул на весь зал: “Дальше раздевай!” Мои одноклассники сидевшие чуть поодаль, ближе к проходу, среагировали бурно. Их могучий гогот заглушил возмущённые возгласы одноклассниц и остальных девочек в зрительном зале. На спинках кресел обозначились индикаторы нарушителей порядка. Причём только на тех, что занимали мои одноклассники. Инициаторов провоцирующих выкриков не зафиксировали. Искусственный интеллект в те годы был ещё так не совершенен. Менее чем через минуту в проходе между креслами появилась капельдинерша. На ней был строгий тёмно-синий костюм с эмблемой театра на левом верхнем кармане. В кино так изображали председательниц отделов демотического образования во времена принудительной интелектуализации. Она пригласила моих троих одноклассников на выход.

На следующий день было собрание. Классная руководительница, от которой ждали принятия хоть каких-то мер, построила свою обвинительную речь на отсутствии способности сдерживать смех. Ребята отделались устным порицанием.

Но не это главное. А главное то, что сюжета я так и не уловил и не запомнил. Даже когда сразу же после всего произошедшего отложил в сторону один роман, “Графиня Де Монсоро”, нашёл роман иной и одноимённый спектаклю и прочитал его от корки до корки. Перескок с французского на русский прошёл неудачно. Впечатление оставил лишь один эпизод из книги, в постановку, вроде, не вошедший. Там терпеливый доктор раз за разом готовил лекарство, разводя с водой порошок. А непослушная девочка, как бы нечаянно подталкивая подносимую ко рту ложку, это лекарство разливала каждый раз, как доктор уговаривал её это лекарство принять.

Сельма снисходительно прослушала эту историю. Обещала найти и пройти квест. Теперь с уверенностью, что, если доберётся до момента с доктором, это место точно её не застопорит. А о взыскании за смех прямо так и сказала: “Но это Ммунёк, там пукать надо было по разрешению пионерского галстука”.¹⁴И я продолжил озвучивать свои достоевские воспоминания.

Теперь – Русская литература в старших классах. Я взял курс минимального уровня сложности. Достаточного для поступления в техникум для бортпроводников космолайнеров среднего класса в русскоговорящем анклаве. “Преступление и наказание”. В девятнадцать лет-то уж Достоевского можно осмыслить. Однако мне удалось этого избежать. Вновь нутро моё оказало непосильное сопротивление. Возвышенного порыва хватило лишь на убийство старухи процентщицы. Как только этот зарвавшийся философ обрушил топор на ни в чём неповинную её то ли подругу, то ли прислугу, я закрыл ридер и удалил файл. Зачёт сдавал интуитивно.

Сельма украдкой зевнула.

Проработав после техникума на направлении Земля-Луна, я попал на проект по буксировке астероидов на Марс. Нерентабельная затея. Кто её утверждал? Каждый раз, как мой напарник Тенгиз Ашишбхаи Агравал прицеплялся к очередному стыковочному узлу на очередном астероиде смежным траулером, в общий эфир уходил его позывной: “Грузите апельсины в бочках, братья Карамазовы!”¹⁵Он был абсолютно убежден, что у него “very cute”¹⁶хинди-грузинский акцент. Тенгиз окончил тот же техникум в Москве, что и я. Над ним подтрунивали, мол, диплом купил. Тенгиз только отмахивался в ответ: “Почему непременно купил? Подарили”.

Сельма сперва снисходительно улыбнулась, чуть разомкнув губы.¹⁷Затем выразительно зевнула, приложив свою тонкую ладошку к широко раскрытому рту. А я лишний раз не украдкой полюбовался её тонкими длинными пальцами.

В общем, Тенгиз так уговаривал, что я решил узнать о Карамазовых хоть что-нибудь. И первым откровением стало обнаружение, что так называется роман всё того же Достоевского. Вторым – что уже на третьей главе я бросил чтение. И не потому, что счёл роман скучным. Наоборот. Это было нечто потрясающее. Но я, по всей видимости, ощутив то же, что и тот фантаст, подсознательно струсил и решил, что ещё не готов узнать о жизни всё, что нужно. Прозрения подобного характера были отнюдь не новы. Ровно то же и самое двумя годами раньше случилось со мной на пятой главе “Кандид или оптимизм” Вольтера.

Такой сентенцией я завершил свои изложения. Заметил, что Сельма спит, и ушёл к себе. Чрезвычайно довольный собой.¹⁸

Вернувшись в свой номер-люкс, я с необъяснимой остротой ощутил жажду потренироваться. Мечтал поменять род деятельности и стать литератором. Уже без малого два года нарабатывал писательские навыки. Пожалуй, именно с того меня и понесло с Достоевским, и филологический дух МакМёрфи не при чём.

Необычные условия сформировались в сфере сочинительского ремесла. В то время. Сейчас в этом не ничего особенного. Именно так сегодня все и пишут. Но это лишь дань чистому искусству. А тогда это был апогей войны рукотворного искусства и засилья в искусстве искусственного интеллекта. В плане литературы – рукотворного – в буквальном смысле. Издательства рассматривали только рукописи. Написанные на бумаге. Механические печатные машинки использовались какое-то время, но это начинание быстро заглохло. У одного из производителей группу сотрудников поймали на вживлении в корпуса машинок микрокомпьютеров. Через еле заметное подёргивание клавиш передавались подсказки. Пользовательские инструкции и коды активации покупались на чёрном рынке. Только за наличные. Отдельные попытки заполучить эти коды за грядущие гонорары успеха не имели. После этого неприятного инцидента остались лишь два издательства, не потерявшие доверия к печатному тексту. Они наладили производство своих собственных машинок. На постоянно перепроверяемых автоматических конвейерах. Работать с ними могли себе позволить только добившиеся признания авторы. Либо готовые бросаться деньгами, лишь бы попробовать себя на поприще. Печатать или писать можно было только в специально оборудованных офисах. Если писать, то обыкновенными перьевыми или шариковыми ручкам. Самые осторожные дорожившие репутацией издательства выдавали свои ручки с деревянными стержнями. Такие, что макают в чернильницы. Ставившим часто кляксы выделялись промокашки, но за отдельную плату. С биочипами не допускали. На входе в помещение желающие публиковаться оставляли всю свою нейтринонику и полностью переодевались в стерильной обстановке в выделенную офисным владельцем спецодежду.¹⁹На соискания традиционных литературных премий номинировали только такие произведения. Альтернативные издательства, конечно, существовали. Для биочипированных авторов, использующих внешние базы данных с ИИ, набирающих со слойтур, нашёптывающих и намысливающих. Гонорары там были мизерные. Имена не на слуху. Конкурсы в этой области, однако, были популярны. Но их число и названия постоянно менялись. И премии там были смешные.

Я тренировал себя диктантами и просто переписыванием с виртуального экрана. Тексты получал с помощью литературных симуляторов. Надеялся, что они же и подскажут сюжет. На что я мог рассчитывать? От кого-то я слышал, может, даже где-то читал. Очевидно в статье какого-нибудь филолога, чего доброго, того же МакМёрфи. Писателем можно только родиться и увлекаться этим чуть ли не с детства. Желательно начинать с поэзии. Одна моя учительница младших классов, только-только окончившая педуниверситет, преподававшая одновременно английский и физику, на совмещённом родительском собрании обо мне так и сказала: “Отпетый технарь”. Я никогда не забуду её изумительного по красоте голоса. Голоса вместе и такого мягкого, и такого молодого, с задором звонкого.

А, благодаря МакМёрфи, я окончательно определился с языком, на котором буду писать. Раз русская литература давно в упадке, шансов выскочить, что называется – из ниоткуда – больше, чем, если бы я попытался писать на японском или французском.

На самом деле, о печальной ситуации с русской литературой я знал и так. Уже 100 лет не появлялось ни одного русскопишущего нобелевского лауреата. Я однажды прошёлся по списку. Обнаружил лишь две созвучные фамилии. В графе шедший в строчке следом за годом, фамилией и названием язык оригинала был не русский.

Анат Черненко получила нобелевку за небольшой сборник рассказов “Де твій будинок?”, трогательных и сильных.²⁰Я, изменив своим правилам, чуть ли не впервые читал художку в переводе. Украинский близок к русскому. Значит, потери должны быть незначительными. Перечитал один рассказ во французском переводе. После весь сборник на украинском в синхронизированном аудио с текстом формате. Анат же сама свои рассказы и начитала. Многое лучше прочувствовал, пусть и не понимал абсолютно всего. Благоговею от рубрики – читает автор. Ничего не могу с собой поделать. Лучше всех моему благоговению способствовали Камю и Апдайк. Жаль, что совсем не знал иврита. Анат переписала свои рассказы на иврит и сама же их повторно озвучила.

Далее по списку. Замечаешь что-то обещающую фамилию лауреата – Вахитов. Урал Вахитов. Роман “Разлуче́нные”. Язык оригинала – не родной и даже не освоенный. Башкирский. То, что автор ещё и соавтор переводов на японский и французский к ознакомлению с текстом не побудило. Рецензии отталкивающие. Каждый двухтретий оперирует термином – клевета. Клевета на нашу Великую победу над расовыми фобиями. Открыл первые бесплатные страницы. Преамбула “Основано на реальных событиях” отсутствует. Какая же тогда клевета? Прочитал анонс. Злобный навет и не более. Порочащий победу, но в узких рамках. Удмуртский юноша влюблён в башкирскую девушку. Им чинят всяческие препятствия. Его регулярно избивают. Ей то клок волос выстригут, то кислотой пытаются в лицо плеснуть. Литературный артефакт какой-то. Подобные случаи жестокости в действиях антирасистов не зафиксированы. Подустав от приключений, главная героиня знакомится с профессиональным андернетчиком.²¹Из топовых. Участник Сыктывкар опен. Высокий, атлетического телосложения чернокожий бразилец. Выиграл в этом году два турнира AUP в Саскатуне и Пунта-Аренас. В Кергелене, закрывшим сезон турниров большого шлема, дошёл до полуфинала. Посеян под третьим номером (краткий анонс счёл такую информацию важной). В Сыктывкаре, в который главная героиня наведалась, выбывает в первом же круге. Через день она выходит за него замуж. Что ею руководило? Всеобъемлющее стремление к гармонии? Чувство вины? Её суженый пропустил две тренировки подряд перед началом турнира. Наступает счастье. Правда, встретив случайно того, своего первого возлюбленного через двадцать лет, девушка в слезах признаётся, что всё это время думала только о нём. А он женат на принцессе Малайзии. У него четверо детей. Я отложил прочтение авторских переводов до лучших времён.

Я мечтал и представлял, как там в список добавятся фамилия, имя – Форэ Зэнд, далее название повести или романа. И язык – русский.

Но мы отвлеклись.

Симулятор, вопреки забитым ключевым словам “постмодернизм”, “двадцатый век”, выдал какую-то мистику на грани фантастики и, похоже, залез в следующее тысячелетие. Первую главу я прилежно переписал, поработал над стилем. Некоторые предложения у симулятора вышли очень громоздкими. Пришлось вызывать построение лингвистических деревьев. Исправил одну чересчур перемудрённую метафору. Подбросил своих, спонтанно народившихся. Вторую главу лишь пробежал глазами. Тысяча вторая вольная трактовка евангельской темы. К тому же, все диалоги на арамейском. Переводы отдельно мелким шрифтом внизу. Не симулятор, а Лев Толстой и его “Война и мир”. До сих пор было проще.

И всё же полезное действо это действие производило. Меня клонило в сон. А может, и само по себе. Ведь, не выспался.

Несмотря на заведомую бесполезность предпринимаемых усилий я улёгся в постель и запустил свой любимый фильм. Ленфильмовский римейк одной древней плоской голивудской ленты. Работало на засыпание убойно.

А затем я обнаружил, проснувшись и даже выспавшись, что, судя по всему, вздремнуть хоть чуточку получилось. Часа полтора, что неплохо. Этот “Крутой Рассольников” меня вновь спас. Теперь в совсем безнадёжной по печальному опыту ситуации. На каком же месте? Не иначе, меня убаюкал лимузин. Момент блокировки запаха каннабиса поначалу разочаровал. Но это было ожидаемо. Отель всё-таки. И уровень развлекалки, я знал это и без Сельмы, действительно, как было принято говорить когда-то, ниже теплика. Рябь в деталях дальнего плана. Об объёмности и чистоте звука и говорить стыдно. Высокие еле слышны. Вот, у меня самого была система! Отдал я её буквально за биткойны. Вместе с пэнтом. Как же назывался тот первый изначальный фильм, который римейкнули?… “The Big …”²²и тоже какая-то славянская фамилия. Его можно было смотреть только по спецразрешению. Кто-то обнаружил там элементы расизма. Мой сенегальский прапрадед часто повторял: “После расистов, я ненавижу антирасистов”.²³

Тот плоский фильм я всё-равно однажды посмотрел. У одного антиквара. В бейсменте глубокого заложения, доставшемуся ему вместе с домом со времён существования противоатомной гражданской обороны. В компании подобных ему эстетов, замороченных на прошлом. Он научился добывать электричество высокого напряжения для своего древнего блюрея за счёт какой-то хитрой комбины квантовочных трансформаторов. Его вычислила служба пассивной экологии и всю его технику с коллекцией дисков в один день безоговорочно конфисковала. Сдала в какой-то музей после. Само кино – редкий сюрреализм. Смотреть такое плоскостно – терять время. Реален был лишь американский президент, запинающийся на названиях стран, которые он обещал защищать от внешних агрессий. Присутствие расизма высосано из пальца. И по остроте сюжета и по игре актёров Ленфильм этот Голливуд делал, как хотел. А для того, чтобы понаблюдать за монорассовыми людьми, как оказалось, вовсе не обязательно смотреть древние плоские и псевдотрёхмерные фильмы.

Но мы вновь отвлеклись. Эта первая ознакомительная глава слишком затянулась и, загадывая наперёд, уверен – вышла далеко не лучшей. Как минимум – в художественном отношении. Если разуметь под художественностью комплекс средств, усиливающих эмоциональное воздействие на читателя.²⁴Впредь постараюсь быть краток, конкретен и художественен.

Ощущения оставленные лимузином сыграли почти роковую роль. Заказанного на 11 утра раллийного восьмилапа я поменял на двадцатилапа с повышенным уровнем комфорта в 10.30.²⁵Приодел себя по пляжному – яркие рисунчатые гавайка и шорты, неширокополое сомбреро, сандалии на тонкой подошве без задников. И я покинул этот номер-люкс, как думалось, навсегда. Мой талисман – мой чемодан плавно глиссировал за мною следом.

Примечания.

¹“При самых упорных занятиях английским языком я в лучшем случае смогу следить за развитием сюжета в книгах американских и английских писателей, а также понимать высказываемые ими мысли и идеи. Но мысли, идеи и тем более сюжет – это как раз то, что меня интересует в литературе меньше всего. Более всего мне дорога в литературе ее внеаналитическая сторона, ее звуковая гамма, ее аромат, ее градус, ее цветовая и фонетическая структура, в общем, то, что мы обычно называем необъяснимой привлекательностью” – Сергей Довлатов “Блеск и нищета русской литературы”.

²HST – Harmonized sales tax – налог на потребление в Канаде.

³“За окном – ленинградские крыши, антенны, бледное небо. Катя готовит уроки, фокстерьер Глафира, похожая на березовую чурочку, сидит у ее ног и думает обо мне. А передо мной лист бумаги. И я пересекаю эту белую заснеженную равнину – один. Лист бумаги – счастье и проклятие! Лист бумаги – наказание мое…” – Сергей Довлатов “Ремесло. Невидимая книга”.

⁴Всего три чемодана?! Как же быть с вещами? – Например? – Например, с моей коллекцией гоночных автомобилей? – Сергей Довлатов “Чемодан”.

⁵Ширфа (фр. Chirfa) – деревня в Нигере, в регионе Агадес, в департаменте Бильма. Расположена в одноимённом оазисе. Население – 208 человек на 2010 год.

⁶Филокубикуларист – приставка фило, как и в слове филокартист, от «греч. φιλέω» – люблю, далее, по какому-то неизвестному стечению обстоятельств, Гугл транслейт перевёл словосочетание “ночной горшок” на латинский как cubicularius.

⁷Перепонч – экологически чистое, перепончатокрылое, биологически синтезированное средство передвижения по воздуху.

⁸Джадо (фр. Djado) – плато в пустыне Сахара, на северо-востоке Нигера. Высота до 1042 м. Есть покинутые населённые пункты и форты, в частности руины одноимённого города.

⁹Зеттаграфия – объёмные цифровые фотографии или голограммы, создающие эффект присутствия. Что-то подобное есть в одном из рассказов то ли Генри Катнера, то ли Роберта Шекли, а может быть, Клиффорда Саймака. За возможность лицезреть такие видео-изображения необыкновенно красивых людей с ощущением их реального пребывания в непосредственной близости обычные люди готовы отдать всё, что у них есть. Слово состоит из приставки “зетта” и второй половины слова фотография. Очевидно, для хранения таких изображений понадобятся зеттабайты информации (А может быть, и зеттатрайты). 1 зеттабайт = 1 180 591 620 717 411 303 424 байт.

¹⁰О том, как метают скандинавские секиры, можно посмотреть в фильме “Викинги” 1958 года с Кирком Дугласом и Тони Кертисом.

¹¹“Такие дела”, – вариант перевода фразы “so it goes” из книги Курта Воннегута «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей» в интерпретации Риты Яковлевны Райт-Ковалёвой.

¹²О том, что “Братья Карамазовы” – книга об абсолютно всём, что надо знать о жизни, сказано там же – в книге Курта Воннегута «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей».

¹³19683 – три в девятой степени. Считается, что троичная система счисления наиболее производительная. Вполне возможно, что в будущем процессоры такой разрядности будут реализованы в большом количестве. Если попробовать изобразить в десятичной форме максимально возможное целое число, сохраняемое регистром с 19683-мя тритами, пожалуй, понадобится не меньше страницы, а то и двух-трёх.

¹⁴См. Глава 1 – Примечание 12.

¹⁵Александр Иванович, приучивший себя к экономии, потушил настольную лампу и сказал: “Так это вы посылали мне дурацкие телеграммы?” “Я”, – ответил Остап, – “«грузите апельсины бочках братья карамазовы». Разве плохо?” “Глуповато”. – Илья Ильф, Евгений Петров “Золотой теленок”.

¹⁶“American girls would seriously dig me with my cute British accent” – фильм “Love Actually”.

¹⁷“Рядом были приклеены фотографии кинозвезд из журнала «Советский экран». Кинозвезды улыбались, чуть разомкнув губы”. – Сергей Довлатов “Голос”, “Зона (Записки надзирателя)”.

¹⁸“– Ну и тип! – сказала девушка. Потом села в машину и захлопнула дверцу. А я направился к трамвайной остановке, чрезвычайно довольный собой”, – Сергей Довлатов “Филиал”.

¹⁹Нейтриноника – если предположить, что в элементах вычислительной техники будущего вместо электронов будут использоваться нейтрино, то по аналогии со словом “электроника“ обобщённое название такого вида устройств должно звучать именно так.

²⁰“Молодой писатель Рид Грачев страдал шизофренией. То и дело лечился в психиатрических больницах. Когда болезнь оставляла его, это был умный, глубокий и талантливый человек. Он выпустил единственную книжку – «Где твой дом». В ней шесть рассказов, трогательных и сильных.” Сергей Довлатов – “Ремесло. Невидимая книга”.

²¹Андернет (Undernet) – гипотетический игровой вид спорта, гибрид хоккея с мячом на льду (bandy) и большого тенниса. Счёт ведётся по правилам тенниса. Точно также, как и в теннисе, игроки соперники располагаются на противоположных сторонах корта, залитого льдом и разделенного сеткой, на коньках и в хоккейной экипировке. Роль ракетки выполняет клюшка для хоккея с мячом. Мяч при этом пробивается под приподнятой надо льдом с небольшим зазором сеткой так, чтобы после удара мяч преимущественно не летел, а катился по льду. При розыгрыше необходимо так сильно нанести удар клюшкой по мячу при подаче или отбое, чтобы он выкатился за лицевую линию на стороне площадки соперника или настолько слабо, чтобы мяч на стороне соперника остановился. Попадание в сетку с возвращением мяча обратно считается ошибкой в пользу соперника, так же в случае перелёта над сеткой. Высота сетки не должна быть большой, чтобы лучше обозревать сторону соперника. Так же по бокам ледового корта расположены бортики с закруглениями в конце, как в хоккее с шайбой, сделанные из упругого пластика, чтобы они могли использоваться для рикошета точно так же, как при игре в аэрохоккей.

²²Художественный фильм “Большой Лебовски” – “The Big Lebowski” (1998).

²³Литвинский наклонился к Шагину и говорит: “После коммунистов я больше всего ненавижу антикоммунистов!” – Сергей Довлатов “Филиал”.

²⁴По бульвару Капуцинов шёл уж. Он был в свитере и застиранных джинсах. Нарядные девицы, глядя ему вслед, кричали: “Рожденный ползать летать не может!” “И не хочет,” – реагировал уж. Затем серьезно добавлял: ”«Песня о Соколе» – далеко не лучшее у Горького. Как минимум – в художественном отношении. Если разуметь под художественностью комплекс средств, усиливающих эмоциональное воздействие на читателя.” – Сергей Довлатов “Иная жизнь”.

²⁵Восьмилап, двенадцатилап, шестнадцатилап, двадцатилап, лапобус – биологически синтезированные, экологически чистые средства передвижения по суше.

Глава 5 – Экспериментальное доказательство (чтение).

– Да, было около десяти часов вечера, досточтимые Юлиан Робертович и Спиридон Алексеевич, – сказал завлаб, а после добавил с вернувшимся англосаксонским акцентом – Надеюсь, теперь вы убедились, что это не силы поверхностного натяжения и тем более не божественное чудо, как вы считали нужным мне возразить.

Ученые одновременно провели руками по лицам, каждый, как человек, только что очнувшийся, и увидели, что они уже стоят не на мосту, а на зелёном давно не стриженном газоне, под сенью ещё не выросших в полной мере лет пятнадцать тому назад посаженных деревьев, где-то в стороне от покрытой красной кирпичной крошкой лесопарковой дорожки, пролегающей между с созвучным названием “Кофишенская” кафе с одной стороны и банкетным залом с другой, двух выкрашенных в одинаковый алый как у губной помады яркий маковый цвет строений, составляющих ресторанный комплекс “Усадьба”, и сквозь кусты можно было разглядеть веранду банкетного зала, где за одним из столиков кто-то ужинал, а справа от них незатейливым лабиринтом переплетались окаймляющие идущие вниз бетонные лестницы низенькие булыжные стены подземного общественного туалета. Нитшин и Цой, одновременно и друг от друга независимо, были поражены крайне. Как это они не сообразили, что их ведут куда-то, причём в сторону? Как, если верить и стрелкам на часах и отображающим время на мобильных устройствах цифрам, буквально за пять минут они прослушали, просмотрели и сумели воспринять длившийся уж точно не меньше часа пересказ цепочки событий, к тому же явно на подсознательном уровне перевоплотившийся в визуально воспринимаемый контент? Как безо всякого перевода они абсолютно беспрепятственно понимали арамейский язык?

Нитшин и Цой как завороженные смотрели вперёд на повернувшегося к ним лицом Эльфштейна и осознавали, что последняя фраза о не силах поверхностного натяжения и не божественных чудесах относилась уже не к воспроизведённому загадочным иностранцем повествованию о далёком прошлом, а к самому что ни на есть актуальному настоящему. Молодой красавец висел в воздухе, не касаясь земли, и еле заметно покачивался перед ними и влево и вправо.

“Этого не может быть!..” – только и подумал Цой. Но это, увы, было.

“Я переутомился”, – соображал в смятении Нитшин, – “Хорошо, что послезавтра я отваливаю на Чанчахи.¹Нет, прямо сейчас. Меняю билет, бегу домой, пихаю в мешок железо, а с раскладкой разберусь на месте. Ну, а эти пусть пьют без меня за грядущее торжество российской науки!”

Однако иностранец уже вновь твёрдо стоял на ежегодно удобряемой почве, а его беговые фиолетовые кроссовки с жёлтой найковской загогулиной, ещё секунды тому назад предоставленные полностью ко всеобщему обозрению чуть ли не до подошв, уже были едва видны сквозь некошенную неделями густую траву.

– То что вы нам ра-ассказа… А-арнольд Альбертович, – заикаясь, нарушил молчание Цой, – а-абсолютно не соответствует евангельским до-окумен…

– То, что вы, Юлиан Робертович, увидели и услышали, и Спиридон Алексеевич тоже, является результатом локализованных записей рефлекторно-дисперсионных корпускулярно-волновых фотонных регистраторов в совокупностями с записями регистраторов колебаний парциальных давлений атмосферных газов, преобразованных в доступный для восприятия нейронами человеческого мозга формат и переданных вам с повышенной скоростью по телепативным каналам связи.

– А я уже было подумал, что вы лично присутствовали при всем этом, но только тайно, инкогнито, так сказать, – справившись с заиканием, вкрадчиво поддержал беседу Цой.

– Я знаю, за кого вы меня принимаете, – тихо и ясно глядя в глаза академику, промолвил иностранец, – но его нет. Вы слишком льстите мне.

– Как нет?!

– Придумали. Со скуки нарисовали. Этих очаровательных созданий, увы, нет. Можете спать спокойно, даже Ново-Пассита не требуется.2 А когда у вас изобретут и широко внедрят технологии телепативной связи, инкриминирование угрызений совести и прочих непозволительных мыслей станет реалией.

– Похоже ты прав, Юлик! Это – агент ЦРУ! – вдруг завопил Нитшин, очевидно решив объявить приглашенному им опрометчиво на банкет собеседнику войну, и было видно сквозь волосинки густой бороды, как щёки его покрылись нежным и страшным румянцем.³

– Боже, упаси! Ничего общего с этой зловещей организацией, – парировал его выпад Эльфштейн, – Доник, ну, не нервничай ты так! Мы ещё выпьем с тобой на брудершафт, и польку-бабочку спляшем, и в связке одной сходим, если представится случай.

«Он не дьявол! И он не иностранец! – думал Цой, – он престранный субъект… Но позвольте, кто же он такой?»

Нитшин же, опешив от фамильярности своего оппонента, выпучил глаза и, казалось, уже готов был предпринять недвусмысленные физические действа.

– Вот, Вы уже вторично, как я заметил, обратились к Богу. По-моему, на самом деле веруете, однако утверждаете, что дьявола не существует, – ухватившись было за соломинку, робко промолвил Юлиан Робертович, – а какой же тогда, без чёрта бог?!

– Я, увы, не верю в бога, – твердо возразил иностранец и затем громко и радостно объявил – я доподлинно и точно знаю о его существовании.

– И где же он? – попытался встрять в уходящий от его участия разговор Нитшин риторическим, казалось бы, вопросом.

– В точке диаметрально противоположной Большому взрыву, – спокойно и небрежно отмёл все сомнения специалист по Тёмной материи.

– А я было уже принял Вас за атеиста! – явно и намерено проигнорировав последнее конкретное утверждение, с большим облегчением и уважением выпалил Цой. На лице при этом у него играла уверенная улыбка, но в глазах этой уверенности отнюдь не было, и скорее в них выражалась мольба.

– То что у вас называется атеизмом – религия, с нашей точки зрения. А мы не религиозны.

“Опять он мыкает да выкает!” – мрачно про себя прочеркнул Нитшин, но смолчал на этот раз.

А тем временем отказавшийся считать себя агентом иностранных разведок и точно знавший о существовании и местонахождении Вседержителя юнец продолжил:

– Вот вы, Юлиан Робертович, выдающийся физик и, к тому же, всегда стараетесь свои теоретические выкладки подтвердить экспериментально, – молвил он искренне вежливым тоном, обращаясь к Цою, – хотите мы повторим вместе то, что вы только что наблюдали? Сейчас?

– Сделайте такое одолжение, – сменив тон на снисходительно-покровительственный, но всё же перепуганным дрожащим тихим и не своим голосом и на своё несчастье позволил Юлиан Робертович.⁴

Надо сказать, что фраза эта вырвалась у Цоя сама собой, машинально. Фразу эту он привык произносить на экзаменах, лекциях или семинарах в моменты, как какой-нибудь студент обращался к нему с какой-то просьбой, например, попытаться защитить курсовой проект или взять со стола билет с вопросами на экзамене или просто спросить разрешения по нужде ненадолго покинуть аудиторию. А внешне этот Эльфштейн напоминал бывшего абитуриента и только что зачисленного во ВТУЗ студента первого курса, недавно не безуспешно прошедшего вступительные экзамены и, к тому же, подкреплённые высоким средним балом аттестата зрелости.

Но что-то жгуче беспокоило члена-корреспондента, но что именно, он не мог понять, как ни напрягал воспаленный мозг, сколько ни всматривался в Эльфштейна. Одно он мог утверждать, что было что-то невиданное, неестественное в механизме воспроизведения речи у завлаба.

– А вы, Спиридон Алексеевич, не откажетесь принять участие? – спросил тот, не проявляя особого беспокойства под пристальным взором Юлиана Робертовича, понимая, что его вот-вот раскроют, но это не имеет никакого значения.

«Он не делает ни вдохов, ни выдохов!» – отчаянно мысленно вскричал Цой. Его ударила дрожь.

– Не откажусь, – мрачно буркнул в ответ Нитшин, похоже согласившийся на временное перемирие. Он, чтобы уже хоть как-то успокоиться, самозабвенно оглядывал тупые носки своих тонким слоем нагуталиненных ботинок и даже не задумался, кто к нему обратился с предложенным. Впоследствии он просто утвердился в мыслях, что сам себя спросил то ли нутром, то ли вслух, и сам же и ответил.

В следующее мгновение все трое беззвучно оторвались от земли и, плавно, медленно ускоряясь, словно покидающий вокзальный перрон поезд дальнего следования, двинулись вертикально вверх. Между ними, видимо также попав в поле обещанного гравитационного отталкивания, с той же скорость стали подниматься чуть выше уровня их стоп маленький зелёный кузнечик и небольшая лягушка. Заметив кузнечика, та открыла рот и тщетно попыталась его поймать, произведя задними лапками отталкивающее движение. Чуть ниже в их направлении пролетала большая муха. Кузнечик, казалось, сделал ей дружественное приветствие кивком головы и лёгким пошевеливанием щупиков, как старой доброй знакомой. Муху на подлёте подбросило чуть выше и она угодила прямо в раскрытый лягушкин рот, который тут же схлопнулся, а в походящем на растянутый зоб горле выполнилось сглатывающее волновое подёргивание сверху вниз туда, где разместились пищеварительные органы благородного земноводного.⁵

На уровне крон деревьев вся эта компания зависла на четверть минуты и так же плавно устремилась обратно, к земле. Когда до твёрдой почвы оставалось не более метра, Нитшин нарушил молчание:

– Странно. Теоретически кровь к голове должна была прилить при подъёме… И самое главное: зачем по воде-то ходить? Вот так полетать и сомнений как не бывало.

– Да, – зашептал преподносивший себя пятью минутами ранее руководителем лабораторией тёмной материи Йельского университета и назвавший себя Арнольдом Эльфштейном, – ведь говорил я ему тогда за завтраком: «Вы, путешественник, воля ваша, что-то нескладное придумали! Оно, может, и эстетично, но больно мудрёно. К вам с расспросами начнут приставать», – и затем в полный голос продолжил, – Юлиан Робертович, если, убедившись в существовании гравитационного отталкивания, вы сможете вспомнить, как звали того самоучку, я был бы вам весьма признателен.

Но Цой не отвечал. Шуршание травы и что-то вроде еле слышного глухого хруста, воспроизведённого давлением подошв обуви на поверхность, засвидетельствовали окончание эксперимента, и было видно, как кузнечик и лягушка выпрыгнули из зарослей подросшего до неприлично высокого газона в разные, противоположные друг от друга стороны.

В это же время на веранде ресторана банкетного комплекса “Усадьба” заканчивали свой ужин трое граждан. На столе уже лежал счёт. Один из них, сидящий спиной к ограде веранды, неспешно допивал кофе. Двое других о чём-то беседовали, не без доли лёгкой иронии, о чём можно было судить по выражениям на их лицах. Надо отметить, что в лицах у всех троих не было ничего такого, что может броситься в глаза, чего-то запоминающегося. Один из беседующих, сидящий лицом к выходу с веранды, на вид самый молодой, в светло-серой рубашке с коротким рукавом, в чёрных джинсах и тёмных классических адидасовских кроссовках чуточку прищурил левый глаз и сделал движение указательным пальцем правой руки в сторону листвы на деревьях, растущих между кафе и туалетом, на противоположной стороне парковой дорожки. Оба сидящих боком к выходу повернулись в том же направлении и всмотрелись. Второй из беседующих, сидящий спиной к банкетному залу, на вид старше, в добротном скромном двубортном костюме и при галстуке, расстегнув верхнюю пуговицу пиджака, вынул словно из внутреннего кармана сначала небольшой продолговатый чёрный цилиндр, а затем пистолет того же цвета и положил их на стол. Далее, практически не отрывая оба предмета от скатерти, тот, что помоложе, соединил это в единое целое, ввинтив цилиндр в ствол пистолета, и, пригнувшись над столом низко так, что третьему, в однобортном костюме и без галстука, пришлось придвинуть как можно ближе к себе блюдце с чашкой уже почти допитого кофе, прицелился и выстрелил в том самом направлении, что секунд десять тому назад обозначал указательным пальцем. Почти одновременно с незвонким, шлепковым, еле слышимым отзвуком выстрела, с верхушки дерева на противоположной стороне дорожки, не задев по пути ни одной веточки и даже листочка, в траву бесшумно упал малюсенький серенький воробушек.

Нитшин и Эльфштейн утвердились на земле вновь. Цой сразу же опрокинулся на спину. Нестройный ряд тонких продолговатых травяных листьев, насколько мог, закрывал от назойливого взора подстёршиеся эластичные подошвы экковских полуботинок. Когда вскрикнувший от испуга Нитшин подошёл поближе и наклонился, он увидел у Цоя на лбу небольшую медленно увеличивающуюся в диаметре и теряющую правильную округлую форму красную точку. Цой не подавал признаков жизни. Нитшин разжал пальцы и выронил желтоватый фильтр от докуренной им ещё на мосту сигареты.

Примечания.

¹Чанчахи, 4461 м, одна из вершин Цейского горного района в центральной части Главного Кавказского хребта, с маршрутами восхождения 6-ой категории сложности. Упоминается в песне Алексея Овчинникова “Это горы”.

²Въ отвѣтъ на мои маловнятныя рѣчи, Хуліо Хуренито не растерялся, не позвалъ лакея, не ушель, нѣтъ, тихо и ясно глядя мнѣ въ глаза, онь промолвилъ: „Я знаю, за кого вы меня принимаете. Но его нѣтъ.“ „Нѣтъ, – я не могъ удержаться, я кричалъ, – этого не можетъ быть! Вы безъ хвоста, но вы онъ самый.“ Хуренито не смутился, даже не повысилъ голоса: „Да нѣть же, право, я не чортъ. Вы слишкомъ льстите мнѣ. При томъ же этихъ очаровательныхъ созданій, увы, нѣтъ! Можете спать спокойно, даже брома не требуется. Но и добра тоже нѣтъ. И того, другого, съ большой буквы нѣтъ, слышите, миленькій, нѣту вовсе. Придумали. Со скуки нарисовали. Какой же безъ чорта Богъ?“ – Илья Эренбургъ. “Необычайныя похожденія ХУЛІО ХУРЕНИТО и его учениковъ”. Цитаты скопированы из самого первого издания книги 1922 года издательства Геликон.

³Шустер ждал минуту. Затем подходил ближе, отставлял швабру и на странном языке угрожающе выкрикивал: “Ап, блядь!..” – его лицо покрывалось нежным и страшным румянцем: “Я кому-то сказал – ап, блядь!” И еще через секунду: “Я кого-то в последний раз спрашиваю – ап?! Или не ап?!” – Сергей Довлатов “Иностранка”.

⁴“Видите эту вилку? Хотите, я ее съем?” “Сделайте такое одолжение.” – Григорий Горин “Формула любви”.

⁵Обыграна с некоторыми изменениями детская песня «В траве сидел кузнечик», сочинённая Николаем Носовым и Владимиром Шаинским.

Глава 6 – Евкурий двадцатилап (мемуары).

Великая штука – комфорт! Двадцатилап по своей лёгкости, бесшумности и неощутимости движения дал бы сто вистов вперёд любому трамваю на магнитной подушке из моего счастливого детства. К тому же в нём нашлись, как и было обещано, и виртуальный стол и чернильница с пером. Жаль, только, что мистика обернулась фантастикой. Я бы сказал житейской фантастикой. Переписывать такое вдохновляет не очень. Но раз автор хотя бы не конкретный человек с конкретными претензиями, то можно и примириться с подобного рода участью.

На полпути к космопорту я остановил тренировку и принялся глазеть по сторонам. Двадцатилап шёл среди редких низеньких пальм в высокой траве оазиса. Где-то рядом журчал ручей. Один раз на большой скорости нас обошёл рыже-пегий двенадцатилап с открытым верхом. На его задних сидениях я успел разглядеть обнявшуюся молодую парочку. Надо всем этим уходящей в небо стеной возвышалась пусковая гора.¹Она медленно и неуклонно приближалась.

Двадцатилапа звали Евкурий. К тому же он оказался моим бывшим соотечественником. Ему было за 70. Знал только японский и французский. Необходимо и достаточно. В год его выпуска биосинтез серых веществ был дорогостоящим. Пусть даже производством занимались ммуникоопы, и дотации у них имелись астрономические. Да, и клетчатка тогда была довольно крупной. С интеллектом не разгуляешься. Голосовые связки тоже ещё были недостаточно эластичны. Голос у Евкурия был какой-то хрипловатый и однотонный. А сам он оказался чуточку грубоватым.

Как только я выключил экран и закончил письмо, Евкурий счёл себя обязанным поболтать. Предпочёл делать это на французском. Мне бы вежливо отказаться. Воспользоваться правом клиента. Но, может, уважение к возрасту сыграло не последнюю роль. Хотя, учитывая, что биосинтезированные чуть ли не вечны, Евкурия можно было считать практически стажёром.

– Сам откуда? – завёл своё чревовещание Евкурий, поглядывая на меня внутресалонным глазом.

– Детством из Сургута.

– Столичный земляк! А я провинциал. Питер, Киев, Берлин, Пекин, Москва, Хошимин. По Питеру часто катал Черненко. Нобелевскую лауреатку. Небось, слыхал о такой. Любила старушка покутить и оттянуться. А теперь сюда ломанулся на заработки сразу после тотального объединения. Побомбить. Лётчик?

– Налётчик. Налетал почти 400,000 часов. Бортпроводником.

– Зачем так много?

– Я наивно считал, что после смогу надолго и комфортно разместиться на родной планете. Не сложилось. Видите ли?

– Догадываюсь. А с чего вдруг на поверхностный транспорт потянуло? Подземкой и быстрей гораздо и удобней.

– Улетаю. Надолго. Чего доброго, насовсем. Захотелось напоследок эдакого.

– Сочувствую. Куда?

– На Венеру.

– Среди наших уже тоже нашлись авантюристы. Тяжело им будет. Чем сосоизволите там зарабатывать на пропитание?

– Буду тренировать начинающих гонщиков Формул.

– Винтаж не теряет перспективы. Хочешь порулить?

Из зарослей навстречу вынырнул раллийный восьмилап. Вороной. На передних козлах сидели по бокам два парня и девчонка посередине. Она тянула влево на себя вожжи и визжала, заглушая шум ручья. Восьмилап ушёл резко вправо. Мой двадцатилап плавно уклонился влево. Мы разминулись.

– Апокалипсис пошаливает, – меланхолично промямлил Евкурий.

Ответ на его предложение порулить я инцидентно замял. Уж очень было лень перелезать вперёд с заднего дивана. Ещё вспомнил, что так именно и звали того раллийного восьмилапа, которого я отменил. В салоне вдруг стало секунды на две светлее. Это кто-то сзади поморгал дальним светом. Я оглянулся. Апокалипсис, вернувшись, нагнав и снизив скорость, мигая жёлтыми габаритными светлячками, приносил свои извинения. Лица у передней троицы тоже светились. Ещё не отошедшим от умилённого испуга деловым недовольством. Затем восьмилап, резко развернувшись и обдав нас вдогонку волнами колыхнувшейся зелени, пропал.

– Мог бы просто набрать…, – флегматично выдохнуло из себя вверенное мне средство передвижения, причём уже на японском, – Перед двуногой решил выпендриться?.. После поговорим…

– Оправдывается. Кто-то его сбросил в последний момент. Пришлось взять этих подростков чокнутых, – это Евкурий уже мне говорил, вернувшись на французский, – и это правильно, что все ваши треки позакрывали. Вонь от них, шум и свалка.

Тут я только понял, что он отчитывал Апокалипсиса непосредственно. По ихним каналам связи. К тому же решил выразить, не стесняясь, своё отношение к гоночному автомобилизму.

– Из под земли? С глубины 100-150 метров? – я, тут же кинувшись оправдываться, попытался призвать на помощь логику, хоть чуточку, – и какая свалка? У нас ничего не выбрасывалось. И стёртые шины, и побитые корпуса восстанавливались. Отработанное масло, трансмиссионная и тормозная жидкости полностью рециклировались.

– Я и запах слышал и шум ощущал. В Хошимине…

– В Сайгоне!?

– В Хошимине! Когда гран-при проходили, в особенности. Там же для вас целый город под матушкой землей построили. До сих пор тошнит от бензинного запаха. И звон в ушах стоит. Масло, трансмиссия, шины, тормоза – среднетысячелетье какое-то! Позор! И мы вымели этот позор с нашей планеты! А Сайгон – это кафетерий в Питере, чтоб ты знал. Недоросль!

“Оказывается, их может тошнить. Никогда бы не подумал! И кто это мы? С каких это пор у биосинтезированного транспорта появились права или просто возможность влиять на какие-то решения? Мало того, что они не платят налоги!?” – я всё ещё пытался уловить какой-то смысл в его речах. Нет бы расслабиться и смотреть в окно. Когда я всё это опять мог увидеть? Однако решил продолжить беседу и поскорее сменить тему. Я спросил в какое время Евкурий работал в Москве. Оказалось, в те же годы, что и я там проживал, о чём радостно ему сообщил.

– И что же занесло столичного парнишку в это музейное захолустье?

– Учился в техникуме. В московском филиале конкурса не было. Практически.

Хотелось продолжить затянувшиеся прения в каком-то безобидном ключе. Я вспомнил одного моего однокурсника. Папа у него был ммунистическим мажором. Сынок однажды вызвал двадцатилапа покататься по городу, чтобы отметить сдачу экзамена по Теории помехоустойчивости криптографических ключей. Угощал нас “Вдовой Клико”. Многие думали, что он воспользовался ихними партийными льготами. Что было нелогично при сухом законе в ммунистическом сообществе. Позже выяснилось, что он взломал какие-то криптоключи в системе заказов. Не зря учился. Папа замял это дело.

Евкурий всё это, хмуря свой салонный глаз, выслушал. Сказал, что это точно было не с ним. Он бы такое помнил. И меня бы сразу узнал. Двадцатилапы запоминают все поездки по времени, маршрутам и их характеру, фамилии всех заказчиков с именами и внешность всех пассажиров.

Затем, вспоминая Москву, он хвалил какого-то Остягина. Ругал какого-то Глозмана.²Про последнего прямо так и сказал (литературный перевод с французского у меня не очень получился): “Этот имбецил и микроцефал тормозил демонтаж линий магнитокатов под замену их на газоны лапового транспорта”.

Дела мне до этого не было никакого. За окном, чередуясь, открывались дивные пейзажи. Нежно шумел ручей на перекатах. Но, пока Евкурий вещал, проснулся мой СмартАпп, который так и не научился в точности распознавать мои эмоции. Он принялся выдавать информацию, что упомянутые работали когда-то мэрами Москвы. Хвалимый сменил поносимого.

Тут я вынужден сделать некоторое отступление. Тем самым уклонюсь от подробной интерпретации нашего диалога. И всего, что припомнил, прочёл в цифрах и фактах, услышал и высказал в ответ. Я никогда не увлекался ни социологией, ни историей. Просто, меня тогда эта ротация тоже коснулась. Я как раз поступил на первый курс. И, вот, взятый с собой магнитокат пришлось заменить полубайком. И это была не единственная затронувшая и меня, и многих моих знакомых несуразность.

Синхронно с выслушиванием умозаключительных рассуждений Евкурия, я читал об этих людях и осознавал, что это было не просто чередование руководства, а смена эпохи. Свидетелем которой я стал, так сказать.

Сразу после Последней мировой войны, которая случилась задолго до моего рождения, решили сообща проанализировать причины её начала. Повода для этой бойни, как известно, даже не нашлось. Всё произошло вдруг.³

Для разбора произошедшего скооперировались лучшие социологи Земли. Основной и главный вывод – виновата демократия. Упрощённо: все приходившие к власти посредством голосования правители оказались дураками и негодяями и, за редчайшими исключениями, негодяями просто.⁴Третьего и четвертого не было дано. По их экспертному мнению, ни разу на руководство какой-либо страны, провинции или хотя бы города не сумели выбрать человека порядочного и умного, или, пусть, просто – порядочного. С имевшимися на тот момент диктатурами, коих было всего лишь три, произошло то же и самое. Чистые негодяи, добивавшиеся абсолютной власти, со временем добавляли к себе это самое “и”, трансформируясь и пополняя ряды всё тех же дураков и негодяев.

Предложили альтернативу. Создавался глобальный университет для подготовки управленцев. С момента перенасыщения населения планеты его выпускниками на руководящие должности могли избираться только они.

Из многочисленных приведённых обществоведами аргументов мне запомнился лишь один. Он сопровождался ярким жизненным примером. Постараюсь его воспроизвести: “Будущий президент Воссоединённых Штатов Америки подарил свои шпаргалки по Основам Марксистко-ленинско-маоисткой Эстетики будущему председателю президиума верховной ассамблеи Ммунистического союза. А тот в свою очередь, будучи уроженцем земли Северный Рейн-Вестфалия, натаскивал будущего президента, который обязан был знать немецкий язык как родной, ко всем экзаменам и промежуточным зачётам.⁵Разве пойдут они после этого друг на друга войной?!” Мне, лично, после всех тщетных попыток донести до меня Историю, как науку, казалось, что существовал главный неизбежно ведущий к началу войн фактор. Экономический. Хотя, была бы возможность открыть дискуссию с тем аргументатором,⁶я бы высказался так: “Какие бы вы дали прогнозы на случай, если главы смежных государств – познакомившиеся там и вступившие в брак ещё во время учёбы муж и жена?”

На поступление учиться не накладывалось ни малейшего ограничения. Никого не отчисляли. Учёба бесплатная, с солидной стипендией, при хорошей успеваемости. К чему это привело, многим известно. Только я читал об этом с вниманием и некоторым интересом впервые. (Пока Евкурий делился рассуждениями и уходил в воспоминания, времени на чтение было достаточно. СмартАпп выдавал постулат за постулатом.) Так, вот, до окончания университета добирались далеко немногие. Бросали. Не тянули. Настолько обучение там было разнообразно и обширно по характеру. Обладателей дипломов приходилось уговаривать занять хоть какую-то управляющую вакансию. Чем выше была ступенька в иерархии власти, тем сложнее было найти добровольца. О том, чтобы найти хотя бы двух кандидатов и провести выборы, и речи не шло. Социологи назвали этот период – эмпаты под ненавязчивым контролем искусственного интеллекта. ИИ оценивал целесообразность принимаемых решений. Вносил некий элемент цинизма. Чтобы идеалистический альтруизм не чрезмерствовал.

Так, вот, Глозман был ещё из них, из старых, из сверх-образованных эмпатов. Глозман не тормозил внедрение лапового транспорта. Пока он занимал кабинет мэра, всё шло рационально и аккуратно. Реорганизовали на пробу Садовое кольцо. Там и навесы от дождя и снега над линиями магнитокатов были самыми широкими. И потребность в общественном транспорте превышала интенсивность индивидуального. Был уложен много-сезонный травяной газон, производимый местными ммуникоопами, по качеству не уступавший любому другом. Своей очереди ждал Кутузовский проспект.

И, тут, в центре Москвы прошёл стихийный протестный митинг. Что-то около двухсот человек. Мотивы их негодования, как это не удивительно, былы мне известны. На митинг ходила одна из моих однокурсниц. Мир тесен. В Мытищах, это за МВКТ,⁷сносили последний квартал блочных малоэтажек. В одной из них находилась квартира-музей некой супружеской пары – экстремалов. То ли они вместе очень давно покорили все восьмитысячкники. То ли прошли в одной байдарке все водопады. Ниагару, Викторию, Игуасу и прочие. Что-то экстраординарное, в общем. Хозяйке музея обещали выделить целый этаж в новой высотке. Но в последний момент хозяйка воспротивилась. Объявила, что нарушатся антураж и дух старины. Выраженные ею в социальных сетях опасения обернулись общественной акцией недоверия в форме уличного демарша.

Надежды на достижение всеобщей гармонии рухнули. Глозман принял решение уйти в отставку. Согласных занять его место не нашлось. Провели по давно забытым правилам выборы. Число зарегестрировавшихся кандидатов перевалило за сотню. Остягин набрал что-то около 13% голосов. Ещё три кандидата примерно по столько же, но каждый чуточку меньше. Было отмечено, что эта оставшаяся за бортом троица присутствовала и поочерёдно ораторствовала на том протестном митинге. Так Остягин стал народным избранником.

И Остягин сразу же форсировал замену. Боготворимую Евкурием. Я тогда лишь с любопытством наблюдал, как город в считанные дни наводнили монтажно-строительные роботы. И долго его не покидали. Теперь же читал, сколько предположительно могли заработать на комиссионных сотрудники мэрии и их правильные знакомые. На одних только заказах семян и рассады из Квебека. Демонтированные магнитокатные линии за бесценок уходили за границу. Но обнаружить махинации и отмывания денежных средств в их делах, судя по всему тёмненьких, не удалось. А чего стоили незабываемые поездки на прихрамывающих лапобусах? Их синтезировали по ускоренному методу. Скорей, скорей наплодили, чтобы обуявший дефицит побороть, и… Первый и единственный пока случай, когда биосинтезированный транспорт в массовом порядке пришлось отправлять через несколько лет на пенсию под предлогом слабости здоровья.

– Пацанам подфартило, – подтвердил Евкурий, – отдыхают теперича у тихой речки. А мне вечно развозить, тут, всяких…

На описании махровых “заслуг” Остягина, он только и повторял: “Брехня, брехня!” Я попытался с небольшой иронией обрисовать ситуацию с возвращением к неограниченной выборной системе строчкой из старой бардовской песни, которую любил распевать мой прадед на семейных сборищах: “История ползет по эвольвенте, попахивая гарью на витках”.⁸Евкурий не понял. Возможно, мой перевод на французский был не точен или слишком литературен. Нет бы мне попытаться получить наслаждение от мерного шороха травы под лапами моего собеседника! Что тянуло меня за язык? Я попробовал перевести то же на японский, затем опять на французский. Обмолвившись, что это слова из популярной песни на русском языке.

– Страна Ронсара не любит варварских поэтов,⁹– буркнул в ответ Евкурий, снизив скорость.

И тут его прорвало начисто. Мне оставалось только сидеть, молчать и слушать. Вещал бы он столько, сядь я за руль, как было предложено? Даже интересно.

Двадцатилап завёл речь об упомянутой войне и блеснул эрудицией. На сколько позволяло его крупноклетчатное серое вещество. Делал выводы и осуждал решительно всё. Он назвал все даты, точки и численности высадок подводного десанта. Их асинхронность, по его мнению, стала главной первопричиной неуспеха всей компании со стороны стран агрессоров. Был утрачен элемент неожиданности. Он знал все брэнды и почти точное количество, до десяток тысяч, микродронов убийц. Брошенных странами союзниками на врага, как ответный удар возмездия. По его мнению, необходимо было в пять раз больше. Тогда бы вопрос о победителе сразу отпал. А так, государства, которые были “вынуждены” начать ту войну, попросились и были приняты в Ммунистический союз. В целях самообороны. И отнюдь не на птичьих правах. А сумевшие отразить нападение ничего с них не поимели. Кроме военнопленных, оставленных на восстановление разрушенных строений и инфраструктуры. Что косвенно нанесло удар по индустрии строительных роботов. К тому же они, военнопленные, почти все решили остаться, что нарушило демографический баланс.

Остановив выпирающий из него поток информации Евкурий перешёл к заключительной части своей декламации. К выводам. Он сказал, что мы должны быть им всем благодарны. Этим, пусть, и монстрам. Президентам, премьер-министрам, главнокомандующим, генеральным секретарям. Без них население планеты было бы уже несопоставимо большим. Возникла бы проблема голода. А так. Пока ничего особенного.¹⁰

Звучало абсурдно. С точки зрения элементарной арифметики. Безвозвратные потери, по самым нескромным оценкам, составили не более 700 миллионов. Преимущественно мужчин. При тогдашнем населении около 80 миллиардов.

Уловив крайнюю степень моего равнодушия по данной теме, СмартАпп замёрз на завершающей статье об Остягине. Он оставался мэром Москвы. Последняя стихийная антикоррупционная демонстрация его противников имела место шесть лет назад. Около 150 тысяч протестующих. Почти всех их идентифицировали и отправили в сверхсрочный анабиоз. На выборах двухлетней давности Остягин заручился поддержкой 54% избирателей. Да, и чуть раньше я успел прочесть, что глобальный университет управленцев закрылся после Тотального объединения. Зато открылись филиалы на Марсе, Венере и Титане. Ещё одна заслуга Неизвестных Спасителей,¹¹как они себя наименовали. Тотальное объединение на Земле было одним из их первых и самых жёстких требований.

Евкурий плавно сбросил ход и вскоре остановился на газоне напротив входных стен космопорта. Вынул щупальцем из багажника и поставил на землю мой чемодан. Бесшумно, повернув задней ключицей, отворил заслонку. Я вышел на улицу. На меня дохнул жар пустыни. Но меньше чем на секунду. Мой пляжный прикид тут же заработал на охлаждение.

Вежливо попрощавшись с Евкурием, пожелав ему хорошего дня, я, не мешкая, добавил чаевые. Евкурий в благодарность мигнул своими тремя лобовыми глазами и с еле уловимыми пошуршваниями лап в траве засеменил к выходу из зоны прилёта.

Высказанное искусственно созданным существом ввело меня в лёгкий ступор. И появилась растерянность. Практически полная. Черненко помнит и меня помнить будет.¹²Язык не повернулся ответить, что я собираюсь зарабатывать писательским трудом. После упоминания такого пассажира. А так, глядишь, в другом ключе серое вещество обладателя двадцати лап сформировало бы этот удручающий монолог. Благополучие робото-индустрии… Ему-то чем это поможет?!

Хорошо, что я туго думаю. Избыточная впечатлительность всегда тормозила ход моих мыслей. А то выдал бы что-нибудь оскорбительное в адрес экологически чистого средства передвижения. Сравнил его мозг с мозгом перепонча, к примеру. Мол, насекомое и то умнее. И минуты бы не прошло, а я бы уже углублённо беседовал с представителями службы транспортной безопасности.

Отрешённость продлилась минуты четыре. Может, пять, шесть. Я озирался. Задрав голову, поглядывал на уходящую ввысь новую пусковую гору. Казалось, от неё исходило поле гравитационного притяжения. Её можно было принять за рвущуюся всем телом ввысь гигантскую анаконду. Рядом с телом которой человек выглядит маленькой букашкой. Тлёй. Ещё под небрежный ветерок я посматривал на пальмы и заросли оазиса. Пальмы беззвучно раскачивались. Заросли незримо шуршали. За ними силуэтом стены стояла старая гора. По последним данным в недрах её виртуальных квартир теперь обитало под полтора миллиарда согласившихся на подобную экзистенцию человеческих особей.

Изредка приземлялись перепончи. Размеров внушительных, средних и совсем маленькие. Деловито озираясь, пассажиры высаживались на газон. Уверенным шагом тянулись к исчезающим с их приближением и вновь появляющимся за их спинами прозрачным стенам космопорта. Неподалёку из зелёной чащи высеменил Апокалипсис. Остановился. Из него грациозно вышла с гордым видом уже знакомая мне по несостоявшейся аварии троица. Правую руку девушки, выложив под палящее солнце розовый язычок, мохнатой муфточкой прикрывала маленькая беленькая болонка. Левая рука нежно и успокаивающее собачку поглаживала.

В десяти шагах от меня бесшумно сел одноместный перепонч. Из открывшегося багажника вынулся средних размеров чемодан. Затем откинулся кокпит, и оттуда выбрался среднего роста и средних лет пассажир. Меланхолично промаршировав по наклонившемуся почти до земли крылу, он шагнул на газон. Перепонч, закрывая на ходу кокпит, незамедлительно взлетел и, обдав своего клиента нежным ветреным порывом, с характерным поворотным креном ушёл в сторону оазиса. Этот человек, оставшись наедине со своим багажом, принялся, подобно мне, то, задирая голову, смотреть на пусковую гору, то, выравнивая взгляд, вслед перепончу и куда-то вдаль. Очнувшись и мысленно передав ему свою краткую вахту, я ступил в космопорт.

Примечания.

¹См. Глава 1 – Примечание 7.

²“В дороге шофер заговаривает с ним о кооперации. Хвалит какого-то Нуйкина. Ругает какого-то Забежинского. Головкер упорно молчит.” Сергей Довлатов “Встретились, поговорили.”

³“А ты стой здесь, слышишь? И жди. Когда я начну – не скажу. Настоящая война начинается вдруг. Понял?” – Евгений Шварц. “Дракон”.

⁴Поневоле задумаешься, выбирая между дураком и негодяем. Задумаешься и все-таки предпочтешь негодяя. Но самое ужасное, когда он еще и дурак в придачу… – Сергей Довлатов “Выбирая между дураком и негодяем”

⁵Воссоединённые Штаты Америки (ВША) – произойдёт распад США на три государства – южные, северные и тихоокеанские штаты, затем северные объединятся с Канадой, южные с Мексикой и другими странами Центральной Америки, тихоокеанские с Филиппинами, и после воссоединятся в одно государство с немецким языком в качестве общего. А Марксистско-ленинско-маоисткие философию, эстетику, теорию и идеологию будут преподавать исключительно в ознакомительных целях.

⁶“Виноват, вы не сию минуту хотите открыть эту дискуссию?” – Вежливо спросил Филипп Филиппович. – Михаил Булгаков “Собачье сердце”.

⁷МВКТ – Московская велосипедная кольцевая трасса. Она заменит МКАД.

⁸“Хоть раз имело место все на свете, И все на свете обращалось в прах. История ползет по эвольвенте, Попахивая гарью на витках.” – Михаил Волков. “Фокусник”.

⁹Пожавъ руку швейцару консульства, который за мѣсяцъ успѣлъ ко мнѣ привыкнуть, какъ къ вещи, я еще разъ преклонился предъ дивной Чинарой, принявшей въ свое лоно дубовый листокъ и хотѣлъ даже сказать объ этомъ швейцару, но вспомниль, что страна Ронсара не любитъ варварскихъ поэтовъ и тихонько вышелъ. – Илья Эренбургъ. “Необычайныя похожденія ХУЛІО ХУРЕНИТО и его учениковъ”. Цитаты скопированы из самого первого издания книги 1922 года издательства Геликон.

¹⁰Не выдумка. Аналогичный разговор автору случилось услышать, сидя в рассчитанной на троих кабине грузовой фуры. Водитель и диспетчер во время короткой поездки к месту назначения делились своими знаниями о Второй Мировой войне, Голодоморе, Холокосте и массовых репрессиях. Затем один из них в схожей форме выразил благодарность Гитлеру и Сталину. Примечательно, что беседа эта с последующими выводами имела место в стране, где, казалось бы, царят милосердие и человеколюбие.

¹¹Аналогия с Неизвестными Отцами в романе Стругацких “Обитаемый остров”.

¹²“Маленький попугай – крепкий тип. Гоголя помнит и нас помнить будет.” Михаил Жванецкий. “Как помолодеть”.

Глава 7 – Планида (чтение).

Когда Нитшин оглянулся, он не обнаружил позади себя или где-то поблизости пресловутого иностранца. Завлаб исчез. Спиридон Алексеевич только заметил три средней высоты плечистых мужских силуэта, спускавшихся с веранды банкетного зала. На пути к выходу один из них, согнувшись до земли, поднял как будто найденную им случайно мелочь. Было слышно, как другой, маршируя вразвалку и держась рукой за живот, нестройно вздохами напевал: ”Представьте себе… Представьте себе… Прожорливое брюшко…”

– Господа! Товарищи! Граждане! – завывая, воззвал к ним в отчаянии Спиридон Алексеевич, – помогите задержать американского шпиона! Эльфштейна! Арнольда! Адольфа!

– Альфонса!? – добавил тот, что самый молодой, в безрукавке, джинсах и адидасовских кроссовках, был он с очень приятным округлым и опрятным лицом, с мясистым носом, волосы его были какого-то неопределенного цвета, национальность было бы трудно установить.

– Интеллигенты гуляют… Второй так вообще уже вырубился, – в задумчивости произнёс, подойдя ближе к Нитшину, другой из них, который был в однобортном костюме и без галстука, а основное, что определяло его лицо, это было, пожалуй, выражение добродушия, которое нарушали, впрочем, глаза, или, вернее, не глаза, а манера глядеть на собеседника.

– Наш рабочий день уже закончился. Приходите завтра, станция метро Лубянка, бывшая Дзержинская, – так же приблизившись к Спиридону Алексеевичу, ответил вежливо третий, что был постарше, при галстуке и в двубортном костюме – этот маленькие глаза свои держал под прикрытыми, немного странноватыми, как будто припухшими, веками – тогда как в щелочках этих глаз светилось незлобное лукавство.

– Выход на площадь. Большое жёлтое здание с часами. Зайдёте внутрь и спросите полковника Громобоева, либо подполковника Молниеотводова,¹– уточнил вмешавшийся в обсуждение самый молодой, который, надо полагать, был склонен к юмору, хотя вдруг, совершенно изгнав поблескивающий этот юмор из щелочек глаз, он широко открыл веки и взглянул на астронома внезапно и в упор, как будто с целью быстро разглядеть какое-то незаметное пятнышко на лбу у собеседника, что продолжилось одно мгновение, после чего веки опять опустились, сузились щелочки, и в них снова светились добродушие и лукавый ум.

– Вы обязаны мне помочь! – Нитшин чуть было не крикнул вдобавок “Караул!”, но что-то остановило его в этом невольном порыве, а то и так, похоже, его приняли за пьяного.

Спиридона Алексеевича смущала череда скачущих бесконтрольно мыслей, но недолго, потому что он вдруг сообразил, что завлаб непременно должен оказаться в общественном туалете, в двух шагах от которого стоял астроном, и обязательно в самой дальней от входа кабинке.

– Я мигом! – крикнул он уже двинувшейся от него в сторону этой, судя по реакции на его поведение, неординарной троице, отбросил в сторону мешавший ему пиджак и кинулся бежать вниз по узкой с разворотом бетонной лестнице.

Ворвавшись в коротенький коридорчик, переходящий непосредственно в помещение сортира, состоящего из ряда раковин выстроенных вдоль длинного зеркала с одной стороны и кабинок с другой, Нитшин взвопил: “Эльфштейн!!!” – и не узнал своего голоса. Не узнал, пожалуй, потому, что тут же эхом ему ответили переходящие на визг женские крики, вырвавшиеся снизу из под кабинок уборной и отразившиеся эхом от потолка над дверьми тех же кабинок, всё той же уборной.

Нитшин пригнулся к каменному полу, повернул голову в направления криков и увидел в просвет между кафелем и нижней кромкой дверей в двух ближайших от входа кабинках стоящие на этом полу по две пары нюдового цвета остроносых туфель на высоких каблуках, плавно переходящих в тоненькие лодыжки, окаймлённые кромками узких материала деним штанин небесного цвета. Эту цветовую гармонию обутых и одетых конечностных постаментов, утвердившихся на фоне белого кафеля, нарушал однако алый цвет, в который были окрашены плоские грани каблуков, что со стороны подошвы.

Недоразумение было налицо, и повинен в нем был, конечно, Спиридон Алексеевич. Но признаться в этом он не пожелал и, воскликнув укоризненно: «Ах, психопатки!..» – тут же кинулся обратно на улицу. Разыскивать иностранца в самой дальней от входа кабинке, как намеревалось до этого, становилось опасно – из ближних уже зазвучали стремительные шорохи подтягиваемой вверх плотной материи, скрежет в спешке застёгиваемых молний, постукивание каблучков о твердую поверхность, так что грохот льющейся воды, резкий лязг отщёлкиваемых замочных задвижек и последовательные удары решительно распахиваемых дээспешных кабинетных дверей застали Нитшина переступающим через две ступеньки вверх по лестнице уже вне зоны прямой видимости от дислокации предоставляемых гигиенических удобств.

Оказавшись вновь на открытом воздухе, Нитшин обнаружил, что призываемая к обязательному содействию группа граждан решила применить излюбленный бандитский прием – уходить врассыпную. Самый респектабельный, обладатель двубортного костюма направился по дорожке Дольской улицы в сторону памятника Дмитрию Кантемиру, наиболее задумчивый в однобортном уже повернул от него вправо за здание банкетного дома, чтобы затем пройтись по Еготьевскому тупику, а молодой и юморной шёл в противоположном направлении, минуя кафе “Кофишенская”, в сторону моста, откуда минутами раньше пришел не понятый ими вестник несчастья Спиридон Алексеевич. Как ни торопился Нитшин догнать хоть одного из них, неодолимое желание потянуло его забежать на секунду уже в мужскую уборную, чтобы на ходу ещё проверить, не спрятался ли там пресловутый завлаб.

В сортире мужском меньший по численности ряд из отдельных кабинок начинался следом за цепочкой тесно расположенных вдоль стены писсуаров. Оправившись у одного из них, Спиридон Алексеевич подошёл к расположенному ровно напротив умывальнику и подставил руки под бесконтактный сенсорный смеситель. Но лишь только оттуда полилась тёплой струёй вода, как астроном вдруг услышал за собою голос, мурлыкнувший:

– Это вы, Спиридон Алексеевич?

Нитшин вздрогнул, обернулся и не увидел за собою никого.

– Ну я, – неприязненно ответил Нитшин в пустоту.

– Очень, очень приятно, – писклявым голосом отозвался кто-то невидимый.

При этом в левом ухе у Нитшина остро кольнуло. Нитшин отпрянул так, что ударившись спиной о раковину, он чуть было не свернул её набок.

– А не валяли бы вы дурака, Спиридон Алексеевич, – препротивным гнусавым голосом выразился кто-то второй.

Затем кольнуло в правом ухе. И ещё острее.

– Что вы, госпо… – прошептал ополоумевший астроном, сообразил тут же, что слово «господа» никак не подходит к голосам, раздающимися в голове человека в общественной уборной, прохрипел: – товари… гражда… – смекнул, что и этих названий они не заслуживают, и получил третий страшный укол где-то над переносицей неизвестно откуда, так, что почудилось, будто кровь из носу хлынула на рубашку.

– Что у тебя в портфолио, паразит? – пронзительно прокричал котообразный голос, – диссертация? А тебя предупредили по телефону, чтобы ты её не защищал? Предупреждали, я тебя спрашиваю?

– Не предупрежди… дали… дили… – задыхаясь ответил астроном, теряя всякую логику.

– А ты все-таки защитил? Дай сюда портфолио, гад! – крикнул гундосый и будто выдрал что-то неосязаемое из трясущихся рук Нитшина.

Свет, и так слабый в уборной, и вовсе начал меркнуть в глазах Спиридона. «Вот как, оказывается, сходят с ума!» – оценив ситуацию, попятился он назад к проёму входной двери и ухватился за притолоку.

Из дальней кабинки послышалось слабое кряхтение и измученный голос произнёс:

– Э… Ах… Планида вновь повернулась задом…²

Нитшин оттолкнулся от притолоки и ринулся на звук, толкнул дверь – кабинка была пуста. Тоже и самое было и в остальных кабинках.

И тут дух опытного покорителя горных вершин и перевалов заставил Нитшина остановить надвигающуюся панику. Он сообразил, что надо просто позвонить куда следует, и вспомнил, что оставил телефон в кармане своего пиджака, лежащего на траве недалеко от входа в уборную.

– Позвонить? Ну что же, позвоните, – печально согласился в голове у Спиридона Алексеевича голос завлаба и вдруг страстно попросил, – но умоляю вас на прощанье, если опять решитесь защищать диссертацию, учитывайте гравитационное отталкивание! О большем я уж вас и не прошу.

Легко и стремительно поднявшись вверх по лестнице, тут же найдя брошенный пиджак, сделав над собой великое усилие, Нитшин нагнулся, выудил трясущейся рукой из кармана мобильник и, не вводя пасскода, набрал 102.

– Дежурный по городу, – послышался строгий женский голос, сразу же, без антиципирующих ответ длинных гудков.

– Цоя застрелили, – сипло, дрожащим голосом прошептал Спиридон Алексеевич.

– Цой погиб в автокатастрофе, – безжалостно отчеканила дежурная.

– Ду-ура!!! – задушевно только и проорал новоиспечённый доктор астрономических наук и в ярости швырнул белый пластиковый прямоугольник в траву.

Земная поверхность, спружинив, отторгла ударившийся об неё округлым ребром вершины узенького параллелепипеда корпус этого очень умного беспроволочного телефона, который затем, сделав три полных оборота, превративших в лучах неуклонно подбирающегося к западной линии горизонта солнца зеркальный надкусанный яблочный логотип на оборотной стороне напичканного электроникой мобильного средства телекоммуникации в тусклую оранжевую точку, был в следующую же секунду беззвучно и бесследно съеден густым постригаемым столь не часто газоном. Опомнившись, Нитшин было двинулся туда за ним, но тут же, вяло простонав и безнадёжно, почти не отрывая от бедра ладони, еле заметно махнув рукой в направлении пункта исчезновения вычислительного устройства, ставшего неотъемлемой частью до сих пор насыщенного преимущественно радостными жизненными происшествиями существования, развернулся и, натужно переставляя чёрные рокпортовские лишённые индивидуальности тупоносые туфли, которые он начистил до полярного сияния ещё ранним утром,³побрёл к распахнутым решётчатым воротам дворика банкетного зала ресторанного комплекса “Усадьба”, поговаривая: “Причём здесь автокатастрофа? Автокатастрофа ни в чём не виновата!”

И на всём его трудном пути невыразимо почему-то мучил вездесущий духовой оркестр, под аккомпанемент которого мощный многоголосый хор пел о новом строящемся мире, где, кто был ничем, тот станет всем.

Примечания.

¹Полковник Громобоев встал, подошел к окну и взглянул сверху вниз на нашу землю, которая крутится испокон века, таская на себе нелегкую поклажу – человечество! – Сергей Довлатов. “Ослик должен быть худым”.

²“Рулит на взлёт самолёт пузатый, урча моторами тяжело. Планида вновь повернулась задом, не то случайно, не то назло”, – Владимир Ланцберг. ”Зеленый поезд".

³Раз десять Тихомиров проследовал узкой коммунальной трассой. Трижды ходил в уборную. Заваривал чай. До полярного сияния начистил лишенные индивидуальности ботинки. – Сергей Довлатов “Ремесло. Невидимая книга”.

Глава 8 – Космопорт (мемуары).

Зал подтверждения регистрации находился на уровне выходов из подземок. Заходя с поверхности, фактически, я вышел на длинный и широкий балкон. Оттуда мне ещё предстояло спуститься вниз. Но вместо того, чтобы сделать это сразу, я направился к перилам и осмотрел приоткрывшееся взору могучее пространство. Где, пожалуй, можно было разместить три футбольных поля. И на зрительские трибуны к ним тоже оставалось место.

Тут произошло ещё одно событие, заставившее меня простоять на краю балкона минуты две. А, может, и больше. Глядя вниз на это хаотично движущееся скопище разодетых человеческих тел, я уловил там что-то напоминающее правильную геометрическую форму. Что-то вроде круга. Плывущего от выхода из подземок в сторону киосков регистрации. В его центре различалась тоненькая женская фигура на магнитокате. Я наблюдал её сзади. На ней был компенсирующий гравитацию комбинезон. Далее плыли два чемодана внушительных размеров. Недоумевающие лица идущих навстречу, рядом, следом, оглянувшихся создавали своими нацеленными в одну точку взорами иллюзию сомкнувшегося вокруг кольца.

Положив передние лапы на плечо девушки, подобно миниатюрной статуи Сфинкса, эти назойливые взгляды равнодушно провожала кошка. Кошку звали Астой. “Асточка в невесомости. Асточка на велотренажёре. Асточка знакомится с ароматом земных цветочков”, – Сельма показывала голграмки и посвящала меня в важные эпизоды жизни своей любимицы. Та последняя голограмма была и вправду забавна. Чистокровная сиамская кошка где-то на лесной лужайке обнюхивает белый шарик одуванчика. С одного бока уже чуточку обдутого.

С приближением эпицентра циклона назойливых разглядываний к стойкам космокомпании Hochgeschwindigkeits-Marsmensch (Сверхскоростной Марсианин) кольцо из повернутых в его направлении лиц любопытных соглядатаев редело, размывалось и сходило на нет.

“Быстренько выставить на аукцион раритетный MCL34, заместо того, чтобы тащить его с собой на Венеру, получить задаток и можно купить себе билет на один рейс”, – мечтал я украдкой. И проверил. 17 часов, и уже там. Никаких стыковок, пересадок – непрерывный космос. “Но… Дальше что?” – тут же я притормозил свои приторные грёзы. Характер у меня тогда был мощный, что мотор у MCL34, с которым я было мысленно расстался. А тормоза слабые. Ринулся бы, не задумываясь, жениться. Неравный брак. Во всех аспектах. Молодая красавица. Дочь сказочно богатых родителей. А я от равного развода ещё в себя не пришёл. Пожалуй, до сих пор. Отказ тоже бы перенёс. Легко. Не помер. Но зачем? “И где жить то?” – размышлял я, сражаясь на ходу с гипнозом подступившего ненароком счастья. Марс в мои планы никак не вписывался. Вот, если бы ещё тогда перетащили на него астероиды из пояса Койпера и кометы из облака Оорта…

Я спустился в зал. Стойки межпланетного чартера “Раструбы перигелия” находились в дальнем конце зала. Строго по диагонали. С приближением к ним скопище отбывающих уплотнялось. Я слился с толпой. Преобладали лица мрачные и торжественные. Продвигались довольно быстро.

Челноки стартовали с частотой в семь с половиной минут. Заполняли пассажирами идущие один за другим на низкой орбите двенадцать пристыковочных модулей планетолёта “Милос-4”. Это был новый тип планетолёта. До ста тысяч пассажиров. С грузовым отсеком, способным взять тонну дополнительного багажа на каждого. Понастроили, пока я спал.

Модуль на очередном витке получал от горы челнок на стыковку и перед этим отпускал обратно порожняком предыдущий. Заполнившись, модули уходили к планетолёту. Он завис на высокой орбите. Предварительный разгон от Земли начинался оттуда. А основной двигатель включать разрешалось на расстоянии сто пятьдесят тысяч километров, самое близкое. Я по такой схеме путешествовал впервые. Тридцать, двадцать лет назад я улетал с пусковой горы сразу на планетолёте. На Луну или Марс. Планетолёты те были втрое меньше новых бездвигательных челноков. Сельма путешествовала по старинке. Как я когда-то. Только двигатели стали теперь в десять раз мощнее. 17 часов… По полупараболе… Кто-то бы обзавидовался. Я даже знал – кто. В моих скитаниях за астероидами только до Марса или обратно я добирался по трое суток. Минимум. А бывало и по две недели. На смену сменщикам или со смены. Ещё 16 лет назад этот Хохгенсшвиндихкайтс-Марсменш летал только из Чиуауа. А теперь – хоть с Ширфы, хоть с Ербента.

Добрался до стоек. Прошёл подтверждение регистрации. Принял душ. Надел взлётно-посадочный скафандр. И, чтобы не толкаться у люка, выбрал челнок, стартующий через час и тридцать четыре минуты.

О чём я думал в ожидании отсчёта – этой старомодной традиции? Должен был думать о родителях, которые даже не знали о моём бегстве. Им предстояло оставаться в анабиозе ещё два года. О младшей сестрёнке, ставшей фактически старшей. Ей сдвинули анабиоз, пока она растила дочек, моих племяшек. Увы, мои мысли в этом плане были просты. Точнее, почти отсутствовали. Лишь иногда я подумывал. Мол, даже интересно, обнаружат ли пропажу мои дедушки и бабушки? Пожалуй, не заметят. Из всех их внуков я считался самым непутёвым. По всем линиям. Моя приёмная бабушка, услышав однажды от моего двоюродного единоутробного дедушки, что я поступил в общий московский техникум, к тому же по специальности бортпроводников космолайнеров среднего класса, прямо так и сказала: “Малхамовес, пере одом”.¹

Такое бездумное сидение в кресле наводило тоску. Надо было чем-то себя занять. Ничего лучшего, чем найти персональную страничку Евкурия не придумалось. И, вот, уже читал его эссе. Прекрасное эссе. Не иначе, он получил здоровый литературный импульс через свои сидения. От нобелевского лауреата Анат Черненко. Совсем не сочеталось с тем, что пришлось от него же выслушать. Даже тематику пропитания не затронул. Так, словно он задействовал намерено разные участки своего большущего крупнозернистого мозга. И счёл логичным романтический человеколюбивый аспект своего сознания от меня скрыть. От случайного пассажира, склонного к увлечениям гоночными автомобилями с двигателями внутреннего сгорания. Что ж. Авось, и мне теперь что-то косвенно перепадёт, раз я на тех же креслах успел немножко посидеть.

Размышляя столь оптимистично, я открыл созданный литературным генератором текст и переписал ещё одну главу. Доля абсурда там уже не явно, а очевидно зашкаливала. Степень художественности оставалась сомнительной. Однако, я продолжил работать с этим текстом.

Салон челнока постепенно заполнялся. В кресло рядом села молодая симпатичная дама. Можно было с ней побазарить. Познакомиться. На будущее. Но барышнино выражение лица явно не пламенело энтузиазмом. Что различалось ясно сквозь визор шлема её взлётно-посадочного скафандра. Как, впрочем, то же и самое можно было сказать и об остальных попутчиках. И я не являлся исключением.

Начался отсчёт. На нуле челнок дёрнулся, вверх, подобно забирающейся в гору веренице тележек роллер-костэра, и начал ощутимо ускоряться. Не Формула 1, но… “Поехали!” – почти прокричал кто-то спереди. Забывший, очевидно, отключить микрофон от скафандрового динамика. “Гагарин!” – еле расслышалось, как сквозь шлем пробубнила моя соседка. Не знаю, что в её интонациях преобладало, восхищение или сарказм.

Примечания.

¹Через несколько месяцев Леопольд бежал из дома. В трюме океанского парохода достиг Китая. В пути его укусила крыса. Из Китая он направился в Европу. Обосновался почему-то в Бельгии. Суровый дед Исаак не читал его открыток. “Малхамовес”, – говорил дед, – “пере одом”. Сергей Довлатов “Дядя Леопольд”.

Глава 9 – Было дело в Усадьбе (чтение).

Пожалуй, всякий, когда-либо гулявший дорожками севернее от заново отстроенного и превращённого в музей дворцово-паркового ансамбля Царицыно, обращал внимание на это казалось бы одноэтажное, продолговатое, выкрашенное в тёмно-оранжевый цвет здание с зелёной треугольной крышей. Любой, проходивший мимо, сразу догадывался по наличию у ворот стенда с меню и столикам во дворе и на веранде о существовании ресторана на его территории. Один московский блоггер бессовестно врал, что якобы именно на этом месте в эпоху Екатерины Великой, в маленькой рощице с берёзами, знаменитый зодчий Баженов, размещал полевую кухню, когда племянница шведского короля Адольфа Фридриха и двоюродная племянница прусского короля Фридриха Великого императрица Екатерина II приезжала проверять строительство, хотя на самом деле она там нисколько не задержалась, а бегло осмотрев дворец, приказала «учинить изрядные поломки» и тут же уехала окольными путями. Но чёрт его знает, может быть, и взаправду размещал, не важно это!

А важно то, что помимо ресторана внутри самого дома были банкетные залы. И какие банкетные залы! Поэтому нет ничего удивительного в таком хотя бы разговоре, который однажды записали системы прослушивания телефонных вызовов:

– Ты где будешь именины жены справлять, Афанасий?

– Глупый вопрос, Лёха, конечно, в «Усадьбе»! Армавир Армавирович обещал сорок процентов скидки на «Кантемировский», если я его оплачу вперёд за месяц. Как упустить такую возможность?

– Умеешь ты жить, Афанасий, – отвечал со вздохом тонким скрипучим голосом, тот кого звали Лёхой, зычнозвучащему, уверенному в себе басистому голосу Афанасия.

Из семи наличествовавших в комплексе банкетных залов Нитшин выбрал относительно средний, вместимостью до 30 человек и с созвучным для грядущего торжества наименованием – “Кавалерский клуб”.

Самый маленький из семи возможных, “Зал с антикварным камином и комнатой отдыха”, увы, никак не подходил. А ведь такой уютный – со стенами приятного светло-жёлтого цвета в зале и жизнерадостного светло-зелёного в комнате отдыха, с висящими на них, стенах, картинами в золочённых рамках и неназойливыми канделябрами по бокам от них, картин, с широкими, глянцевыми, покрытыми светло-коричневым лаком плинтусами и галтелями, с выложенным изящным узором паркетом, с тюлевыми занавесками на окнах и атласными собранными в складки шторами по бокам. К тому же, на втором этаже имелась небольшая мансардная надстройка, с выходом на полукруглый балкон с балюстрадой, что создавало некоторую степень интимной обособленности и добавляло ощутимую долю атмосферы высвобождённости. Но вместительность этого банкетного зала была до 8-ми человек, максимум. Спиридон Алексеевич счёл очевидным, что поздравить его с успешной защитой докторской захочет чуточку большее число его друзей и знакомых.

Ах, если бы те трое, что сочли уместным оспорить способности одного из них стрелять метко из пистолета и, к тому же ещё, с глушителем, отправились заместо веранды ужинать туда?! Бедный Юлиан Робертович прожил бы жизнь ещё более протяжённую и плодотворную и внёс бы в научное творчество вклад даже ещё более неоценимый, нежели ему в итоге пришлось. Но…

Поражающий чистотой белизны своего убранства “Екатерининский” зал тоже не соответствовал – он был слишком большой. Пригодится для празднования свадьбы, если Нитшин однажды решится связать себя узами Гименея и вкупе с будущей супругой созовёт гостей не более чем 60.

“Красный”, он же “Рубиновый” зал – своим убранством он, пожалуй, прекрасно подошёл бы для известной традиции обмывания звёздочек в мирное время в узком кругу сослуживцев.¹На обмывание диссертации тоже бы неплохо вписался, но отпал по причине своего недосягаемого размера до требуемого – мог приютить под своим невысоким потолком не более 16-ти человек.

“Каминный” по изяществу бил любой банкетный зал в Москве, как хотел. Небесный цвет стен и широкие лепные орнаменты цвета кучевых облаков, что обрамляли дверные проёмы и окна, настраивали на райские ощущения, а возвышающийся сбоку камин, весь в в бежевых изразцах, дарил апперцепцию тепла и комфорта. К тому же выход из зала на двор комплекса был претворён в форме полукруга из четырёх высоких застеклённых дверей, над которыми доминировала четверть сферы, составленная из восьми также стеклянных долек, что напоминало чем-то космическую обсерваторию, в которой не доставало только телескопа. Символично, не правда ли?.. Но этот зал мог вместить 50 приглашённых, что в некоторой степени перекрывало планируемое число. Казалось, ничто не мешает разместить гостей с размахом, но стоимость аренды была точно такой же, что и у Екатерининского – не маленькой, за изящество надо доплачивать, к тому же он уже был забронирован, под чью-то свадьбу – серебряную.

“Зелёный”, он же “Малахитовый” зал – казалось по планировке точная копия Рубинового, но почему-то мог вместить на 4 человека больше, как будто воспринимаемый с максимальной приязненностью человеческим глазом зелёный цвет может как-то способствовать переходу качества в количество. Но соблазн уложиться в число 20 по сумме созванных на праздник торжества разума и открывающихся перспектив омрачался фактом предварительной аренды зала для другого праздника. В тот же день там собирался отметить свой 50 летний юбилей некий скромный начальник отдела логистики какой-то малюсенькой конторы однодневки.

“Кантемировский” зал. Этот не подходил. Никак не сочетался с сущностью торжественного момента. Гипсовые статуи греко-римских то ли муз, то ли богинь по бокам от с позолочёнными округлыми ступеньками лестницы добивали и без того не укладывающийся в характер грядущего праздника антураж в образе двухэтажного полупроходного полукоридорного холла с выкрашенными в бело-сероватый цвет кирпичными столбами внизу и стенами второго яруса с вмонтированными в них смотрящими в зал пластиковыми окнами с как бы распахнутыми настежь фальшивыми ставнями, также пластиковыми, наверху. Вот, только люстры. Люстры – да. Этих словно позаимствовали у космических пришельцев настолько они были необычной формы. Но люстрами прельститься не пришлось – зал этот мог вместить до 40 гостей и был лишь чуточку дешевле в плане арендной платы нежели Екатирининский или Каминный. Будь Нитшин хозяином небольшой, но успешно процветающей компании, например, занимающейся установкой умных полов, как его один далёкий знакомый, или хотя бы административным директором такой компании, он бы непременно занял этот зал для проведения своим сотрудникам коллективного мероприятия, не имеющего прямого отношения к их, сотрудникам, рабочим обязанностям и сфере деятельности – под корпоратив, двумя словами. Однако, Спиридон Алексеевич предпочёл подобной общественно полезной занятости чистую науку, которую делают чистыми руками, и был начисто лишён подобной перспективы.²

В конце концов – выбор вынуждено пал на “Кавалерский клуб”.

За давностью лет нециклёванный, выложенный квадратиками паркетный пол напоминал устланную прошлогодней листвой только что освободившуюся от снега землю в зоне букового леса на кавказских предгорьях в раннюю весеннюю пору. Присутствие сравнительно не самого высокого дощатого потолка ассоциировалось со средних размеров дачной сауной. Белого цвета кругляши сенсоров пожарной сигнализации на этом потолке, если бы они не были правильной геометрической формы и не выявляли очевидный пластик материала своей оболочки, можно было принять за выросшие на древесине и свесившиеся оттуда спорами вниз ганодермы. Поистёршаяся бархатная малиново-алая обивка кресел и дивана в комнате отдыха вожделела замены.

И всё же, это был самый уютный зал из всех, что имелись в комплексе. Даже громадные зеркала в золочённых рамах, висящие на дальней от входа стене, не нарушали скрупулёзно созданную здесь атмосферу домашнего очага – в них отражались портреты, подвешенные на стене ей противоположной. Все остальные стены зала и смежной с ним комнаты отдыха занимали портреты блестящих кавалеров эпох Великих Петра и Екатерины, не исключая и самих императора и императрицы. Только выходящая окнами в парк стена была свободна от портретов. Сами окна были большими, овальными, вытянутыми по горизонтали, поделёнными от центра восьмыми дольками, завешенными белыми тонкими тюлевыми занавесками с редкими пиковыми узорами и обрамлёнными по бокам собранными в жабо с золотистым орнаментом шторами и сверху плотными бурожёлтыми ламбрекенами с бахромой и кистями и с одной строгой извивающейся и закругляющейся к центру шаблонной светло-жёлтого цвета линией вышивки вдоль лекала закройки. Как и положено, эти окна, коих в наличии было ровно два, сопровождались вмонтированными под ними батареями парового отопления, а их же, в свою очередь, защищали от риска непосредственного прикосновения к нагретому металу выкрашенные в тяжёлый тёмный почти угольный цвет в треть человеческого роста деревянные балюстрады с плотно расставленными и по форме напоминающими боулинговые кегли балясинами.

Надо ли описывать все прочие своеобразия декора и меблировки? Так ли мешает добавить, что противоположная окнам стена была подстать упомянутой выше балюстраде напротив – сложенная из широких грубо шлифованных сосновых досок, покрытых чёрным сверкающим подобно антрациту смоляным лаком – с пятью портретами-медальонами в широких зубчатых позолоченных окантовках, симметрично развешанными там – четыре по овальной дуге выше и один под ними точно посередине? Нужно ли акцентировать ещё большее внимание читателя на том, что тема этой арочной овальной дуги присутствовала в отделке всех стен и проходов зала – над зеркалами, над окнами, над дощатой стеной – что там обязательно наличествовала белая профильная декоративная арка? Стоит ли уточнять, что ковёр, который в комнате отдыха закрывал изношенный паркет, был по цвету вишнёво-алый, то есть почти что в цвет дивана и кресел? Будет ли лишним отметить, что вышит был тот ковёр выстроенными шеренгами в диагонально-шахматном порядке золотистыми в размер пары человеческих ступней гербами с двуглавым орлом, так что, если бы поверх каждого из них встал гардемарин в широкополой высокой шляпе, то потребовалось бы их не меньше взвода, и полы шляп соприкасались бы, и никто бы даже не заметил, что на ковре есть ещё что-то, кроме густого тёмно-красного ворса? Заинтересует ли кого-то, что вместо нависшего потолка в комнате отдыха уходил ввысь двускатный дощатый свод образуемой треугольной крышей, и чтобы закрыть чердачную часть от взора гостей, на уровне смежных потолочных перекрытий так же имелась балюстрада, только белая и не в сплошных балясинах, а с квадратами по бокам и в центре, стороны которых были обрамлены половинчатыми балясинами, и в центре квадрата имелся барельефный равнобедренный восьмиугольник, размеры которого относительно квадрата поверхностного были выдержаны в пропорциях золотого сечения, а вертикальные и горизонтальные стороны были лишь чуточку длиннее диагональных? Необходимо ли досконально разобрать геометрию фонарной лампы, свесившейся со стрелы свода и выполненной в виде шестиугольной призмы, которую за рёбра верхнего основания двумя золочёнными цепочками удерживал двуглавый орёл?

Заместо всего детально вышеизложенного можно было просто сказать: этот банкетный зал – не что иное, но кают-компания парусного адмиральского фрегата, вырванная с корнем с корабля и перенесённая на сушу. Если бы не полтора “Но”.

Первое “Но”: в основном зале разместилось весьма громоздкое стеклянное сооружение высотой метра в три с половиной и около метра с небольшим в поперечнике. То была эксклюзивная витрина эксклюзивной водки “Фаберже Императорская коллекция”, по каким-то загадочным обстоятельствам здесь очутившаяся. Если досконально, витрина не была целиком стеклянной. Она располагалась на чёрном глянцевом с золочёными плетёными ободками по окружностям низком круглом пьедестале, в верхнюю плоскость которого упирались так же позолоченные три подставки в виде когтистых птичьих лап, над которыми выступали волчьи морды (по морде над каждой лапой), по бокам от которых, подражая эмблемам некоторых, особливо отобранных авиакомпаний, развернулось по паре птичьих крыльев, на которых лежала основанием украшенная опять же позолоченными под висячие обрамления с вкрапленными между ними большими фальшивыми рубинами и сапфирами – словно чашевидная ванна – белая полусфера, на зеркальной плоскости которой и расположилась высокая стеклянная цилиндрической формы состоящая из трёх полочных секций витрина, над которой симметрично нижней полусфере, смотря круглым зеркалом вниз, с подобными же фальшивыми под рубины, сапфиры и золото инкрустациями покоилась другая белая полусфера, на вершине которой сидел, распластав крылья и почти касаясь ими досок потолка, декоративный орёл – выкрашенный золотом, гордый, жестокий, изготовившийся для смертельного броска на воображаемую добычу – одноглавый на этот раз и в масштабе один к одному. Не место такому на подвергаемом крену и морской качке парусном судне.

Второе, половинчатое “Но” проявлялось в том, что в углу комнаты отдыха имелся настоящий камин с дровами. Вряд ли сделанный из дерева корабль когда либо оснащался подобным пожароопасным устройством для обогрева своего командного состава, и всё же, всё возможно.

Но… Не важно это! А важно то, что всё произошедшее в тот вечер в этом зале никак не вязалось ни с экстраординарностью отмечаемого события, ни с величественностью обстановки.

Когда Нитшин пересекал внутренний дворик ресторанного комплекса «Усадьба», дабы проникнуть уже в «Кавалерский клуб», забронированный им под помпезное празднество, там давно собрались почти что все поджидаемые гости, а уж в остальных-то залах, пусть и не во всех (неполномасштабные «Рубиновый» и «Зал с антикварным камином и комнатой отдыха» пустовали), так там в остальных залах давно царило неподдельное веселье – самое что ни на есть. И возможностью наесться тоже мало кто брезговал. Откуда-то из-за угла ухал глухой бас, оттуда же ему поддакивал размеренный звон цимбал, а, отражаясь от стен, эхом прослеживались слабенькое побренькивание ритма и редкие одиночные гармоники синтезатора, но вдруг это всё замирало на секунду, и кто-то громко хором под вновь обрушивающийся грохот аккомпанемента зачинал припев, первая фраза которого, и за которой шёл долгий воодушевляющий проигрыш, состояла всего лишь из двух слов, а именно: “Прошлогодние глаза!” По периметру двора выстроились крохотные группки перекурщиков, между ними теснились аниматоры в казацких костюмах, а прямо перед фонтаном, глядя на входные ворота, стоял высокий лысый красавец с широкой улыбкой на круглом благопристойном лице, в чёрном как зола смокинге, галстуке бабочке, то закладывающий свои массивные ладони за спину, то распахивающий их перед собой в форме приветствия очередному входящему во дворик гостю. Словом, ерунда, хроника, быт.³

И красавец этот – не более, чем будничное явление в заскорузлом быту. Хотя… Говорили, говорили мистики, что было время, когда он носил фиолетовый смокинг вместо чёрного, а в руках держал гранатомёт или короткий автоматический пистолет, а чёлка его волос цвета лопухового листа лоснилась локонами вбок, и мчался по Готэм-Сити под его управлением неуловимый гоночный автомобиль.

Но нет, нет! Лгут обольстители-мистики, никакого Готэм-Сити нет на свете, и не сидит за рулём отчаянный Джокер, и не гонится за ним грозный Бетмен, не стелятся над асфальтом следы от трассирующих пуль. Нет ничего, и ничего и не было! Вон фонтан есть, есть решётчатые ворота и за ними гаревая парковая дорожка… И дым от сигарет поднимается вверх, и “Отгоревшая слеза” следует за затянувшимся проигрышем в незамысловатом тексте припева, и скучно, скучно, страшно скучно было бы… Если бы… Если бы не котята.

Котят подбросили две недели тому назад в коробке из под обуви.⁴Ранним утром, почти с рассветом пришедшая первой помощница ведущего шеф-повара обнаружила прямо у двери служебного входа картонную коробку, из которой кто-то слабо и жалобно попискивал. Она нагнулась, приподняла крышку, посмотрела в щёлочку, выпрямилась, пошарила в сумочке, вынула оттуда большую связку ключей, одним из них отперла замок в двери, распахнула её пошире, и взяв коробку под левую руку, привычно вошла в помещение.

Их было пятеро – пушистых, размером в детскую ладошку комочков, с еле заметно торчащими из них ушками, сереньких и чёрненьких, подслеповатых, робко переставляющих крохотные лапки, в белых тапочках и без, дрожащих. Их поочередно выхаживали все сотрудники, а генеральный директор Армавир Армавирович, который заведовал ресторанным комплексом, и авторитет которого был здесь вещью, серьезно ощутимой, лично приглядывал, как их приучали ходить в лоток.

Но вскоре котята подросли и стали, как котятам и положено, хулиганить. Мохнатеньких мяукающих диверсантов находили в шкафах, в холодильниках, в каминах, даже примостившимися на крыльях орла, что украшал витрину водки Фаберже. Они шныряли по диванам в комнатах отдыха, вскарабкивались по шторам на карнизы, роняли на пол и разбивали вдребезги стоявшие на банкетных столах вазы с цветами, а самый одарённый из них катался на стоящем у стены в офисе хулахупе бухгалтерши, разгуливая по массажным прорезиненным элементам, встроенным во внутреннюю окружность обруча, как белка по колесу, что, вне всякого сомнения, забавляло и умиляло, но от работы отвлекало и грозило ошибками в финансовых расчётах. В общем, пришло самое время с ними расстаться, и тогда во всех социальных сетях появились уведомления об отдаче котёнка в хорошие руки. Раздавали их непосредственно в этот самый день, а руки старшей сестры Нитшина, к тому же, в самый раз сочли именно хорошими, и она собиралась забрать последнего оставшегося котика прямо перед самым уходом, чего и ожидала с нетерпением.

Сам же Нитшин пребывал в состоянии наиглубочайшего ступора. Главным образом сказывались побочные эффекты, появившиеся вследствие ускоренного приёма информации по телепативным каналам связи и из-за воздействия на организм, пусть даже и кратковременного, отталкивающей гравитации, что уже выразилось в наборе слуховых галлюцинаций, возникших при посещении общественного сортира, но, однако, и наслоения всех остальных событий также не замедлили наложить свой неизгладимый отпечаток – от внезапной смерти его научного руководителя, до полного непонимания ситуации, как этими тремя вышедшими из ресторана личностями, незаурядными и таинственными на все сто, так и дежурной по городу, явно не соответствующей занимаемой ею должности.

Спиридон Алексеевич как в полусне принял рукопожатия и поздравления от стоявшего у фонтана высокого красавца и тут же, не говоря в ответ ни слова, двинулся дальше к маячившей строго по курсу двери заполученного им в аренду на этот вечер банкетного зала с завораживающим тщеславное воображение названием, которое нет смысла заново повторять. Курящих у входа не было, а в тамбуре Нитшина обступила столь гробовая тишина, что ему почудилось, что жизнь добралась до конечной остановки, и украдкой проскользнула спонтанная и загадочная мысль: “Ах, если бы только можно было бы остаться здесь навсегда!” И ещё какая-то совсем нелепая о каком-то долженствующем непременно быть бессмертии…

Но тут всё разъяснилось. Спиридон Алексеевич произвёл несколько робких шагов вперёд, взмахнула чья-то невидимая рука, и на него из комнаты отдыха низверглось хоровое и громогласное “Поздравляем!!!”, а выпрыгнувший навстречу сокурсник Всенепременов, весёлый и круглолицый, ставший два месяца тому назад вице-президентом крупной информационно-коммуникационной сетевой компании под неумолкающие аплодисменты крейсером выдвинул правую руку, и новоиспечённый доктор астрономических чуть не застонал от боли, когда железные тиски сжали его ладонь, а в ушах камертоном зазвенело от гаркнувшего в прямо лицо: “Ну, держи, пупсик, краба!!!”⁵

Но ни звон в ушах, ни ломота в суставах кисти правой руки, оставшаяся от богатырского сжатия их фалангами пальцев более крупных и сильных, не произвели на Нитшина какого бы то ни было значимого действа. Он сомнамбулой двинулся к столу, резким движением свинтил крышку с горлышка “Русского стандарта”, пододвинул первый попавшийся под руку стакан для содовой, налил полный и выпил. До дна. Затем налил ещё один и снова выпил. До дна. Трудно было измерить глубину молчания, воцарившегося в зале. Слышно было, как шагает по ковру в направлении Нитшина один из официантов в салатного цвета длинной доходящей до середины икроножных мышц ливрее с покосившейся набок тарелкой, в которую он спешно набросал какую-то закуску.

Спиридон Алексеевич, проигнорировав подносимую ему спешно для хоть какой-то нейтрализации действия принятого на грудь изрядного объёма алкоголя снедь, приподнял снизу скатерть, залез под стол и воскликнул оттуда тоскливо:

– Нет, его здесь нет!

Послышались два голоса. Безжалостный, с горделивым апломбом и прямотой клинициста, женский контральто сказал:⁶

– Белочка не сразу приходит.

А второй, мужской баритон, испуганный, произнес слова:

– Как же он докатился до такого состояния?

Это Спиридон Алексеевич услыхал и отозвался из под стола:

– Трижды пытался в себя прийти, на мосту, в подземном сортире и здесь, недалеко на газоне, да дежурная по городу – полная дура, и я айфон выкинул!

Тут Спиридон Алексеевич вынырнул из под скатерти, проделал на четвереньках шагов с шесть в сторону остолбеневших от изумления гостей, затем, видимо устав, повернулся на правый бок, попытался сперва встать, затем сел на полу, откинувшись назад, и вскричал:

– Братья по науке! – (неизменно крепкий голос его уже вовсе осип и стал еле уловим), – внемлите мне все! Он появился! Ловите же его немедленно, иначе он натворит неописуемых бед своей отталкивающей гравитацией!

– Что? Что? Что он сказал? Кто появился? Какая гравитация? – понеслись голоса со всех сторон.

– Лаборант! – прохрипел Спиридон, – и этот лаборант сейчас оттолкнул своей гравитацией меня и Юлика Цоя.

– Спиридон, опомнись. Какой лаборант? – послышался спокойный и вежливый голос его сестры, доктора философско-психологических наук, – И где Юлиан Робертович?

– Беседует в храме с протоиереем, – еле различимой скороговоркой, заплетаясь, ответил Нитшин, и далее снова сипло и надрывно, озираясь, – лаборант из Йельского университета – агент ЦРУ!

– Кто беседует в храме с протоиереем? Агент ЦРУ? – вновь спросила сестра, – Спиридон, ты уж уточни.

– Цой беседует. Второй час пошёл, как беседует. А-агент – завлаб из Йе-еля. И фамилия у него на-а «штейн», – язык у Нитшина уже заплетался, выговаривать членораздельно становилось ему всё труднее, в глазах появилась характерная муть.

– Штейнер, – подсказал Всенепременов.

Нитшин в знак отрицания неуклюже поводил рукой.

– Штейнберг, – продолжил предлагать возможные варианты Всенепременов.

– Оканчивается на «штейн», – промямлил в ответ Спиридон, – типа Вайнштейн, Бронштейн…

– Кронштейн? – вмешался из толпы уже знакомый робкий баритон.

– Кронштейн у тебя в штанах, – припомнив старую турклубовскую прибаутку, злобно напустился на невидимый голос Нитшин.

Он попытался вновь встать, и встал, не без помощи всё того же официанта. Потянулся к «Русскому стандарту». Официант вежливо прервал навязчивое движение виновника торжества, который уже и рот раскрыл, чтобы выразить своё недовольство, но…

Но в это время в банкетный зал деловой походкой уже входила полиция в составе трёх человек – одного в штатском и двоих в форме с лычками на погонах, обозначающими звания младших сержантов. Следом за ними на расстоянии, подобно выбравшемуся на сушу пернатому водоплавающему, семенил тот самый красавец в смокинге, что стоял у фонтана и поздравлял Нитшина со следующей в ступенчатой иерархии учёной степенью. Чин в гражданском нёс на вытянутой руке пакет из плотного прозрачного полиэтилена со струнной застёжкой, которую в народе называют зиплок, а в самом пакете лежал айфон Нитшина, и аппарат свой Спиридон Алексеевич конечно же узнал, прореагировав в своём прозрении весьма бурно. Он взял со стола первый попавшийся под руку сервировочный прибор, схватил со спины за ливрею стоявшего рядом официанта, приложил взятый со стола предмет к его горлу и просипел как можно громче: «Ни с места или я убью этого заложника! Я требую вертолёт до Осло!»

Следовало бы, пожалуй, спросить Спиридона Алексеевича, почему надо лететь именно в Осло и к тому же ещё на вертолёте, а самое главное, с чего это вдруг его потянуло на взятие заложников. Да горе в том, что спросить-то было некому. Все приглашённые просто опешили как один, в то время как полицейские чины заняли явно выжидательную позицию. Но не растерялся официант. Шейным осязанием он определил, а боковым зрением подтвердил, что взятый со стола предмет не что иное, как большая салатная ложка, которая угрожать ему никак и ничем не может. Поэтому он деликатным движением отстранился от объятий Спиридона Алексеевича и отступил влево. Потерявший опору Нитшин сделал танцевальное движение ногами и стал падать лицом в паркет, над которым за сотые доли секунды до соприкосновения за давностью лет нециклёванной поверхностью был подхвачен под руки подоспевшими младшими сержантами, которые, получив от своего начальства одобрительный кивок головой в направлении выхода, именно туда и поволокли Спиридона Алексеевича, который окрепшим и прорезавшимся неожиданно голосом кричал: «Хамы! Сволочи!» Ноги за телом его тянулись словно две увядшие левкои, вырванные граблями из почвы дачной клумбы, тускнеющей с приближением нежданной осени..

А после кратккого и выразительного диалога штатского с кем-то из приглашённых над замершей толпой вспорхнуло слово: «Цой!!» И сквозь раскрытую для выноса Нитшина дверь послышавшиеся было из соседнего зала попсовые ритмы вдруг развалились и затихли, как будто кто-то хлопнул по ним кулаком. «Что, что, что, что?!!» – «Цой!!!». И пошли охать, пошли закрывать лица руками. Но пока над гостями металась волна горя, у стола шёл разговор между Джокером и официантом.

– Ты видел, что он напивается? – холодно спрашивал суперзлодей.

– Да ну, вас, Армавир Армавирович, – чуть не плача, отвечал официант, – достала меня эта публика. Я в Макдональдс лучше работать устроюсь. А вы тут уж сами как-нибудь без меня!

– Ты видел, что он напивается? – повторял суперзлодей

– Смилуйтесь, Армавир Армавирович, – как про себя мямлил официант, – от люмпен-интеллигента можно было ожидать такое… Мда… Но это-то же уже доктор астрофизических наук!

– Науки здесь ни при чём, наукам это всё равно, – уставившись на орла витрины водки Фаберже и буквально сжигая его глазами, отвечал суперзлодей, и тут же переведя свой буравящий взор на официанта, продолжал, – а это рейтингам не всё равно. Ты обязан контролировать ситуацию. Ты слышишь?

Официант потупил глаза. Выражение горести на его лице постепенно сменялось гримасой равнодушия и безысходности. Он улавливал сквозь приоткрытую дверь знакомый мотив и слова о том, как дорогая не узнает, каков у парня был конец. Эту грустную историю нестройной разноголосицей, насколько хватало воздуха в лёгких, распевал научный работник старшего звена и сорвавшийся террорист-невозвращенец, в ипостасях, как любил повторять в подобных ситуациях его же друг Всенепременов, о чём бедолага официант не думал и не знал, а только вновь уже глядел на своего начальника, жалостливо.

– В Макдональдс он уходить собрался. И я должен под нового официанта новую ливрею опять шить или эту подшивать. Ну что с тобой сделать за это? – спросил вымышленный негодяй.

Кожа на лице официанта приняла циррозно-печёночный оттенок, а взгляд атрофировался. Ему померещилось, что источавшая неровный блеск лысина его собеседника, покрылась зелёным густым начёсом, а рот расплылся в широкой ослепительной улыбке. Исчез галстук-бабочка, а его заменил ярко-бордовый широкий шёлковый пластрон с большими оранжевыми знаками вопроса, смокинг принял тяжёлый фиолетовый отцвет, и в руках появился гранатомёт, из безучастного дула которого струилась унылая змейка дыма. Официант представил себя разорванным на куски взрывом динамореактивного снаряда. Своими глазами увидел он свои собственные неупорядоченные останки в останках ливреи и безжизненную голову, лежащую неподалёку, с выпученными от ужаса глазами, и даже услыхал верезг шин, смешанный с рёвом мотора, уезжающего со стартовым ускорением гоночного автомобиля и отзвуки падающих на мостовую осколков красного рифлёного кирпича, отбитого от стены, у которой так трагично закончилась его бесценная жизнь. Нижняя часть тела официанта заметно просела. Но тут Джокер сжалился и даже как-то ласково посмотрел на него.

– Смотри, Савелий! Чтобы это слово – “Макдональдс”, я слышал от тебя в последний раз. Неси контейнеры и собирай в них со стола всё, что тут есть. Унесут или не унесут они их с собой, это – не наше дело, – проговорив так, высокий лысый красавец поправил галстук бабочку и добавил, – действуй!

Вокруг здания уже расположились пять полицейских легковых автомашин с выключенными мигалками, один тёмно синий микроавтобус и машина скорой помощи. Газон вокруг общественного туалета обтянули жёлтой лентой, и, неторопливо ступая в невысокой траве, двое в белых халатах, нагибаясь, чтобы пройти под лентой, не без усилий удерживали носилки, накрытые белой простынёй. Крайняя полицейская машина, включив мигалку, развернулась и куда-то увезла Спиридона Алексеевича. Нарядно одетые люди выходили из банкетных залов и рассредотачивались в разных направлениях, жестикулируя и что-то возбуждённо обсуждая. В общем, вечер был испорчен, и только невозмутимая сестра Нитшина уносила в небольшой сумке-переноске для кошек обещанного ей котёнка.

Примечания.

¹Традиция “обмывать” офицерские звёзды описана в романе Виктора Суворова «Аквариум».

²“– Вот он! Взгляните на него!” – замдиректора пальцем в меня тычет, – “Взгляните, до каких помощников опустились наши горе-ученые, так любившие выдавать себя за представителей чистой науки. Чистая наука чистыми руками делается, господа менделисты-морганисты!” – Юз Алешковский, “Николай Николаевич”.

³„Добро“, говорите? А вотъ поглядите на это дѣвочку. Она сегодня не обѣдала. Понимаете? вродѣ васъ. Ѣсть хочется, сосетъ подъ ложечкой, а спросить нельзя. Надо пить сладкій ликеръ, тягучій. Тошнитъ. И отъ испанца тоже тошнитъ, руки у него холодныя, мокренькiя и ползаютъ, шарятъ. Мальчонокъ у нея – бабѣ отдала, сто въ мѣсяцъ платить надо. Сегодня открытку получила – боленъ, докторъ, лекарство, все прочее. Прирабатывай. А еще веселенькой будь, на балъ, пожалуйста, да не дѣвица Марго, а карфагенка Саламбо, и испанца цѣлуй въ губы, улитки эти скользкія, быстро, отрывисто, будто сама съ ума сходишь отъ страсти. Можетъ еще двадцать су накинетъ. Словомъ, бытъ, ерунда, хроника. – Илья Эренбургъ. “Необычайныя похожденія ХУЛІО ХУРЕНИТО и его учениковъ”. Цитаты скопированы из самого первого издания книги 1922 года издательства Геликон.

⁴Основано на реальных событиях.

⁵Братец поднялся и крейсером выдвинул левую руку. Я чуть не застонал, когда железные тиски сжали мою ладонь. – Сергей Довлатов “Заповедник”.

⁶До революции Агния Францевна Мау была придворным венерологом. Прошло шестьдесят лет. Навсегда сохранила Агния Францевна горделивый дворцовый апломб и прямоту клинициста. – Сергей Довлатов “Ремесло”.

Глава 10 – Выгорание, как и было сказано (чтение).

Когда в приемное отделение Балашихинского экспериментального медвытрезвителя, недавно вновь открытого в этом подмосковном городе, вошел человек с густой окладистой бородой и облаченный в синий медицинский костюм, была половина седьмого вечера. Двое полицейских – судя по знакам отличия на погонах, двое младших сержантов – косо посматривали на Спиридона Алексеевича, лежащего боком на кушетке лицом к стене и вяло постанывающего. Тут же находился и несколько обескураженный Всенепременов.

– Много выпил? – с сомнением сквозь зубы спросил вошедший (в его практике так рано в вытрезвитель ещё никого не привозили).

Офицеры дружно и вопросительно перевели взгляды на Всенепременова.

– Два стакана «Русского стандарта», залпом и без закуски, – ответил тот и, картинно вздохнув, добавил, – доктор астрофизических наук.

– Ну, это не доза даже для гнилого интеллигента. И тут же в вытрезвиловку тащить?

– По общему поведению сложилось впечатление, что это белая горячка.

– Он что, ловил тараканов, крыс, чертиков или шмыгающих собак?

– Нет, – вздрогнув, ответил Всенепременов, – только какого-то лаборанта и агента ЦРУ.

– Оригинально! А что в костюме? С симпозиума сняли?

– С банкета по случаю успешной защиты.

– Так это он только сегодня защитился?! Это же обычное выгорание. Ну, нахрюкался, и что? Его к психологу надо. Мы-то тут с какого боку?

– По регламенту, – устало объяснил один из младших сержантов, – он подозревается в убийстве, оказал сопротивление при задержании, брал заложника и пытался сбежать в страну-члена Северо-атлантического блока. Пока не очухается, должен в вытрезвителе отлежаться, а дальше мы его в КПЗ переведём.

– Фьиу! – присвистнул в синем халате, – ни … себе – астрофизик!!!

– Бе-ездарь, Са-ашка! – простонал в стену Нитшин.

– И голос знакомый. И шевелюра. Спиря, ты ли это друг нетрезвый? – продолжал удивляться работник вытрезвителя, – и кого же это он по подозрению завалил и как?

– Цоя Юлиана Робертовича, его научного руководителя, застрелил кто-то, – не глядя на разводящих руки и пытавшихся его остановить младших сержантов, пробубнил Всенепременов, – а теперь на него валят.

– Знаю такого. Он завалил меня на экзамене по квантовой физике, затем на пересдаче, – бородач ушёл в воспоминания, – потом всем, не сдавшим переэкзаменовку, устроил сдачу по частям. На три части курс разбил. Почти всех после второй отпустил. А я четыре раза к нему ходил. А после он одному мне и говорит: “А теперь приходите сдавать всё вместе, как и положено на настоящем экзамене!” А со Спиридоном я год в ИКИ проработал. Потом ушёл оттуда. Мне семью надо было кормить, а не наукой заниматься. А он мне теперь, понимаешь ли, бездарь.

Сержанты с сочувствием закивали головами. Всенепременов задумчиво поддержал:

– Я уж было думал, это он меня бездарем обозвал – злобный гений.

– Обо-о-и-х, – простонал пьяный астрофизик.

– Рюхин. Александр, – представился бывший научный сотрудник и протянул Всенепременову ладонь для рукопожатия.

– Тёзка. Всенепременов, – и, скривив рот и двинув округлой скулой в сторону кушетки, добавил, – учился с ним в Универе в одной группе.

Оба Александра мрачно и торжественно пожали друг другу руки. После чего Рюхин открыл дверь, ведущую в коридор, освещенный синими ночными лампами, и закричал:

– Каталку мне! – и обращаясь уже к Всенепременову, – так и не женат он?

– Холост, – равнодушно ответил тот.

– Хорошо, что не член профсоюза, хотя, кто его знает… – процедил сквозь зубы Рюхин, а потом, повернувшись к полицейским, угрюмо выдавил из себя, – идём, протокол о сдаче-приёме заполним.

Меньше чем через полминуты пара коренастых сотрудников вытрезвителя перекладывала на кушетку-каталку мямлившего: “Бандиты! Заточили все-таки…”, – но быстро отключившегося и захрапевшего Нитшина; в сопровождении сержантов Рюхин шёл в свой кабинет; Всенепременов находу, подбираясь к запаркованному в тесноте у ворот вытрезвителя BMW Z9, звонил кому-то по Vertu Constellation и через беспроводную гарнитуру молил: “Валюша, солнышко! Приготовь мне пожалуйста парочку филейчиков-миньончиков. Тех, что ты купила сегодня в Глобус Гурмэ… И капустки брюссельской потуши на гарнирчик. Да, какой там, в ресторане ужинал!.. Я дома всё объясню…” А ещё через пять минут, миновав боковые улицы, его отсвечивающее глянцем авто уплотняло пробки на шоссе Энтузиастов, чтобы с него выйти на Третье транспортное кольцо, а с кольца на проспект Мира.

Вечерело, но свет зажёгшихся над шоссе рефлекторных фонарей был ещё не нужен и неприятен. Личному шоферу Всенепременова думалось, что тот злится на то, что пропал вечер, хочет оказаться поскорее дома, пытаясь ему угодить, лавировал в пробках что есть сил, и машину кренило в стороны на перестройках.

Вот и Терлецкий и Измайловский парки отвалились, остались где-то сзади, и съезд на не достроенную до Ярославского шоссе, а значит бесполезную пока, Северо-Восточную хорду ушёл в сторону, навстречу сыпалась разная разность: сплошные бетонные заборы с колючей проволокой над ними и прячущиеся за ними промышленные гиганты, обречённые на слом и застройку их территории модерновыми жилыми высотками, продолжительные мосты, а под ними многочисленные железнодорожные линии, серебрящиеся отшлифованными рельсами, заштрихованными паутиной контактной сети, сталинские многоэтажки с большими окнами, – словом, чувствовалось, что вот-вот он, съезд на Третье Транспортное, тут же, вон за светофором, и сейчас навалится и охватит Лефортовским тоннелем.

Всенепременнова клонило то вперёд, то назад, то в стороны и вдруг стало укачивать. Факт этот особенно поразил его тем, что случилось это с ним впервые в жизни. Он устало промычал: “Да ну тебя к черту, Егор! Что ты, в самом деле, как дурак вертишься?.. Я никуда не опаздываю!”

Расположение духа у едущего в роскошном средстве передвижения было ужасно. Становилось ясным, что посещение дома освобождения от последствий чрезмерного употребления алкоголя оставило в нём глубочайший след. Всенепренменов старался понять, что его терзает. Коридор с синими лампами, прилипший к памяти? Мысль о том, что на всём белом свете хуже несчастья, чем тяжёлая алкогольная, да и вообще любая наркотическая зависимость, может быть разве что лишение разума или просто неизлечимая болезнь? Да, да, конечно, и это. Но это – так ведь, обобщая мысль. А вот есть что-то еще. Что же это? Обида, вот что. Да, да, обидные слова, исподволь брошенные Нитшиным. И горе не в том, что они обидные, а в том, что в них правды было – ни на грош.

“Какой вздор! Сам он бездарь. Во всей этой астрофизике я разбирался лучше него ещё студентом. Он же за славой гонится, вот и смотрит целыми ночами в телескопы. Ну, пришла бы ко мне давно эта слава. Так её в банк на счёт не положишь, и ничего на неё не купишь. А ты, Спиридон, глупость, глупость сказал! – безжалостно обращался к не слышащему его Нитшину Всенепременов, – и прав этот Рюхин, семью надо кормить, а не наукой заниматься!..”

Очутившись в Лефортовском тоннеле вице-президент задремал и проснулся только когда поток машин неторопливо двигался по проспекту Мира там, где по правую руку, прикрываясь уютным зелёным сквером с круглой клумбой, расположилось довольно необычное многоэтажное здание с балюстрадой на крыше и двумя выдающимися из него по бокам отдельными крылами, похожими на сторожевые башни с бойницами.

На эстакаде у метро ВДНХ движение было отвратительно медленным и, проезжая мимо облицованного титановыми панелями обелиска, изображающего шлейф ракеты и саму ракету в аварийной ситуации на вершине шлейфа, Всенепременов осмотрел его неторопливо сверху вниз и остановил свой взгляд у его подножия, где благодарные потомки установили выполненный из белого камня памятник сидящему на стуле старцу, отдалённо напоминающего микеланджеловского Моисея, и какие-то странные мысли хлынули в голову несостоявшемуся астроному. “Вот пример по-настоящему загубленной на корню жизни”, – Всенепременов разлёгся на заднем диване, подложив под голову одну руку и вяло вытянув другую в направлении монумента, нападая зачем-то на никого не трогающего мраморного человека, – “какая-то грошовая работёнка, мизерная пенсия, несчастные жена и дети, и всё ради химерического космического лифта, который он придумал и который никогда не построят. Надо же, чтобы так не повезло! Не повезло! Нереализуемое изобретение! А ракетные поезда, о которых он мечтал? Ну, построили многоступенчатые ракеты, ну долетели до Луны. А дальше что? Я, кажется, русским языком спрашиваю, дальше что?!”

Пробка сдвинулась и практически рассеялась при въезде в тоннель, что проложили между гигантской скульптурой, состоящей из мужчины и женщины, прижавшихся к друг дружке и воздевших смежные руки к небу, в которые кто-то для ещё большей убедительности взаимности их союза вложил серп и молот, и двадцати пяти этажным плоским зданием на бетонных сваях с тремя стеклянными входами под ним. Выспавшийся в дороге и непроизвольно посвежевший вице-президент не более чем через десять минут входил в двери своей прекрасной квартиры.

Всенепременов, обремененный сумкой с макбуком, был встречен его женой очень приветливо и тотчас избавлен от утомительного оборудования. Всенепременов, получил неописуемое удовольствие, рассказывая о том, как всё было в ресторанном комплексе и вытрезвителе, и украшая этот рассказ выдуманными подробностями. Но, как и положено человеку занимающему высокую руководящую должность, он был немало наблюдателен и остро вгляделся в лицо Валентины и понял, что та хоть и задает вопросы о Нитшине и даже восклицает “Ай-яй-яй! Бедный Спиридон Алексеич!”, но, по сути дела, совершенно равнодушна к судьбе Нитшина и ничуть его не жалеет. “И молодец! И правильно! Врут злые языки, что у неё что-то есть с этим нищебродом”, – с душевной и всеобъемлющей добротой подумал Всенепременов и, оборвав рассказ о белой горячке, попросил:

– Валечка, я бы ванну принял… А ты пока накрой на стол.

Жена сделала сочувствующее лицо, шепнула:

– Понимаю… сию минуту… – и отправилась на кухню.

Через три четверти часа, в столовой комнате, Всенепременов, в полном одиночестве, скрашиваемым бормотаниями, музыкальными аккомпанировками и прочими звуками, несущимися из телевизора в спальне, сидел, выпрямившись гордо над мясцом, резал острым ножом ломтик за ломтиком, пил маленькими глотками дюбонне из высокого фужера, понимая и признавая, что улучшить в его жизни уже ничего нельзя, а можно только ухудшить, что нежелательно крайне. А после, бухнув большой столовой ложкой на продольный срез французского багета горку осетровой зернистой икры, потягивая из пузатой рюмки экстра старый мартелевский коньяк, покусывая созданный им бутерброд и слизывая с губ чёрные икринки, он размышлял, что несчастия для него большего, чем выгорание, выдумать невозможно. Боли в спине, бытовое пьянство, взрывы неврастении, лёгкое помешательство – ничто по сравнению с выгоранием.

Подошедшая из спальни жена Валя взяла со стола опустевшие тарелку и фужер, сопутствующие нож и вилку и скрылась на кухне, где, судя по постукиваниям, позвякиваниям и финальному щелчку отправила их в посудомоечную машину. У персидского кота Васьки, взапрыгнувшего и усевшегося на короткий диван напротив стола, был задумчивый вид. Дело неудержимо шло к ночи.

Глава 11 – Лунная пересадка (мемуары).

Все мои перепланировки, остановки, задержки на пути в космопорт и выбор челнока без очереди у входного люка сыграли свою роль. И почти роковую. Не теряй я времени, добрался бы до "Милоса-4"в один заход. А заместо того попал на Луну. Что тоже было не так плохо. Пара лишних суток хоть какой-то гравитации. В упоминаемый здесь отрезок времени я был крайне щепетилен в этом плане.

И, кроме того, как следствие лишней остановки, я стал догадываться, почему литературный симулятор заныкал точный ответ на мой первоначальный запрос. Он решительно отдавал предпочтение алгоритмам распознавания образов. А анализ текстовых данных отодвинул на второй план. Начало двадцать первого века, я перепроверил свои догадки, ознаменовалось широким внедрением цифровой фотографии. Фотоснимков накопилась с той поры масса. Текстов же на русском языке в предшествующий ему век выпало не так много. А с оттенком постмодернизма – ничтожно мало. Симулятор попытался отвертеться от моих непосильных запросов. Чем-то он меня тогда так манил, этот постмодерн, как его ещё сокращённо называли. Само слово звучало притягательно, что ли…

Описания интерьеров и природы у симулятора выходили явно громоздкими. Может, его алгоритмы обработки изображений думали, что постмодернизм должен быть именно таким? Работали по принципу – сложное в литературе доступнее простого.¹Упрощали себе жизнь, усложняя её читателю. Переписывателю – в моём случае. ИИ, идущий по линии наименьшего сопротивления. Логично. С его стороны.

Почему-то я слишком часто упоминанию этот текст… Мой СмартАпп утрачен, но есть шанс, что не безвозвратно. И хотя бы разыщется его бэкап. И кто-то заинтересуется, над чем трудился бывший планетолётчик и будущий звездолётчик Зэнд Форэ, гоняясь за Нобелевской премией по литературе. Чьими-то усилиями обнаружится и сам текст и моя его вольная переинтерпретация. Увы, частичная. Сам же я не успел даже прочесть до конца это мимолётное творение неестественного разума. Не то, чтобы переписать и доработать. Немного, но о том жалею. Даже о пропущенной мной евангельской теме. А кому-то, возможно, и повезёт. Кто-то, в случае находки, прочитав, даже испытает некоторое наслаждение. Читателя давно не интересует, кто автор и какой у него интеллект. Биосинтетический, естественный, искусственный, комбинированный – лишь бы читалось.

Казалось бы, зачем я об этом пишу. Даже этот маловажный факт отмечен в Википедии. Да и многие другие вырисовываемые моими напыщенными усилиями факты. С претензией на эстетичность. О Сельме. О её не менее легендарном отце. Но гомо сапиенсы Википедию уже 200 лет как не читают. Не лжёт жестокая статистика. 149 человеческих запросов за прошлый год. 371 за позапрошлый. Почти 7% c Марса и 93% со спутников так называемых газовых гигантов и прочих объектов, типа Меркурия. С Венеры меньше процента – ни одного в прошлом году и два запроса в позапрошлом. Причём, один из этих двух и единственный из всех за эти два года был именно на меня. Интригует. Но вернёмся к повествованию.

Где-то за минуту до выхода на орбиту челнок стало пошатывать. Причём, гора от него не отставала. Что наблюдалось в иллюминаторы. Казалось, вот-вот, и мы вмажемся в стену вакуумной трубы. Одновременно пошёл резкий сброс уже набранной скорости. Изнутри лобную кость жалили сотни маленьких иголочек. С уст моей соседки сорвалось двуязычное короткое всеобъемлющее ругательство. В салоне занялась лёгкая паника. Ядро её составлял тот самый “Гагарин”.

“Тот самый Гагарин”. Хорошее название для пьесы. Надеюсь, кто-то позаимствует.²К тому же, с этим на тот момент начинающим исследователем космических пространств мне предстояло столкнуться в дальнейшем. И материалы о нём тоже есть в Википедии. Значит, естьживой прототип. Дерзайте, молодые прогрессивные авторы! 300 лет тому назад я бы ещё посулил перспективу на голографенизацию. Но… Киноиндустрии давно не существует. В отличие от Википедии.

Челнок вскоре совсем замедлился, завис на секунду и с малой скоростью пошёл вниз. Обратно в точку исхода. Многие стали снимать шлемы. Я последовал общему примеру. Моя соседка тоже. В трубу в таких случаях закачивали воздух. Возможная и крайне маловероятная разгерметизация опасности уже не представляла.

Мы обменялись многозначительными взглядами. Глаза цвета морской волны. Точь-в-точь такие же были у МакМёрфи. И черты лица какие-то общие. И так спокойно себя вести, как она, можно было только с биочипами или при наличии серьёзного опыта.

До сих пор мне не приходилось сталкиваться с сейсмической активностью при старте или во время набора высоты. И, вот, пожалуйста.

Неснявший шлем даже после полной остановки “Гагарин” рванул в хвост, к выходу. Я сидел двумя рядами за ним и успел детально разобрать его неповторимый внешний облик. Широкий лоб, тяжёлый мясистый нос, гранитный волевой подбородок, длинные монгольские глаза, сам смуглый как торф. Косая сажень. Казалось, он намерено переигрывал и жаждал разоблачения своего паникёрства. За ним из соседнего кресла нехотя поднялась очень даже миловидной наружности девица. Она шла следом и поговаривала с еле уловимым и к чему-то призывающим упрёком: “Серджио, Серджио…” Не дожидаясь сообщений о возможном перезапуске, похожая парочка проделала то же. Только молча и без спешки.

Тем временем я стал переписывать очередную главу сгенерированного симулятором текста. Хороший способ успокоиться. Ведь, просто так выходить мне никак не следовало. Мой вольный срок перед обязательным анабиозом заканчивался точно сегодня. За годы существования диктатуры Неизвестных Спасителей набралось немало историй закоренелых сибаритов, симулировавших скорый вылет и живших в космопортах месяцами. Одной очень сообразительной даме удалось растянуть удовольствие аж на полтора года. И, вот, за последнее время, как когда-то давно говорили, закрутили гаечки. И словить меня могли бы тут же. И наличие уже отправленного багажа расценить как хитрую уловку. Тут все соединилось – моё желание остаться подольше на Земле, нечастые рейсы с усиленным багажом, нелепые задержки по пути в космпопорт, и даже маленькое неожиданное землетрясение.³

Когда пришло объявление, что время повторного запуска не определено, моя соседка встала. “Буду рада возможному сотрудничеству”, – неожиданно произнесла она с англо-саксонским акцентом. Одновременно мой СмартАпп известил о предложении принять визитную карточку. Исполнительный редактор издательства Скрибнер. Никак, она следила за движениями моей пишущей руки. “Очень приятно!” – только я и успел ответить вслед и выслать свою карточку.

Примерно через час пришло уведомление о свободных местах на прямые скоростные рейсы на Луну. “Милос-4” не стал дожидаться последних челноков. Но мог подобрать недобравшихся до него пассажиров через двое суток, проходя вблизи единственного естественного спутника Земли.

Следующая часть отрезка моих воспоминаний о перипетиях, уже непосредственно имевших место на Луне, носит спортивный характер. Тема близкая современному читателю. Судя по некоторой популярности моего первого романа.

Теперь в Солнечной системе интенсивно и серьёзно вся молодёжь занимается хореографией и спортом. С детства и вплоть до обретения бессмертия. При этом, профессионального спорта не существует. Равно как и каких либо освещений нынешних спортивных событий. И зрители на трибунах – сами соревнующиеся. Без исключения.

Для кого я перечисляю известные всем аспекты современной жизни? Получается – для самого себя. Для хорошо знакомого и очень близкого человека. Для этого всё растерявшего неудачника, с удивлением наблюдающего, как появляется седина в его разросшейся бороде…⁴Мне надо разобраться в моём отношении ко всему, что я узнал и увидел, вернувшись сюда. Перечисление голых фактов – опробованный метод. И рекомендованный древними психологами. Чуть было не начал первое предложение с такой фразы: ”Теперь на Земле…” Сравнивая прошлое с настоящим, подсознательно начинаю делать это именно так. И тут же осекаюсь на полуслове. Столько в этих словах единства и сочетания неправдоподобия и бессмысленности. А упоминание бессмертия… Условного мыслительного бессмертия. Так, пожалуй, буду его называть, сам ничего о нём толком пока не зная. Я постоянно думаю об этом предстоящем и мне “Навсегда!”. Стараюсь переосмыслить. Может, и не совсем навсегда. Но, по заверениям, пока Солнце не превратиться в красный гигант, если не найдут решения и этой проблемы. То есть, как минимум на 2 миллиарда лет. Как это много! Но всё равно: “Маловато! Маловато будет!”⁵Итак, попробую опять.

Все молодые люди до обретения бессмертия занимаются спортом. На самом высоком уровне. Самыми разнообразными образами. Далее, мои бессмертные современники, расставшись с подготовительной молодостью, занятия спортом полностью оставляют и насыщают свою жизнь творчеством и развлечениями. В том числе просмотрами записей вековых давностей различных соревнований. Спортивных и прочих. Смотрят их, в том числе, и на вирто-реальных стадионах. Куда они ходят наблюдать в записи то, что я и мои тогдашние современники смотрели в прямой трансляции. Может, здесь кроется секрет некоторой приобщённости теперешних читателей к моему первому роману? Однако об арене Мундаст Форум на Луне, на которой я побывал дважды, уверен, почти никто не знает. Во второй раз посетил я её совсем недавно. Чуть больше года назад. В полном одиночестве. При абсолютно пустых трибунах. Сидел в ложе ВИП. Пересмотрел в записи тот же самый хоккейный матч, что видел в прямой трансляции 300 лет назад. Когда оказался там в первый раз. В первый день описываемой мной остановки по пути с Земли на Венеру.

Тогда “Раструбы перигелия” определили меня во вполне пристойную по лунным меркам гостиницу. На берегу моря Смита. На невидимой с Земли стороне. Кроме того снабдили ваучером на развлечения. Совпало с полуфиналами Кубка Стэнли. В этот день проходила третья игра между Питсбургскими Пингвинами и Парижскими Мушкетёрами.⁶Первую Мушкетёры безнадёжно и крупно продули. И вторую тоже проиграли. Но, судя по счёту, уже упирались. Так ли это было интересно? Однако, провести двое суток безвылазно в отеле представлялось ещё менее интересным.

Единственная вирто-реальная арена на Луне, Мундаст Форум, находилась в Море Изобилия. То есть, недалеко. Наудачу нашлись свободные места. И на арене, и в следовавшем обратно оттуда поезде. Туда же я добрался, благодаря тому же ваучеру, на поспешно арендованном с 50% скидкой прыгуне и попал прямо к началу мачта. Мушкетёры победили во втором овертайме. Забили на предпоследней минуте.

Какое это было чудо техники! И остаётся таковым. Одно дело вычислить эквивалентную массу шайбы и рассчитать её траекторию на Венере или Марсе. Другое дело на Луне. Не говоря обо всём остальном. Сопротивление имитатора льда и лезвия конька. Эластичность и вес клюшки. Упругость материала штанг и перекладины ворот, бортов и заграждений, чтобы отскок совпадал. На роботов, копировавших живых игроков, ставили самые высокопроизводительные нанопроцессоры. Не жалели средств на спортивный интертеймент.

На обратном пути в отель имело место небольшое и неприятное событие.

Поезд бесшумно мчался по прямому как стрела тоннелю на перегоне между кратером Гилберта и морем Смита. Я сидел спиной к движению, откинувшись в кресле, и поглядывал временами на окно. Там нечётко отражались дремлющий пассажир в кресле напротив и краешки следующих далее кресел. Непосредственный осмотр интерьера давал схожие результаты, отличавшиеся количественно и ясностью. Я испытывал эмоциональный подъём, оставленный увиденной игрой. Я не был рьяным болельщиком. Не боготворил какую бы то ни было спортивную команду, или клуб, или игрока, или спортсмена. Спортсменку, случалось. Болел за игру, за результат. За седьмую игру плей-офф, и так, чтобы с овертаймом… За пятый сет в турнирах Большого шлема, и так, чтобы в пятом заключительном счёт был 10:8, 11:9… За зетафиниш… За обретаемую на завершающем снаряде тысячными долями балов по сумме многоборья победу… За дополнительный чёрный в решающем фрейме… И так, чтобы предыдущий фрейм был выигран с максимальным брейком…

Ворвался яркий свет. Мгновенно. Беззвучно. Спящий напротив пассажир сдержано вздрогнул и на секунду, не открывая глаз, зажмурился. Поезд вышел из тоннеля и словно летел над ярко освещённой солнцем пропастью. Стена окаймляющей её монолитной скалы быстро удалялась. Вскоре чуточку волнистый почти ровный гребень её можно было рассматривать не задирая головы. Над ним голубым почти полным диском быстро восходила Земля. Вспомнился прощальный разговор с Джордан. Состоявшийся уже более полутора лет назад. Что-то о неподеливших трэк неумелых автогонщиках.⁷Снизу к горлу подкатил сухой комок. Сами собой закрылись глаза.

А когда я открыл их вновь, Земля уже садилась над ушедшем вдаль горизонтом. Таким чистым, просторным, загадочным. Таким далеким от всех моих невзгод и разочарований.⁸Родная планета повернулась Североамериканским континентом. Различались Кордильеры, Аппалачи, Гвианское плоскогорье. Озёра – Гурон, Верхнее, Манитоба, Виннипег, Атабаска… Тоненький шнурочек Миссисипи, распустившийся кисточкой у берега Мексиканского залива.⁹Я любовался всем этим, пока бело-сине-жёлто-зелёный диск не превратился в яркую ослепительную вспышку. На мгновенье мне почудилось, что я действительно ослеп. Но через секунду я уже наблюдал скопления звёзд на месте этого диска. И мириады звёзд. Тех, что видимость яркостью своей этот исчезнувший диск подавлял. В следующую секунду поезд подбросило и он, слетев с рельса и не теряя скорости движения вперёд, плавно устремился в бездну. “Я не отомщу. Даже не смогу”, – всё о чём я думал. В ожидание удара стиснулись зубы. Сощурились глаза. Слиплись веки. “А, если и выживу сейчас, Луна всё одно летит к Солнцу”.

Меня разбудил чей-то смех. Пассажир напротив уже не спал. “Почти приехали”, – сообщил он весело. Универсально по-английски. Он выполнил характерные движения пальцами по видимой лишь ему слойтуре. На столике появились высокий фужер тонкого стекла с цитрусовым коктейлем и прямоугольное блюдце, на котором лежал яблочный штрудель. C выложенными ёлочкой полосочками подрумяневшегося теста над янтарной начинкой.

Я глянул в окно. Краешек Земли с северо-восточной частью Евразии виднелся над горизонтом. Рассмотреть какие-то детали типа Байкала или Хуанхэ возможности не представлялось. Поезд шёл ровно. В совокупности монорельс на магнитной подушке, малый радиус Луны и слабая гравитация создавали ощущение близкое к невесомости. В окне напротив мотыльком промелькнул встречный поезд. Сдавливаемое зубами соседа слоёное тесто нежно похрустывало и крошилось. Золотистые бесформенные осколки медленно падали и тут же на лету дематериализовывались. Короткая шипяще-булькающая какофония, сыгранная остатками допиваемой через соломинку жижи цитрусовых, предварила исчезновение отставленного в сторону фужера.

А, может, тот штрудель, всё-таки, был начинён не яблочным, а кленовым джемом? Тогда почему он был без пеканов? Мне самому бы тогда не мешало заказать кленовый с пеканами. И не штрудель, а даниш. Только, вот, после сна, пусть и краткого, в плане еды ничего не хотелось. Даже сладкого.

Вернувшись в свой гостиничный номер, я переписал очередную насимулированную главу. Затем поставил с прошлого раза с недосмотренного места “Крутого Рассольникова”. И он повторно спас меня после приснившегося кошмара. Приснившегося впервые в транспорте.

Заснув (на этот раз скорее всего на сцене с косяком в тёплой ванне), проснувшись, ощутив себя вполне выспавшимся, я отправился на пляж. Прожил там заключительный кусочек счастья, оставшийся от этой лунной пересадки.

Плескалась вода в огромном бассейне, защитный купол отражал редкие метеориты, пахло цветущими акациями, нависали пальмы, и моё сердце поддалось радости бытия.¹⁰Я вспоминал болельщиков на трибунах. Их безграничный энтузиазм. Пересматривал голограммы моего будущего жилья с окрестностями. Посматривал на загорающих. На в воду входящих и из воды выходящих. На ту лёгкость с какой давались движения их телам. Стройным, динамичным, обременённым совершенством. И я понимал, что мой вынужденный побег ещё не проигрыш, что слабость ещё не поражение. И, сладко пришёптывая: “Всё ещё впереди”, переплыл бассейн, осмотрел с нависшего края сквозь толщу бронированного стекла дно моря Смита, вернулся на пляж, позагорал совсем немного и отправился в номер, собираться в космопорт.¹¹

Примечания.

¹Сложное в литературе доступнее простого. – Сергей Довлатов “Записные Книжки (Соло на IBM)”.

²“Итак, господа, я пригласил вас, чтобы сообщить пренеприятное известие… (Улыбнулся.) Черт возьми, отличная фраза для начала пьесы… Надо будет кому-нибудь предложить…” – Григорий Горин “Тот самый Мюнхгаузен”.

³Тут все соединилось – Рая, газетная поденщина, нелепая лыжная шапочка, и даже любовные успехи моего брата. – Сергей Довлатов “Чемодан – Зимняя шапка”.

⁴Оказывается, вы пишете для себя. Для хорошо знакомого и очень близкого человека. Для этого монстра, с отвращением наблюдающего, как вы причесываетесь у зеркала… – Сергей Довлатов “Ремесло”.

⁵Мультипликационный фильм “Падал прошлогодний снег” (1983).

⁶Подразумевается город Париж в Канаде в провинции Онтарио на реке Гранд Ривер.

⁷Джордан Бейкер – персонаж романа “Великий Гэтсби”. Фрагменты из её прощального диалога перед расставанием с Ником в переводе Евгении Давыдовны Калашниковой: “Помните, у нас однажды был разговор насчет автомобильной езды? Вы тогда сказали, что неумелый водитель до тех пор в безопасности, пока ему не попадется навстречу другой неумелый водитель. Ну так вот, именно это со мной и случилось. Сама не знаю, как я могла так ошибиться. Мне казалось, вы человек прямой и честный. Мне казалось, в этом ваша тайная гордость”. В оригинале: "Oh, and do you remember. A conversation we had once about driving a car? You said a bad driver was only safe until she met another bad driver? Well, I met another bad driver, didn't I? I mean it was careless of me to make such a wrong guess. I thought you were rather an honest, straightforward person. I thought it was your secret pride.."

⁸Короче, я упал. Увидел небо, такое огромное, бледное, загадочное. Такое далекое от всех моих невзгод и разочарований. Такое чистое. Я любовался им, пока меня не ударили ботинком в глаз. И все померкло… – Сергей Довлатов “Чемодан – Зимняя шапка”.

⁹А вот глобус мне понравился. Хотя почему-то он был развернут к зрителям американской стороной. Скульптор добросовестно вылепил миниатюрные Кордильеры, Аппалачи, Гвианское нагорье. Не забыл про озера и реки – Гурон, Атабаска, Манитоба… Сергей Довлатов “Чемодан – Номенклатурные полуботинки”.

¹⁰Пахло теплымъ дождикомъ, бухли почки каштановъ, и сердце мое поддалось радости бытія. Илья Эренбургъ. “Необычайныя похожденія ХУЛІО ХУРЕНИТО и его учениковъ”. Цитаты скопированы из самого первого издания книги 1922 года издательства Геликон.

¹¹Думая объ этомъ, я всю ночь томился, пока подъ утро не понялъ, что слабость еще не смерть, что весьма непохвальная ночь Петра у костра не помѣшала его достойной кончинѣ, и, сладко пришептывая „отрекаюсь, но только временно“, я уснулъ. – Илья Эренбургъ. “Необычайныя похожденія ХУЛІО ХУРЕНИТО и его учениковъ”.

Глава 12 – Метеороид (мемуары).

"Милос-4"поразил моё отставшее от космической жизни воображение. Размерами, перво-наперво. Набором двигателей разных мощностей. Высотой и диаметром основных сопел. Каждое из которых размерами могло поспорить со всякой сталинской высоткой или с любым манхэттенским небоскрёбом. Впечатляла противометеороидная защита нового поколения. Системы: жизнеобеспечения (для спящих и неспящих), эвакуации, выброса и переработки отходов. Удобства и всяческие устройства для перемещения по планетолёту в состоянии невесомости не могли оставить равнодушным даже такого опытного космолётчика, как я. Однако сильнее всего меня потрясла служба безопасности. В обоих переносных смыслах этого глагола совершенной формы.

Венера считалась планетой свободной от Неизвестных Спасителей. Позднее выяснилось, что это – красивый блеф. Именно она-то и находилась под их самым что ни на есть непосредственным влиянием и пристальным вниманием. Не исключено, что я узнал об этом одним из первых. А пока обшмонали меня…

Не знаю, как передать этот атавистический глагол на французском и японском. Я просто вписал это слово в оба папируса на русском. Как есть. Учитывая, что в грамматике русского и французского есть чуточку общего, можно было бы придумать что-нибудь типа – àprochmonner, с объяснениями.

Обшмонали меня в предварительном тамбуре. На предмет не тайный ли я агент или просто сочувствующий. И по всем возможным параметрам. Чемодан, одежду, содержимое СмартАппа, целлюлозно-бумажный томик Бунина в твёрдом переплёте. Его чуть было не отобрали, чтобы поместить на время полёта в отдельное хранилище для опасных предметов. Лишь оставили в покое насчёт нейроклеточного сканирования. Процедура на час примерно. Убедившись с помощью банального УЗИ, что паспорт мой не врёт, что биочипов во мне нет и сканировать нечего, пустили на борт космического судна.

Лететь на такой махине до Венеры предстояло 11 дней. Анабиозить я не собирался, даже если бы пришлось провести в невесомости в три раза больше времени. Можно было интенсивно продолжать тренировать себя на писателя. Можно было найти другие способы развлечения, коих на корабле было немало. Хотя бы посмотреть параллельный полуфинал между Лас-Вегасом и Эдмонтоном. В общем зале в большой голограмме. И в НАХЛе сезон только начался.¹Ещё интересней. Но я отправился в свою каюту, забрался в спальный мешок и открыл оставленного в мои полномочия Бунина. Момент начала основного разгона "Милоса Четвёртого"совпал с прочтением первых строчек: “У нас нет чувства своего начала и конца”.

Тут корабль чуточку качнуло. Послышалось что-то напоминающее удар щётки о двадцатидюймовый райд. Непрерывные прижимающие ощущения, формируемые поступательным ускорением, быстро сменились неожидаемыми, разноплановыми, отцентрастремительными.

Мои приключения даже и не думали заканчиваться. Они вовсю продолжались. На этот раз в компании из примерно семидесяти девяти тысяч пассажиров, из которых бодрствовало около трёхсот. И сорока семи членов экипажа, в распоряжение которого я временно поступил. Или в состав которого ненадолго влился. Суть не менялась.

Заподозрив неладное, выбравшись из каюты, вспоминая навыки быстрого передвижения по интерьерам в невесомости и осваивая уже упомянутые новые устройства, вычисляя походу местоположение капитанской рубки, я добрался туда. И, как выяснилось, тревожные предчувствия меня не обманули. Становилось очевидным уже по пути. Наличие у меня лицензии бортпроводника позволяло попасть в зоны, запрещённые обычным пассажирам при любых обстоятельствах. Но для таких как я туда всё же открывался доступ во внештатной ситуации.

В рубке было суетно. Внимания на меня не обращали, вопросов не задавали. Капитан в стороне давал негромко какие-то напутственные инструкции трём бортпроводникам. Один из них заместо униформенного комбинезона был облачён в нечто праздное, яркое, с золотыми вплетениями и драгоценными камнями. Приглядевшись, я узнал в нём того самого “Гагарина” или Серджио. Капитан обращался как раз к нему.

– Простите, Де Карпинтьеро, метеорит не знал, что у вас сейчас вневахтенное время и вы не успеете переодеться.²Под скафандром великолепные инкрустации вашего комбинезона в репортажах с места событий всё равно никто не разглядит. Можете не волноваться. Ни одна из ваших здешних дам не заподозрит, что вы всего лишь член экипажа.

В английском капитана преобладал шотландский акцент. Серджио Де Карпинтьеро чуть заметно подрагивал, подхватываемый волной вскипающей ярости.

– А вы, Сидху, – капитан уже переадресовывал свой монолог его товарищу, – из каких дальних отсеков корабля столь продолжительно добирались? Из грузовой части, не иначе? Регулярная практика Камасутры вам поможет вернуться в лоно брахманов. Не сомневаюсь. Но пока вы работаете здесь. Так что, извольте не задерживаться!

Сидху был изящного телосложения, с тонкими и правильными чертами лица, большими карими глазами. На левой щеке его красовались четыре свежие глубокие длинные параллельные царапины. Вид у него был счастливый и хамский. Казалось, даже капитан завидовал ему.³

– Ванг… – последнее, что вымолвил капитан, обращаясь к третьему бортпроводнику.

Их взгляды встретились. Это был широкоплечий мужчина. Безукоризненно одетый. Неизменно подтянутый, что трудно в невесомости. С благородным и красивым лицом, немного встревоженным. Глядя строго перед собой, он молча покинул рубку. В этом было что-то от индейцев Аляски из рассказов Джека Лондона. Шевелясь подобно рыбам в аквариуме, его два товарища двинулись вслед за ним.

Я смотрел то в лобовую обзорку, то на мониторы. По изменяющемуся виду в лобовом обзорном стекле можно было предположить, что космический корабль движется по орбите небольшого радиуса. На мониторах иллюстрировалось объяснение происходящего. С разных обзорных точек. Даже с Луны с большого расстояния. У основного двигателя одно из сопел было чуточку повреждено. К тому же из него и только из него шла реактивная тяга. Повреждённое сопло было крайним. У кромки его конуса зияла дыра, в которую вылетало пламя. Боковые двигатели предварительного разгона, как могли, компенсировали вращение.

– Форэ, – капитан беседовал уже со мной, – Если не удастся заглушить реактор, ваша смена через полчаса. На корабле всего три скафандра с максимальной защитой от радиации.

Капитан заговорил быстро. В манере ньюфи.⁴О, эти таинственные слова, собранные во что-то отдалённо напоминающее предложения… Однако в целом угадывалась суть произошедшего. Корабль догнал с приличной скоростью небольшой камушек. Мы успели разогнаться на боковых движках до 31.7 километров в секунду, убрали защиту на выходах из раструбов основного двигателя, только только запустили его и, вот, на тебе! Этот кусок … летел со скоростью 41.3 километра в секунду, как показали постфактумные расчёты. И прямиком в сопло. Прилети он на секунду позже, там бы и сгорел. Почему-то теперь заклинило его реактор. И не понятно, получится ли его заглушить. Если ничего не выйдет, через два часа начнётся эвакуация пассажиров. Капитан уже благодарил меня за возможное участие в ликвидации последствий аварии.

– Табарнак!!! – прервал он свою речь резким окриком .⁵

За всё время своего монолога капитан ни разу не оторвал глаз от мониторов. Я тоже. Ремонтный робот, очевидно под воздействием радиации, вышел из строя, перестал контролировать своё местоположение и попал под струю вырывающейся плазмы из пробитой метеоритом дыры. Всё произошло, судя по всему, очень быстро. А может, приоритет задач в экстремальных условиях сбился. Иначе робота успели бы телепортировать. Вместо этого он взорвался. Один из осколков попал в одного из трёх космонавтов. Они уже добрались до входных люков в секцию реакторов у основания вышедшего из под контроля сопла. Подробности инцидента тут же стали известны всем, кто был в рубке. Как выяснилось, удар достался Вангу. Его скафандр перешёл в автоматический режим и повёл его обратно, к выходам в космос из зоны рубки.

– Ванг! Ванг! Лао! – закричали все в голос. Капитан громче всех.

Полминуты спустя Ванг был уже внутри корабля. В госпитальном отсеке. Живой, но без сознания. Скафандр с него был незамедлительно снят и передан мне.

Выйдя в почти открытый космос, под экраны противометеороидной защиты, я не стал спешить с перемещением в хвост "Милоса-4". Я отправился обходным путём. Через люк в средней части двигательного отсека. До сих не было обнаружено, что там именно застряло при выключении реактора повреждённого сопла. Формально поломка могла быть где угодно. Так, ради чего попадать под лишнюю радиацию? Ради возможного спасения своего багажа? Да, и мог ли я так сходу найти проблему? Её не выявила комплексная диагностика или хотя бы один из ремонтных роботов, которыми тут кишело буквально всё. Я наблюдал нескончаемые голограммы их отчётов в окружавшем меня пространстве.

В двигательном отсеке было тесно и бесшумно. Только ощущение вибрации при прикосновении к поверхности чего либо напоминало об в общем и в целом критическом положении. Я осматривал всё это хозяйство и лихорадочно думал, а каким же не попутным ветерком-то меня сюда занесло. “И как я не продал в тот же день все эти чёртовы драндулеты? Уж третьи сутки как прыгал бы по поверхности Марса. Под аккомпанементы по-детски неумолкающего собственного смеха. И играл бы сейчас с красивой и чертовски обаятельной девочкой в Дьябло!” – в подобном ключе несло мои мысли. В том мутном и бурном потоке переоценок и следовавших за ними выводов.

В левом верхнем углу визора скафандрового шлема высвечивались текущее время и сегодняшняя дата. Они напомнили, что по календарю сейчас как раз воскресенье… Обхватив первую попавшуюся под руку трубу, пробормотав серию междометий, смешанных с короткими ругательствами, на четырёх известных мне языках, как бы нечаянно, пнул я первый подвернувшийся под ногу ящик на реакторе. Теоретически мой удар достался блоку с каким-то контролирующим оборудованием. Носок скафандрового сапога отбросило. За ним ногу. Затем и всё моё тело перевернулось на 180. Относительно горизонтальной оси тазобедренной кости. Спина коснулась стены реактора. Я испытал на себе степень теплопроводности её покрытия. И уровень термоизоляции оболочки скафандра. Вибрация, которую я ощущал, не выпуская из руки трубы, уменьшилась. Почти пропала. Я услышал:

– Ремонтной бригаде вернуться в рубку.

Надписи на экране визора дублировали аудиокоманду.

Примечания.

¹НАХЛя, она же, NAHOL – North Atlantic Hockey Outstanding League – Североатлантическая Хоккейная Лига. В неё войдут команды из Монктона, Галифакса, Сагеней, Квебек-Сити, Сент-Джонса, Шарлоттауна, Фредериктона, Портленда, Портсмута, Рейкьявика, Дублина, Белфаста, Ливерпуля, Глазго, Эдинбурга, Торсхавна, Бреста, Ла-Рошели, Кардиффа, Плимута, Бристоля, Дугласа, Порто, Лиссабона, Виго, Овьедо, Касабланки, Понта-Делгада и т.п. – преимущественно портовые города Северной Атлантики с наименьшей разницей во времени.

²”Есть дело”, – говорит Токарь: “Собирайтесь. Берите конвоира. Выводите бригаду из двух человек на отдельную точку. Хуриев вас проинструктирует”. “Что еще за дело?!” – говорю: “Сегодня праздник!” Токарь приподнялся, одернул гимнастерку и сказал: “Канализационная труба этого не знала, взяла и лопнула”, – он помолчал и добавил: “Я ей от души сочувствую, потому что и мое терпение лопается. Ясно? Действуйте…"– Сергей Довлатов “Старый петух, запеченный в глине”.

³“Прощайся с шалавой и едем на гауптвахту!” – кричал майор Анохин. Рябчук направлялся к военной машине, без шапки, с поцарапанным лицом. Вид у него был счастливый и хамский. Даже конвоиры завидовали ему. – Сергей Довлатов “Иная жизнь”.

⁴Ньюфи (Newfie) – некто родом из канадской провинции Ньюфаундленд.

⁵Tabarnak – грубое квебекское ругательство.

Глава 13 – Нехорошая Рублёвка (чтение).

Если бы в следующее утро Стёпе Самонадееву сказали бы так: “Стёпа! Тебя всё равно расстреляют киллеры – изрешетят из автоматов твою машину на выезде из ворот твоего дома – так что незачем тебе сейчас бриться, причёсываться и орошать себя дорогим одеколоном!” – Степа ответил бы уверенным, громким голосом: “Наёмные убийцы давно уже никого в автомобилях из автоматического оружия не расстреливают, а так, пусть делают со мною, что хотят, но я всё равно выбрею до чистоты щёки и шею, причешусь, уложу волосы лосьоном, оболью себя своим самым что ни на есть любимым парфюмом и буду выглядеть и пахнуть благодатно и бесподобно – на зависть всем”. Хотя, сказать по правде, он вообще бы ничего не сказал и даже не промычал бы в ответ, обратись к нему кто-нибудь с чем-нибудь. Стёпин психолог дал ему жёсткую установку – не разговаривать с кем бы то ни было сразу после сна минимум час, а лучше два.

Объяснимся: Стёпа Самонадеев, хозяин небольшой фирмы по посредничеству, принимал душ утром в ванной комнате, прилегающей к спальне, у себя в том самом доме на Рублёвке, который он купил семь лет назад, и напротив которого стоял другой дом, принадлежавший покойному Цою, который тот получил в награду за достижения в области атомной энергетики и прочего использования ядерной физики. Сам Стёпа был откатчиковым откаччиком,¹иными словами, откачивал себе некую долю от полученных кем-то откатов, а такая работа всегда сопрягается с тяжёлой психологической нагрузкой. Иногда Стёпа сетовал про себя, что лучше бы работал он ассенизатором и откачивал обычные фекалии заместо процентных отчислений от откатов, которыми делились с ним заказчики, подрядчики, закупщики, растратчики и прочие профессионалы, причастные к обороту денежных средств, и со временем, поднаторев, открыл бы Стёпа свой ассенизаторский бизнес с наёмным персоналом, однако мысли подобного рода, быстро оставляли его – не сулил солидных барышей такой тип занятости.

Надо сказать, что оба дома – этот, которым владел Стёпа, и другой, напротив, в котором жил Цой – давно уже пользовались если не плохой, то, во всяком случае, странной репутацией. Еще двадцать два года тому назад владелицей Стёпиного дома была вдова нефтяного олигарха Стрекозовского, а жительницей дома Цоя – получившая его в форме отступных после развода бывшая жена медиамагната Жимолостинского.

Инна Францевна Стрекозовская, в девичестве Фужере, и Инна Ричардовна Жимолостинская, в девичестве Холидей, познакомились будучи ещё счастливыми супружницами, года за три до того, как первую из них муж покинул деликатно: его шестисотый мерседес подорвали с помощью адской машины прикреплённой какими-то злоумышленниками ко дну автомобиля, в то время, как поведение мужа второй, успевшего перевести накопленные денежные средства заграницу, попросту напоминало бегство,2 сопровождаемое эпитетами, что его миссия в стране дикарей закончена и он уезжает жить в Тулузу, которую он с того поворотного момента иначе, как родимой, не именовал.³Обе женщины, обретя независимый статус, какое-то время пробовали существовать – посещать совместные с другими новоиспечёнными “русскими” сборища, ездить к друг дружке в гости, однако, проваландавшись так года с два, неожиданно исчезли. Ходили слухи, что недвижимость у них просто отжали, – якобы кто-то видел одну из них проживающей в глухой деревне Нижегородской области, а другую сидящей на скамейке у входа в подъезд пятиэтажки в затерявшемся посёлке городского типа области Таганрогской – но и мнение, что они просто решили свои дома сдавать, имело право на существование, ибо по словам многочисленных знакомых те их часто встречали вместе на Бали, на одном из пальмовых пляжей.

Как бы то ни было, дома простояли пустыми и без прислуги только неделю, а затем в них вселились, соответственно: владелец ювелирной компании, название которой было, кажется, “Безызъянный бриллиант”, и хозяин сети городских аптек – с утраченным названием.

И вот семь лет тому назад начались в домах необъяснимые происшествия: из этих домов люди начали исчезать совсем бесследно.

Однажды в выходной день явилась в дом к хозяину сети городских аптек (название которой утратилось) вооружённая группа лиц в масках, бронежилетах и камуфляже, командир которой вежливо сказал, что удачливого бизнесмена просят на минутку съездить с ними куда-то и в чём-то расписаться, и что займёт это полчаса максимум. Хозяин сети ушёл вместе с замаскированной группой и её корректным командиром, но не вернулся он не только через полчаса, а вообще никогда не вернулся. Удивительнее всего то, что, очевидно, с ним вместе исчезла и вся группа, включая командира, а после поочерёдно ушёл и не пришёл обратно весь обслуживающий контингент – уборщица, персональный врач, садовник и повар.

В следующий же вечер неприхода повара, последнего из пропавших представителей обслуги хозяина сети городских аптек (название которой утратилось), по внутренним каналам закрытых социальных сообществ прошла информация, что, сидя в ресторане на Бали, за ужином прямолинейная, а откровеннее сказать – суеверная, Инна Францевна так напрямик и заявила очень расстроенной Инне Ричардовне, что это недоделёж и что она прекрасно знает, кто утащил и жильца с прислугой и группу захвата, только в помещении, где есть стены, не хочет говорить. Ну, а недодележу, как известно, стоит только начаться, а там уж его ничем не остановишь.

Жилец дома, в котором ранее обитала Инна Ричардовна, исчез, помнится, в воскресенье, а в четверг как сквозь землю провалился владелец “Безызъянного бриллианта”, занимавший дом, в котором до него проживала Инна Францевна, но, правда, при других обстоятельствах. Утром за ним заехал, как обычно, его личный шофёр, на машине марки Ауди модель А4. Запарковав её в метрах пяти от ворот, он пересел в стоявшую под козырьком у бокового выхода из дома машину марки Майбах модель Экселеро, чтобы отвезти своего босса в офис, что расположен в международном деловом центре “Москва-Сити”, и отвёз, но назад никого не привёз и сам больше не вернулся, а машина марки Ауди модель А4 простояла у ворот дома недели две, пока сама по себе не исчезла в одно пасмурное утро.

Горе и ужас мадам “Безызъянный бриллиант” не поддаются описанию. Но, увы, и то и другое было непродолжительно. Следом за Ауди А4 с частотой по одному в неделю поредела вся преданная челядь, а после и сама жена незадачливого ювелира укатила на подъехавшем к дому такси в неотслеженном направлении. Само собой разумеется, вместе с ней исчезла и её любимая собачка – белый мини-мопс по кличке “Хорунжий”.

Об исчезнувших и о проклятых домах долго на Рублёвке рассказывали всякие легенды, вроде того, например, что этот сухонький и на вид добропорядочный хозяин “Безызъянного бриллианта” будто бы держал где-то на запасном пути станции Москва-Товарная пломбированный пульман с двадцатью пятью центнерами выкраденных с приисков крупных необработанных алмазов, которые он отправлял на обработку в Израиль на маленькой конспиративной яхте. Что будто бы работники сети городских аптек с утраченным названием по указке своего респектабельного, кристально честного владельца, освоив какие-то прорывные репринтовские технологии, скупали за бесценок просроченные лекарства, меняли на упаковке дату изготовления на более позднюю и перепродавали. Что якобы на Бали от Инны Францевны и Инны Ричардовны и след простыл, а сами они давно разъехались по разным странам, воспользовавшись программой защиты свидетелей, но с одним условием, чтобы духу их не было в Москве, да и воообще в России. Что одна из уборщиц получила повышение в звании и теперь убирает за самим … И прочее в этом же роде. Ну, чего не знаем, за то не ручаемся.

Как бы то ни было, дома простояли пустыми и под замком только месяц, а затем в них соответственно вселились – покойный Цой с подругой и этот самый Стёпа тоже с подругой. Совершенно естественно, что, кактолько они попали в окаянную Рублёвку, и у них началось чёрт знает что. Именно, в течение одного месяца обе подруги стали супругами, а счастливчик Стёпа со временем даже обзавёлся потомством.

Итак, Стёпа вышел из ванной. Облачившись в белоснежную поплиновую сорочку и тёмно-серые шевиотовые брюки от костюма и не забыв, к тому же, о креповых носках яркой гороховой расцветки, он хотел позвать домработницу Фросю и потребовать у нее, чтобы она оценила, как он чисто выбрит, но всё-таки сумел сообразить, что это глупости… Что никаких способностей к оценке выбритости у Фроси, конечно, нету. Пытался пригласить на помощь Цоя, позвонил ему со своего стационарного телефона на его стационарный, дважды прошептал в трубку: “Юлик… Юлик…", но, как сами понимаете, ответа не получил. В трубке телефона были слышны только длинные гудки. Занервничав, Стёпа начал ходить взад и вперёд по комнате. Это был широкоплечий, статный человек, на вид почти супермен. Даже стандартная, повседневная официальная одежда не могла его по-настоящему исковеркать. Покрытое ровным загаром лицо, худые мощные ключицы под распахнутой сорочкой, упругий, чёткий шаг.⁴

Как бы исподволь Стёпа посмотрел в окно и взглянул на дом через дорогу напротив, на тот самый в котором жил Цой, и тут, как говорится, остолбенел. У высокого забора, заслоняющего от любопытных глаз весь дом, кроме покрашенной в тяжёлый бордовый цвет металлической кровли и маленькой мансарды на самом верху крыши, рядом с воротами стояла небольшая полицейская машина. «Здравствуйте!» – пискнул кто-то в голове у Степы: «Этого ещё недоставало!» То есть кому хотите сказать, что Цой что-то натворил, – не поверит, ей-ей, не поверит! Однако машина, вот она! А…

И тут закопошились в мозгу у Стёпы какие-то неприятнейшие мыслишки об откате, львиную долю которого, как назло, недавно он откачал с клиента за выполненный у Юлиана Робертовича проект для атомного реактора. И проект, между нами говоря, был дурацкий! И никчемный, и откат-то маленький…

Немедленно вслед за воспоминанием о проекте прилетело воспоминание о каком-то сомнительном знакомстве, происходившем, как помнится, двадцать четвертого июня вечером в ресторане «Белый Кролик», когда Стёпа ужинал в компании с Юлианом Робертовичем и представителями каких-то западных фирм. То есть, конечно, в полном смысле слова знакомство это сомнительным назвать нельзя (не пошёл бы Степа на такое знакомство с далёкой перспективой), но это было знакомство с каким-то ненужным подтекстом. Совершенно свободно можно было бы, господа, его и не затевать. До появления полицейской машины у ворот дома, нет сомнений, знакомство это могло считаться совершеннейшим пустяком, но вот с появлением машины…

«Ах, Цой, Цой!» – вскипало в голове у Стёпы: «Ведь это в голову не лезет!»

Но горевать долго не приходилось, и Стёпа, приподняв упругий воротник сорочки, отработанным до автоматизма движением повязал на изящной шее небрежным «косым бизнесом» галстук «Armani» в ультрамариновых обнадёживающих полутонах, на запястье левой руки его засверкал огромный золотой хронограф «Brietling for Bentley», к брюкам добавился двубортный пиджак торговой марки «Zegna», причём из коллекции явно не прошлогодней, а значит, цена такому костюму в Милане была не меньше, чем полторы тысячи евро. Стёпа поднял портфель аргентинской фирмы «Casa Lopez» и стал спускаться по ступенькам красного дерева, чтобы, сойдя с третьего этажа на первый, пересечь по диагонали салон и оказаться в прихожей, где его поджидали ботинки ручной работы «Berlutti», что в том же самом Милане без особенной уценки стоили где-нибудь в районе трёх тысяч.⁵

Таким, уже обувшись, он увидел себя в трюмо, висевшем в прихожей, а за собой в зеркалах трюмо, по два раза в день протираемых прилежной Фросей, отчетливо увидел Стёпа каких-то трёх странных субъектов в футболках Гарвардского университета – двух развязных лохматых близнецов, напомнивших ему героев какого-то детского, связанного с электроникой приключенческого фильма, который в дошкольные годы упорно ставили ему на видеомагнитофоне родители и который Стёпе быстро надоел, главным образом из-за песни про «прекрасное жестоко», и необычно красивого юношу, с ясными голубыми глазами, золотистыми кудрями, изящным рисунком алого рта, чем-то необычным в лице, сразу внушавшим доверие, в лице, в котором чувствовалась искренность и чистота юности, ее целомудренная пылкость (ах, если бы здесь был Спиридон Алексеевич! Он узнал бы этого субъекта сразу!). А те отразились и тотчас съехали вниз. Он попытался не терять присутствия духа и деловито и уверенным, твёрдым меццо-сопрано сквозь спину спросил:

– Фрося! Какие подростки тут у нас шляются? Откуда они? И кто-то такой юный и красивый ещё с ними??

Не получив ответа, Стёпа тревожно оглянулся и обнаружил, что эти трое уже дружно сидят, положив ногу на ногу, на длинном диване в салоне и внимательно, но как-то безучастно смотрят то на Стёпу, то по сторонам. Все трое, в дополнение к одинаковым футболкам, в одинаковых светло-синих левайсовских джинсах, и у ног каждого из них маленький клаймбинговый рюкзак с вертикальной вереницей петелек для карабинов, только у одного из них с надписью “Black Dimond”, а у двоих, близнецов, “Petzl”, и кроссовки у красавца-юноши беговые фиолетовые найковские, а у двойни белые, зальные, йониксовские, с подошвой, что не оставляет при проскальзывании на синтетическом кортовом покрытии цветных следов.

Молчание немедля нарушили близнецы, произнеся хором ласково, но с еле уловимой издёвкой, приятными голосами и с иностранным акцентом:

– Доброе утречко, симпатичнейший Степан Филимонович!

Сразу же, не оставляя ни мгновения на паузу, уверено, не производя малейшего усилия, Стёпа проговорил:

– Что вам угодно? – и одновременно порадовался за самого себя, услышав словно со стороны свой голос. Слово «что» он произнес певучим баритоном, «вам» – слащавым баском, а «угодно» у него вышло лучше всего – непринуждённо и повелительно.

Незнакомцы посмотрели на него равнодушно и, в тоже время, дружелюбно, а красивый юноша вынул из-за спины айпад-про, явно контрафактный, как намётанным глазом определил Стёпа, с открытым на нём приложением, показывающим крупными символами текущее время, и сказал:

– Без десяти одиннадцать! И ровно час, как мы прождали вашего появления в офисе и двадцать минут вашего выхода из спальни здесь, ибо вы назначили нам быть у вас в девять. Вот и мы!

– Чтобы в девять утра – маловато вероятно, маловато, – ответил Стёпа, используя свою любимую косноязычную формулировку, – но, может быть, в девять вечера. Скажите, пожалуйста, ваши имена и фамилии?

Говорить ему вдруг стало трудно. При каждом слове словно кто-то отбирал его волю распоряжаться собой, вбивая в мозг какую-то странную и ужасную тоску.

– Как? Вы и имена и фамилии наши забыли? – тут неизвестный юноша улыбнулся.

Стёпа нащупал в кармане айфон, открыл напоминалку и, тараща глаза, при этом стараясь подавить закравшееся в душу совершенно ненужное смущение, изготовившееся развиться до степени болезненной, шепнул:

– Арнольд Эльфштейн и братья Сыроежкины?

– Дорогой Степан Филимонович, – заговорили посетители-близнецы, проницательно улыбаясь, очевидно, и являясь теми самыми братьями Сыроежкиными, – никакой апдейт айфона вам не поможет. Следуйте старому мудрому правилу, – устранять подобное подобным. Единственно, что вернет вам память и уверенность во вчерашнем дне, это Макбук, хранящийся в вашем портфеле.

Стёпа был, если не послушным, то хотя бы прислушивающимся человеком и, как не был поражён, сообразил, что раз уж его застали врасплох, нужно следовать рекомендациям. Он развязал шнурки на своих берлути, аккуратно, берясь рукой за подошву ботинок, чтобы отделить их задники от пяток, разулся, вскользь погрузил тонкие ступни в лоно байковых домашних тапочек, с которыми, как ему казалось, он уже расстался до вечера, вернулся в салонную комнату, которую он беспечно пересекал две минуты ранее, и сел в кресло точно напротив дивана, занятого званными, по их утверждению, гостями. Далее он извлёк из портфеля упомянутый макбук, водрузил его на свои шевиотовые колени, открыл и принялся то водить пальцем по тачпаду, периодически ударяя тем же пальцем по его поверхности то один раз, то скоротечно дважды, то быстро набирать что-то с клавиатуры. Затем Стёпа взял в руку отложенный было в сторону мобильный телефон, набрал какой-то номер, поглядывая то в айфон, то в макбук, и отрывисто с паузами принялся проговаривать отчётливые слова:

– Оператор. Да. Перевод. Трансакция ноль, двадцать четыре, семьсот восемь. Сумма три миллиона, семьсот тысяч. Любительская ассоциация настольного тенниса. Подтверждаю.

Стёпа нажал отбой и посмотрел в глаза Арнольду Эльфштейну. А тот вдруг не к месту молвил:

– А Фроси нет, мы отправили её в Ватутинки, на родину, так как она жаловалась, что вы давно уже не даёте ей отпуска. И вам тоже стоит отдохнуть, а то всё то вы в делах да в трудах аки пчела.

Стёпа вновь углубился в макбук, произведя хаотичные манипуляции с его кнопками, закрыл и вернул в портфель. Подумав о чём-то секунды с полторы, он снял пиджак и галстук, положил их на спинку кресла, молча отправился в прихожую, обулся, на этот раз в однотонные бежевые кроссовки, и, не удостоверившись, что эта загадочная троица покинула его скромную обитель, вышел на асфальтовую дорожку перед домом, где его поджидал новенький Mercedes AMG белого цвета, приветливо пискнувший, радостно мигнувший жёлтыми габаритными огоньками и приятно клацнувший тумблерами блокировки дверей.

Сев за руль и включив зажигание, Стёпа поспешно переключил коробку передач, резко нажал педаль газа и под рёв мотора и визг прокручивающихся по асфальту шин выехал на дорогу. Подъезжая к Москве, вместо того, чтобы ехать дальше прямо по шоссе в офис, Стёпа выбрал съезд на МКАД для движения по ней по часовой стрелке, чтобы добраться как можно скорее в международный аэропорт Шереметьево. А когда приблизительно через четыре часа и тридцать пять минут ум его начал, как следует, проясняться, он увидел, что сидит за рулём уже не мерседеса, а Рено Сандеро, и что под извивающейся серпантином скоростной автомагистралью шумит голубое сверкающее море, а сзади – красивый город на горах.

Когда же на следующее утро Стёпа почти пришёл в себя и осознал, что наполненный любовной истомой и выжатый как лимон полулежит в шезлонге на открытой веранде так похожей на его собственную виллы, слышит из сада звонкие голоса своих детей, а в соседнем шезлонге, с риском его обрушить, развалилась отнюдь не худенькая собственная жена, потягивает из высокого стакана, заполненного главным образом кубиками льда, тёмную жидкость через соломинку и вожделенно улыбается, он отколол такую штуку: стал на колени перед женой, выставил, подобно автостоперу на обочине, вверх и вбок правую руку в сторону громоздящихся у берега моря строений и произнес:

– Умоляю, дорогая, скажи, какой это город?

– Однако! Когда ты успел с утра? Ведь ты всё это время был со мной, – сказала задушевно Стёпина жена, до сих пор не отошедшая от впечатлений, накопленных за ночь от внезапного появления свалившегося, как снег на голову, вчерашним вечером мужа, на которого она вопросительно смотрела сквозь стёкла больших очков в роговой оправе, сидящих плотно на большом курносом носу.

– Я не пьян, – хрипло ответил Стёпа, – я болен, со мной что-то случилось, я болен… Где я? Какой это город?..

– Ну, Ница…

Стёпа тихо вздохнул, повалился на бок, головою стукнулся о тёплый паркет веранды. Его жена попыталась выбраться из шезлонга, но его алюминиевые ножки беззвучно подогнулись, и она мягко приземлилась прямо напротив своего законного супруга. Она встала на ноги, подняла изуродованный шезлонг и отнесла его в угол веранды, который был загромождён аналогичными обломками со свисавшими клочьями пестрого брезента и изгибами тускло поблескивавшей арматуры.⁶

Примечания.

¹Алексей Колышевский “Откатчики. Роман о «крысах»”

²В результате, Каждан, отравившись миногами, умер. Шарафутдинов под давлением обкома вернулся к больной некрасивой жене. А Мабис, будучи с гастролями во Франкфурте, добился там политического убежища. Короче, все они покинули Марусю. При этом лишь один Каждан ушел из ее жизни деликатно. Поведение остальных чем-то напоминало бегство. – Сергей Довлатов “Иностранка”.

³Въ Москвѣ Жоржъ получилъ отъ нея „сувениры безъ цѣны“, т. е. ларецъ съ фамильными брилліантами, счелъ свою миссію въ странѣ дикарей законченной и уѣхалъ въ родимую Тулузу. – Илья Эренбургъ. “Необычайныя похождения ХУЛІО ХУРЕНИТО и его учениковъ”.

⁴Это был широкоплечий, статный человек. Даже рваная, грязная одежда не могла его по-настоящему изуродовать. Бурое лицо, худые мощные ключицы под распахнутой сорочкой, упругий, четкий шаг… – Сергей Довлатов “Заповедник”

⁵Оба предпочитали одну и ту же торговую марку «Zegna», причем коллекция была явно не прошлогодней, а значит, цена одному такому костюму в Милане была не меньше, чем полторы тысячи евро. На запястье левой руки одного сверкал огромный золотой хронограф «Brietling for Bentley», руку собеседника украшал столь же огромный «Panerai Submersible» в белом золоте… Поднявшиеся кверху брючины обнажали похожие как близнецы ботинки ручной работы «Berlutti», что в том же самом Милане без особенной уценки стоили где-нибудь в районе трех тысяч. Галстуки «Armani» были повязаны небрежным «косым бизнесом». На безымянных пальцах правой руки молодые люди имели по кольцу «Tiffany». У ног одного стоял портфель «Blue marine», другому принадлежал портфель аргентинской фирмы «Casa Lopez» – Алексей Колышевский, “Откатчики. Роман о «крысах»”.

⁶На этот раз пружины выдержали. Зато беззвучно подогнулись алюминиевые ножки. Дед мягко приземлился. Вскоре помещение было загромождено обломками чудо-кровати. Свисали клочья пестрого брезента. Изгибалась тускло поблескивавшая арматура. – Сергей Довлатов “Наши”.

Глава 14 – Поединок следователя и астронома (чтение).

Как раз в то время, когда сознание покинуло Стёпу в Нице, то есть по Москве около половины одиннадцатого дня, оно вернулось к Спиридону Алексеевичу Нитшину, проснувшемуся после глубокого и очень продолжительного сна, почти двухсуточного. Некоторое время он соображал, каким это образом он, разд

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.