Сергей Анисимов
Вариант «Бис»

© Сергей Анисимов, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Предисловие к изданию 2024 года

Уважаемые читатели!

В далеком 2003 году, уже больше двадцати лет назад, увидела свет моя дебютная книга – «Вариант „Бис“». Сложно сказать, что именно побудило меня ее написать. Военных в моей семье хватало, но лично я был студентом гражданского медицинского института и планировал стать то ли акушером, то ли терапевтом – трудно найти более мирную специальность.

Впрочем, на моих полках стояли и дедовские книги, и купленные мной самим тома: вперемешку Еременко, Егоров, Василевский, Грабин, Муру, Яковлев и прочие – мемуары маршалов, генералов и главных конструкторов. Других тогда не издавали – до сайта Артема Драбкина «Я помню», его же прорывной книги «Я дрался на Т-34» и последовавших за ней книг воспоминаний рядовых и лейтенантов оставалось еще много лет.

Впереди книг на моей полке стояли уникальные журналы той эпохи, на которые я тратил кучу денег: «Гангут», «Бриз», «Наваль». Стояли блокноты с записями – несколько лет подряд я работал с литературой в Центральной библиотеке ВМФ, а ксероксов, сканеров и цифровых фотоаппаратов тогда не было, и выписки делались «традиционным методом».

С чего все это началось? В возрасте где-то десяти лет я прочитал взятую мамой в библиотеке книгу Зигмунда Перля «Боевые корабли» издания аж 1948 года – великолепную детскую книгу, из которой я впервые узнал про Саламин, Ютланд и Лейте. Она произвела на меня настолько глубокое впечатление, что, в общем-то, и определила значительную часть моей судьбы. Книгу удалось на что-то выменять, и я с удовольствием перечитывал ее потом много раз, пока не подрос и не перешел к более серьезным изданиям.

К трехсотлетию флота, с большой помпой праздновавшемуся в 1996 году, был объявлен конкурс работ курсантов военно-морских учебных заведений. Я написал эпический труд «Эволюция концепции боевого применения эскадренных миноносцев. 1892–1995», который изумленное руководство кафедры организации и тактики медицинской службы ВМФ подало на этот конкурс, – по всем признакам наш медицинский институт вполне подпадал под критерии участия.

Еще больше все обалдели, когда в институт из оргкомитета при соответствующей серьезной конторе пришли диплом с моим именем и денежная премия: первое место в конкурсе не присудили никому, третье досталось мне. Ко всему этому прилагался также весьма теплый отзыв начальника кафедры истории военно-морского искусства и военно-морской географии Военно-морской академии имени Н. Г. Кузнецова.

Полагаю, что далеко не последнюю роль сыграл контраст между темой моей работы и наименованием «военно-морского учебного заведения» на ее титульном листе, но вообще к делу я подошел серьезно, и получившаяся работа явно не была студенческим рефератом. Даже сейчас я оцениваю ее как самую настоящую научную работу.

Было мне тогда двадцать два года, и к этому времени мною была написана большая часть «Варианта “Бис”»… Лично у меня возникали ассоциации с котенком Цоппино из книги Джанни Родари: у меня натурально чесались руки, и я вечерами садился за уже появившийся в доме компьютер и печатал на синих страницах доминировавшего тогда редактора «Лексикон» отдельные эпизоды – сами по себе. Ни о какой книге я тогда не думал, просто писал для своего удовольствия.

Помню, что первой написанной мною фразой стала «Семнадцатиузловым ходом линейный крейсер шел всю ночь…», и всю эту главу я написал дней за десять. Потом написал про бой с «Мауритиусом», потом про оборону высоты окруженными пехотинцами, потом про подготовку англичан к генеральному морскому сражению, потом про то, как Покрышева отозвали из полка и повезли к Сталину, потом про самоходчиков…

Утром и днем у меня были лекции и студенческие «циклы» по больницам, вечером – работа в поликлинике и лаборатории, сильно вечером – английский язык на вечернем отделении университета, латиноамериканские танцы и спорт, и еще оставались время и силы копаться в книгах и писать про корабли и самолеты. В общем-то, такой образ жизни довольно хорошо подготовил меня к тому графику, по которому я жил все последующие годы и живу до сих пор.

Не помню, откуда тогда взялось слово «узел» для обозначения главы. Некоторые эпизоды были большими, другие много короче; одни были прямо связаны между собой, другие вроде бы нет. На главы это было не особо похоже, а слово «узел» и цифровая нумерация с делением (иногда) на подразделы показались мне более подходящими.

К 1999 году я уже не был студентом, был женат, работал и считал себя довольно взрослым человеком. К этому времени отдельные «узлы» совершенно отчетливо начали сливаться в сплетенный сюжет, и я впервые подумал, что баловство – это хорошо, но больно уж написанное начинает быть похожим на книгу. И уже прицельно начал писать «связки» и фрагменты текста, позволяющие перейти от одного эпизода к другому, выстраивающие их по времени и смыслу.

К слову, в течение всей работы над текстом я понятия не имел, как сюжет будет развиваться дальше: не выстраивал план, не прорабатывал описание героев и последовательность их действий, то есть не делал ничего, чему учат профессиональных литераторов. Писалось как-то само: если герои ввязывались в очередное сражение, то следующие двадцать страниц звенел булат и картечь визжала, а потом я с удивлением перечитывал то, во что все это вылилось. И так, кстати, у меня потом было с большинством написанных мной книг (кроме посвященных медицине, это отдельная история).

Однако я всегда стремился максимально внимательно прорабатывать технические детали по доступным мне источникам. Свободное владение английским языком и уже активный тогда Интернет были мне в помощь, а книги на двух языках я читал, без преувеличения, сотнями.

Соответственно, если в каком-то эпизоде эскадра перехватывала в Атлантике войсковой транспорт, то я мог потратить несколько вечеров, чтобы составить таблицу: какой конвой или одиночный войсковой транспорт находился в эти конкретные дни в океане, откуда он шел и куда кого вез. Я составлял таблицы по тому, как изменялись авиагруппы американских или британских авианосцев по месяцам, какие боевые корабли действовали в каком районе, и так далее на много пунктов. Некоторые из этих деталей я привожу в конце данного издания книги: надеюсь, они многим будут интересны. Многие другие, к сожалению, не сохранились.

Впрочем, вся эта работа все равно совершенно не спасла текст от многочисленных ошибок разного характера, по которым потом вволю и с удовольствием топтались настоящие знатоки.

К лету 1999 года работа над первым вариантом рукописи была закончена, и название «Вариант „Бис“» тоже родилось как-то само собой. Слово «бис» в середине ХХ века использовалось намного чаще, чем сейчас, и означало «вторично, еще раз», ну а «вариант» – это «вариант».

Что такое альтернативная история, я, кстати говоря, знал. «Человек в высоком замке» давно был классикой, фантастики на книжных полках хватало, но фантастика была как-то сама по себе, а конкретно альтернативная история – сама по себе. Последняя, во-первых, почти сплошь была англоязычной, а во-вторых, львиная ее доля была посвящена современности, и каждая вторая книга описывала, кстати, вторжение в Россию демократов и ликование освобождаемого русского народа по этому поводу. А знаменитая и неоднозначная книга под редакцией Роберта Коули «What if?» («Что, если?») вышла, кстати, только осенью 1999 года, и главы о Второй мировой войне в ней оказались довольно малоинтересными.

Летом 1999 года я перевел текст из «Лексикона» в Word, распечатал рукопись «Варианта» в нескольких экземплярах, приготовил синопсис и три пробника из разных глав, на две-три страницы каждый, и начал их отправлять и носить в издательства.

Надо сказать, что принята рукопись была достаточно тепло. Позже я узнал, что если письмо в издательство не подписано именем типа «Лев Толстой», то его могут выкинуть или стереть не читая, но мне как-то везло. По крайней мере, так мне казалось. Я получал положительный ответ сначала на синопсис и пробники, потом на рукопись целиком, со мной заключали договор, я дорабатывал текст рукописи по полученным замечаниям. Текст уходил на окончательную редактуру, корректуру, верстку; раз в несколько недель или месяцев на мои письма редакторы отвечали: «Да, все нормально, к Новому году выйдет!» Почему все эти слова я пишу сейчас во множественном числе? Да потому, что все это происходило несколько раз.

В общем-то, вся эта работа была довольно полезной. Текст рукописи «вылежался», я вносил в него важные исправления и уточнения, работал над стилем. Один из редакторов дал мне очень конкретный совет – делать эпизоды более компактными: «Что это такое: если заседание Генштаба, то на пятьдесят страниц, если бой, то на семьдесят пять. Сокращайте!» Совету я с благодарностью внял, и постепенно объем текста книги был заметно сокращен, что однозначно пошло ей на пользу. Причем не нужно думать, что были вырезаны какие-то интересные эпизоды, сокращение больше шло за счет рыхлости текста.

Впрочем, и это не защитило меня от будущих нападок некоторых читателей, считающих, что книга стала бы заметно лучше без лишних «лирических отступлений», если бы вообще целиком и полностью состояла из одних только непрерывных описаний боев и сражений.

В любом случае после полугода рабочего общения редактор очередного издательства сообщал мне, что на высшем уровне принято решение книгу из плана убрать как не соответствующую профилю издательства и не способную заинтересовать читателей. В общем-то, опасения издательств были вполне обоснованными. Первая книга молодого писателя. Совершенно нестандартный жанр. Вроде бы фантастика, но не про пришельцев, а почему-то про Великую Отечественную войну, о которой в советские времена были изданы многие тысячи книг, и никому они особо уже не нужны. И наши новые партнеры и друзья в каком-то неправильном свете выставлены – как бы за это чего не было.

Для одних издательств главным становился один из этих факторов, для других – иной, но результат был один: в течение четырех лет книга минимум трижды «выкидывалась из типографии» и еще несколько раз браковалась на более ранних этапах, но с уже подписанными договорами и т. д. Резюме одного из редакторов я запомнил на всю жизнь, мне тогда было дословно сказано: «Народу это не нужно. Народу нужны мемуары Маши Распутиной». Обижаться мне было не на что. Как говорится, в главном он был прав.

В те годы я активно участвовал в работе исторических интернет-форумов. Главными из них для меня были WWII–L и ВИФ-2. Первый из этих форумов был ассоциирован с одним из американских университетов, и его модератором был знаменитый Стефен Амброуз – автор множества исторических книг и сборников воспоминаний, сразу же ставших классикой. Участниками форума являлись преимущественно американские ветераны Второй мировой войны (реже энтузиасты истории типа меня), и общение на нем было очень интересным.

Мне запомнилась одна история: в ходе одного из обсуждений я упомянул о ненависти, которую советские люди испытывали в годы войны к немецким оккупантам, и эти слова вызвали глубочайшее и искреннее возмущение участников. Чего-то не понимая, я привел несколько лежащих на поверхности примеров из американской истории (самым ярким, помнится, было «Убивайте японцев! Убивайте японцев! Убивайте больше японцев!» адмирала Хэлси и пара подобных таких же), но реакцией на это было совершенно единодушное: «Но ведь это же совсем другое дело!»

Все шло к тому, что меня исключат из числа участников, но Стефен Амброуз приглушил страсти, написав, что дело, очевидно, в не очень удачном выборе мной слов на не родном для меня языке. К сожалению, профессор Амброуз рано ушел из жизни, и его последние годы были омрачены развязанной против него кампанией бредовых обвинений в том, что он «украл славу у американских ветеранов», чьи воспоминания он использовал в своих книгах и тем стал более знаменит, чем они. Но для меня общение с ним являлось большой честью, и я всегда вспоминаю его форум с большой теплотой.

На российском форуме ВИФ-2 (ВИФ расшифровывалось как «военно-исторический форум») страстей кипело не меньше, а в разы больше. Ветерана Великой Отечественной войны на форуме я помню только одного, хотя ветераны Афганистана, Таджикистана и Чечни среди участников имелись. Но большая часть участников ВИФа являлась не ветеранами, а фанатами военной истории всех эпох, во всех ее проявлениях. Именно здесь (и, наверное, почти только здесь) можно было вперемешку задать вопросы о Русско-турецкой, Русско-японской или Пунической войне и быстро получить ответы или ссылки. Можно было прочитать военную байку или скачать отсканированную кем-то фотографию уникального танка.

Иногда довольно простые вопросы вызывали на форуме реальную бурю, ветка обсуждения расползалась в разные стороны, а весьма уважаемые всеми фанаты «заклепкометрии» (как это там называлось) начинали переходить на личности. Это на местном языке называлось «дать залп гвардейских говнометов». Тогда проснувшиеся модераторы сносили ветку в архив, и на пару дней на форуме становилось чуть спокойнее: кто-то тихо обсуждал слонов Ганнибала, кто-то – крейсера Скотта, кто-то – танки Жукова.

В общем, жизнь на форуме кипела непрерывно, во многом благодаря участию в ней десятков и десятков очень интересных людей, многие из которых к сегодняшнему дню знакомы, без преувеличения, всем любителям военной истории в нашей стране. Среди них Р. Алиев, Р. Алымов, С. Буркатовский, А. Драбкин, Б. Иринчеев, А. Исаев, И. Кошкин, А. Мартьянов, И. Николаев, А. Уланов, Р. Храпчевский и многие другие. Там же я встретил очень хороших товарищей, в первую очередь ветерана Афганистана Бориса Седова, известного среди друзей как Сквознячок.

В один из дней я создал на ВИФе пост с заглавными словами «Вот такой вот кусок текста» и выложил эпизод с боем самоходчиков. В течение следующей недели обсуждение шло нон-стоп, и помимо общих и совершенно обоснованных обвинений в том, что я ничего не понимаю в бронетехнике, тактике и истории, прозвучали и радикально разнящиеся мнения. В то время как одни утверждали, что не-ветеран вообще не должен, не имеет права писать художественную литературу о войне, другие спрашивали: «Где купить?»

Хочу напомнить, что в 2001–2002 годах именно художественная литература о Второй мировой войне действительно практически не писалась и не издавалась. Считалось, что читателям вполне достаточно книг знаменитых писателей-фронтовиков и современной литературы технического профиля.

В течение следующего года я изредка выкладывал на ВИФе отдельные фрагменты текста, и часто это вызывало очень активное обсуждение. Особенно горячим оно стало, когда участникам форума стало ясно, что речь идет не просто о рассказе о войне, а о фантастике. В общем-то, это было очевидным при первом же упоминании «Советского Союза», «Кронштадта» и «Чапаева» – кораблей, которые в реальности достроены не были.

Помощь доброжелательных участников форума ВИФ‐2 оказалась для меня реально неоценимой – она позволила избавиться от многих смешных ошибок. Увы, их все равно осталось довольно много: уровень моих знаний, разумеется, даже приблизительно несравним со знаниями специалистов по танковой броне или авиамоторостроению, которые комментировали потом текст книги.

Доходило, впрочем, и до анекдотов. Например, очень интересным было обсуждение того, какая машина должна была стать палубным пикирующим бомбардировщиком «Чапаева» в 1944 году. В том, что это должен был быть бомбардировщик Сухого, все со мной согласились. Но то, что я указал Су-6, многих глубоко возмутило, и мне четко и предметно доказали, что это должен был быть Су-4. А то, что я этого не понимаю, – очевидный признак моего невладения темой.

Я послушно исправил в тексте Су-6 на Су-4. Но, кстати, год спустя почти те же самые люди и почти теми же самыми словами предметно доказали, что это должен был быть, конечно же, Су-6, и то, что я этого не понимаю, – очевидный признак моего продолжающегося невладения темой. В общем, при очередном переиздании в книге вновь появился Су‐6, и пока он в ней остается, потому что третьего обсуждения той же темы уже не было.

В начале 2003 года как-то так совпало, что сразу несколько человек, включая участника форума ВИФ-2 Романа Храпчевского (автора важных работ по истории Золотой Орды и военному искусству монголов), с очень короткими интервалами рассказали руководству московского издательства АСТ о рукописи «Варианта „Бис“». Насколько я помню пересказ произошедшего, редактор отбивался и читать пробники никому не известного автора все равно не хотел, но его заставили. Прочитав пробники, редактор сказал «Гм…» и затребовал кусок текста побольше, а прочитав его – рукопись целиком.

В общем, некоторое время спустя АСТ заключило со мной очередной договор на издание книги. Я отнесся к этому уже спокойно, потому что к тому времени, как описано выше, проходил этот этап уже много раз. Однако у АСТ шли две книжные серии, куда нестандартная книга «ложилась»: «Звездный лабиринт» (ЗЛ) с очень разнообразной фантастикой отечественных авторов и не менее популярная «черно-оранжевая» серия ВИБ – «Военно-историческая библиотека».

Летом 2003 года «Вариант „Бис“» вышел небольшим тиражом сразу в двух этих сериях. Огромную работу над рукописью провел редактор Владислав Гончаров, и я очень рад, что и столько лет спустя он находится в команде, работавшей над новым изданием книги.

Суперобложка в ВИБ оказалась скучная и занудная, и в целях экономии в книгу не вошла подготовленная вкладка с фотографиями летчиков и кораблей, а также с картой с изображением линии фронта в Европе. Зато в ЗЛ обложка была яркая и бросающаяся в глаза: на ней изображалось перекошенное криком лицо японского (?) летчика в шлемофоне и как бы истребители «Зеро», проносящиеся над горящим и кренящимся линкором в гавани Перл-Харбора (?). И там и там также имелось несколько довольно грубо нарисованных схем боевых кораблей и одного самолета, и приводились их названия.

Тексту книги предшествовало очень теплое предисловие, написанное известным фантастом Владимиром Васильевым, на которого рукопись произвела сильное впечатление, заканчивалось предисловие громкими словами: «Браво, Сергей!»

В течение следующих шести месяцев после выхода книги слова «Вариант „Бис“» мелькали в ленте «Рамблера» бурным потоком: книгу обсуждали на всех возможных сайтах любители истории и любители фантастики, писались многие сотни отзывов и рецензий. Часть из них была, разумеется, откровенно ругательной, довольно многие писались в стиле «поскольку пушка Д-5С-85 на дистанции 550 метров снарядом БР-365 пробивала по нормали максимум 110 миллиметров брони, а Анисимов написал 105, то он лох, а книга его плохая».

Многие другие отзывы были для меня не менее полезными, и к 2006 году в переработанном издании книги многие ошибки и ляпы были мной исправлены. Но пока что АСТ подряд выпускало одну допечатку за другой, а в их кильватере следовали пиратские сетевые библиотеки – положительные отзывы все же преобладали. В плюс мне ставили даже такую деталь, как «мозаичную» структуру сюжета, в которой полностью независимые сначала линии повествования начинают постепенно переплетаться, а концу книги сливаются вместе. Этот прием я потом использовал несколько раз.

Вышедшая в 2003 году после четырех лет ненужности книга оказалась теперь востребована и принята, найдя весьма обширный круг читателей самого разного возраста и самых разных профессий. Большое спасибо им всем, это действительно было очень важно для меня тогда и очень важно теперь! Несмотря на то, в каком однозначно юном возрасте я написал «Вариант „Бис“», эта книга оказалась достаточно зрелой, чтобы зацепить читателей старшего поколения, и вместе с тем достаточно динамичной и неоднозначной, чтобы не быть быстро забытой молодыми.

С большим удовлетворением в АСТ восприняли и премию «Интерпресскон», которую в 2004 году неожиданно для меня присудили роману «Вариант „Бис“» в категории «Дебютная книга»; диплом к премии подписал сам Борис Стругацкий. Получалось, что риск издательства полностью окупился, и я искренне благодарен за то, что они тогда пошли на него. Переданный мне через издательство символ премии – каменный кубик в захвате металлических пальцев – стоит с тех пор на моей полке.

В последующие годы я имел удовольствие много работать для проекта Артема Драбкина «Я помню» в качестве литературного редактора солдатских воспоминаний и интервью. Вовсе не все победившие в войне советские солдаты являлись образованными и грамотными людьми, и эта работа была совершенно необходима для того, чтобы память об их подвиге жила в сердцах растущих сейчас поколений.

Первая из отредактированных мной книг (Евгений Бессонов, «Записки командира танкового десанта») вышла в том же 2003 году, и неожиданно оказалось, что и жанр «солдатские дневники» также чрезвычайно востребован не только в нашей стране, но и во всем мире. По моим подсчетам, одна только эта книга Е. Бессонова была издана за последующие несколько лет минимум восемь раз на трех языках (включая английский и греческий), а за ней последовали многие десятки других книг.

Я не знаю, что мешало нашему МИД перевести за государственный счет книги лучших наших писателей-фронтовиков и бесплатно разослать их в библиотеки по всему миру, чтобы хоть как-то бороться с уже набиравшей ход машиной антироссийской пропаганды. Вместо них эту работу выполнил сын ветерана Артем Драбкин, и то, что на полках отечественных книжных магазинов растущая серия «Я дрался…» прочно завоевала устойчивое место, – это только половина его заслуг перед страной.

Не менее важно то, что благодаря работе Артема Драбкина начали последовательно выходить на английском, греческом, норвежском, чешском языках книги советских танкистов, летчиков и артиллеристов, с огромным трудом и с огромными жертвами, но совершенно безоговорочно победивших лучшую армию мира и навсегда, как тогда казалось, освободивших мир от фашизма. Очень важно то, что эти книги наконец-то чуть потеснили на полках книжных магазинов Лондона, Нью-Йорка и Праги слитную когорту авторов, представляющих как наших союзников («Вот как мы победили всех врагов. Какие русские, о чем вы?»), так и противников («Вот как мы героически побеждали большевистских недочеловеков. Что значит „закончилась в Берлине?“»).

Вся эта работа имела для меня огромное значение: сотни прочитанных и проработанных мной интервью и полноценных мемуаров рядовых, лейтенантов и капитанов окончательно сформировали мой взгляд на эпоху. В жизни действительно происходит много такого, чего не придумает ни один писатель. Десятки раз, читая описания человеческих судеб, я говорил себе, что, напиши я такое, мне бы твердо сказали: «Это уж слишком, это уже совсем нереально». Впрочем, это касается и всей истории в целом, и уж особенно нашей собственной истории.

Одним из доступных онлайн приложений к книге, которую вы сейчас держите в руках, является талантливая короткая юмореска Андрея Уланова, пунктирно описывающая всего лишь одну военную операцию Второй мировой войны, которая при взгляде со стороны казалась бы комедией ошибок и нагромождением нелепостей, не являйся она на самом деле наполненной тысячами человеческих смертей трагической страницей самой реальной истории. А история, конечно, полна и гораздо более масштабных примеров.

В течение двадцати лет роман «Вариант „Бис“» переиздавался много раз: сначала в АСТ, потом в «Лениздате», потом в выросшем из него издательском доме «Ленинград». При этом петербургские издания выходили с очень интересными и красивыми обложками. Судя по всему, эта книга действительно запустила целое направление в современной отечественной литературе: за прошедшие с 2003 года два десятилетия появились писатели, специализирующиеся именно в этом жанре; другие обращаются к нему реже или чаще.

В любом случае альтернативная история является литературным направлением, дающим огромный простор для фантазии авторов, но предъявляющим высокие требования к проработке технических деталей, сбалансированности сюжета и к соответствию стилю описываемой эпохи. Хочется надеяться, что книга, которую вы читаете, до сих пор отвечает им и способна вызвать ваш интерес, а внесенные в это издание авторские исправления, новые комментарии и добавленные приложения к исходному тексту (в том числе доступные онлайн) доставят вам удовольствие.

С уважением ко всем моим читателям,

Сергей Анисимов, 2024 год

Автор выражает глубокую благодарность участникам военно-исторических интернет-форумов ВИФ-2НЕ (Россия) и WWII–L (США)

Моей Наташе

Конечно, вовсе не каждый русский солдат был убийцей или насильником, просто большинство из них.

Из выступления

доктора Вильяма Пиерса,

США, март 1998 года

Дебют

Узел 1.0

Июнь-июль 1944 года

Часть событий, развивавшихся в распадающейся на части Европе, долгое время ни у кого не ассоциировалась с чем-то действительно значительным. Почти до самого начала этого грандиозного поворота ни один аналитик ни одной из воюющих сторон не сумел его предугадать. Позже сам поворот стали называть «Большой попыткой» – кстати, это название придумал американец, причем штатский. В советских военных кругах его еще долго называли нейтральным словом «вариант» – термином, ни к чему не обязывающим и не вызывающим побочных ассоциаций.

Факты были. Их было, наверное, даже слишком много, чтобы оставить равнодушными профессиональных прогнозистов, но ни у кого они так и не сложились в единое целое. Все мы бываем догадливы задним умом, но до определенного момента вполне ясное, казалось бы, направление развития событий никого не волновало. Чрезвычайно важная военная информация, которая могла бы привлечь к себе внимание специалистов, просто не была интерпретирована должным образом, если уж выражаться совсем напыщенной терминологией.

В июне сорок четвертого года на аэродром, где базировался 159-й истребительный авиаполк, пришел запечатанный пакет на имя подполковника Покрышева. Один из многих за день, этот пакет не сопровождался какими-то из ряда вон выходящими мерами секретности или чем-то подобным. Однако содержание пакета, вскрытого в течение уставных сорока пяти минут, заставило подполковника выругаться столь грубо, что даже привыкший к далеко не нежным выражениям дежурный удивленно поднял голову.

Командир полка, хромая, выскочил из штабного домика с пробитой осколками крышей, запрыгнул в ожидающий его «додж», который в полку по привычке называли трофейным, и помчался на летное поле, куда один за другим садились «лавочкины» возвращающейся с задания эскадрильи.

«Додж» был, разумеется, американским, но наглый старшина аэродромного батальона еще осенью угнал его у остановившейся неподалеку танковой части, и за два часа, прошедших до прибытия разгневанного майора-танкиста, машину успели перекрасить, намалевать на борту взятый с потолка номер, обсыпать пылью и прострелить борт из пистолета, придав новенькому транспортному средству донельзя заслуженный вид. В общем, все получилось шито-крыто, и «додж» с тех пор верой и правдой служил самому Покрышеву, с чистым сердцем экспроприировавшему его у автороты.

Когда подполковник подрулил к зоне рассредоточения, разгоряченные боем летчики уже покинули свои машины и теперь собирались в кучку, обмениваясь куревом. Подбегающего подполковника приветствовали усталыми взмахами рук – после третьего за день вылета сил хотя бы на формальную субординацию не оставалось совсем.

– Ну как?

Командир не ходил в вылеты со всеми. Да и вообще за пару часов светлого времени суток обстановка успела смениться тридцать три раза, и информация из первых рук не могла быть заменена никаким радио.

– А-а… – Высокий капитан с небритым лицом и запавшими глазами безнадежно махнул рукой. – Всё так же. Клубок.

Фронт находился в подвешенном состоянии – ни оборона, ни наступление; драться, благодаря летней погоде, приходилось иногда по четыре раза в день и в полную силу[1]. Основная нота в настроении летчиков была: «До каких же пор?!» И вторая: «Держаться!»

– Вершинина завалили на вираже, я того типа видел. Ни шеврона, ни змейки вроде нет, а на хвосте ма-а-ленькая такая зеленая розеточка, понимаешь?[2]

– Что, и розеточку разглядел?

– Ну! Я вот на столько его не задел, морду, так переворотом ведь ушел… Над Жорой парашюта не было… А ведь ты знаешь, какой он летчик… был…

– Думаешь, опять «желтый» перекрасился? – невесело усмехнулся Покрышев.

Пресловутый «девятнадцатый желтый» был бичом Ленинградского фронта и приобрел в фольклоре свойства уже почти легендарные[3].

– А черт его знает… Мог, по идее. Дима вон зато сразу двоих ущучил. Не веришь?

– Верю, я наземников уже слышал. Молоток! – Подполковник хлопнул по плечу молодого смущенного парня в погонах младшего лейтенанта. – Лихо растешь!

Небритый комэск глубоко затянулся и, плюнув на окурок, бросил его себе под ноги.

– Так что, командир, нас теперь семеро, да Груня безлошадный ходит. Еще пара таких дней, и сточимся, становись на профилактику.

– А отойдем-ка, Петя, поговорим в сторонке…

Подполковник цепко ухватил его за рукав и потянул к своей машине. Пройдя отделяющие от нее метры и достав еще по одной папиросе, оба разом остановились, закуривая.

– Меня отзывают, – просто сказал Покрышев. – В распоряжение штаба армии, чтоб его… Самое время.

Капитан изумленно посмотрел на него, не нашел что сказать и еще раз сплюнул.

– Вызывают или все-таки отзывают? – наконец переспросил он. – Ты уверен?

– Да какое там… – Покрышев махнул почти с той же интонацией в жесте, что и сам комэск две минуты назад. – Оставляю тебе полк, пока не утвердят, потом видно будет.

– Нет, ну, может, на дивизию?

– Может, и так… – Подполковник наклонил голову, словно прислушиваясь к себе. – На нашей Матвеев уже год командир. Но куда меня дернут, одному Богу известно…

– Ты, я да ребята – мы сколько уж вместе… Куда же ты без нас?.. – В голосе капитана впервые появилась растерянность. – Может, можно что-нибудь сделать?..

– Брось, Петя, не мальчик. Если сказано, – Покрышев глубоко затянулся, прищурившись, – значит, сделано. Пошли.

Он завел автомобиль, рывком подрулил к группе ожидающих летчиков, которые один за другим попрыгали на заднее сиденье и раму запасного колеса, и погнал по короткой дороге к штабному домику.

За полтора года войны когда-то красивый сельский район провинциального польского воеводства превратился в развороченную всеми видами оружия «пересеченную местность», и здешние грунтовки были далеки от идеального состояния.

Подъехав к штабу, Покрышев резко затормозил, так что сидящих и висящих летчиков мотнуло вперед. Ни один человек, однако, не ругнулся. По лицу командира они понимали, что произошло что-то серьезное.

Часа через два слух об уходе командира распространился по эскадрильям. Командирский механик ругался на то и дело подбегавших за новостями бездельников, отвлекающих его от подготовки «яка» – «бортовой единицы» – к вылету, хотя уже стало известно, что Покрышев улетит только завтра.

Подполковник в это время сидел в штабе с офицерами, составлявшими костяк полка, и мрачно сдавал дела. Бюрократии хватало, но работа штаба была налажена им отлично, и у летчиков имелась возможность пренебречь крючкотворством. Поэтому сдача прошла быстро и формально.

В страдную пору, как сейчас, в полку нередко оставались незанятыми штатные должности штурмана, помощника по воздушно-стрелковой службе[4] и прочие. При составе эскадрилий в семь-восемь машин номинально они как бы сохранялись, но на расписание вылетов уже не влияли. От временно вставшего на полк комэска эскадрилью принял один из опытных старших летчиков, и деловой разговор быстро перешел в молчаливое выпивание в узком кругу.

Следующим утром Покрышев на построении официально объявил личному составу о своем отзыве, вступлении капитана Лихолетова[5] в должность временно исполняющего обязанности командира полка, поцеловал, с трудом преклонив колено, выцветшее полковое знамя и улетел на своем «яке» специальной сборки, ни разу не обернувшись.

В штабе воздушной армии его приняли тепло, но причину вызова сами не знали, продемонстрировав еще один приказ с требованием отозвать подполковника Покрышева в распоряжение Главного управления ВВС.

Половину дня он проболтался у штаба, а потом на аэродроме приземлился громоздкий ТБ-3, и Покрышеву порекомендовали отправляться на нем в Москву – его, дескать, встретят. Истребитель пришлось оставить под личное обещание командарма сохранить самолет в целости и сохранности – переделанную специально под ноги командира полка машину[6] ставить в строй в любом случае было нерационально, тем более что через аэродром, где базировался штаб воздушной армии, ежедневно проходило полтора десятка перегоняемых самолетов.

До Москвы подполковник летел в окружении каких-то ящиков, курьеров штаба армии, технических специалистов, приемщиков техники и пары лейтенантов – штурманов бомбардировщиков, отправленных на краткосрочные курсы. Почти все время полета он проспал. Мысли о том, зачем его вызывают, почти не посещали: трижды Героев не бывает, расстреливать больших поводов не было, да и обставили бы это иначе. Значит, назначение, а куда – бог его знает.

Старый бомбардировщик, переделанный в транспортную машину, добрался до Москвы только глубокой ночью, после двух дозаправок. Покрышева действительно встречали, и черная эмка отвезла его по ночной Москве в здание Главупра.

Москва его поразила. Город блестел и светился, вылизанный летним дождем. Люди ходили, казалось, не зная о том, что идет война.

Его встретил вымотанный лейтенант, зарегистрировал документы, выдал направление в гостиницу (почему-то наркомата авиационной промышленности) и передал требование Новикова[7] – явиться завтра к девяти ровно.

Утром за ним снова прислали машину и отвезли в управление, где подполковник провел полчаса в пустой приемной. В девять вызвали, но не в кабинет, а в коридор, и адъютант главмаршала спустился с Покрышевым обратно на улицу, где ждала очередная машина.

Поездку Покрышев воспринял с некоторым напряжением, но, насколько он предполагал, «арест по прибытии» обставлялся совсем не так. Не слишком хорошо зная Москву, он понял, куда его везут, только тогда, когда машина вылетела на мост и из-за тесноты домов высунулась громадина колокольни Ивана Великого. Снова подумалось о награждении, причем раз Москва – значит, Ленина. Но нет, опять не было похоже. Адъютант же молчал всю дорогу, как воды в рот набрал.

Подъехали к воротам. Это были не Спасские, а какие-то с другой стороны Кремля, их названия полковник не знал. Подтянутый капитан госбезопасности – малиновый околыш, внимательное спокойное лицо – проверил документы у всех троих: шофера, адъютанта и самого Покрышева. Две Золотые Звезды и прочий иконостас на кителе подполковника, судя по всему, не произвели на него никакого впечатления. Возможно, каждый день такое видит. Второй офицер, точная копия первого, молча стоял с другой стороны автомобиля, просто разглядывая находящихся внутри.

Наконец проверяющий откозырял, распрямившись, и они проехали внутрь, за ворота. Машина повернула куда-то налево, въехала еще в одни ворота, на этот раз нормальные, решетчатые. Опять проверка документов, такая же вежливая и тщательная – «Можете следовать». Еще несколько минут, и эмка остановилась у бокового подъезда желто-белого пятиэтажного здания.

На входе документы не смотрели, но внутри, на первом этаже, всех троих остановили и снова проверили все бумаги. Покрышев все более проникался сознанием того, что происходит нечто очень важное, но оно происходило так быстро, что как-то по-особенному взволноваться он не успел.

– Товарищ подполковник, – обратился к нему очередной капитан. – Попрошу сдать оружие на хранение. На выходе вы сможете получить его здесь же.

Покрышев расстегнул кобуру и вынул свой ТТ, подав его капитану, но тот покачал головой, и пришлось снимать и отдавать всю портупею с кобурой. Напротив услужливо стояло высокое зеркало в тяжелой, темного дерева раме, и он тщательно заправился, затянувшись в обтяг, как молодой.

– Прошу за мной.

Худой и высокий лейтенант повел их с молчаливым адъютантом по коридорам. Вышли на узкую лестницу, Покрышев обратил внимание, что на каждом этаже у дверного проема стоял парный пост. Поднялись на несколько этажей. Наверху их встретил уже полковник, проверил подписанные пропуска сам, дал проверить часовым, после чего, наконец, пропустил в коридор.

Несмотря на его ширину, сюда вело всего несколько дверей. Полковник, шедший впереди, вежливо приоткрыл ближнюю. Они вошли в приемную с двумя столами и диванами вдоль стен. Дежурный в форме с погонами майора государственной безопасности указал адъютанту на диван, и тот сел с непроницаемо каменным лицом. Покрышев остался стоять – единственный посреди комнаты.

Через мгновение дверь между столами приоткрылась, и невысокий человек в гражданском костюме вышел, сказав: «Подполковник Покрышев, проходите, вас ждут».

Покрышев был профессионалом, и несомненный профессионализм охраны интерпретировал совершенно точно. «Уничтожение ведущего способствует поражению группы» – что ж, эта простая вводная верна отнюдь не только для условий воздушного боя.

Мысленно перекрестившись, подполковник вошел, уже готовый к тому, что увидит. Не зная, как себя вести, он четко остановился и замер перед стоящим напротив него человеком в кителе защитного цвета без знаков различия.

В комнате кроме Сталина находились еще Новиков в маршальском мундире, генерал-лейтенант с летными эмблемами и двое в военно-морской форме – полковник со знаками морской авиации и строгий, с хищным лицом, высокий адмирал с единственной крупной звездой на погонах.

– Здравствуйте, товарищ Покрышев…

Подполковнику еще ни разу не приходилось видеть Сталина вблизи: на обоих вручениях ему звезд Героя вождь не присутствовал, хотя второе проводилось прямо в Кремле. Поэтому Покрышева чуть-чуть удивило, что Сталин, вопреки общему мнению, говорил почти без акцента, просто очень мягко ставил слова – так не принято.

– Здравствуйте, товарищ Сталин, – ответил он и сбился, не зная, надо ли приветствовать остальных.

Все собравшиеся, кроме самого Сталина, сидели за широким прямоугольным столом с разложенными папками. Новиков улыбнулся ему: не тушуйся, мол. Остальные смотрели без всякого выражения, как с недосыпа.

– Садитесь, товарищ Покрышев. Вот сюда, напротив. – Сталин замолчал, дожидаясь, пока подполковник усядется и повернется к нему. – Мы вас пригласили, товарищ Покрышев, чтобы предложить вам интересное и важное дело…

Он развернулся на пятке и пошел, аккуратно ступая, в обход стола.

– Сразу скажем, дело новое и трудное, но мы решили, что вы именно тот, – Сталин сделал резкое ударение посреди фразы, и Покрышев опять подумал, что так в русском языке не делают, – человек, который может с ним, с этим делом, справиться.

Он снова остановился и пристально посмотрел на подполковника, ожидая, возможно, какого-то комментария, но тот не нашелся что сказать, и Сталин продолжил:

– Речь идет о создании летной части, но не совсем обычной. Она нужна для нашего нового авианосца, и ее задача – бить любого противника, чтобы ни один враг ни в одной стране мира, ни Рихтгофены, ни Удэты, не смогли пройти к охраняемым этой частью кораблям нашего флота. Такая часть, – Сталин начал мягко жестикулировать, снова направившись в обход стола, – должна состоять из лучших, самых опытных летчиков-истребителей. И именно вам, – он указал на Покрышева, – мы предлагаем заняться ее созданием. Что вы нам на это скажете?

– Товарищ Сталин, – осторожно заметил подполковник, – возможно, я не совсем понимаю, но разве не военно-морская авиация занимается охраной кораблей флота?

– Я вижу, вы действительно еще не понимаете, – очень по-доброму улыбнулся Сталин. – Товарищ Кузнецов, будьте любезны, введите товарища Покрышева в курс дела.

Адмирал флота раскрыл перед собой папку, но говорить начал, глядя прямо на подполковника, ровным и спокойным голосом:

– Война не позволила нам реализовать программу «Большого океанского флота». Она реализована лишь частично. Она реализована с опозданием. Но она не была отвергнута полностью. В этом году вступают в строй первые ее корабли, в числе которых линейные корабли и линейные крейсера. Для охраны тяжелых кораблей на переходах и придания им боевой устойчивости головной легкий крейсер проекта шестьдесят восемь был закончен как легкий авианосец. Название авианосца – «Чапаев».

Его технические характеристики вам знать необязательно, за исключением единственной: на борту будут находиться сорок пять самолетов, преимущественно истребителей. Даже один современный тяжелый авианосец может поднять в воздух до девяноста самолетов: торпедоносцев, истребителей, пикировщиков.

Задачей авиагруппы «Чапаева», то есть тех машин, которые он будет нести, станет их уничтожение. Подумайте сами, какого класса летчики должны быть в авиагруппе «Чапаева», если заранее известно, что на каждого придется минимум по четыре противника. И если прорвутся хотя бы несколько из них, линейные корабли могут не выдержать удара.

Покрышев обратил внимание, что при каждой фразе адмирала Сталин кивал.

– Морская авиация – это сильный и надежный вид оружия, но в ее составе просто нет достаточного количества летчиков-истребителей требуемого класса. Вещь, которую вы, на мой взгляд, не понимаете, – это то, что вам дается полный карт-бланш. Любая фамилия, которую вы назовете, будет немедленно внесена в соответствующий список, и нужный человек будет отозван для работы здесь, в комплектующейся авиагруппе. Любая, понятно?

– В наших военно-воздушных силах, – произнес Сталин, снова остановившись, – есть много асов не хуже германских. Если их всех собрать вместе, перед ними не устоит ни один хваленый гитлеровский прихвостень! И никто другой!

В течение нескольких секунд Покрышев лихорадочно размышлял о перспективах, которые открывает получаемый карт-бланш. Да, это слово он знал.

Сталин не дал подполковнику додумать, указав на него согнутым пальцем.

– Какие фамилии вы могли бы назвать, товарищ Покрышев? Что вы молчите?

– Алелюхин[8], Речкалов…[9] – медленно и очень осторожно начал перечислять он. «Ох, сейчас даст мне маршал!» – Кожедуб, Покрышкин, Глинка, Султан…

– Очень хорошо, товарищ Покрышев… Товарищ Клемин, вы записываете? Я думаю, у вас будет достаточно времени, чтобы подготовить полный список. Подумайте еще раз, и очень хорошо подумайте. Я вижу, вы очень боитесь обидеть товарища Новикова? Не бойтесь. Товарищ Новиков полностью понимает всю важность, всю значимость для нас тщательного подбора кадров. Не правда ли, товарищ главный маршал авиации?

– Так точно, товарищ Сталин, – широко улыбнувшись, ответил Новиков, груболицый и тяжелый, как бомбовоз.

– Товарищ Новиков рекомендовал вас как выдающегося тактика. Мы знаем о ваших победах, но не это стало причиной выбора. Сейчас нам нужен именно тактик, товарищ Покрышев. Но вы нам так и не сказали, согласны ли вы принять эту должность, справитесь ли вы?

– Так точно, товарищ Сталин, согласен. – «Хм, попробовал бы я сказать иначе, доброту бы как рукой сняло… Но зачем, когда так, похоже, невиданно повезло?» – Я уверен, что справлюсь.

– А мы вам поможем. Товарищ Федоровский, вы прикрепляетесь к товарищу Покрышеву как командир объекта «Утес» и специалист по применению морской авиации.

Сталин продолжал говорить очень мягко, почти с кошачьими интонациями, лишь местами в его речи проскальзывали жесткие нотки.

– Товарищ Покрышев, работать вам придется вместе, надеюсь, что вы сработаетесь. Помните, подбор людей – важнейшая часть любого задания. Это мы поручаем вам и очень надеемся, что вы нас не подведете…

– Не подведу, товарищ Сталин.

По спине и коленям подполковника помимо воли побежали целые стада мурашек. Представить, что станет с человеком, имевшим несчастье говорить с вождем и потом подвести его и страну, было несложно.

Все одновременно встали, по каким-то незаметным Покрышеву признакам поняв, что совещание окончено. Попрощавшись, один за другим военные вышли из огромного кабинета, в дверях адмирал вежливо пропустил подполковника вперед.

В приемной все остановились.

– Подполковник, на два слова, – сказал хищнолицый.

Они отошли в угол, чуть подальше от адъютантов.

– Эти корабли строила вся страна, и много лет. Один линкор – это три танковые армии по стали и пять по времени. – Он наклонился к самому уху. – Эти корабли пойдут в дело, подполковник. Я вас сам прошу: пожалуйста, сделайте всё. Их никто не должен тронуть.

Пораженный Покрышев смог только кивнуть. Адмирал уже развернулся, когда он коснулся сзади его руки. Тот повернул голову, взглянул в лицо.

Таким же тихим голосом подполковник произнес:

– Поверьте мне, я сделаю все возможное.

Кузнецов кивнул, как будто ему хватило.

Уже спускаясь вместе с остальными вниз по лестнице, подполковник Покрышев вдруг ясно понял, что его так давило все время разговора. Это была неискренность. Все улыбки там, наверху, все это подчеркнутое внимание к его словам, все эти «товарищ Покрышев…», «товарищ Кузнецов…» были ненастоящими. То есть, несомненно, все сказанное сегодня было правдой, и все присутствующие полностью участвовали в событиях и готовы были выполнить все указания любимого товарища Сталина не за страх, а за совесть, но все же…

Покрышева не оставляло странное чувство, что все произошедшее было тщательно отрежиссированным спектаклем с четко определенными ролями для каждого участника. Все знали, что делать, но выглядело это настолько ненатурально, что просто бросалось в глаза. Так иногда случается в театре, когда актер вдруг скажет что-нибудь так, что становится неловко и хочется отвернуться. Только адмирал флота казался реальным, цельным человеком. Именно от его слов тяжесть ушла, осталась только усталость от спавшего напряжения.

Внизу он получил оружие, и Новиков сел в машину вместе с ним. Они поехали обратно в управление ВВС, позади держалась машина с незнакомым ему генерал-лейтенантом авиации и морским полковником. После выезда за ворота Кремля впереди пристроилась еще одна машина, с охраной.

– Все понял? – спросил его Новиков, как только они пересекли мост, отделив себя от всего произошедшего в кремлевских стенах.

Покрышеву стало немного стыдно за свои мысли. Главмаршал был честным и сердечным человеком, и если он вел себя в присутствии Сталина как-то не так, то наверняка на это были веские причины.

– Так точно, товарищ главный маршал, понял, – вздохнул он.

– Не вздыхай, голова садовая… – дружески ткнул его в плечо Новиков. – Сотни человек о таком бы мечтали. Сейчас с Федоровским и Валерианом Федоровичем сядем и будем делать дело, понятно?

Они подкатили к воротам управления, машина охраны остановилась, перекрыв улицу, и ее пришлось объезжать.

Следующие четыре часа и полдня за ними были проведены в ругани. Сидя в комнате, пепельницы в которой переполнялись минут за сорок, четверо летунов сводили элиту морской и армейской авиации страны в списки. Эти списки исчеркивались, мялись и переписывались, постепенно очерчивая костяк части, которая должна была зачем-то задавить всех. Это, опять же неизвестно почему, считалось более важным, чем оголение фронта, оставленные без командиров полки и эскадрильи – между прочим, в самую страдную пору.

К своему облегчению, подполковник довольно быстро понял, что идея создания «асовской» части, не раз поднимавшаяся в прошлом, но так ни разу до конца и не воплощенная в жизнь, вовсе не вызывает протеста у Новикова. Идея была, в общем-то, благодарная. Забрав у каждой воздушной армии по четыре-пять самых сильных бойцов, они не слишком ослабляли ее мощь (командные должности недолго будут оставаться свободными), а плюсы от включения соответствующих фамилий в формируемый список были несомненными.

– Гриб[10], оба Глинки[11], Амет[12], этот еще, как его… – прикрыв глаза рукой, жестикулировал зажженной папиросой Покрышев, пытаясь вспомнить еще не названные фамилии хотя бы тех летчиков, которых он знал лично.

– Погоди, Петро… Григорий, что у тебя там по флотским?

– Так, по балтийцам – это самые боеспособные части. Из четвертого гвардейского – Голубев…

– Какой?

– Василий[13]. И Цоколаев Геннадий еще.

– Он уже не летает.

– Это кто еще сказал? Если в академии, то не значит, что не летает. Так, из третьего гвардейского – Костылев…

– Здорово…

– И Игорь Каберов[14]. Эти самые лихие.

– Так, я нашел еще одного – Николай Морозов, комэск в 731‐м ИАП…

– Морозов… Морозов… Нет, не слышал про такого. Ладно, ставь в запасной список. Сколько в сумме?

– Уже за сорок.

– Много. Нам ведь тридцать семь дали, верно?

– Точно так. – Полковник-моряк мотал головой, пытаясь разогнать вокруг себя табачный дым и не отрываясь от измятых листов. – Восьмерка на бомберов, их не мы формируем.

– А кто?

– Сам Раков. Он недели через две будет отозван, ему полегче, но зато переучиваться надо.

– Ой, черт! – Покрышев схватился за голову. – На что?

– «Су шестые». Это как «вторые», но моторы получше, и с ними весь оголовок.

– Голова моя садовая! Да мы-то на чем?!

– Э-э-э… Да на том же, что и сейчас, в принципе. «Яки». Усилена конструкция… Крюк там, крылья складываются – всякие морские штуки… Сборка штучная, дерева почти ноль… Так… – Он полистал затрепанный блокнот с плотной непроницаемой обложкой и прошивкой из толстых шнуров. – Двадцать восьмого у нас запланировано с Яковлевым, смотрим машины. Ага, на двадцать восьмое – «яки третьи», их в основном составе двадцать четыре, через три дня в Монино – уже «яки девятые», серии Д и ДД. Слышал про такие?[15]

– Нет. – На лице Покрышева отразилось недоумение. – Что за?..

– Дальние. Для сопровождения и, в нашем случае, разведки. У американцев серийные машины с такой дальностью…

Полковник вдруг осекся, и Покрышев понял, что в его словах кроется что-то большее. Исключительно по закаменевшему лицу моремана. В самой фразе ничего такого уж секретного вроде не было.

Работать они закончили тогда далеко за час ночи.

Список в более или менее определенной форме был создан к двадцать третьему июня. Чтобы сформировать специализированную группу воздушной разведки, пришлось привлечь еще одного подполковника с Северного флота, которого выдернули для награждения «Нахимовым» в Москву. Вручив орден, его под конвоем отвезли в управление и, не вводя в курс дела и ни с кем не знакомя, приказали составить список самых выдающихся морских разведчиков с истребительными навыками по ВВС всех четырех флотов, предупредив, что за каждую фамилию он несет личную ответственность.

Старый полярный летчик, лично знавший еще каждого из первой семерки[16] и не боявшийся ни черта, ни бога, ни начальства, поставил первым в списке одноглазого и однорукого капитана, прорвавшегося когда-то в гавань к «Тирпицу». Покрышев, прочтя это, невесело усмехнулся. Его искалеченные ноги не давали покоя многим тыловым крысам, которые снова и снова заставляли его отстаивать свое право летать, хотя бы и на спецсобранной машине. В сноске было поставлено, что капитан уже полгода как пропал без вести на «спитфайре».

Выходка полярника могла бы насмешить, если бы не была такой грустной. Даже армейские фоторазведчики долго не жили, что уж говорить о морских.

На чисто бумажную работу ушло почти две недели. За это время один из летчиков первого состава пропал без вести, сбитый зениткой над узловой станцией прифронтовой зоны. Выбросился ли он с парашютом, никто не видел. До него вызов дойти не успел. Покрышеву пришлось долго мучиться, решая, включать ли в список Лихолетова и еще пару человек. Очень хотелось иметь рядом кого-то надежного, как болт. Он не сомневался, что асы, которых начали по одному выдергивать «в распоряжение», – отличные ребята и хорошие товарищи, но три года в пекле плечом к плечу он провел все-таки не с ними. Имея своих ребят рядом, за спиной, можно ничего не бояться.

Но что тогда немцы сделают с его полком… Один плотный бой без одного из них в качестве лидера, и все – вырежут, вычистят под ноль и пацанов, и середняков, и даже стариков уже. Просто задавят, не дадут оторваться, выбьют в зоне отсечения выдирающихся из боя…

Он вспомнил висящие в безжалостно синем небе парашюты, тела, вытянувшиеся на стропах, чадящие костры сбитых, и свой дикий крик, и последнего из его эскадрильи, матерящегося в эфир в невероятной круговерти безумного боя – к этому моменту двух против восьми. Вспомнил и вычеркнул своих – и из основного списка, и из запасного.

Кроме них четверых к Яковлеву поехали первые из уже прибывших летчиков, злые после фронта, обветренные, не успевшие сбросить с лиц напряжение и усталость. Яковлев встретил их сердечно, называл Покрышева по имени-отчеству, поспрашивал про его старую машину – «ортопедическую», как тот именовал ее про себя.

На поле стояло штук шесть истребителей, окрашенных в темно-синий цвет. Несмотря на теплую для начала июля погоду, Покрышева мороз продрал по коже от одного их вида. Старый знакомый «як», узнаваемый в любом ракурсе, выглядел стремительным, застывшим на мгновение в напряженной позе зверем. От ранних типов он отличался, как лихой кавалерист от замотанного дорогами пехотинца.

«Як первый» был солдатом неба, вытянувшим на себе, наверное, почти полный год войны. «Седьмой» и «девятый» за ним – простые и надежные, как штык, созданные, чтобы держаться за небо зубами. Но «девятый У»[17], уже прозванный «убивцем», или «убийцей», в зависимости от воздушной армии, и Як-3, еще не заслуживший никакого особого прозвища, были птицами другого полета.

– Вот они, красавцы. – Яковлев с удовольствием обвел рукой свои машины. – Первые из серийных морских. Бригадирская сборка. – Он улыбнулся. – Полтора года работы нашего КБ. Заводам дали малые серии, литерный заказ, скостили им план по серийным машинам как следует.

– А я думал, только тридцатого «девятые» придут… – Федоровский покачал головой. Его огорчило, что он совершил какую-то ошибку при летчиках.

– Нет, тридцатого в Монино перегонят остальные, но несколько мы заказали погонять самим. Стефановский через час вам покажет. – Он посмотрел на часы. – Пока вокруг вот походим.

Они подтянулись к истребителям, и Покрышев первым с удовольствием пощупал обшивку крыла. Приглядевшись, он с удовлетворением отметил, что подгонка капота двигателя, отделка и покраска поверхностей были идеальными – это сразу свидетельствовало о высокой культуре сборки. Не то, что, бывало, приходило во фронтовые части.

– Консоли крыльев складные, три человека за полминуты складывают-раскладывают. Замок простой, но четкий, конструкцию не ослабляет, так что высший пилотаж не ограничен. Мы прототипы гоняли, как ту сумасшедшую козу. Ласточка, а не машина! Ну, опыт у нас большой, «троечка» уже вовсю воюет, так что никаких детских болезней не будет.

Летчики в сопровождении главного конструктора пошли в обход красавца «яка», поглаживая и похлопывая его борта, как опытный лошадник завязывает знакомство с новой лошадью.

– Крюк нужен для зацепления троса аэрофинишера, – объяснял Яковлев. – Рывок такой, что пришлось усилить всю несущую часть. Но за счет применения металлических конструкций по полной программе нам удалось соблюсти весовой лимит. А к фюзеляжным точкам добавили боеприпасов, так что и центровка не изменилась.

Федоровский, склонившись, подергал за крюк. Литое жало было выкрашено в контрастные черно-белые цвета по его указаниям. Это поможет летчикам отрабатывать взлетно-посадочные операции на подготовительном этапе, а потом белые полоски можно будет закрасить.

– Номера машин в серии последовательные, – указал конструктор на многозначный индекс, ярко выделявшийся на вертикальном оперении. – «М» значит морской вариант, «О» – это литера особой сборки, плюс заводской и серийный номера. Душу вкладывали, уж поверьте мне.

Когда они обходили уже четвертую машину, к собравшимся подошел громадный детина с бочкообразной грудью, обтянутой, несмотря на жару, чуть распахнутым регланом.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался он густым басом.

– А-а-а! Вот и наш Стефановский пришел! – Яковлев, обернувшись, радостно пожал детине руку.

Летчики с восхищением взирали на невероятной, видимо, физической мощи мужика, не похожего на летчика-истребителя, но тем не менее им являвшегося.

– И тебе поздорову, Илья Муромец! – ответил за всех Скоморохов, вызвав громкий смех остальных.

Стефановский не обиделся – к насмешкам относительно своего роста он, видимо, давно привык.

– Я, как договаривались, показываю «красавицу» на пилотаже. Потом «убивцев», по десять минут на каждого.

Покрышеву не понравилось, что испытатель назвал Як-3 «красавицей»: такое прозвище было у ЛаГГа, пока его не изменили на более актуальное – «лакированный (или летающий) гарантированный гроб». Еще иногда добавляли «авиационный» – для буквы «а».

Минут десять Стефановский рассказывал, аккуратно двигая тяжелыми ладонями, об особенностях пилотирования каждой из моделей. Яковлев с видимым удовольствием вставлял замечания, хлопал по борту, указывал на воздухозаборники, на фонарь, на стойки шасси. Летчики с интересом попинывали дутые резиновые колеса, щелкали по лопастям винтов, по плоскостям.

Подошли несколько механиков – как положено, в замызганных, залитых маслом комбинезонах. Стефановский, нацепив с их помощью ранец парашюта, полез в кабину самолета. Все с нескрываемым ужасом смотрели, как он, кряхтя, в ней устраивается. Весил он явно килограммов под сто пятьдесят.

Один из механиков подкатил тележку с крупным, с тремя красными полосками на верхнем конце баллоном сжатого воздуха, поставил на откинутую опору. Сделав Стефановскому какой-то жест (тот махнул в ответ), механик откинул небольшой лючок на капоте и всунул внутрь извивающийся воздушный шланг, отходящий от баллона, накрутил на переходник, провернул маховичок у горловины.

Через секунду винт, провернутый другим механиком, с громким чихом качнулся, мотор взревел, и лопасти превратились в полупрозрачный диск с желтой полоской по кромке. Поднявшаяся пыль летела во все стороны, головные уборы приходилось держать двумя руками, чтобы не снесло.

Испытатель покрутил элеронами, оперением киля, и, подталкиваемый впрягшимися технарями, самолет выкатился на кромку полосы. Прокатившись метра четыре, он остановился, минуты две двигатель выл, постепенно набирая обороты, желто-синие огоньки выхлопов то высовывались из зубчатой цепочки патрубков, то втягивались обратно. Наконец звук работы мотора стал равномерным, Стефановский отпустил тормоз, и машина, быстро разгоняясь, помчалась вперед.

Прищурив глаза от пыли, летчики, оскалившись, смотрели, как «як» легко оторвался от полосы и ушел в небо, оставив в ушах затихающий звенящий вой. Развернувшись над кромкой дальнего леса, маленький истребитель с набором высоты снова начал приближаться к ним, и, когда детали его конструкции стали ясно различимы, Стефановский ввел машину в первый вираж.

Последующие минуты были плотно забиты каскадом головокружительных фигур высшего пилотажа, выполняемых с минимальными паузами и безо всякой системы. Собравшиеся на поле летчики знали, что Стефановский, несомненно, пилот выдающегося таланта, и как он воевал, тоже знали многие, но не было сомнений, что процентов восемьдесят впечатления оставляет именно самолет. Юркий «як» крутился в горизонтальной плоскости, как змея, ловящая свой хвост, замыкая вираж секунды на три-четыре быстрее, чем любая машина, которую им приходилось видеть до этого.

– Нам бы его побольше да пораньше, мы бы их давно уже в шлак перегнали, – явно выражая общее мнение, заметил Покрышев. – По стилю похож на И-16 на Халхин-Голе, зайдет в хвост кому угодно.

В южных конфликтах молодежь побывать не успела, но конфликты те пришлись на времена, когда обсуждать достоинства самолетов своих и противника было безопасно для здоровья, поэтому молодые знали о тогдашних машинах практически все.

– Сдохнет, но со спины не слезет, – подтвердил Коля Скоморохов. – Берем!

Все засмеялись. Молодого пилота любили за веселый характер и пронесенную через буйные военные годы бесшабашность.

«Як» приземлился, коротко пробежал по полосе и, скрипя тормозами, подрулил, гася скорость, прямо к исходной точке. Стефановский вылез – громадный, громыхающий смехом, с улыбкой на все лицо.

– Ну, ребята, какую шелупень мне водить ни пришлось, но это, я вам скажу, что-то! Ласточка, а не машина! – повторил он слова Яковлева. – Вираж – песня! Бочка – куплет! Управляется – держите меня четверо! Мановением мизинца!..

Мизинцем испытатель мог, судя по всему, перегнуть граненый строительный гвоздь, но удовольствие на его лице говорило само за себя. Он ласково потрепал истребитель по плоскости и стянул с себя реглан, оставшись в одной пропитанной потом гимнастерке.

– Не могу, больно жарко!

Механик помог ему снова нацепить парашют, и Стефановский полез в соседнюю машину.

Опять взревел мотор, промасленный технарь выдернул извивающийся шланг, и самолет ушел в небо. Снова каскад пилотажа на максимальных скоростях, «со струями», как говорится. Свечу «як» делал так, что, казалось, он никогда не остановится, а из одной фигуры в другую переходил без малейшего напряжения, закручиваясь сам на себя.

Когда показ закончился и летчики один за другим полезли в кабины выстроенных в ряд машин, Стефановский, усталый, присел на измятую траву, привалившись широкой спиной к стойке шасси остывающего истребителя. Через минуту, однако, ему пришлось подняться и, кряхтя, отвечать на вопросы по управляемости. Закончили они, впрочем, достаточно быстро. Подниматься в воздух на новых машинах пока не имел права никто, кроме испытателей, и травить душу особенно не хотелось.

Вся следующая неделя была снова угроблена на организационные и бюрократические процедуры. Создаваемой части был наконец-то присвоен номер, причем на бумаге она выглядела как вновь сформированный учебный смешанный авиационный полк ВМФ. Это, с одной стороны, могло успокоить переводимых в него летчиков намеком на переучивание на новую технику, и с другой – не выглядело чем-то особенным.

Отдельным указанием Новикова все гвардейские и фронтовые надбавки остались на новом месте в силе, что позволило впервые за долгое время отоспавшимся и отдохнувшим офицерам провести короткий и буйный вечер в «Метрополе» – с сиянием орденов, игрой на рояле и охмурением дам. Выволочка, которую Покрышев получил за своих «отличившихся» летчиков, стоила ему нескольких лет жизни, а та, которую он устроил летчикам сам, наконец-то окончательно обозначила его как командира.

До этого фраза: «Да ладно тебе!..» – звучала в формирующейся части достаточно регулярно, подполковников и полковников в ней было уже человек пять, причем все в том же возрасте, что и сам командир. Получивший новенькие погоны полковника Покрышев некоторое время вел себя жестко, но отношения в полку остались братскими, просто резко меньше стало фамильярности.

Первого июля вышел указ о награждении большой группы летчиков: звания дважды Героев получили Лавриненков[18], Луганский, Камозин и Речкалов. Как ни странно, это событие отметили уже гораздо тише.

Раз в несколько дней в полк приходил новый летчик – усталый, засыпающий на ходу, со зрачками, в которых все еще отражались пулеметные вспышки. Они прилетали со всех концов растянутого на тысячи километров с севера на юг фронта, из фронтовых полков, из молодых и яростных частей ПВО, с дерущихся флотов, щеголяя черной формой и гордыми адмиральскими профилями на орденах.

Ждали знаменитейшего Николая Гулаева, однозначно являвшегося одним из лучших летчиков-асов всех фронтов и всех флотов и лишь ненамного отстававшего от самого Речкалова. Но Гулаев так и не прилетел, хотя вызов был отправлен в его полк одновременно со всеми, и вторую звезду он получил тем же указом – от того же первого июля. Чуть позже пришла отписка из госпиталя, и Покрышев только вздохнул. Двадцатишестилетнему капитану однозначно полагалась эскадрилья, пусть в списке ее личного состава и стояли имена двух подполковников. Было жаль.

Замотанный бумагами и быстротой развития событий, полковник относился к происходящему все более серьезно. Некоторые открывающиеся детали вызывали у него откровенную тревогу. Новиков несколько дней не участвовал в работе, занятый встречей с американцами и англичанами, с которыми формировался совместный координационный центр стратегической авиации.

В коридоре Покрышев повстречал Водопьянова, узнав его по многочисленным предвоенным фотографиям. Командующий дивизией АДД[19] выглядел злым и раздраженным, что было вполне понятно.

К середине сороковых годов никакой «стратегической авиации» у Советского Союза уже не было. Три десятка боеспособных Пе-8 и полторы сотни Ер-2 наносили время от времени точные и достаточно болезненные удары по целям в глубине гитлеровской Германии, но никакого влияния на ход войны они оказать не могли, и до сих пор все общение с американскими бомберами сводилось к предоставлению им аэродромов для челночных операций. Советский Союз вслед за Германией сделал ставку на тактическую авиацию, и подвергаться вежливому унижению со стороны союзников, которые могли выставить полторы тысячи «летающих крепостей» в один вылет, было стыдно и глупо. Зачем?

В полку после истории с рестораном отменили фронтовые надбавки и рекомендовали больше не мозолить глаза москвичам своими геройскими звездами. По «мягкой дружеской просьбе» главного маршала авиации летчики перестали надевать высшие награды страны, но помогало это плохо: слишком многих из них знали по портретам в центральных газетах. Это было опасно. «Учебный авиаполк» привлекал ненужное внимание.

В итоге из гостиницы управления, у подъездов которой уже начались дежурства восторженных пацанов, мечтавших увидеть сразу и Алелюхина, и Речкалова, их перевели в Монино. Разместили в довоенных командирских домиках квартирного типа, находившихся на территории отлично оборудованного аэродрома, где ни у кого не было возможности болтаться без дела.

Покрышев мотался в Москву и обратно на выделенной ему машине с шофером-охранником – веселым парнем с рябым и курносым, рязанского типа лицом и точеными движениями гимнаста. Полк уже был разбит на эскадрильи, командиры утверждены, и летчики «сговаривались» совсем по-детски, сбиваясь в плотные компании – кто с кем служил, кто в каком училище учился, кто откуда родом. Как в дворовом футболе, честное слово. Все это в высшей мере приветствовалось.

Приказом Новикова и, вероятно, с личного одобрения самого Сталина комэсками истребителей были назначены Покрышкин, Султан, Кожедуб и сам Покрышев, а у разведчиков – Гриб.

Покрышкин к этому времени был, несомненно, самым популярным летчиком в стране, его портреты печатали в газетах чуть не через день, но новый командир ни на минуту не усомнился в правильности выбора главмаршала: стальная воля, выдающиеся способности тактика, талант пилотирования, равный которому имели, наверное, полтора-два десятка человек на все ВВС – все это имелось и демонстрировалось полковником Покрышкиным в небе каждую секунду полетного времени. В старшинстве он уступал ему буквально на дни: Покрышкину воинское звание полковника присвоили второго июля. А на жесткий характер и постоянные трения знаменитого дважды Героя с начальством на земле, вплоть до исключения из партии, Покрышев плевал – он сам был почти такой.

Второй комэск, майор Кожедуб, похожий по комплекции на уменьшенного раза в полтора Стефановского, напоминал больше боксера или грузчика, чем истребителя. Но все-таки, наверное, на грузчика из книжного магазина – очень уж одухотворенно выглядел он, подходя к любому самолету.

Третью из эскадрилий «красавиц» дали Амет-Хану Султану. Наполовину лак, наполовину крымский татарин, он предпочел карьере канатоходца столь же опасную жизнь летчика. Его характеризовали поразительное жизнелюбие и почти невероятная везучесть – качества, ценимые всеми, кто воевал хотя бы неделю. Пережить сорок первый год на И-153, уцелеть после тарана, вырастить команду «рексов»[20] из зеленых пацанов – такое за спиной имел не каждый пилот из покрышевского списка.

Несколько человек клялись, что зрение у Амет-Хана было четыре ноль. Никто не знал, возможно такое или нет, но он различал тип самолета еще тогда, когда остальные, щурясь, пытались понять, действительно ли видят точку на фоне солнечной короны, или им кажется.

В сорок третьем, когда Амет-Хан был на побывке в Крыму, у него арестовали брата и пришли за родителями. Это произошло в тот день, когда было объявлено, что крымские татары желали победы Гитлеру. Услышав ночью крики матери под окном, Амет-Хан голым выпрыгнул в сад со второго этажа родного дома и мгновенным ударом кулака свалил рослого парня в погонах младшего сержанта, волокущего его старую мать к калитке. Второй, удерживающий до этого его отца, оттолкнул того в сторону и сорвал с плеча карабин. Озверевший летчик влепил ему прямой в горло, но в сад на крики очухавшегося энкавэдэшника уже ломилась подмога.

Тут его, несомненно, и пристрелили бы, если бы не выпрыгнувший в то же окно капитан-однополчанин, приехавший в Крым вместе с Амет-Ханом[21]. Секунды, прошедшие с момента, когда под окном раздался женский крик, летчик потратил на то, чтобы натянуть брюки и всунуть руки в рукава кителя. Появление капитана со звездой Героя на груди несколько притормозило чекистов, а тот, подойдя и ухватив друга за плечо, не терпящим возражений тоном приказал ему пойти в дом и одеться.

Бледный от ярости, Амет-Хан ушел и появился через минуту, застегивая воротничок. На его груди горела такая же звезда, как и у однополчанина, а кобура ТТ была расстегнута и сдвинута на живот. К этому моменту на сцене появился майор НКВД, который настолько быстро осознал ситуацию, что не издал ни звука. Было понятно, что стрелять капитан-летчик с лицом горца и Золотой Звездой на кителе будет при малейшем поводе, и в лоб, причем начнет с него.

В конце концов родителей Амет-Хана оставили в покое, хотя им пришлось уехать в Цовкру, на родину отца, но брат пропал навсегда. Это превратило веселого красавца Амета в машину убийства, срывающего зло на врагах. Он расстреливал мотоциклистов на дорогах и вел собственный счет убитым.

Понемногу к нему начало возвращаться его жизнелюбие, во многом благодаря невероятной красоты молодой жене, вызывающей у всех восхищение, но ни с одним человеком с краповым околышем на фуражке он с тех пор не заговорил ни разу. О его истории знали все и по молчаливому мужскому уговору никогда не касались ее. Женатых летчиков предвоенного поколения, таких как Покрышкин и Султан, в полку было немало, и полковник Покрышев потратил немало времени на то, чтобы организовать все необходимые для приезда семей летчиков бумаги.

К третьему июля в части насчитывалось уже более двух десятков пилотов, полеты были наконец разрешены, и четыре яковлевские машины были загружены с утра до вечера. БАО[22] «учебного полка» формировался прямо в Крыму, и нагрузка по их обслуживанию в Монино пришлась опять же на механиков испытательного отдела ПКБ[23] Спецавиатреста Авиапрома. Наконец начали поговаривать о переезде в Крым. Почти все машины уже перегнали туда, и Покрышев заочно, по телефону, перезнакомился со многими специалистами полка.

Пятого июля в полк прилетел Иван Раков, номинально принявший бомбардировочную эскадрилью, которая также находилась частично в Крыму, частично еще на заводском поле. Раков был легендой авиации – живучий и почти не промахивающийся бомбер, воевавший на всех морских театрах, летавший на всех возможных видах морских бомбардировщиков и штурмовиков, один из немногих живых героев ударной морской авиации. «Живой» – это было очень важное слово, большинству из них Золотую Звезду давали посмертно. Или «предсмертно».

Теперь в авиагруппе было уже восемь человек с двумя Золотыми Звездами и столько же – с одной. Вечера в столовой, когда пилоты меняли выбеленные солнцем гимнастерки на новенькую чистую форму, производили на официанток неизгладимое впечатление. В полет вдали от фронта ходили без наград, в редкие теперь увольнения – тоже.

К пятнадцатому состав был доведен почти до полного, не хватало обоих гробанувшихся буквально перед самым переводом Глинок. Старший, получивший незадолго до этого пулю в плечо от стрелка «штуки», был сбит немецкими истребителями, которых он необдуманно атаковал, имея неопытного ведомого. Хотя он остался жив, выпрыгнув с парашютом, но сломанные нога и ключица уложили летчика в госпиталь явно на долгий срок. Глинка-младший, которому прочили звено, разбился на отправляющемся в тыл Ли-2, но тоже остался жив, хотя и поломал немало костей. Вот ведь судьба…

Последние прибывшие отсыпались, отъедались, жадно выслушивали новости и треп. Все мечтали о купаниях и полетах, о синем море, зеленых садиках, молодом крымском вине. Амет клялся, что знает до сих пор сохранившиеся духаны с невероятными крымскими блюдами. Его слушали с восхищением и облизываясь.

После обычной предотъездной суматохи с клятвами местным военным девушкам и прощальными поцелуями радостно собирающих чемоданы жен, поздним вечером загрузились в крытые грузовики и направились в сторону Москвы. Но вместо крупного аэродрома их повезли в самый центр города, к трем вокзалам. Машины въехали на территорию Ленинградского, на въезде часовой проверил какие-то документы у шофера головной машины, которую сопровождал офицер НКВД.

В кузов к летчикам запрыгнул Федоровский.

– Григорий, что за дела? – Покрышев был больше удивлен, чем возмущен. – Через какую задницу мы едем? И почему едем, а не летим?

Полковник, несший на своих плечах основную часть обеспечения, снабжения и вообще организации, широко ухмыльнулся.

– Не удивляйся, Петро, мы немножко в другую сторону едем. Вокруг нас больше секретности, чем ты думаешь. – Он продолжал радостно улыбаться, словно имел про запас что-то более притягательное, чем крымское побережье.

Колонна снова тронулась, несколько минут машины, раскачиваясь, ехали по каким-то разбитым проездам и, наконец, снова встали.

– Всё, приехали, теперь выгружай ребят.

Федоровский ловко выскочил из кузова, вслед за ним посыпались возбужденно переговаривающиеся офицеры.

Они стояли около небольшого состава с новеньким, попыхивающим белым паром паровозом. Несколько темно-зеленых вагонов охраняли часовые, да и вообще было видно, что вокруг стояли какие-то люди в форме. Здесь продолжалось движение, деловито ходили военные. Было уже достаточно темно, платформа освещалась скупо. Все это не было похоже на обычную погрузку в воинский эшелон с его суматохой, матом и теплушками, набитыми молодыми солдатами. Да и сам поезд был почти довоенным – ни одной платформы с зенитками к нему не прицепили.

– Литерный! – с удовольствием произнес Федоровский. – Ворошиловский. По-маршальски поедем!

– Да куда поедем-то? – спросил стоявший рядом молодой майор, лицо которого Федоровский еще не успел запомнить.

– А я разве не сказал? В Ленинград!

– Говорили же – в Крым?

– Ну, потом в Крым. Разве не интересно на свой авианосец посмотреть, а, крабы сухопутные?

– Я-то как раз не сухопутный, – засмеялся тот. – Я из Херсона!

– А чего в авиацию пошел, черноморец?

– Да чего там! – Майор снова засмеялся, видимо, своим воспоминаниям. – Куда уж призвали! Я военкому говорю: на флот! А он мне – фигу! В летную школу! Ну и попал в самое пекло…

– Полковник Покрышев? – К ним подбежал невысокий офицер, придерживающий фуражку рукой. – Начальник охраны спецпоезда подполковник Левадзе. Второй вагон ваш, четвертый – сержантского состава, по четыре человека в купе. Отправление… – Он посмотрел на часы. – Через сорок пять минут. Где ваш багаж?

– Багаж! – засмеялся Покрышев. – Наш багаж с нами! Вот! – Он поддел ногой поставленную на землю плотно набитую пару вещмешков.

– Тогда грузитесь.

Козырнув, начальник охраны убежал к поезду.

– Народ! – обернулся полковник к курящим в стороне летчикам. – В Ленинград едем! Докуриваем и грузимся: пилоты во второй, стрелки – в четвертый! Носильщиков не будет!

Со смехом обмениваясь дружескими тычками, летуны потянулись к составу. У некоторых были заслуженного вида фибровые чемоданы, большинство же несли по одному или два вещмешка с истрепанными лямками – немудреное хозяйство фронтового офицера. На некоторых еще можно было прочесть написанные чернильным карандашом фамилии прежних хозяев, одну поверх другой, в несколько слоев.

Стоявший с заложенными за спину руками лейтенант госбезопасности проводил нестройную толпу «героев» презрительным взглядом. Ни выправки, ни понятия о том, куда попали. «Фронтовики» хреновы.

Проходивший мимо него капитан в фуражке, сдвинутой на самый затылок, приостановился совсем рядом, спуская с плеча мешок. Лейтенант усмехнулся и смерил его взглядом с головы до ног. Помятое лицо, мускулатура подростка, мятая гимнастерка – это было заметно даже при таком освещении. Сколько он себя помнил, ни один армеец не мог выдержать его взгляд – сверху вниз и с превосходством сильного и уверенного в себе человека.

Капитан, в свою очередь, взглянул на него с таким презрением, что особист мысленно сказал: «Твою мать!» Встретив такой взгляд на улице, чего еще ни разу не случалось, он провел бы задержание, не теряя ни секунды, чтобы отбить у подлеца охоту так смотреть на сотрудников госбезопасности и вообще поднимать глаза, пока его об этом не попросят.

Летчик сделал движение щеками – так, что у лейтенанта на секунду перехватило дыхание. Однако обладатель мятой гимнастерки лишь сплюнул под ноги и пошел дальше, подбрасывая вещмешок на плече. Он чувствовал спиной ненавидящий взгляд лейтенанта и внутренне усмехался. Небольшое развлечение: в жизни, как говорится, так мало радостей.

Залезая в вагон, летчик подавил в себе желание обернуться, но продолжал чувствовать тот же взгляд. Он пропал только внутри вагона, в устланном ковровой дорожкой коридоре. «Твою мать», – аналогично подумал он, но, в отличие от лейтенанта, с удовольствием.

Очень похожий тип был у них особистом в полку на 1-м Украинском, в 5-й воздушной армии, прозвище которой среди своих было не очень приличным; слабаки там не держались. Да, такой же, только лет на десять постарше. Так же смотрел на всех, будто он тут самый заслуженный, а они так, сопли на кулак наматывают.

Поцапались из-за девки, так он начал каждый день в особый отдел таскать, придрался к патронам к ТТ. А кто их когда считал? «А вот было записано столько, а где остальные? А что вы знаете о своем брате, где он сейчас? А какого происхождения ваш отец, вы говорите?..» И все это перед вылетами, между вылетами, после вылетов, когда хочется упасть лицом в папоротник и не слышать ничего, не думать ни о чем.

А бои шли на Украине, всякое бывало. На аэродром напоролась какая-то шальная группа с оружием – не то бандеровцы, не то в самом деле немецкие диверсанты. Комендантский взвод, механики, летчики лупили по опушке из пистолетов и карабинов, оттуда довольно густо постреливали, перебегали какие-то тени. Особист героически размахивал пистолетом, поднимал народ в атаку, хотя уже выслали грузовики с солдатами. Ну, среди суматохи и криков капитан подобрался к нему метров на десять и выстрелил сбоку в шею. Из того самого ТТ. Стрелял-то он отлично. А в шею – чтобы пуля навылет прошла[24].

До сих пор приятно вспомнить. Кто надо, тот понял, но все были свои ребята, не выдали. Совесть не мучила ни разу. Действительно, за сбитых ордена дают, по грузовикам на рокаде из пулеметов пройтись – милое дело, девушки-украинки за каждую машину отдельно поцелуют, а тут такая же вражина – чего еще думать?

Все это было болезнью. Кто бы ему сказал в довоенной жизни, что он будет убивать людей, стрелять, – посмотрел бы как на ненормального. Нет, ну врагов, «если завтра в поход…», абстрактно, это все понятно. Старый преподаватель военного дела серьезно предлагал ему рекомендацию в любое училище по выбору, но мама была категорически против. Если бы она знала, что он убил ради чего-то более приземленного, чем освобождение Европы, она бы о-о-очень не одобрила. Да ей бы и в голову не пришло, что такое возможно. Несмотря на все его ордена, ранение, разбитое после тарана колено, мама до сих пор не ассоциировала его работу с отниманием чужих жизней. Учительница, что возьмешь. Брат бы понял.

Волейбольным толчком закинув мешок с барахлом на верхнюю полку, капитан подтянулся на руках и залез сам. Вокруг гомонили ребята-летуны, с которыми он уже успел перезнакомиться. Высокий, краснокожий от северного загара майор флотских ВВС, распределенный с ним в одну эскадрилью, пошевелил в своем сидоре[25] бутылочным горлышком, громко и радостно захохотал. Хорошо!

Расположившись на полке, капитан позволил себе еще немного подумать, слишком уж нечасто философское настроение сочеталось с настоящим комфортом. В последние годы начали забываться привитые воспитанием принципы ценности человеческой жизни, даже одной, отдельной. Желание решать свои проблемы убийством было однозначно ненормальным, и самое страшное, что именно сейчас оно казалось нормальным, да и являлось им. Так же, как и желание некоего ограниченного числа людей подчинить своей воле территорию, на которой по праздникам поднимают флаги другого цвета… И ради этого ничем не обоснованного желания послать массу вовсе не желающих этого людей убивать массу других людей, точно с таким же недоумением встречающих это событие…

Как такое назвать, если не сумасшествием с особо опасным бредом? А потом все эти массы людей, вопрошающих сначала: «Зачем? За что?» – принимают правила игры и с молодецкими воплями рубят, режут, стреляют друг в друга. Психоз. Год активного солнца. Думать противно.

Узел 1.1

Июль 1944 года

Поезд ходко шел по залитой лунным светом равнине, по сторонам мелькали огоньки станций и деревень, просвистывали выстроенные в одну линию телеграфные столбы. По купе разнесли ужин, пунцовые от смущения девушки в кружевных передничках и с такими же кружевными венчиками на голове не смели ответить на приветствия летчиков. Ворошилов явно знал толк в подборе кадров. Несколько человек попытались, не теряя времени, их закадрить, но испуг девушек был настолько натуральным, что всерьез рисковать никто не стал.

Раза три за ночь останавливались на крупных станциях, меняли паровозы. Летчики выглядывали из окон или выходили на перрон размяться. Станции были пустынны – ни обычных мешочников, ни железнодорожного люда, только несколько часовых молча стояли в отдалении. Потом дежурный подбегал к паровозу, вбрасывая в руку приспустившегося по лесенке машиниста тонкий медно-зеленый жезл, и вагоны дергало сначала вперед, потом назад.

К середине следующего дня состав, подпрыгивая и раскачиваясь на стрелках, ворвался в пригороды Ленинграда. Мимо окон проносились желто-белые домики с колоннами в обрамлении зелени. Паровоз взвывал гудком, перекрикиваясь с какими-то одному ему видимыми ориентирами; встречные составы, влекомые мощными современными локомотивами, грохотали навстречу, обдавая запахами горячего металла и перегретого пара.

К четырем въехали наконец на Московский вокзал – опять же с перекрытым перроном. Выгружались долго, курили, прислонясь к распахнутым дверям тамбура. Потом наконец-то их нашел кавторанг из штаба ВВС Краснознаменного Балтийского флота и указал, где стоят машины.

Ехать к флотской гостинице пришлось через весь центр, и, выглядывая из кузовов легких ГАЗ-АА[26], летчики вовсю крутили головами. Город, несомненно, производил двойственное впечатление. Ослепительные громады дворцов и устремленные ввысь сияющие золотом шпили слабо вязались с попадающимися через один закопченными провалами от разрушенных домов, огражденными ямами воронок, вздыбивших асфальт в самых неожиданных местах. Во многих домах еще оставались незастекленные окна.

На улицах было малолюдно, и прохожими были в основном военные – особенно часто попадались черные бушлаты моряков. Трамваи, впрочем, ходили, и их веселые переливчатые звонки создавали почти довоенный уют.

Люфтваффе прорвалось к городу в середине сорок третьего, когда немцев уже отжимали от восточных аэродромов. До этого, особенно в начале войны, налеты были обычным делом, но все три плеча противовоздушной обороны приморского города – собственно ПВО, флотские ВВС и фронтовая авиация – прикрывали город достаточно плотно. Немецкая авиация сожгла Бадаевские склады – сладкий запах жженого сахара сохранялся в округе до сих пор, после всех дождей и снегов.

Когда на рейде потопили «Марат», поднявшийся в небо грибообразный столб черного дыма был виден даже из города. Одна бомба упала в сад Смольного, другая – в Летний сад, еще одна попала в книгохранилище Эрмитажа, вывернув его наизнанку. Но за все это немцы платили слишком большую цену машинами, и это их сдерживало. Положение на фронте всегда было для них достаточно напряженным, чтобы выделять для уничтожения гражданских целей слишком много бомбардировщиков.

Лишь осенью сорок третьего, когда уже было ясно, как война пойдет дальше, немецкое командование решилось на один короткий удар – в паузе после масштабных летних сражений, когда обе стороны спешно гнали к обескровленным фронтам пехоту и бронетехнику. Советские газеты потом назвали это «последним бессильным укусом издыхающей фашистской гадины».

Да уж, бессильным…

Стянув к северу пополненные после лета эскадры бомбардировщиков – практически всё, что могло летать и способно было дотянуться с запнувшегося на севере фронта до города, – командование люфтваффе подняло в воздух почти четыре сотни машин, преимущественно «восемьдесят восьмых». Истребителями они прикрыты не были – один из немногих факторов, обеспечивших им успех. Переброску истребительных эскадр разведка засекла бы сразу, бомбардировочные же традиционно опекались менее плотно.

Пройдя почти весь маршрут над морем, армада вышла на Ленинград по оси залива и по его северному берегу. Первая волна обрушилась на Кронштадт и оттянула на себя почти всех ночников, через двадцать минут над Морским каналом проплыли лидирующие машины основной ударной группы – с зажигательными бомбами. Затемненный город встретил их прожекторами и зенитками, но несколько сбитых бомбардировщиков не имели уже никакого значения.

В течение полутора часов город был покрыт ковром фугасных, зажигательных, снова фугасных и снова зажигательных бомб. Нет никаких сомнений, что город спасли химики. Суперфосфатные удобрения, для вывоза которых на поля не хватало транспорта, были еще в сорок первом перегнаны в какую-то химическую дрянь, которой пропитали все стропила в городе, все полы чердаков. Бомбы-зажигалки из алюминиево-магниевого сплава легко прошивали ветхие железные крыши ленинградских домов, вспыхивая на чердаках снопами оранжевого пламени. Если бы не суперфосфат, городу пришел бы конец. Но и фугасок хватило, чтобы превратить целые кварталы в пылающие руины.

Вторая волна накрыла рванувших к очагам команды пожарных, а третья слила бы разрастающиеся пожары в один громадный очаг, как случилось в свое время с Герникой и Ковентри, если бы не Нева с ее многочисленными рукавами.

Теперь обломки рухнувших строений потихоньку растаскивали, развозили на кирпичи и дрова, и сумасшедшие перестали плевать в лицо военным на улицах. Команды саперов вытаскивали за железные «уши» глубоко ушедшие в асфальт неразорвавшиеся бомбы, и взрыватели замедленного действия уже перестали уносить жизни девушек-взрывниц.

Снова была гостиница, сверху донизу забитая флотским людом. Майор из политуправления балтийской авиации принес на всех большой ворох талонов в столовую. Кормили в ней по-флотски основательно, но не слишком вкусно, и на остатки талонов летчики набрали шоколада в буфете. Никакой выпивки в малознакомом для большинства городе раздобыть за короткую вылазку не удалось, и все утихомирились на удивление рано. Поговорили, попили чая, добытого у коридорных девушек, и залегли по койкам.

С утра, как и было обещано, одетых в «простое» офицеров повезли в гавань. Несмотря на лето и достаточно теплую для Ленинграда погоду, невская вода была аспидно-стального цвета, по ней гуляла достаточно сильная волна, подбрасывая многочисленные шлюпки рыбачьих артелей. Ближе к границе морских заводов шлюпки исчезли – видимо, охрана не разрешала слишком приближаться к причалам, где достраивались новые корабли флота.

Пропуска были оформлены списком, но сотрудники НКВД и даже самого Смерш все равно сверили каждую фамилию с командирскими книжками, прежде чем пропустить группу за ворота. Покрышеву понравилось, что даже на внешнем контроле стояли не оплывшие от безделья и своей дворняжьей власти тыловики, а явно профессиональные ребята, вполне серьезно относящиеся к своей работе.

Почему, стало понятно, когда летчики увидели корабли. Скороговоркой прочитанные правила поведения на территории режимных предприятий были забыты за секунду.

Прямо за второй, внутренней проходной с громадными сплошными воротами, которые прорезала полоса стандартной широкой железки[27], находился огромный стапель, торцом уходящий к реке. Неподвижной охряно-черной громадой возвышался на нем не поддающийся охвату глазом гигантский корпус с зубцами листов обшивки, наращиваемых поверх чудовищно тяжелых ребристых дуг силовой конструкции. Повсюду, насколько было видно глазу, сверкали искры, выбиваемые паровыми молотами, с силой бьющими по металлу. Суетливые рабочие с головами, защищенными танкистскими шлемами, клещами на длинных рукоятках утапливали заклепки в гнезда. Грохот стоял неимоверный.

Ведущий гостей заводской инженер с красной повязкой на руке, плохо скрывая улыбку, объяснил, что корабли строят циклами, и тому, который они видят перед собой, до готовности еще года два или даже три. А вот к уже построенным кораблям они сейчас пойдут.

Идти пришлось долго. Со всех сторон звенело и грохотало, бегал туда-сюда шустрый паровозик с коротким хвостом платформ, нагруженных гнутыми стальными листами. На каждом новом участке у них проверяли пропуска – похоже, даже заводским рабочим не дозволялось без дела шляться куда не положено.

– Вот и дошли, – сказал инженер, утирая рукавом пот со лба. Солнце поднялось уже высоко, и денек оказался довольно жарким.

Корабль стоял у причальной стенки, крепко прихваченный к ней тремя десятками стальных тросов по всей длине борта. Размеры его просто не укладывались в голове – он доминировал над окружающим, как московские высотные здания. Широкий, как чаша стадиона, мрачно-черный, с провалами дверей, он уходил вверх этажами – каждый последующий более узкий, чем предыдущий, как Ханойская башня.

Через каждые несколько метров на корабль от бетонной кромки причала были перекинуты мостки, по которым ходили и бегали мастеровые. Весь причал был покрыт нитками железнодорожных путей, штабелями стальных уголков и массой прочего кораблестроительного добра. Вкупе с несколькими подъемными кранами все это создавало радующую глаз специалиста картину заключительного периода достроечного ажиотажа.

Это был, несомненно, линейный корабль – монстр, доминирующий на морской поверхности, иметь который могли позволить себе очень немногие страны, а строить самим – еще меньше. Чувство, что Советский Союз отныне причастен к высшей лиге держащих свой флаг в море государств, было выдающимся – гордость, восторг и еще раз гордость.

И не надо смеяться, не надо. В этом нет ничего смешного. Десять лет назад наличие или отсутствие лишь одного такого корабля в составе флота колебало чаши политических весов вверх и вниз, заставляя политиков решать: начинать войну сейчас или, может быть, подождать, пока у нас не появится такой?

Сине-оранжевые сполохи электросварки били по глазам с нескольких сотен метров. На одном из ярусов кормовой надстройки сразу несколько рабочих, согнувшись и прикрыв лица закопченными щитками, приваривали на свободное место детали основания зенитного гнезда. Стрела крана уже подвесила медленно раскачивающуюся на тросах счетверенную установку почти над головами сварщиков, а группа монтажников и стропалей курила, дожидаясь окончания сварки. Вообще корабль выглядел практически готовым, несмотря на муравьиную суету на его поверхности.

Летчиков провели по палубам и отсекам, продемонстрировали циклопические котлы и машины, показали чудовищных размеров башню, на стволе орудия которой могли уместиться сорок матросов[28]. Один из молодых попытался рассказать по этому поводу классический анекдот про воробушка, у которого лапка соскальзывала, – на него посмотрели как на идиота.

Покрышев вспомнил слова адмирала флота о цене одного линкора и глубоко задумался. Не будучи специалистом в вопросах морской стратегии и тактики и до последнего времени даже не принадлежа к флотским ВВС, он тем не менее нутром чувствовал, что что-то здесь не так. Не станет страна, изнемогающая в борьбе с бронированным крокодилом германской военной машины, строить такое чудище для удовлетворения амбиций адмиралов. Что исход войны с гитлеровской Германией уже решен, было понятно всем. И что он решен не на море – тоже. Тогда на кой черт такая лихорадочная деятельность?

Полковник про себя попытался прикинуть, насколько точен был Кузнецов в своем сравнении. Он опять же не был уверен, сколько весит один танк. Но по своим размерам «Советский Союз» – как, насколько ему было известно, называли этот тип линейных кораблей, – похоже, мог вместить в себя и все пять танковых армий страны, упаковав их плотно, как спички в коробке или как пушечные ядра в пирамиде[29].

На следующий день глубоко впечатленных летунов повезли в Кронштадт. Командование Балтфлота решило блеснуть морским шиком, прислав вместо разъездной лайбы ОВР[30] эскадренный миноносец. Низкий и вытянутый в длину, стремительный даже в очертаниях скошенных назад труб[31] – того же аспидного цвета, что и вода, – корабль был полностью готов к бою. В каждом зенитном гнезде находились несколько матросов, которые разглядывали поднимающихся по трапу летчиков, небрежно опираясь на тумбы крупнокалиберных пулеметов или зенитных автоматов.

Для корабля, находящегося в Маркизовой луже, большого смысла в подобной бдительности, наверное, не было, но летчики, даже в глубоком тылу оглядывающиеся через плечо каждые сорок секунд, весьма одобряли такое поведение. Дуть на воду бывает очень полезно для жизни.

Эсминец, глухо воя турбинами и рассекая сизую морскую поверхность, дошел до Кронштадта за двадцать минут, включая все колоритные церемонии типа «отдать носовые, отдать кормовые». От причала, куда он притерся едва ли не с полного хода, не оцарапав при этом даже зелени леерных стоек[32], пришлось всей толпой минут десять идти на самый конец уходящего глубоко в залив мола.

Шли в сопровождении молодого и весело-злого капитан-лейтенанта с лицом, рассеченным пополам глубоким вертикальным шрамом. Еще минут десять стояли, покуривая, на конце этого мола, не зная, чего ожидать. Каплей лихим матом отогнал нескольких пытавшихся подойти матросов, но ничего пока не объяснял.

– Топить будут… – нехорошо пошутил капитан из ПВО, распределенный в эскадрилью Амет-Хана.

Тот, не задумываясь, дал ему подзатыльник, разрядив обстановку. Летчики засмеялись, кто-то предложил утопить морячка первым, раз такое дело. Тот, скаля зубы, похлопал себя по боку, где перевешивал портупею набок тяжелый для него наган. Морячок явно видал в жизни всякое.

– М-да-а-а… Сегодня, ребята, не выйдет… – Амет-Хан едва удерживался от смеха. – Вон подкрепление плюхает.

Несколько человек, обернувшись туда, куда он указывал, пораженно присвистнули. «Плюхает» было тем словом, которое мог употребить в данном случае, пожалуй, только Амет-Хан, для которого русский язык все-таки не был родным. Километрах в двух от берега[33] грациозно разворачивался громадный линкор, опоясанный развернутыми по-боевому орудийными башнями. Закончив разворот, он, зримо набирая ход, двинулся вдоль береговой черты, быстро сближаясь с молом.

Если балтийские адмиралы действительно хотели поразить покрышевских асов, то это им удалось в полной мере. Несущийся живым монолитом даже не поезда, а целого вокзала, трепещущий на ветру вымпелами на удивительно тонких, ажурных конструкциях мачт, стальной гигант захватывал самую душу военного человека. Кто увидел такой корабль в море, на всю жизнь сохранит впечатление света и силы. Пожалуй, достаточно будет один раз провести его вдоль Морского канала, чтобы было видно с берега, и следующее поколение ленинградских пацанов окажется безнадежно потеряно для авиации…

Это тем не менее был не линкор. Даже с небольшого расстояния удивительно похожий на него силуэтом и архитектурными деталями, головной корабль проекта шестьдесят девять являлся «убийцей крейсеров» – линейным крейсером, сочетавшим в себе скорость, мощь вооружения и толщину брони, сбалансированные талантом отечественных конструкторов почти до идеальных пропорций.

«Кронштадт» и его младший брат «Севастополь» были детищем адмирала Галлера и любимой игрушкой самого Сталина, любившего эти корабли с необычной даже для его неуравновешенной натуры страстью. Вступив в строй лишь полгода назад и ни разу не отойдя от кронштадтской крепости дальше чем на сотню миль, громадный корабль был полностью готов ко всем многообразным проявлениям современной морской войны.

Даже классификация кораблей типа «Кронштадт» стала нелегким вопросом. Первоначально в документах их называли «тяжелыми крейсерами», но позже стало ясно, что ничего общего с обычными тяжелыми крейсерами эти корабли не имеют. Любой тяжелый крейсер со стандартным вооружением из 203-миллиметровых орудий или даже уцелевшие германские «дойчланды» были бы растерзаны «Кронштадтом» буквально за считаные минуты и без шанса нанести ему сколько-нибудь опасные повреждения.

Проект шестьдесят девять строили в первую очередь для противодействия двум германским «шарнхорстам», с классификацией которых тоже не все было ясно. Вступившие в строй перед войной, они имели слишком слабое вооружение, чтобы на равных вести бой с современным линейным кораблем. Тем не менее их превосходство над «шестьдесят девятым» в бронировании было столь значительным, что прогнозировать исход противоборства этих гигантов было достаточно сложно.

Но, благодаря успешным действиям британцев, одна из этих тварей, кошмар Атлантики, сам «Шарнхорст», уже лежал на скалистом дне ледяной Арктики, приконченный нынешним командующим британским Восточным флотом адмиралом Фрезером, ушедшим теперь поближе к интересным событиям. Второй же гигант с некоторых пор пропал и вряд ли когда-нибудь снова вылезет на поверхность.

То ли в начальный, то ли в промежуточный период строительства новых кораблей обсуждался вопрос о вооружении их тремя двухорудийными 380-миллиметровыми установками германского производства, идентичными установкам главного калибра достраивающихся тогда «Бисмарка» и «Тирпица». Идея была вполне реальной – в тот момент советские кораблестроители успешно сотрудничали с Германией, отчаянно нуждавшейся в деньгах и сырье. И как раз тогда у немцев очень лихо был куплен недостроенный тяжелый крейсер «Лютцов», переименованный в «Петропавловск».

Увы, от реализации этого проекта пришлось отказаться: помимо того, что эти установки перегружали корабли и требовали слишком больших изменений в уже достаточно продвинувшейся конструкции, немцы просто не успевали с поставками орудий в сроки, тормозя строительство. А жаль, 380-миллиметровые орудия главного калибра сразу поставили бы «Кронштадт» и «Севастополь» даже не в один ряд, а несколько выше британских линейных крейсеров.

Тем не менее и с 305-миллиметровой артиллерией они настолько разительно отличались от обычных тяжелых крейсеров (включая тот же «Петропавловск»), что их еще на стадии постройки стали называть линейными крейсерами. Этому способствовало и то, что заложенные в 1941 году и только-только вступающие в строй американские корабли типа «Аляска», очень похожие на «Кронштадт» по своим характеристикам, тоже изначально классифицировались как Battlecruisers – линейные крейсера.

Все это было в доступной форме рассказано, а в ряде случаев и показано. Летчики провели на крейсере почти полный день, наблюдая за бытом моряков, знакомясь с далекими от их мира особенностями жизни на громадном плавающем острове, состоящем из стали и человеческой плоти.

Командиром «Кронштадта» был высокий, крепкого сложения украинец со смешной для многих фамилией Москаленко. Впрочем, то, что в фамилии есть что-то смешное, забывалось буквально через секунду – не воспринимать Москаленко (которого, кстати, звали Иваном) всерьез просто не представлялось возможным. Было видно, что его любила вся команда. Черноволосый, со строгим лицом, достаточно еще молодой для такой должности, он ходил по кораблю такими крупными шагами, что в течение часа мог обойти его почти из конца в конец, заглянув на большинство ключевых постов.

Москаленко произвел на летчиков очень теплое впечатление, они увидели в нем такой тип человека, какими были сами, – профессиональный воин с деловой хваткой рукастого крестьянина или мастерового, приложивший свое умение к науке выживать и добиваться победы, зубами выгрызая ее из загривка точно такого же противника.

Потом был Крым. Рай на земле, пропитанный солнцем на всю глубину плодородной почвы, покрытой ровными рядами виноградников, и пронизанный искрящейся водой сияющих рек. Амет, распахнувший руки навстречу солнцу, вдохновенно читал что-то напевное на гортанном и непонятном языке Крыма – его слушали с восхищением и ощущением счастья.

Море, золотой песок берега, ветер, обдувающий нависающие над берегом обрывистые холмы, объект «Утес», выдающийся в море широким тупоконечным языком, полеты с утра до вечера. А вечером – ждущие в освещенных изнутри белых домиках жены и дети, перекликающиеся под окнами.

И отрада холостых – горячие, также пропитанные крымским солнцем девушки юга. Подавальщицы, связистки, укладчицы парашютов, зенитчицы, прачки и библиотекарши, медсестры лазарета и оружейницы, запертые на не таком уж большом куске граничащей с морем суши, затянутые в военную форму, истосковавшиеся за военные годы по нормальной, красивой жизни, по веселым и сильным мужчинам, с ревом проносящимся над головой в плотном строю как будто стянутых единой лентой боевых машин, крутящим над кромкой горизонта безумную карусель истребительного боя, плетущимся от своих остывающих самолетов в расстегнутых на груди гимнастерках.

Крымская ночь! Не родился еще, наверное, такой писатель, который мог бы достаточно похоже описать ее на русском языке. Амет, наверное, мог, но, начиная выражать свои чувства вслух, волновался, сбивался в словах, пытаясь перевести свою душу на русский, и замолкал под смех рассевшихся вокруг светящегося алого пятна угасающего костра пар.

Короткие росчерки метеоров, похожие оттенками на осенние листья, пронзали небо, усыпанное огромными звездами. Ночные полеты происходили примерно раз в три дня, давая время для любви и счастья.

– Олег, Олежек мой… – шептала в темноте задыхающемуся старлею коротко стриженная девчонка, на счету которой было несколько человеческих жизней, взятых в сорок первом, когда немцы пытались накрыть флот, и в сорок втором, когда они его чуть не прикончили, почти полностью выбив всю авиацию и оставив зенитчиков единственной силой, противостоявшей их господству в воздухе.

Господи, как им обоим хотелось жить! Как хотелось просто жить, не боясь возвращения к отодвинувшейся на время смерти, просто любить друг друга, иметь детей, жить в этих чистых белых домиках в ста метрах от кромки обрыва, слушать ночами тихое шуршание прибоя, который шевелит камни у берега.

Зенитчице было двадцать два года, старлею – двадцать один. На двоих у них было почти пять полных лет войны. Обоим было по семнадцать-восемнадцать, когда страшный день двадцать второе июня разрубил всю нормальную юную жизнь на две неравные части – до и после.

У нее была школа, выпускная ночь с вином и поцелуями, и почти сразу, как будто она вынырнула из разноцветного сна, – тугие маховики зенитного орудия, натирающий шею ремешок тяжелой каски и стонущий вой падающих на корабли в гавани бомб. У него – один последний год школы, где преподавала мать, карта на стене с устремляющимися друг другу навстречу стрелами, модель МиГа на полке. Брат, посмотревший перед уходом так, будто все уже знал наперед.

А потом снова школа, азиатские степи, качающиеся носилки, которые они бегом, задыхаясь, волокут к рухнувшему истребителю, из которого уже поднимается первый, робкий еще дым. Оглушительно пахнет бензином, и потом опять небо – облака распахивают себя, как ласковые руки этой девушки, и хочется петь, хочется стонать от ощущения чуда!

– Олежка мой…

Он попал на юг, степи были гладкие и выбеленные солнцем. Их распределили по полкам и эскадрильям, и ему повезло попасть сразу с двумя друзьями в одну часть. Полк, получивший короткую передышку, спешно пополняли людьми, перегоняли поштучно машины с тыловых заводов или восстановленные в армейских мастерских. Ожидалась большая активность, лето только начиналось, и молодых сержантов гоняли, пока еще была такая возможность.

Никому не приходило в голову жаловаться – в училище, несмотря на плотную программу, всегда не хватало топлива, моторесурса, целых машин. Бились много, и бились страшно, уцелевшие учились и продолжали летать. «В школе вас сделали пилотами. Полк сделает вас летчиками. Истребителями вы можете стать только сами». Эти слова он услышал в полку в первый же день от нового командира и принял их глубже, чем, наверное, кто-либо другой.

– Ты мой Олежка-медвежка…

Оба его друга погибли в первую же неделю после того, как их бросили в бой. Немцы не считались с числом, четверка выкрашенных в желто-черные цвета «мессершмиттов» падала сверху на набирающие высоту «яки», сразу разбивая строй. После этого каждый был сам за себя. Ему повезло пережить вынужденную посадку с заклиненным мотором, оставшиеся позади самолеты исчезли навсегда. Потом ему повезло понять, что если враг определит в группе дерущихся с ним истребителей слабака, то он убьет именно его.

На фронте учатся быстро. Через две недели он имел первого сбитого – это был старый и тяжелый, как майский жук, «Хеншель-123» из группы, которая осталась без прикрытия в многослойном, пронизанном самолетами небе Украины. Сержант научился управлять машиной так, что прыгающие на них «худые» всегда сбивали кого-то другого, он научился смотреть почти прямо на солнце, наклонив голову по-бычьи и крутя шеей до самой последней секунды в воздухе.

Его поставили ведомым к комэску, и они дрались в паре все лето, пережив почти всех в полку. От комэска он научился не бросаться, торопливо стреляя, на крупную группу истребителей, не атаковать девятку бомбардировщиков в плотном строю, не стремиться увеличить свой счет. Олег сформулировал для себя принцип, в котором не признался ни одному живому человеку, уверенный в его целесообразности, но не уверенный в правильности с точки зрения газетных штампов. Важнее всего в небе было выжить самому, затем помочь выжить тем, кто дерется вместе с тобой, и только после этого – убить врага.

Он знал лейтенантов, которые с горящими глазами садились в «як», чтобы насладиться дрожью пулеметов, поливая свинцом тяжелые крестоносные бомбовозы; чтобы крутиться в собачьей свалке с разъяренными шершнями – угловатыми «фридрихами» и «густавами»[34], а к вечеру рисовать одну-две звездочки на борту и ослеплять середнячков вроде него блеском орденов. Все они сгорали через месяц-полтора. За два года войны ему не встретилось ни одного исключения. Ни один из тех летчиков, которых ему приходилось знать как давно воюющих, с перевалившим за десятку счетом сбитых, не был любителем воздушного боя.

Гораздо вернее было вычленить отставшую от строя поврежденную машину, методично расстрелять стрелков, сблизиться и зажечь поганящую небо летающую падаль, чтобы она ввинтилась в землю, сотрясая чернобыльник и чахлые степные осины. Другое дело, что часто приходилось поступать так, как поступать было нельзя: атаковать без раздумий, драться в меньшинстве. Но на то она и война, что не всегда удается делать то, что считаешь нужным.

К лету сорок четвертого он уже имел девятнадцать сбитых и неожиданно вышел на первое место в дивизии. Ни один человек не посмел бы обвинить его в избытке осторожности – все помнили, как на нулевой высоте он взял в лоб «худого», что навалился на машину комдива, перелетавшего без эскорта на их поле, как раз в тот момент, когда звено Олега возвращалось из патруля. Распоротый «мессершмитт» рухнул на выжженную грунтовую полосу, завернув лопасти винта под брюхо.

Когда к нему подбежали и заглянули в кабину, кое-кто в ужасе отполз на четвереньках, издавая «морской позывной» и пачкая пылью колени. Да и для более подготовленных вид кабины вражеского самолета оказался не из приятных. От верхней половины туловища немецкого летчика не осталось практически ничего – несколько пуль Олегова УБСа[35] попали ему в грудь и по крайней мере одна в голову. Зрелище было редкое даже для видавших виды летунов и аэродромщиков.

И хотя было ясно, что Олег, в принципе, здесь совершенно ни при чем, к нему вдруг плотно приклеилось произносимое уважительным тоном прозвище Собака. Фотография любимой овчарки, когда-то выращенной для пограничных войск, давно была прочно приклеена мякишем в его кабине, на месте, где обычно вешали фотографии любимых, поэтому Олег особо не возмущался.

Он был очень осторожным. Каждую секунду. Олег чувствовал состояние противостоящего ему пилота по малейшим деталям поведения его машины в воздухе. Он почти всегда молчал, руководя своим звеном в бою короткими отрывистыми фразами и обходясь совсем без слов во всех остальных ситуациях.

– Олег, ты скоро взбесишься, – сказал ему уходящий на полк его бывший комэск.

Они обнялись, положив головы друг другу на плечи, постояли молча и обнялись снова.

– Береги себя, парень. – Комэск смотрел на него с болью. – Ты один у меня остался со всего лета…

– А как будто десять лет прошло…

– Верно. И не связывайся ты ни с кем, я прошу.

Олег только усмехнулся. На земле он не связывался вообще ни с кем. Потому и был до сих пор командиром звена, малозаметным старлеем с парой орденов.

– Будем живы.

– Будем живы, Антон.

Они в последний раз ткнули друг друга кулаками в плечи и разошлись; новоиспеченного подполковника ждал разъездной армейский У-2 с лихой надписью «Що не зъiм, то пiдкусаю» на борту, старлея – выгоревший уже до розоватого оттенка «як» с фотографией овчарки под рамкой прицела. И одиночество.

Если бы его не выдернули в новый полк приказом самого главмаршала, он бы, пожалуй, действительно взбесился. За неделю он два раза с трудом удержал свою тянущуюся к пистолету руку, внутренне наливаясь смертью, – новый командир полка находил весьма смешной его манеру делать все молча и блистал ироничностью, высмеивая его при всех. В последний раз его спас ведомый, спокойно положивший руку сзади на его правое плечо. Олег обернулся и встретился с ним взглядом.

– Не надо, – одними губами сказал лейтенант. – Не надо, командир, не стоит, право…

Вторая пара тихо подошла сбоку и заняла место по правую руку – уступом, как в воздухе. Командир полка замолчал на полуслове. Вся четверка совершенно спокойно и в полном молчании смотрела на него. Постепенно замолчали и остальные, только что вовсю смеявшиеся. Пронесшаяся в воздухе пара «яков» ударила, крякнув, по полосе и, гася скорость, ушла вперед.

– Олег, ты чего? – тихим голосом удивленно спросил полковник. – Я ж шутя, чего ты?

Тот, не ответив, отвернулся и пошел прочь, тройка закрыла его спинами.

– Обиделся, что ли? – Голос полковника повеселел.

Шедший позади ведомый второй пары обернулся и, встретившись с уже улыбающимся полковником глазами, молча чуть приподнял верхнюю губу.

С лица командира полка сошла вся краска.

– С-с-с… – попытался сказать он, но голос сорвался.

Другого же шанса сказать что-нибудь у него не оказалось – троица «спиногрызов»[36] с этого момента не оставляла своего командира ни на секунду.

Через неделю пришел приказ, и старший лейтенант Лисицын, собрав немудреные манатки и обнявшись с немногочисленными друзьями среди летчиков и техников, побрел к выруливающему «Що не зъiм». На его единственную просьбу не разбивать слетанное звено командир полка послал его на хер.

Теперь Олег подумал, что все это было к лучшему. В новом «полку специального назначения» имелся народ разного склада, но никто не лез к нему в душу и не стремился продемонстрировать избыток образованности безответному летуну с одним просветом на погонах. Среди украшенных геройскими звездами и полковничьими погонами мужиков он не встретил ни одной суки. В полку были любители подраться, любители побалагурить, были такие, кто не мог обходиться без подколок, но не нашлось никого, кто мог бы обидеть неумной насмешкой взрослого человека.

К своему удивлению, Олег понял, что его имя достаточно известно среди воевавших на южном направлении. Иван Кожедуб, с которым они, возможно, не раз встречались в воздухе, собирал вокруг себя команду кубанцев, но стремительный и отточенный пилотаж старлея глянулся самому Покрышеву, и он забрал Олега к себе в эскадрилью «девятых».

Авиагруппу готовили зверски. Впрочем, другого обращения оторванные от войны в самое страдное время боевые летчики и не допустили бы. Летали днем, летали ночью, поэскадрильно, звеньями, парами и поодиночке. Отрабатывали навигацию без наземных ориентиров, каторжную для истребителей фронтовой авиации, привыкших в случае нужды ориентироваться по сети дорог и населенным пунктам. Летали на максимальный радиус, практикуясь в перехватах на предельной высоте и предельной дальности, с кислородом и с наведением по радио. Учились друг у друга трюкам и приемам воздушного боя, выстраданным и отточенным за годы войны. Слетывались друг с другом и с бомберами первой эскадрильи, доминировавшими на тактических занятиях по боевому применению морской авиации.

Очень много было занятий по морской тактике и технике. Конечно, прожженные фронтовики знали наизусть характеристики и силуэты двух-трех десятков немецких машин, применяемых на Восточном фронте, из которых только штук десять могли реально встретиться им в воздухе, остальное же было экзотикой. Теперь приходилось изучать морские и сухопутные машины самых разных типов и классов, принадлежащие Италии, Франции, Японии, американцам и англичанам.

Четкое разделение японских и американских машин на морские и армейские было, по сложившемуся в спорах мнению, большой глупостью и лишней тратой ресурсов и времени. Англичане, согласно разведданным, изложенным на специальной лекции чином из разведуправления Черноморского флота, приняли в этом смысле промежуточный вариант, который также был далек от идеала. Если в отношении пикировщиков и торпедоносцев с такими решениями еще можно было согласиться, то концепция специального палубного истребителя точно была стратегической ошибкой.

Совсем другое дело – на сто процентов проверенный в деле и изученный досконально «як», специально приспособленный для палубы, но отличающийся от базовых моделей не более, чем его тяжелый или бомбардировочный варианты. Большинство летчиков знали «як» свободно, а для тех, кто переучивался на него с других типов, как Кожедуб с «лавочкина» или Покрышкин с «аэрокобры», это особенной трудности не составляло. «Як» был прост и доступен даже среднего класса пилотам.

Конечно, чрезвычайно повысило бы боевые возможности авиагруппы включение в ее состав торпедоносцев. К сожалению, небольшая длина взлетной палубы «Чапаева» не позволяла взлетать тяжелым самолетам, а для приспособленного к действиям с авианосца ближнего бомбардировщика Су-6, несшего максимальную бомбовую нагрузку пятьсот килограммов, отечественная 935-килограммовая авиационная торпеда 45-36АН, принятая на вооружение только в 1939 году, была слишком тяжела; другой же в стране просто не было.

Так что единственной ударной силой авиагруппы стала эскадрилья «сухих». В грандиозных битвах на Тихом океане участвовали сотни бомбардировщиков и торпедоносцев, а тут всего одна эскадрилья из восьми бомбардировщиков… Но для авиагруппы «Чапаева» главной задачей была защита линкоров, а каждый дополнительный бомбардировщик на борту уменьшал количество истребителей, которые «Чапаев» мог нести. На это пойти было нельзя, и первая эскадрилья осталась единственной бомбардировочной.

Опять же, особое внимание было обращено на подбор летчиков. На этот раз почти все они принадлежали к флотской авиации – слишком большая разница была между бомбовыми ударами по неподвижной цели на суше и маневрирующему на полной скорости кораблю противника. Никому из них дотоле не приходилось летать на Су – на флоте основными типами бомбардировщиков были Пе-2, «бостоны» и Ил-4, а для ближних полетов – штурмовик Ил-2. Но переучивание на новую машину пилотам-бомбардировщикам доставило еще меньше хлопот, чем истребительным эскадрильям. За свою жизнь летчикам первой приходилось летать на разных машинах, а «сухого» отличала чрезвычайная простота в управлении.

Командиром эскадрильи был назначен Василий Иванович Раков. Уже полковник, к приказу о своем назначении – фактически с понижением – комэском он отнесся с пониманием, сразу включившись в подготовку сформированной эскадрильи к работе с авианосца.

После недолгого периода освоения новой машины началась разработка тактических приемов по действиям против боевых кораблей. Черноморский флот предоставил все возможные условия для натаскивания первой, «раковской» эскадрильи: эсминцы «новики» и суда-мишени выходили в море по первому требованию Ракова – это жестко контролировалось с самого верха.

Несмотря на богатый опыт боевых действий на море, летчики первой эскадрильи практически не имели навыков борьбы с крупными боевыми кораблями: обычной целью авиации флота до этого являлись транспорты, танкеры, быстроходные десантные баржи, а также охраняющая их мелочь – сторожевики, тральщики. Атака на вражеский эсминец была редкостью, а уж что-то тяжелее эсминца вообще никому из летчиков видеть не приходилось. Поэтому пришедшее известие о появлении на Балтике крупного боевого корабля противника (сначала он был опознан как один из финских броненосцев береговой обороны[37]) стало приятной неожиданностью.

Немцы задействовали тяжелый корабль в каких-то своих целях, но в штабе авиации КБФ уже считали его судьбу предопределенной. Первый удар по месту стоянки корабля противника был нанесен еще восьмого июля силами одного полка пикирующих бомбардировщиков и успеха не принес – ни одного прямого попадания достигнуто не было, а зенитный огонь оказался гораздо сильнее ожидаемого. Корабль, определенный теперь как крейсер, временно оставили в покое, одновременно начав бурную подготовку операции по его уничтожению силами авиации.

Балтийскую эскадру к этой операции решили не привлекать: летчики считали, что справятся с ним сами, поэтому ограничились развертыванием завесы подводных лодок вблизи порта – на случай, если крейсер выйдет из-под удара. В привлечении к операции бомбардировочной эскадрильи «Чапаева» был большой риск – сроки полной готовности приближались, и потеря нескольких подготовленных экипажей больно ударила бы по качеству действий уже слетанной эскадрильи. Однако важность получения опыта удара по крупной морской цели была настолько велика, что в Главном морском штабе, заручившись согласием самого Сталина, решили рискнуть.

К этому времени часть авиагруппы уже начала осваивать «Чапаев», проходивший подготовку в Маркизовой луже. Учеба на имитирующей палубу авианосца взлетной полосе в Крыму оказалась настолько полезной, что экипажи самолетов практически не испытывали трудностей в проведении взлетно-посадочных операций с палубы настоящего авианосца. Наибольшая нагрузка приходилась на технические и палубные службы – они добивались максимальной скорости в перемещении самолетов из ангара на взлетную палубу и обратно, в перевооружении их и заправке топливом.

Командный состав «Чапаева» обучался приемам быстрейшего наращивания сил в воздухе, чтобы сократить время, за которое все сорок пять самолетов уходили в небо. Отрабатывалось взаимодействие истребителей с зенитчиками, которые днем и ночью учились стрельбе по низколетящим самолетам – торпедоносцам и штурмовикам, по пикирующим бомбардировщикам, а также по надводным кораблям и катерам. Отрабатывалась стрельба по указаниям с поста управления зенитным огнем, побатарейно и индивидуально, а также при отражении «звездных налетов».

Одновременно проводилась доводка механизмов и систем корабля, его насыщение оборудованием. В принципе, «Чапаев» уже можно было задействовать в боевых операциях, но вопрос об этом даже не ставился – в данном случае Главный морской штаб ВМФ был вполне согласен со Сталиным, запрещавшим рисковать единственным пока авианосцем, ценность которого нельзя было преувеличить.

Большого смысла в использовании «Чапаева» в операции по уничтожению вражеского крейсера на его базе не было: тот находился в пределах досягаемости самолетов берегового базирования, ответный же удар германской авиации мог быть чрезвычайно опасен для надводных кораблей.

Кроме того, нельзя было исключить действий немецких тяжелых кораблей – пары тяжелых крейсеров как минимум. Кроме «Петропавловска», противопоставить им было практически нечего: до полной готовности «Советского Союза» оставалось еще около двух месяцев, «Кронштадту» воевать было запрещено под страхом смерти, а старым «Гангутом» было решено не рисковать. Не являлись серьезными противниками тяжелым кораблям и четыре легких крейсера балтийской эскадры – «Максим Горький», «Киров» и новейшие «Железняков» и «Фрунзе».

В общем, рисковать крупными кораблями было пока глупо – до полного завершения курса боевой подготовки экипажами новых линкоров и линейных крейсеров большой урон германскому флоту в морском бою нанести вряд ли удастся, а потерь избежать трудно. Поэтому морские бои оставались пока уделом Британского Королевского флота.

Первую эскадрилью «учебного смешанного авиаполка» быстро перебросили ближе к линии фронта, и к четырнадцатому июля ее роль в предстоящих действиях была определена. Подготовка комбинированной операции по уничтожению крейсера в порту была отличной школой для штабистов авиации Балтфлота, и командир авиагруппы «Чапаева» вместе с командиром первой эскадрильи принял в ней деятельное участие.

Днем шестнадцатого все задействованные самолеты, завывая моторами, поднялись в воздух с прибрежных аэродромов. Операция развивалась в четком соответствии с намеченным планом – немецкие истребители не сумели прорваться к хорошо прикрытым ударным машинам, и в 16:52 пикировщики нанесли удар по крейсеру.

Несмотря на плотный зенитный огонь, первое же звено «петляковых» поразило крейсер двумя 250-килограммовыми фугасными бомбами[38]. Через минуту на него набросилась основная ударная группа – Пе-2 Барского[39] и Су-6 Ракова, вооруженные бронебойными бомбами. Ревя моторами, они пикировали на огрызающийся огнем силуэт с разных сторон и разных высот. Вскоре корабль уже окутался черным дымом от многочисленных пожаров. Более десятка бомб попали в крейсер, чего оказалось вполне достаточно.

Подошедшие через шесть минут топмачтовики, увидев валящийся на левый борт пылающий корабль, разделились и, нанеся завершающий удар по крейсеру, под занавес добавили еще пару бомб по стоящему неподалеку транспорту. Через десять минут вой моторов над гаванью стих – советские самолеты ушли на свою базу, оставив позади гигантский неподвижный столб черного дыма.

На прибрежных аэродромах, куда вернулись самолеты, участвовавшие в налете, царило ликование. Никогда еще за три года войны на морских театрах не проводилась воздушная операция таких масштабов. Еще бы, полный успех – фашистский крейсер потоплен балтийскими летчиками!

Однако в штабе ВВС Балтийского флота к оценке операции подошли более спокойно и более критично: результат был достигнут немалый, отрицать этого никто не собирался, но многочисленные замечания по подготовке и проведению операции следовало тщательно переработать и принять к сведению. В первую очередь это касалось командира авиагруппы «Чапаева» – таких ресурсов и такого времени на подготовку в море у него не будет. Но в общем прикончили крейсер, и слава богу. Хотя, по правде говоря, немцам, чтобы потопить «Червону Украiну»[40], понадобилось гораздо меньше самолетов…

Покрышев, вернувшийся с операции в Крым, был подробно выспрошен и, измученный многочасовым перелетом, заснул на середине фразы. На следующий день ему пришлось заново отвечать на вопросы остававшихся на «Утесе» летчиков и техников.

– Плохо, – сказал он, описывая обстановку в целом. – Вчетверо больше времени и сил потратили, чем положено по нормативу. Да, прижали падлу к ногтю. Но это пара эскадрилий могла бы за неделю сделать, если постараться. Хотя, конечно, – полковник сделал паузу, чтобы слова прозвучали весомее, – все-таки здесь была школа. Не знаю, что у нас там будет впереди, но с одним таким Раков с ребятами да с нашей помощью справится. – Он провел рукой по горлу. – Неделя нам здесь осталась, мужики, и берем ноги в руки. Будем с человеческой палубы летать, как остальные. Не скучали тут без меня?

– Ага, заскучаешь тут! – Гриб, остававшийся за старшего на ополовиненной группе, прихлопнул себя по заду, сделав ногой брыкающее движение. – Уже геморрой отсидели себе в кабинах, мотаемся до Турции и обратно, пока вы там тактические замыслы из извилин выжимаете.

– Хорошо хоть Федоровского с собой забрал, сокола нашего.

– Ага, а то уже жена обижается: я ее спросонья «барракудой» назвал.

Все заржали: по ударной мощи жена Морозова примерно соответствовала британскому пикировщику.

– Ладно еще не «чертовой кисой»[41]!

– Да, это мне повезло…

Слова капитана вызвали новую вспышку веселья.

Остатки группы – четвертая, пятая и шестая эскадрильи, то есть разведчики, покрышевские истребители эскорта и султановские перехватчики с желтыми коками винтов, – доводили себя до полной и окончательной готовности. То, что они задержались в Крыму, на «Утесе», в то время как остальные уже действовали с «Чапаева», а то и ходили на боевую операцию, было вызвано не недостатком летного мастерства – эскадрильи имели более или менее однородный состав, – а скорее тем, что так сложилось учебное расписание.

За неделю двадцать четыре летчика должны были добрать до нужной цифры свои сотни взлетов и посадок с короткого, перетянутого поперечными нитями посадочных тросов скалистого языка взлетно-посадочной площадки, после чего отправиться прямым ходом в Кронштадт под лидерством толстобокого «бостона».

Американцы, как им рассказывали, имели два учебных авианосца, занятых исключительно тренировкой пилотов палубной авиации. Ходя по Великим озерам со знакомыми по Фенимору Куперу названиями, они были, вероятно, наиболее приближенными к реальности тренажерами. Но иметь такой корабль на Черном море стало бы верхом недоступной роскоши. Тем не менее отобранные были далеко не рядовыми пилотами, и тысячи летных часов, приходящихся на каждого включенного в авиагруппу аса, сыграли свою роль – ни одного ЧП на отработке палубных эволюций на «Утесе» не произошло.

День сменялся другим днем, под крыльями проносящихся вдоль изгибов береговой черты «яков» мелькали знакомые только по открыткам и почтовым маркам пейзажи Крыма, недоступные так же, как и раньше. Из отданных преимущественно флоту и ВВС санаториев, утопающих в зелени кипарисов и магнолий, за синими машинами, приподняв головы, следили летчики, катерники и подводники – элита страны, тщательно выхаживаемая после ранений и дальних походов, для того чтобы через положенные недели снова отправиться по частям и кораблям.

Непривычный камуфляж полка, как и явно нетривиальные методики подготовки его состава, вызывали жаркие споры среди офицеров, долечивавшихся на грязях и водах, а главное – на хорошем питании и покое. Темно-синие истребители, казалось, не заботили возможные обвинения в «воздушном хулиганстве», и временно спешенные летчики восхищались лихостью пилотажа и скоростями, на которых он выполнялся.

Исчезновение непонятных самолетов из крымского неба, такое же внезапное, как и их появление за полтора месяца до того, привело к быстрому угасанию слухов, чему способствовали также титанические масштабы боев на западном направлении.

Узел 2.0

Август 1944 года

Вообще с самого начала все пошло не так, как должно было идти. Счастье еще, что до маршалов и до политического руководства страны вовремя дошло, что это не провокации, что не будут немцы ждать, пока мы раскачаемся, что вот-вот уже… Слава богу, что мы все же успели это понять, начали разворачиваться. И все равно времени не хватило. Страшно подумать, что бы они наделали, если бы мы продолжали готовиться к казавшейся неблизкой войне, будучи уверены, что они не посмеют напасть.

А они напали, напали нагло, уверенные в непоколебимом превосходстве тевтонской расы над необученными и кое-как вооруженными дикими ордами азиатов и скифов… Счастье еще, что мы успели поднять по тревоге и привести в готовность флот, вывести авиацию с прифронтовых полей, начать заправлять и загружать боевые машины боеприпасами, перебросить танковые экипажи – хотя бы часть. И все равно опоздали! Все равно не хватило времени на все!

Первый удар немцев пробил приграничье насквозь, горели поля, горели железнодорожные станции, горели заставы, уцелевшие пограничники отстреливались из дотов до последнего, а через мосты перли они – довольные, сытые, жестокие, мимо всего этого. Сколько было страшного в первые дни, сколько было потеряно по глупости, сколько пришлось бросить, сжечь самим. Какая была драка летом и осенью сорок первого! Такого не было никогда в истории и вряд ли случится еще. Как мы дрались – и мы, и немцы! Молодые, злые, готовые убивать и жечь, не оглядываясь, не считаясь ни с чем. Какая рубка стояла, как черно было в небе от горящих самолетов, а на земле – от горящих танков и деревень!

Невозможно, немыслимо даже представить, что сотворили бы они, представься им возможность напасть на нас врасплох, на спящих. И так-то чуть ли не четверть из первого эшелона полегла под первым ударом, даже не увидев, в какую сторону стрелять. Но уж потом пошло! Быстро вся эта сытая и гордая сволочь поняла, что тут им не Европа. Как они смеялись над нами после Финской, как они учили в своих школах, что русские – тупицы, необразованные, способные лишь повторять, копировать, что вся их техника – дешевое подобие европейской, купленное, подаренное, скопированное. А когда они поняли, что вляпались, было уже поздно.

Первый же наш серьезный контрудар стал для немцев шоком. Первый же мехкорпус, проткнувший растянувшуюся цепочку рвущихся на восток (Drang nach Osten!) частей и по широкой дуге разрубивший еще только формирующийся фронт, вызвал истерику у фюрера германской нации, гениального полководца и великого прорицателя. Прошедшие Польшу, Бельгию и Францию танкисты – коричневая кожа, надменное превосходство сверхлюдей – сходили с ума, встретившись с КВ. Им просто не верили! У немцев были действительно отличные танки, прекрасная тактика, хорошее взаимодействие с авиацией, но все это оказалось слабее наших танков.

Невероятные танковые бои сорок первого за какие-то недели обескровили броневой кулак Третьего рейха, свели его атакующую мощь к мелким тактическим ударам. Почти половина германских танков была выбита только за первые две недели войны. Да, за счет тактики и опыта они брали три к одному, но этого ведь было недостаточно! А когда танки Ротмистрова прорвались в Польшу – в сорок первом?! Это был удар, да! Какие гремели имена – Борис Сафонов[42], Зиновий Колобанов[43], Рокоссовский, Жуков…

Но как они дрались, суки… Не сдаваясь, с яростью, со злобой. Они действительно были тогда лучше, они учили и учили нас нашей собственной кровью. Немецкая авиация не давала поднять головы, «мессеры» оказались сильнее всего, что мы могли им противопоставить, но мы дрались все равно. Четыре неполные истребительные эскадры держали весь наш фронт – от Балтики до Днепра, им просто не хватало сил на все. Штурмовик Ильюшина показал люфтваффе то, что немецкие танкисты и пехотинцы уже успели ощутить своей шкурой на земле, – что и у русских есть чему поучиться.

Это был сорок первый. Они выгадали этот год и год за ним, когда волны пехоты перекатывались через старую границу взад и вперед, накрывая собой Украину, Прибалтику, Белоруссию, многострадальную Польшу и затем снова Прибалтику. Немецкие танки уже докатывались до черноморских пляжей, снова отходили назад и опять давили и давили нас, вновь сдвигая фронт на сотни километров к востоку…

К сорок второму «миги» и заслуженные «ястребки» Поликарпова сменились ЛаГГ-3 и Як-1, затем к ним добавился Як-7. Страна напрягала свои силы, американцы и англичане, отрывая от своих фронтов, слали в наши северные порты десятки тысяч грузовиков, высотные истребители и разведчики, паровозы, алюминий в чушках, тысячи тонн орудийного пороха, тушенку, льняное масло, бензин, снова грузовики и снова тушенку. За это мы платили перемалыванием одной немецкой дивизии за другой. И учились. Пусть и немногочисленные, пусть и обходящиеся нам такой большой кровью, наши танковые прорывы были кошмаром германского Генштаба с первого дня войны – и чем дальше, тем больше.

По Германии стоял стон, газеты выходили в три раза толще обычного объема – в конце каждого выпуска печатали короткие некрологи на погибших офицеров. Пусть и несущий огромные потери, Советский Союз мог выдерживать это напряжение еще достаточно долго, но Третий рейх был уже надломлен.

В целом же сорок второй оказался менее горячим. За исключением летнего успеха фон Бока, сумевшего разгромить Тимошенко, никаких крупных колебаний фронта не произошло. Обе стороны пережили зиму в траншеях, закопавшись в землю по уши.

Нельзя сказать, что мы потеряли это время. В летных школах вдвое увеличили число часов, отводимых на пилотаж, а пехоту готовили так, что немцы ввели специальную нашивку – «За участие в пехотной атаке». Оружие, которым мы воевали с сорок третьего, стало не просто лучше – оно стало другим. Последние «яки» и новые модификации «лавочкиных», наконец-то начавшие очищать небо от «худых», отличались от прежних машин настолько разительно, что истребители люфтваффе получили инструкцию «не связываться» с ними. Но за полгода долю новых машин во фронтовых полках удалось довести до трех четвертей, и «не связываться» стало сложнее.

Потом был Курск, и битва в самом сердце русской земли окончательно показала миру, что мы не хуже, – и прежде всего показала это нам самим. Еще через полгода на земле в бой пошли новые Т-34 и первые ИСы, и доля психических расстройств в боевых потерях германской армии подпрыгнула еще раз.

Черт возьми, мы живем в страшное, но интересное время! Принадлежать к армии-победительнице, на которую, говоря газетным языком, «с надеждой взирают» менее удачливые страны, – приятное чувство, что и говорить. Никак не перекрывающее ужаса нормального человека перед войной, но все равно приятное… А вот быть на стороне проигрывающей, причем проигрывающей безнадежно, знать, что шансов нет, что они придут на твою землю и что они сделают с ней, чтобы удовлетворить свою месть… Не дай бог такое.

Удар Красной армии летом сорок четвертого был страшен. Рокоссовский и Жуков, получившие все, что могла дать им размахнувшаяся на всю мощь страна, нанесли серию рассекающих ударов, и немецкий фронт просто рухнул. В малейшую щель впивались танковые клинья, и не дивизий, как в сорок первом, не корпусов, как в сорок третьем на Кубани, а армий – полнокровных танковых армий Катукова, Ротмистрова, Рыбалко, Лелюшенко, десятков бригад и корпусов – гвардейских, полностью укомплектованных, рвущих на части все в пределах досягаемости.

Кавалерийские корпуса – везучий реликт тридцатых годов – рубили тыловиков, перехватывая коммуникации и отнимая у отступавших последние шансы. Над русскими кавалерийскими частями может смеяться только тот, кто никогда не был под их ударом. Но ни разу ни один вид германской разведки не сумел обнаружить советские кавкорпуса до того, как они вырывались на оперативный простор. И слова: «На коммуникациях русские танки и казаки!» – не один раз становились последним, что посеревший от усталости и безнадежности германский генерал писал в своем заключительном отчете Генштабу, прежде чем приставить к виску ствол пистолета.

Группа армий «Центр» просто перестала существовать. Группа армий «Юг», развернув свой прогибающийся фронт почти с запада на восток, пятилась к Балканам, подстегиваемая лобовыми атаками 3-го и 4-го Украинских фронтов. На севере части, почти два года простоявшие на одном и том же месте, спешно перебрасывались к югу. Возникла опасность, что Красная армия сумеет отрезать Восточную Пруссию вместе со всей массой находящихся там войск и гражданского населения. Гитлер объявил Кенигсберг неприступной твердыней и приказал не сдавать его ни при каких обстоятельствах, но обстоятельства все же наступили, причем достаточно быстро.

Фронт Черняховского, обложив город трех королей со всех сторон, не стал рвать себе жилы в лобовых атаках на опоясанную двумя десятками рубежей долговременной обороны и забитую не намеренными сдаваться частями вермахта крепость. За пехоту работали Грабин[44] и Новиков. Освободившаяся на центральном направлении артиллерия, включая весь РГК[45], была в спешном темпе направлена под Кенигсберг, где начала методично, в лучших традициях крепостных войн семнадцатого-восемнадцатого веков долбить укрепления мощью лучших артсистем мира.

Базирующаяся в осажденном городе истребительная авиация была выбита гвардейскими полками на «яках» за несколько дней напряженнейших боев прямо над центром города, после чего авиация фронта сровняла его с землей. Впервые появившиеся над полем боя Ту-2, дополненные сотнями заслуженных «петляковых», ходили над городом кругами, на малейшую попытку зениток огрызнуться выстраиваясь в «карусель» или «вертушку». Такую технику работы называли «полбинской» – в честь якобы изобретшего ее генерала, хотя впервые все познакомились с ней еще в сорок первом, причем на собственной шкуре.

Штурмовики фронта и флота добили все, что могло шевелиться в гавани, а успевшие покинуть ее транспорты и миноносцы были перехвачены в море катерами Балтфлота.

Это заняло всего пять дней, потом в город вошли штурмовые группы. Прекрасный старый город прекратил свое существование, перепаханный вглубь всеми видами оружия, созданного человеком. Это был ответ за Минск, от которого осталось немного, и за Ленинград, не менее красивый и величественный до войны. Когда войска вошли в Кенигсберг и Пиллау[46], то там вряд ли набралось домов на одну небольших размеров улицу.

Остатки гарнизонов, пытающиеся уйти через косу Фрише-Нерунг, были сброшены в море танками, а последние германские солдаты выброшены в окна защищаемых ими домов на холмистом берегу Балтийского моря. Тысячи пехотинцев, сгрудившихся на узкой полосе берега, были расстреляны с песчаных дюн – за Керчь, где так же была расстреляна наша морская пехота, сброшенная в море проклятым 81-м пехотным полком вермахта.

Особенностью советского летнего наступления сорок четвертого года было то, что оно не остановилось, выдохнувшись само собой, как это всегда случалось с летними наступлениями обеих сторон. Каждый раз, когда немцам кое-как удавалось затормозить рушащийся фронт, Василевский швырял на чашу весов еще несколько свежих армий, и фронт снова расползался на части, а выбирающиеся из котлов германские солдаты не поспевали за наступающими русскими.

Откуда эти армии брались, немцам было непонятно. Им казалось, что Сталин имеет неограниченный запас обученной пехоты, танковых экипажей, самих танков и самоходок, проламывавших грудью пояса укреплений уже в самой Германии. И каждая такая армия имела собственную систему снабжения боеприпасами, топливом, продовольствием, останавливая свой бег, только окончательно исчерпав в схватках боевые части.

Слово «катастрофа» появилось само собой. Division-Abteilungen – части, примерно соответствующие дивизиям, собранные из обломков уже разбитых дивизий, дополненные фольксштурмом, «тотальниками» и тыловой швалью, – вырезались советской пехотой. Их давили танками и расстреливали с неба. Ни разу за весь конец лета и начало осени немцам не удалось остановить движущийся на запад вал наступления.

Правда, 2-й Украинский фронт, в свою очередь, попал под молот наиболее крупного контрудара германской армии, поставившей все на карту ради этой попытки. В боях за Эльбинг немцы бросили в бой последние элитные дивизии Восточного фронта – «Рейх», «Мертвая голова», «Адольф Гитлер», почти все оставшиеся танки и сборные части ваффен-СС, включая прибалтов и европейский сброд. Рокоссовский выдержал удар и прошел Восточную Пруссию насквозь, оставив за собой поля, уставленные горящими «пантерами» и «исами», и перепаханные окопы, вперемешку забитые трупами в черных и бело-желтых после лета мундирах.

Волна восторга в странах Британского Содружества и в собственно Англии несколько поутихла после того, как в освобожденных землях формируемые волей народа правительства одно за другим демонстрировали решимость идти курсом Ленина – Сталина к окончательной победе коммунизма, а то и войти в состав братской семьи советских народов.

Впрочем, чего, собственно, ждали союзники? Что югославы, забрасывающие гвоздиками советских десантников на улицах освобожденных городов, вдруг потребуют ввода находящихся в тысяче километров от них британских и американских войск? Раньше надо было думать, извините. Зато теперь многие начали задумываться: а сколько же республик окажется в составе Советского Союза, когда вся эта бойня закончится?

В середине июля 1944 года германское правительство через доверенных лиц в Швейцарии начало осторожно зондировать почву о возможности заключения обоюдовыгодного сепаратного мира с западными членами коалиции. Сначала эти попытки презрительно игнорировались, но Риббентроп сделал достаточно умный шаг, тайно переправив через Стокгольм весьма полный пакет информации о действительном положении дел на Восточном фронте. Помимо общего заключения о том, что война на востоке окончательно и бесповоротно проиграна, а также размышлений о сроках выхода Конева к предместьям Берлина, здесь имелась также масса интереснейших фактов, собранных воедино хорошим аналитиком, не страдающим избытком патриотизма.

Среди них присутствовал сравнительный анализ новейших образцов советской техники, ставших шоком для германских конструкторов. Тяжелые танки со скоростью втрое большей, чем у «королевских тигров». Истребители, воздушных боев с которыми всем самолетам люфтваффе было рекомендовано избегать. Новый пикировщик, почти равный по скорости истребителю. Наземные реактивные системы нового поколения. И так далее и тому подобное – на много страниц. Все это аккуратно подводило читателя к мысли о том, что русские взяли слишком большой разбег и на унижении Германии они не остановятся, слишком уж их много.

Информация была принята с интересом – ни о чем подобном союзники как-то не задумывались всерьез. Считалось, что русские воюют лишь числом – в конце концов, они были единственной европейской армией, столь настойчиво практиковавшей штыковую подготовку для регулярной пехоты. Некто с большими звездами на погонах, приподняв брови, выдал вердикт о том, что данные Риббентропа – целенаправленное преувеличение, так сказать, «аггравация». Тем не менее некоторое впечатление все-таки было произведено.

По личному указанию Черчилля была проведена предварительная проработка ситуации, вылившаяся в трехдневную военно-штабную игру. Основой игры стала прокрутка варианта событий, в котором западные союзники и перешедшие под их контроль германские силы выступали единым блоком против большевизма на соответствующей данному моменту линии фронта.

Через неделю в Женеву вылетели уже полномочные представители Британии, Соединенных Штатов и Франции для проведения предварительных переговоров с Риббентропом. Переговоры проводились в обстановке строжайшей секретности и привели к выработке предварительной договоренности об ограничении сферы влияния советской стороны после капитуляции Германии. Очень обтекаемая и приличная формулировка, не правда ли? Германия должна была капитулировать перед западными союзниками и перевести свои вооруженные силы под их юрисдикцию в обмен на сохранение территориальной целостности.

Все участники соглашения получали массу выгод. Американцы экономили год войны и могли полностью сконцентрироваться на предстоящем далеко впереди вторжении на острова японской метрополии. Англичане, чья экономика уже несколько лет находилась на грани необратимого коллапса, получали наконец долгожданную передышку. Германское государство превращалось в экономический придаток победившей стороны и в течение полувека должно было находиться под перманентным военным и политическим контролем объединенного британо-американского руководства, но, во всяком случае, не сметалось с карты Европы напором азиатских орд, готовых разбавить гордую некогда расу своей монголоидной и славянской кровью.

В том, что русские будут остановлены самим фактом политического слияния, сомнений не было. С максимальным напряжением сил боровшиеся в течение трех лет с одной германской военной машиной, они должны были теперь быть поставлены перед тройной мощью – слитых воедино обоих германских фронтов, готовых до последней капли крови защищать фатерлянд, и объединенной армии союзников, достигшей пика своего военного потенциала.

То, что все это выглядело, мягко говоря, некрасиво по отношению к русским союзникам, больших мук совести ни у кого, разумеется, не вызывало. Ведь с ними никто не собирался воевать. Им просто укажут границу, за которую их варварской кровожадности хода не будет. Все-таки они помогли американским и британским армиям сокрушить Германию и могут рассчитывать на официальные почести и некоторую долю победного пирога.

Как бы ни морщились немцы, им придется пойти и на экономические, и на территориальные уступки. Почти вся Восточная Пруссия уже была захвачена, а отбирать обратно ту землю, на которую уже ступила лапа русского медведя, – извините, себе дороже. Но в большой политике славянам не место. Сталин поскрежещет зубами и утихнет, зная, что ему нечем крыть. В конце концов, он все-таки остается в плюсе. С другой стороны, его согласие со сложившейся ситуацией будет политическим решением, продиктованным объективными выгодами конкретного момента. Если уж хотите, чтобы вас считали цивилизованным народом, извольте принимать правила игры.

На второй день после того, как эмиссары Британии, а затем и США, вернулись с отчетами, полный текст материалов всех совещаний, включая ставшие их итогом «протоколы о намерениях» с подписями и грифами, был опубликован на первых полосах советских «Правды» и «Известий Советов депутатов». Зная, что гранки газет за ночь самолетами доставлялись из Москвы по областным типографиям, из этого срока нужно было вычесть еще как минимум полдня. Плюс сколько-то времени, несомненно, должно было уйти на верстку, набор, да просто организационные процедуры по подаче материала в печать.

Выходило, что текст был переправлен непосредственно из Женевы, а не скопирован, к примеру, по дороге или не выкраден уже в столичных канцеляриях. Советская сторона пошла на риск, давая возможность вычислить каналы своей разведки (судя по всему, внедренной в самые высокие слои британской или американской специальных служб) или, наоборот, жертвуя одним удачливым разведчиком.

Но публикация документов с одновременной подачей советской стороной нот протеста произвела эффект разорвавшейся бомбы. Язвительные комментарии «редакторов», выдержанные в рубленой сталинской манере, изобиловали эпитетами типа «закулисные интриганы, коварно отвергнувшие волю собственных народов» и прочими высказываниями в таком же высоком стиле. Мир, казалось, лопнул. Аресты, смещения, расстрелы лиц, причастных к катастрофической утечке информации, – все это осталось незамеченным за волной газетных истерик и молниеносных политических схваток.

Замолчать русские ноты не удалось – слишком большую независимость имели газеты западных стран и слишком уж горячими были новости, чтобы их можно было опустить. Промышленные рабочие встали. Зачем шла война, за что гибли наши сыновья? Во фронтовые части новости дошли через неделю. К этому времени высшие штабы Британии и США уже получили по несколько пакетов с вложенными в них генеральскими погонами и полковничьими орлами.

Женщина из федерального округа Колумбия, потерявшая за год воздушной войны над Европой трех сыновей из четырех, покончила с собой перед оградой Капитолия. На ее похоронах муж, инженер заводов Груммана, плюнул в лицо подошедшему с соболезнованиями подполковнику. Конгрессмен от Северной Каролины был застрелен в своем кабинете пришедшим к нему на прием армейским летчиком, вернувшимся домой после полного тура на «летающих крепостях».

Все это были, конечно, частности. Но их было много.

Еще хуже пришлось Британии, которая, в отличие от Соединенных Штатов, провела несколько лет в борьбе действительно на грани выживания и где симпатии к русскому союзнику были неизмеримо выше, как и ненависть к самой Германии.

Кабинет Черчилля шатался и трещал. Каждый лорд, имевший за пазухой хотя бы маленький камешек, не преминул швырнуть его в премьера. Ему припомнили все промахи и ошибки – как военные, так и политические. Казалось, что Железному Борову пришел конец – и так продолжалось почти неделю, когда газеты на улицах рвали из рук, а старших офицеров разъяренные лондонцы вышвыривали из пабов. Черчилль устоял просто чудом. Его поддержал сам король, в который уже раз лично определивший курс государства.

Легче всего новости перенесла сама Германия. Истерика окончательно потерявшего связь с реальностью фюрера никого особо не испугала. Несколько генералов, не вовремя высунувшихся с объяснениями нужности случившегося, были под горячую руку расстреляны, те же, кто был поумнее, сделали вид, что ничего особенного не произошло.

Пресечь распространение радостных слухов не удалось, германский народ наконец-то получил какую-то надежду, и самых упертых в разглагольствовании о величии германского духа и сокрушительном чудо-оружии насмешливо игнорировали.

На фронтах к дошедшим с опозданием новостям отнеслись почти с истерическим благоговением. Офицеры державшихся из последних сил ошметков истрепанных дивизий Восточного фронта поили своих уцелевших солдат шнапсом и радостно обсуждали тонкости стратегии и тактики совместного с англичанами и американцами похода на восток, к доиюньским границам. На Западном фронте из окопов кричали: «Не стреляй! Мир!» На Восточном радостно: «Рус, иди домой! Иван, сдавайся!» Правда, на землях Восточной Пруссии и главных немецких союзников – Венгрии и Румынии – эти призывы звучали весьма иронично, что вполне осознавалось самими крикунами.

Воспрянувшая духом армия, ставшая последней надеждой уже осознавшего свою обреченность народа, делала все возможное, но та точка, за которой русское наступление еще можно было остановить, уже оказалась пройденной. Дивизии, одна за другой перебрасываемые с запада на восток по изношенным капиллярам железных дорог, не сумели дать ни малейшей передышки дожимаемому фронту.

Рейнгардт, принявший у Моделя бывшую группу армий «Центр», разбитую и существующую более на бумаге, нежели в действительности, перелетел в Словакию из невоюющей части курортной Франции – рая земного для оправляющихся от боев частей. Ад, каким стал Восточный фронт, произвел на желчного генерала страшное впечатление.

«Рейнгардт потерял всякое чувство такта, – на следующий день отметил в своем дневнике Гальдер. – Его язык становится все более плебейским, присущим скорее унтеру, чем лицу, облеченному властью. Прогноз неблагоприятный. Форсировать переговоры насколько можно. Лимит времени – месяц?»

Гальдер ошибся в очередной раз. Месяца у него не было. У него не было даже недель. Переговоры с западными членами коалиции так и не успели начаться, безнадежно завязнув на стадии подготовки документов, обсуждения намерений, проработки возможных вариантов действий.

Двадцатого августа фронты русских нанесли мощнейший удар опять на центральном направлении, за сутки проломив только что сформированную линию обороны. Локальные контратаки брошенных затыкать прорыв дивизий не окупили потерь, а навязать русским масштабные Abnutzungskamfe – бои на изнурение – не удалось, поскольку сил на это не было уже совсем.

Внезапно выяснилось, что противник принял германскую тактику сорок первого года за основу. И теперь неумолимо двигался вперед под критическим взглядом Паулюса (якобы уже читающего лекции в советских академиях соответствующего профиля), рассекая своими танковыми и механизированными клиньями ненадежные связи между отдельными Sutzpunkt[47] und Igelstellung[48].

По германским расчетам, русские еще в сорок третьем году достигли уровня производства двух тысяч танков в месяц и к апрелю имели во фронтовых частях до одиннадцати тысяч танков. У страха глаза велики – на самом деле их было раза в три меньше. Но, даже несмотря на тяжелые летние потери, масса советской стали без особого напряжения продавливала одну разрекламированную и неприступную Pantherstellung за другой. В общем, это был конец.

* * *

Двадцать первого августа в Думбартон-Оксе, близ границ федерального округа Колумбия, была открыта конференция все еще официально союзных держав, включая Китай и Советский Союз.

В первый же день молодой Андрей Громыко выразил протест по поводу направленных против советской стороны закулисных переговоров с нацистской Германией, находящейся в состоянии войны с Советским Союзом. При этом он заявил, что советское правительство собирается отказаться от всякой помощи, предоставляемой его бывшими союзниками, и официально объявляет о своем намерении выйти из коалиции, не отказываясь при этом от обязательств, принятых перед угнетаемыми народами Европы.

Проникновенная речь Александра Кадогана, равно как и американского полномочного представителя Стеттиниуса, призывавших забыть обиды и объединиться ради благородной цели, не имели никакого значения. И англичане, и американцы вполне понимали, что с точки зрения дипломатии они влипли слишком глубоко, чтобы еще что-то пытаться доказать русским.

Ситуация создалась интересная. С одной стороны, восточная часть антигитлеровской коалиции официально откалывалась, а с другой – оба фронта продолжали сдвигаться, причем западные союзники демонстративно усиливали давление на своих фронтах и только за последнюю неделю провели несколько достаточно крупных войсковых операций.

Пятнадцатого августа в ходе операции «Драгун» американские и французские войска в составе десяти дивизий высадились в Южной Франции, к востоку от Тулона («Бои местного значения», – усмехнувшись, изрек по этому поводу Сталин), а шестнадцатого было завершено формирование фалезского котла, куда попали около двухсот пятидесяти тысяч человек из состава 5-й и 7-й германских армий.

– Мы приносим свои глубочайшие, искренние извинения русскому союзнику, в отношении которого были совершены действия, которые, мы признаем это, могут быть расценены как вызывающие или даже оскорбительные. – Язык Эдварда Стеттиниуса, отточенный на дипломатическом поприще во имя американских интересов, был тонок, красив и поражал глубиной оттенков. – Мы ни в коей мере тем не менее не считаем себя врагами Советского Союза и призываем вас еще раз обдумать свои действия, которые могут привести к непредсказуемым последствиям…

– Последствия вполне предсказуемы. – Громыко, несмотря на режущий слух восточноевропейский акцент, говорил по-английски вполне доступно и правильно. – В течение двух месяцев Германия будет раздавлена. У вас слишком короткая память, мистер Стеттиниус. Равно как и у вас, сэр Александер. Вы забыли, как вы молились за дарование Господом сил русским все эти годы? Как танцевали от радости, когда Гитлер на нас напал?

Кадоган попытался что-то сказать, но Громыко остановил его уверенным жестом.

– То, что ваши правительства вели переговоры с недобитыми германскими политиками, нас не пугает. Как военная сила, рейх уже практически перестал существовать. И сдержать нас, как вы тут, в Вашингтоне, надеетесь, ему не удастся. Но то, что вы сделали, это предательство. Предательство в отношении нас, три года подряд объясняющих фюреру, что он был глубоко неправ. Предательство тех, кто умер, сражаясь, и тех, кто все еще сражается. Вы хотите все это забыть?

– Мистер Громыко!

– Я не закончил! Мы весьма благодарны американскому и британскому народам за помощь, которую они оказывали нам ранее. Но те правительства, с которыми мы имеем дело, – это не народ! Еще всего один такой шаг, и мы откажем вам в праве представлять волю своих народов. Все ваши интриги, достойные называться предательством, просто не оставят нам выбора. Советский Союз не союзник таким правительствам.

Андрей Громыко наклонился вперед, перегнувшись через стол, чтобы приблизить лицо к остальным.

– И не становитесь против нас. Ваш внезапный приступ гуманизма в отношении германского народа, развязавшего мировую войну, которая обескровливает Европу вот уже пять лет, не способен тронуть душу русского человека. Все, что мы видим, это как вы на глазах становитесь лучшими друзьями рейха, и ваши слова не могут замаскировать истины. У нас накопился весьма значительный опыт общения с такими «друзьями», поверьте мне. Мир будет их судить вместе с Гитлером.

Наступило ледяное молчание. В течение нескольких минут ни один человек не проронил ни слова. Секретари, адъютанты, переводчики сидели с каменными лицами, пытаясь не показать свое отношение к словам советского представителя, могущее спровоцировать остальных участников конференции. Таким тоном Громыко, умелый и талантливый дипломат, говорил с союзниками впервые.

– Следует ли понимать эти слова, – тон американца был в высшей степени осторожным, – как разрыв с нами дипломатических отношений?

– Разве я так сказал? – Громыко изобразил на лице соответствующее удивление, что мгновенно скопировали остальные члены советской делегации. – Мне показалось, что это вы так сказали, а не я, разве нет? Мы, разумеется, не прерываем дипломатические отношения с вашими странами. Мы просто предупреждаем, что вам остался всего лишь один шаг до того, чтобы навсегда разрушить те небольшие остатки доверия, основанные на человеческой памяти, которые еще связывают наши страны. Не переходите эту грань, предупреждаю вас.

Он поднялся, за ним поднялись и все прочие находящиеся в зале.

– Советская делегация дает вам время произвести необходимые консультации. Мы предлагаем продолжить конференцию после двухдневного перерыва. Сэр Александер?

– Согласен. Происходящее требует времени для обдумывания. Вашей стороне в том числе.

– Конечно. Встретимся через два дня.

Стеттиниус даже не стал дожидаться ответов представителей остальных государств и, отставив кресло, пошел к выходу, сопровождаемый полудюжиной помощников и секретарей в гражданских костюмах. За ним потянулись и остальные.

Через два дня собравшиеся в Думбартон-Оксе в том же составе делегаты уже имели соответствующее представление о том, что имеет в виду Громыко под «общением с друзьями Германии». За это время маршал Ион Антонеску[49], руководивший Румынией в течение всей войны, был смещен, арестован и заменен никому не известным человеком по имени Санатеску, первым же действием которого было прекращение войны с Советским Союзом и объявление войны Германии.

Это был сильный удар. Румынские войска хотя и считались generally inferior[50] по сравнению с германскими, но, во всяком случае, составляли наиболее многочисленный военный контингент среди германских сателлитов в континентальной Европе и достаточно осложняли жизнь советскому командованию на южном направлении.

Конференция не получила логического развития, и после еще нескольких дней бесплодных дебатов и балансирующих на грани прямых оскорблений дипломатических заявлений она была прервана на неопределенный срок «для дальнейших консультаций». В последний ее день, вслед за пришедшим известием об освобождении Парижа, атмосфера стала чуть более теплой. Стало даже казаться, что для антигитлеровской коалиции не все еще и потеряно.

Двадцать седьмого августа Андрей Громыко, измученный тряской в сменяющих друг друга на цепочке аэродромов «дугласах» и «петляковых», прибыл наконец в Москву. Прямо с аэродрома его отвезли в Кремль, где его приняли сначала Молотов, а затем Сталин.

– Вы хорошо поработали, товарищ… Громыко.

Сталин, ласково положивший на плечо послу свою руку, сделал такую паузу, будто забыл его имя, заставив всех остальных находящихся в комнате напрячься. Кроме нескольких дипломатов высокого ранга, Василевского и Шапошникова, которых Сталин старался приглашать на имеющие значение для военной стратегии встречи, в комнате еще присутствовали и оба важнейших лица в военной иерархии за пределами собственно армии – нарком Кузнецов и главмаршал Новиков.

– Ваш отчет, несомненно, чрезвычайно точно передает обстановку, в которой проходили переговоры. – Успевший проглядеть отчет Молотов кивнул. – Но он не может показать нам одной важной детали. А именно, – Сталин со значением оглядел всех, – настроения встречи. Скажите нам: почему они вели себя так уверенно?

– Мое мнение, товарищ Сталин…

Громыко осекся на мгновение: ему показалось, что Сталин не закончил и он, таким образом, его перебил, но тот показал рукой – продолжайте, мол.

– Мое мнение таково: они вполне уверены в своем превосходстве. Три месяца войны в Европе показали им, что их армии вполне способны на масштабные и продолжительные военные операции, которые проводятся теперь без какого-либо риска. И у них нет никаких сомнений, что с нами они справятся в таком же стиле.

– Интересно… Продолжайте, товарищ Громыко.

– Это, собственно, и все, товарищ Сталин. Они говорят с позиции силы, поскольку никаких других позиций иметь не привыкли. С другой стороны, британцы все же чувствуют себя менее уверенно: во-первых, по причине меньших возможностей политического давления, а во-вторых – как связанные с нами более крепкими союзническими отношениями. С ними можно попытаться провести сепаратные переговоры, но шансы на их успех весьма малы: Черчилль без особых мук совести пожертвует нами для сохранения поддержки со стороны американцев.

– Ну что ж… Пожертвует… Хм… Говорить с позиции силы, конечно, неплохо, а быть уверенным в своем превосходстве и вообще замечательно. Правда, Борис Михайлович?

Не ожидавший, что Сталин обратится к нему, генерал явственно вздрогнул.

– Но ведь с позиции силы можем говорить и мы, вот что интересно…

Он молча походил по комнате, попыхивая трубкой из кулака. Все как заговоренные следили за его передвижениями влево и вправо. Мягко ступая по толстому ковру, Сталин задумчиво похмыкал, потом снова замолчал.

– А что бывает, когда две стороны разговаривают друг с другом с позиции силы? – наконец спросил он.

В комнате наступила такая тишина, что каждый мог слышать гулко бухающее сердце соседа, почти такое же немолодое и усталое, как и его собственное.

– Война.

Простое, бывшее у всех на языке слово, произнесенное маршалом Шапошниковым, заставило многих похолодеть, но одновременно ощутимо разрядило скопившееся напряжение. Служивший в звании полковника еще в царской армии, Шапошников был большим специалистом по условиям, при которых страна должна нападать на соседа, и по военным и экономическим предпосылкам такого нападения. Вот только жизнь каждый раз грубо его обижала, ни разу не дав проверить свои теоретические выкладки.

– Я думаю, мы отпустим товарища Громыко и прочих гражданских товарищей, как вы думаете?

Все «гражданские товарищи», включая Молотова, немедленно поднялись и с деловым видом начали собирать свои бумаги. Сталин задал им несколько малозначительных вопросов, выслушал, кивая, ответы и на выходе тепло попрощался за руку с Андреем Громыко, еще раз его поблагодарив.

Когда придерживавший створку двери офицер мягко притворил ее за ушедшими, снова замкнув комнату совещаний от окружающего мира, Сталин плавным и легким движением обернулся к оставшимся.

– С позиции силы, говорите… А может, товарищ Сталин ошибается, а? – Он обвел всех грозным взглядом, но было видно, что он в хорошем настроении. – Может быть, они действительно настолько сильнее нас, что нужно расшаркаться перед Англией и Америкой? Извиниться за необдуманные и провокационные слова товарища Громыко, слишком, пожалуй, молодого товарища для такой ответственной должности, и тихо-о-нечко сидеть там, где нам укажут?

Сталин, прищурившись, снова оглядел всех, ожидая, возможно, каких-нибудь высказываний или возражений.

– Что такое, чего мы не знаем, какой такой фактор дает им основания считать себя такими умными и сильными? Может быть, это армия – танки и пушки? Нет. Может быть, это пехота? Тоже нет. Что остается? Товарищ Новиков, может, вы знаете? Расскажите нам, пожалуйста: как обстоят дела в наших военно-воздушных силах?

– Уже на первое июля, – голос главмаршала был сначала чуть-чуть гнусавым от долгого молчания, но быстро выровнялся, – во фронтовых соединениях и запасных и переформируемых частях мы имели двенадцать тысяч девятьсот боевых самолетов, из них одиннадцать тысяч восемьсот – современных типов, из них около семи с половиной тысяч истребителей. В то же время за последние месяцы воздушные армии США в Европе провели значительное число налетов на цели в глубине гитлеровской Германии, причем во многих из них приняли участие более тысячи, в ряде случаев до полутора тысяч тяжелых бомбардировщиков, прикрываемых значительным числом современных истребителей, число которых может доходить до восьмисот.

Он несколько раз глубоко вздохнул, готовясь продолжить.

– Английские Королевские ВВС могут поднять в воздух еще семьсот-восемьсот тяжелых бомбардировщиков, и это не считая умеренного числа бомбардировщиков «Москито», практически неуязвимых в ночное время. Люфтваффе, с другой стороны, как реальная военная сила практически полностью уничтожено на всех фронтах и может больше не рассматриваться как значительный фактор. Единственной возможностью до некоторой степени восстановить его активность было бы получение германской стороной авиационного топлива из каких-то внешних источников…

– Вы имеете в виду союзников?

– Именно так, товарищ Сталин. В этом случае через некоторое время, один-полтора месяца, по имеющимся разведданным, оно сумеет поднять в воздух до двух с половиной тысяч боевых машин. На настоящий же момент почти все они прикованы к земле за полным отсутствием топлива. Фактически немцы проиграли воздушную войну двенадцатого мая[51]. А после наших последних успехов в Румынии… – Он развел руками. – В общем, рассчитывать на то, что немцы сумеют значительно ослабить ударную мощь английской и американской авиации, больше не приходится. С другой стороны, аналогичная ситуация на наших фронтах, где советские ВВС достигли практически полного и безоговорочного господства в воздухе, позволила нам значительно усилить и пополнить свои фронтовые части. Наши потери от истребительной авиации незначительны, основной угрозой стала зенитная артиллерия. Плюс небоевые потери, доля которых по-прежнему велика. Тем не менее решение Ставки продолжать наращивать производство истребителей в ущерб бомбардировщикам, против которого я, если вы помните, возражал, оказалось в конечном итоге стратегически верным…

Сталин, прервав на мгновение свои мягкие эволюции из одного конца комнаты в другой, широко улыбнулся и показал рукой, чтобы Новиков продолжал.

– Так что складывающаяся в воздухе ситуация для нас более благоприятна, чем этого можно было ожидать по долгосрочным прогнозам. С одной стороны, базируясь в Англии и Италии, вся эта масса самолетов может действовать по южной части Советского Союза, и в их радиус также попадает Кавказ с его нефтеносными районами. С другой – наш оппонент не в курсе, что мы способны ему что-либо противопоставить. В военных кругах наших западных союзников сложилось мнение, что советская авиация плохо обучена, неорганизованна, не приспособлена к действиям против решительного противника и, несмотря на вроде бы пристойные, по их оценкам, технические данные боевых самолетов, не идет ни в какое сравнение с Королевскими ВВС и тем более с американской армейской авиацией.

Василевский мотнул головой, издавая свистящее шипение.

– Извините…

– Ничего страшного. Продолжайте.

– Эта теория является у них общепринятой и никаких сомнений не вызывает. Поэтому я надеюсь, что реальные боевые действия против ВВС РККА, если такие случатся, – главмаршал бросил быстрый взгляд на Сталина, – будут для них поучительным и небезболезненным уроком. Это раз. Во-вторых, мы имеем фактор, который также весьма полезен. Это владение информацией. Создание совместного стратегического командования, не нашедшее, кстати, понимания среди нашего военного руководства, было весьма полезным делом с точки зрения получения информации о состоянии и потенциале авиации союзников, в особенности США. После второго июня совместные действия с американцами, и без того не слишком активные, практически прекратились. Что вполне можно понять, такого удара они давно не получали…

– Простите, что перебиваю вас, товарищ Новиков, я не совсем в курсе… – Нарком ВМФ, не проронивший до этого ни слова, вежливо приподнял палец.

– Гм, ну да, разумеется… Второго июня германский четвертый воздушный корпус нанес ночной удар по полтавскому аэродрому, на котором базировались американские «летающие крепости» из выполняющих челночные рейды – преимущественно по целям на северо-востоке Германии. Всего сто сорок бомбардировщиков. Немцам второй раз после Ленинграда удалось создать мощный бомбардировочный кулак, машин двести с лишним, и результаты были для нас, надо признать, крайне тяжелые.

– Да?

– Сорок три «крепости» были полностью уничтожены на земле, – тяжело вздохнул Новиков. – И еще двадцать шесть получили повреждения. Плюс бензин. Семьсот пятьдесят тысяч кубометров.

– М-да. Тогда понятно. Только как это согласуется с вашими словами о том, что германская авиация угрозы больше не представляет?

– По последним данным, которым я верю как себе, шестой воздушный флот люфтваффе имеет чуть больше двухсот пятидесяти кубометров восьмидесятисемиоктанового «Бэ-четыре» и лишь сто тридцать кубометров стооктанового «Це-три» для истребителей.

– И что из этого следует?

– Собственно говоря, всё. Когда наши танки врываются на немецкий аэродром, бомбардировщики стоят там зачехленные, поскольку не имеют топлива даже для того, чтобы расконсервировать моторы, не говоря уже о том, чтобы подняться в воздух. Их Panzerjager…[52]

– Извиняюсь еще раз, а по-русски можно?

– Противотанковые штурмовики. Они прикованы к земле, что благотворно сказывается на действиях наших танковых частей. Так, товарищ Василевский?

– Так. А потом в Берлине награждают летчика, уничтожившего триста советских танков[53]. Так, товарищ Новиков?..

– Я не одобряю такое ведение разговора, товарищи.

После слов Сталина все замолчали мгновенно.

– Триста советских танков… Почему бы им не наградить его за четыреста? Или за пятьсот? Всего-то одну цифирьку подправить, а какой эффект!

Маршалы засмеялись. Практика громогласного завышения числа побед была обычным делом во всех армиях.

– Триста советских танков – это месячная продукция одного завода, скажем, «Красное Сормово»[54]. Если у них нашелся такой герой, что якобы смог несколько лет бороться с месячной продукцией одного ма-а-ленького заводика, – Сталин, разумеется, показал это на пальцах, – то наградить его, конечно, стоит. Чтобы все знали.

Василевский не очень искренне улыбнулся и согласно кивнул. В конце концов, за последний год, начиная с лета сорок третьего, войска действительно получали с неба значительно больше помощи, нежели угрозы. Но лишний раз уколоть летунов было всегда полезно – чтобы не спали.

– С германской авиацией, даже если они вдруг найдут топливо, мы справимся без большого труда. Это выполнимо. Другое дело – американские восьмая и пятнадцатая воздушные армии. Если кто-то полагает, что наша восьмая воздушная армия возьмет на себя их восьмую и все будет нормально, то он, конечно, ошибается. Но все же кое-что у нас есть.

Новиков на мгновение замолк, будто пробуя на вкус слова. Затем продолжил, окончательно изгнав из голоса эмоции:

– За это лето были сформированы сорок новых авиаполков ПВО плюс восемь ночных – в основном на базе отдельных эскадрилий ПВО или же эскадрилий, выведенных из составов уже действующих частей, то есть на костяке ветеранов, пополненные до штатного состава, полностью снабженные всем необходимым и подготовленные для ведения боев на большой высоте. Это около полутора тысяч истребителей, и это именно тот фактор, который позволяет нам надеяться, что воздушная граница будет прикрыта достаточно надежно.

– Вы полагаете, что полторы тысячи истребителей смогут то, чего не смогли немцы?

– Разумеется, нет, товарищ Сталин. Но сорок полков, как я сказал, – это лишь вновь сформированные части, которыми мы можем свободно маневрировать. Кроме них имеются уже давно действующие части ПВО, прикрывающие важные промышленные объекты и крупные города, а также семь тысяч пятьсот истребителей фронтовой и флотской авиации, которые даже если и не будут завязаны на противодействие тяжелым бомбардировщикам, то вполне способны пересчитать ребра фронтовой авиации предполагаемого противника, каковую я считаю сравнительно слабой, ну и вполне на равных подраться с истребителями прикрытия.

– То есть вы считаете, что наша истребительная авиация сможет выдержать этот удар и не будет съедена за несколько месяцев, как немецкие истребительные группы до этого?

– Нет! – На лице Новикова вновь отразилась злоба, он даже взмахнул кулаком. – У нас есть более тысячи тех же американских истребителей – преимущественно «аэрокобр» – и по две с половиной тысячи только новых «лавочкиных» и Як-9. Большинство наших летчиков является обстрелянными ветеранами, многие воюют не первый год, а американцы меняют свой летный состав каждые несколько месяцев! Может быть, в бою «один на один» их истребители технически и превосходят наши, но в любой мало-мальски продолжительной кампании мы их просто задавим! Американцы не способны выносить потери! Нам даже не надо сбивать все эти тысячи самолетов сразу, никто на это и не претендует. Но одна-две попытки рейдов, столкнувшихся с решительным противодействием, одна-две драки в полную силу – и они сами откатятся назад, не выдержав уровня потерь. – Он прижал руки к груди – так ему хотелось, чтобы его наконец поняли и поверили.

– Значит, так. – Сталин остановился у своего стола, стоящего перпендикулярно остальным, и положил трубку в массивную пепельницу. – Сорок полков – это, конечно, мало. Все то время, которое у нас осталось, вы, товарищ Новиков, должны потратить на усиление авиации ПВО. Какие машины сведены в эти полки?

– Шесть полков двухмоторных Пе-3[55], четыре «лавочкиных», остальные – разные типы «яков» с большой долей тяжелых пушечных вариантов, – мгновенно отозвался главмаршал.

– Мало. Товарищ Шахурин[56], заводам номер двадцать шесть и номер четыреста шестьдесят шесть[57] немедленно усилить выпуск, план в течение месяца увеличить в полтора раза, перебросить все возможные ресурсы – людские, сырьевые, все. Самолетостроительным заводам, выпускающим указанные типы истребителей, также увеличить выпуск – настолько, насколько позволят площади. Часть полков разрешаю создать на базе отдельных эскадрилий фронтовых частей, но ни в коем, ни в коем случае не ослабляя саму фронтовую авиацию. За это вы, товарищ Новиков, отвечаете перед всеми нами.

Сталин без труда называл номера заводов, в очередной раз демонстрируя свою феноменальную память. Хотя именно он всего два с половиной месяца назад назвал необходимую цифру в сорок новых полков ПВО, сейчас оцененную как недостаточную, это количество выглядело просчетом именно главмаршала авиации.

– И восемь полков ночных истребителей – это, товарищ Новиков, тоже мало. Нужно по крайней мере тридцать! И времени у вас для этого будет мало, так что поработать вам придется!

– Работы, товарищ Сталин, я не боюсь. – Начало фразы заставило вождя удивленно воззриться на набычившегося человека с маршальскими звездами. – Но, по моему мнению, создание столь большого количества частей ночных истребителей нецелесообразно.

– Почему? – Тон Сталина внезапно стал спокойным, даже слишком.

– Готовить хороших ночных истребителей нужно в шесть раз дольше, чем обычных летчиков авиации ПВО. Ночные машины требуют специального оборудования, которое производится в ограниченных количествах и выпуск которого увеличить быстро не представляется возможным. Мы никогда не имели потребности в масштабной системе ночников, практически всегда делая упор на средства зенитного противодействия. Если вы помните серию налетов на Москву, ночные истребители большой роли в их отражении сыграть не могли…

– Мы все помним Москву. – Тон Сталина стал более расслабленным, и у многих как будто упал камень с сердца. – Тогда я, помнится, распределял «яки» по частям поштучно. – Он негромко засмеялся, вспоминая.

– Так точно, товарищ Сталин. И ночникам после выполнения задания разрешалось выпрыгивать с парашютом, поскольку садиться ночью они не могли.

Сталин снова поморщился.

– Германия с огромным трудом и большими затратами сумела создать действующие части ночных истребителей, но и их эффективность никогда не была слишком высокой – вспомните хотя бы наши налеты сорок первого[58]. Нам будет не легче. Поэтому я предлагаю не распылять средства, не создавать новые части ночных истребителей, которые могут быть созданы сейчас только за счет остальных истребительных частей, а максимально усилить зенитную артиллерию, в первую очередь тяжелую, уплотнять сеть прожекторных постов, наблюдения, звукоразведки, радиоразведки. Это принесет гораздо больший эффект, поверьте мне!

– А не случится ли так, товарищ Новиков, – оценивающе прищурился Сталин, – что вот мы вам сейчас поверим, а потом вы снова будете говорить, что были неправы? Тогда ведь неправыми окажемся и все мы, так?

– Я никогда не отказывался от ответственности, товарищ Сталин. И вы это знаете. – Тон Новикова был твердым, хотя его мутило.

– Это хорошо… – задумчиво сказал Сталин. – Хорошо. Мы согласимся с вами. На этот раз. Работайте. – Он посмотрел на часы. – Товарищ Кузнецов, что вы можете сказать товарищам?

В отличие от доклада главмаршала, Кузнецова Сталин ни разу не перебил, и тому удалось весьма быстро, четко и объемно обрисовать положение дел. Состояние Военно-морского флота СССР, считавшегося всеми технически слабым и крайне плохо организованным, должно было стать еще одним неожиданным фактором в возможной борьбе титанов за обладание Европой.

В ходе масштабной контрразведывательной операции ряду лиц, имеющих отношение к Военно-морской службе Его Величества, были проданы фотографии, изображающие линкоры типа «Советский Союз» на зачаточной стадии строительства, выданные за последние данные по советскому кораблестроению. Информация о прекращении работ по линкору «Советская Белоруссия», добытая британской разведкой с очень большим трудом и оттого выглядевшая чрезвычайно ценной, в сочетании с десятками других «информационных проколов» в итоге создала на Западе абсолютно ложную картину положения дел.

Англичанам, активно работавшим с Северным флотом, были хорошо известны советские потери в эсминцах и малых кораблях, факты повреждений тяжелых кораблей (хотя и искажаемые прессой) можно было проанализировать.

И в итоге рождалась совершенно однозначная картина: к 1944 году советский надводный флот был сведен к номинальной структуре. Немногие активно действующие соединения кораблей использовались почти исключительно в тактических целях, будучи не в состоянии противодействовать даже резко ослабленным кригсмарине. Смешные рассуждения о «сбалансированности» флота за счет перекладывания основной тяжести борьбы на море на флотскую авиацию, катера и подводные лодки вызывали улыбку союзников и вообще способствовали снисходительному отношению к советским ВМС.

Сведения о постройке легкого авианосца все-таки сумели как-то просочиться за рубеж и даже были приведены в последнем военном выпуске «Джейна»[59], но никаких технических данных о нем известно не было, и, кроме общих слов о закладке русскими авианосца под названием «Красное Знамя», справочник ничего не давал. По «Советским Союзам» «Джейн» приводил данные о главном калибре и количестве предполагаемых к постройке единиц, все остальное являлось высасыванием из пальца и не представляло никакого интереса. Даже названия громадных линкоров до сих пор оставались секретом, чем объяснялось появление в их списке корабля под именем «Советская Бессарабия». О «Кронштадте» и «Севастополе» никаких упоминаний не было вовсе.

В целом советская сторона могла быть вполне довольной той степенью секретности, какой удалось достичь в постройке и вводе в строй нескольких крупных единиц. Такого, насколько известно, не удавалось пока никому[60].

К августу 1944 года Краснознаменный Балтийский флот имел четыре современных легких крейсера, один тяжелый и мощную, невиданную со времен империалистической войны корабельную группу из уже отрабатывающих совместные действия «Советского Союза», «Кронштадта» и «Чапаева». Знало об этом совсем немного людей. Болтунов хватает всегда и везде, но команды новых кораблей были собраны из сливок воюющих флотов: если зенитчик – то не отличник политической подготовки, а тот, кто умудрился кого-нибудь сбить; если офицер – то не «из бедняков», а уже показавший в бою свои умение и находчивость.

Средства, выделяемые на подготовку кораблей, проходили отдельной закрытой ведомостью в делопроизводстве флота. Стрельбы они проводили не раз в месяц, а три в неделю, меняли лейнера и снова стреляли, а ходили в море столько, сколько позволяли планы обслуживания механизмов. Кузнецов считал, что «Кронштадт» готов к бою в любую минуту, «Чапаев» – также, но без авиагруппы. «Советский Союз», вступивший в строй позже всех, он предпочел бы доводить до максимальной готовности еще месяцев шесть – линейные корабли все-таки являются становым хребтом флота. Как принято говорить, «обеспечивают боевую устойчивость». Тем не менее нарком гарантировал, что, случись линкору выйти в море завтра, он вполне способен будет за себя постоять.

– Еще такой факт, – сказал Кузнецов в заключение. – Мой доклад по этому вопросу вы уже слышали, но я хотел бы еще раз особо об этом напомнить. Три дня назад, двадцать четвертого августа, в базу Северного флота пришла группа принятых в Англии кораблей в составе линкора «Архангельск», восьми эсминцев и одиннадцати больших охотников. Вышли они еще пятнадцатого числа…

– Успели, значит.

– Да, успели. – Кузнецов иронично посмотрел на остальных. – Миноносцы – старье, но вполне еще могут бороться с подводными лодками, а линкор – это просто звезда Арктики. Теперь с наскока север не взять.

– Когда он будет готов? – Сталин прищурился, наставив на наркома черенок трубки.

– К фактическому применению главного калибра – через месяц. Англичане не верили, что мы матросов прислали его принимать, сказали, что это переодетые инженеры.

– Это замечательно, товарищ Кузнецов. – Сталин снова начал ходить вокруг стола. – У меня такое предчувствие, что он нам очень пригодится.

– У меня тоже, – не очень почтительно усмехнулся адмирал. – Месяц назад я считал, что лучше бы они нам дали еще эсминцев, по весу…

– А теперь?

– А теперь не считаю. В сентябре мы еще один эсминец должны были принять.

– Не дадут…

– Да, теперь не дадут, – как эхо отозвался Кузнецов.

В наступившей паузе было слышно, как маршал Василевский, глубоко задумавшись, постукивает по блокноту тупым концом карандаша.

– Я не знаю, сколько точно у нас есть времени, – слова Сталина прозвучали очень тихо, – скорее всего, сентябрь мы еще имеем. А может быть, и начало октября… – Он ненадолго замолчал, а затем повернулся к Василевскому: – Товарищ Василевский, как бы вы отнеслись к возможности слегка притормозить продвижение наших войск на запад?

Маршал бровью не повел на столь неслыханное предложение, хотя явно не ожидал его, поскольку ответ обдумывал минуты две. Сталин не торопил.

– Ни один военный от лишнего времени никогда не отказывался, особенно в наступлении, – наконец ровно выговорил Василевский. – Тылы, конечно, растянуты, и даже система снабжения «на себя» не вечна и в наступлении выдыхается очень быстро. Уже выдохлась. Лишние две недели позволили бы нам сконцентрировать силы, подтянуть тылы, дать отдохнуть людям, пополнить бронечасти и пехоту в дивизиях второго эшелона. Да и всем остальным, – маршал посмотрел на Новикова, – время тоже нужно, судя по сегодняшним докладам.

Размышляя вслух, он мерно кивал головой, словно подтверждая каждую фразу отдельным кивком.

– С другой стороны, немцам это также позволит наконец-то произвести переформирование, перебросить дополнительные части с Западного фронта, попытаться создать новые рубежи обороны, прорывать которые придется потом со значительными усилиями… Набирает прочность бетон, значит, больше расход боеприпасов…

Маршал снова помолчал.

– Я предлагаю несколько замедлить темп на южном направлении, все же не останавливаясь совсем. Просто перенести тяжесть действий на север. Немцы оставили Грецию, что позволит им несколько усилить свои позиции в Югославии. Поэтому замедление нашего продвижения здесь будет выглядеть вполне логично – окончательно выдохлись, мол…

– Так.

– Тем временем можно постепенно нарастить нашу ударную мощь и усилить давление по линии Восточная Пруссия – Киль.

Замолчав, Василевский посмотрел на Сталина.

– Все это, конечно, теория, – подытожил он после паузы. – Но если бы мне нужно было выгадать время за счет некоторой потери темпа, я бы предложил именно этот вариант.

– Согласен. Даю вам два дня, чтобы представить более подробные предложения. Доложите вместе с товарищем Шапошниковым. На сегодня предлагаю закончить.

Все посмотрели на часы – шел уже третий час ночи.

– Товарищ Новиков, через неделю отчитаетесь, что сделано по частям ПВО.

– Так точно, товарищ Сталин.

Негромко переговариваясь, все вышли из огромного кабинета, оставив хозяина стоящим лицом к огромной, занимающей всю стену, карте европейской части СССР.

И первое, что Новиков сделал, добравшись через час до своего кабинета, это приказал соединить себя с Федоровским. Того пришлось сначала искать по кронштадтским дежурным телефонам, потом будить, и за это время Новиков сам почти заснул. Наконец ему доложили, что Федоровский на проводе.

– Григорий, солнце мое, ты там спишь, соколик, а?

Голос Новикова не обещал ничего хорошего, и полковник не позволил себе ни единой сонной нотки в голосе – после подобного вступления она могла дорого ему стоить.

– Никак нет, товарищ главный маршал авиации, уже не сплю! – бодро отрапортовал он, внутренне сжимаясь в предчувствии большой головомойки.

– Не спишь, сокол мой ясный, все трудишься, так?..

Новиков явно растравлял себя, но помогать ему сорваться у Федоровского не было никакого желания, поэтому он предпочел не проявлять в разговоре инициативы.

– А вот нарком сказал намедни, что ты спишь там целыми днями, а? Спишь ведь?

– Не сплю, товарищ главный маршал!

– Ой спишь! Ой спишь, моряк береговой! Думаешь, «капусту» нацепил, так со мной можно и отдохнуть, полено сосновое? Мной сегодня чуть задницу не вытерли, одного слова бы хватило, и я поехал бы к тебе старшим помощником младшего пристяжного большой аэродромной лопаты! Почему группа не готова?! Почему, я тебя спрашиваю?!

– Товарищ главный маршал…

– Я знаю, что я главный маршал! Я тут такой главный маршал, что сдохну скоро от этого маршальства! Или возьму вот и с Савицким поменяюсь – милое дело! Почему не го-то-ва а-ви-а-группа?!

– Да готова уже!

– Ни хрена!

– Готова! Практически все летчики сдали зачеты, палубная команда отработала большинство нормативов. Оставшееся – дело одной недели!

– Недели? Недели?! Ух ты моя умница! А кто сказал тебе, заяц, что эта неделя у тебя есть, а?! Кто это там такой умный выискался вдруг? Может, его сюда к нам, чтобы жизни поучил?!

– Товарищ Новиков, – Федоровский понял, что маршал в гневе может и срубить буйну голову, и останавливать его теперь надо быстро, – я знаю, что мы выбились из графика, и моя вина в этом есть. Но это отставание минимально. «Чапаев» три дня простоял в сухом доке, полетов не было, поэтому график и сбился. И палубные команды тренировать тоже не могли, потому что корабль был забит рабочими, все как сумасшедший дом выглядело!

– Вот в это верю! Вот про сумасшедший дом верю на сто процентов! – пристукнул ладонью по столу главный маршал авиации. – Слушай меня, Григорий, и запоминай, что скажу, будто еврей молитву: группа должна быть готова к действиям с палубы в любую минуту и в любой момент. На твои нормативы и зачеты я плевал, мне надо, чтобы, когда над «Чапаевым» появится любая тварь с крыльями – «рама»[61], кто угодно, – через пять минут она была бы сбита на хрен, понятно?!

– Я…

– Не слышу ответа!

– Так точно, товарищ главный маршал, понятно!

– Вот и молодец. – Новиков, выговорившись, начал успокаиваться. – Ты в двойном подчинении, так что если тебя Кузнецов жалеть будет, то я двойную стружку сниму, уж не взыщи… Давай работай…

Он положил трубку, не дожидаясь ответа, и потер ладонями ноющие виски. Скоро должно было светать, начинался новый день, и спать большого смысла уже не было – в девять начинались доклады. Да и произошедший бурный разговор сон вроде согнал.

Ладно, часа два урвать можно. Приказав дежурному разбудить себя в семь и скинув китель на спинку стула, Новиков, не разуваясь, лег на бугристый кожаный диван, стоящий для таких случаев в углу кабинета, подпер щеки сложенными ладонями и уснул даже раньше, чем успел закрыть глаза.

Узел 3.0

Сентябрь 1944 года

Третий день на Балтике шли маневры. Учились эсминцы, учились крейсера, над Финским заливом проносились эскадрильи самолетов. В отличие от масштабных учений предвоенных годов, когда в заключительных маневрах конца сезона упор больше делался на тактику – как хорошо сумеет командир флота «красных» условно перетопить «синий» флот с помощью имеющихся у него сил, – в данном случае было не до оперативных изысков. Открытая Балтика была нашпигована минами, там встречались германские субмарины, а то и торпедные катера, туда дотягивались немецкие фоторазведчики. Поэтому лишний раз соваться туда крупными кораблями было не слишком умно.

В ограниченной акватории залива корабли эскадры отрабатывали совместные эволюции, проводили многочисленные стрельбы, нарабатывали ходовые часы и автономность. Такого не было давно – слишком уж много сил отнимала настоящая война, чтобы чему-то еще учиться на маневрах. Война производила естественный отбор по своим законам, и уцелевшие воспринимали это как должное: я выжил – значит, я лучше.

За ходом маневров наблюдал сам нарком ВМФ, находившийся в Кронштадте, в штабе КБФ. С ним безотлучно находились Трибуц и Самохин, командующий флотской авиацией. Трибуц Кузнецову не нравился. Круглолицый, потный и злой, с торчащими короткими усами, он был похож на морского котика и орал своей луженой глоткой в микрофон рации, словно находился в море, а не в помещении штаба. Тем не менее нарком признавал, что в условиях балтийского театра военных действий Трибуц вполне справлялся со своей задачей, заставляя ходящих в торпедные атаки моряков бояться огня противника меньше, чем встречи с грозным вице-адмиралом по возвращении.

Третий по важности человек в фактической иерархии Балтийского флота – Старый Еврей Фельдман (все с заглавных букв), флагманский артиллерист флота и выдающийся снайпер, – находился в данное время на борту «Советского Союза», ведущего изо всех калибров огонь по щитам и выставленным на мертвый якорь ржавым бронированным остовам давно списанных кораблей. Кузнецов тоже предпочел бы сейчас находиться в море, ощущая на лице соленую влажность морского ветра, не долетающего до Москвы, а не слушать мелочные разносы вице-адмирала каким-то неизвестным офицерам, неправильно составившим крайне важные бумаги.

Море! Как часто люди, носящие морскую форму и с гордостью называющие себя моряками, не имеют понятия о том, какое оно есть на самом деле. Как часто кронштадтские комендантские патрули ловят желтолицых подводников, не отдавших честь важному своей должностью береговому каперангу, да еще посмевших «пререкаться». И доставляют они их, бедняг, в соответствующую контору «до выяснения». И томятся там матросы и старшины в каменном нутре, вместо того чтобы с чистым и искренним восторгом глазеть на гуляющих по улицам живых девушек.

А потом такой же бледный офицер в невысоком чине каплея сидит, вздыхая, в приемной и робким голосом упрашивает отпустить его матросиков, которые три недели не вылезали из железной коробки, отвыкли от устава, а в санаторий путевок не хватило всем, и нельзя ли их выпустить, а то через две недели опять поход… И суровый кавторанг строго выговаривает ему, что устав один для всех, что в этот раз он пожалеет и отпустит, если обиженный капитан первого ранга не станет лишнюю бучу поднимать, «но вы должны понять, что…». И так далее, и так далее, и так далее. А ведь многие и это считают морской службой.

Настоящие моряки в это время шли по заливу в кильватерной колонне, возглавляемой линейным крейсером, и сигнальщики на крыльях мостика, щурясь от долетающих даже сюда брызг, всматривались в темнеющий восточный горизонт, из которого могли выскользнуть тени атакующих глиссеров или низкие силуэты расходящихся веером эсминцев. И штурманы, сталкиваясь лбами, чертили прокладки на ватманах: пропустишь один створ или береговой ориентир – спишут, спишут на берег без разговоров.

– Нас не остановить.

Слова командира линейного корабля, не обращенные ни к кому и прозвучавшие среди приглушенных голосов переговаривающихся офицеров, заставили вице-адмирала Левченко обернуться.

– Что?

– Нас никому не остановить, – повторил командир «Союза», уставившись взглядом в надвигающуюся темноту. – Я не знаю, что они там думают: что русские – салаги, что им путь в море закрыт… Вокруг посмотрите. Мы задавим всех.

Адмирал был несколько удивлен таким проявлением чувств со стороны обычно строгого и прямого каперанга, но подобные слова не могли оставить его равнодушным. Только-только приведя в Архангельск отряд принятых у британцев кораблей и будучи сразу же вызван в Москву для отчета перед наркомом ВМФ, он после короткой беседы был послан в Ленинград, чтобы принять «тяжелую бригаду» на время маневров. Причиной тому послужил его опыт похода с британским линкором, но статус этот был временным и заставлял с осторожностью относиться к мелочам. Иванова он лично встретил в первый раз и не был уверен, можно ли с ним разговаривать достаточно откровенно.

– Я бы не стал вам возражать, Алексей Игнатьевич, – осторожно ответил он. – Согласен, такого я еще не видел.

Линкор приближался к району стрельб, и вышедший вперед «Кронштадт» невидимо замигал фонарем инфракрасной связи, докладывая об обнаружении цели. Через секунды принимающий аппарат на мостике «Советского Союза» выдал серию звенящих точек и тире, ответно мигнул, подтверждая прием, и вбежавший на площадку мостика сигнальщик вложил в руки Иванова тонкую бумажную полоску.

– Боевая тревога! – объявил каперанг, даже не успев дочитать передачу до конца. – Корабль к артиллерийскому бою изготовить, прислугу зенитных орудий вниз, башни на правый борт тридцать градусов, стеньговые флаги до половины по‐о‐днять!

Вой ревунов и топот ног сотен бегущих людей, рокотом доносящийся из глубины гигантского стального корпуса, приглушили напряженную скороговорку отдаваемых команд.

– Товарищ вице-адмирал, «Чапаев» позади в девяти кабельтовых, – напомнил Иванов.

– Конечно. – Левченко, кивнув, обернулся к сигнальщику. – Теплограммой на «Чапаев»: в течение всего учебного артиллерийского боя находиться вне зоны маневрирования, постоянно поддерживать контакт, быть готовым к отражению учебной торпедной атаки, провести учения по борьбе за живучесть.

Ему понравился стиль, которым Иванов управлял кораблем, – четко, не допуская двояких толкований. Тем не менее он знал, что в морском бою капитан первого ранга не был ни разу в жизни, и с некоторой долей сомнения принимал всю эту внешнюю отточенность.

– С «Кронштадта» докладывают: цель одиночная, курс – триста, скорость – пятнадцать, дистанция – сто пятьдесят два; просят разрешения на открытие огня индивидуально.

И тут же прозвучало:

– Корабль к бою готов!

– «Кронштадту» самостоятельно огонь не открывать! – приказал Левченко. – Цель захвачена?

Возникла пауза. Иванов, нервничая, выслушивал доклады артиллерийских офицеров.

– Так точно, захвачена. Параметры совпадают, – наконец ответил он.

– Дистанция?

– Сто сорок один, – отозвался кто-то от телефонов.

– Неплохо для сумерек!

– Так точно. Разрешите открыть огонь?

Левченко подумал, наклонив голову набок.

– Алексей Игнатьевич, вы знаете, по кому мы стреляем?

– Что?

– Ну, какого класса цель, как бронирована, что собой представляет?

– Нет, виноват, не знаю…

– Тогда как вы можете открывать огонь главным калибром? Как выбрать тип заряда, снаряда?

– Это задача старшего артиллериста…

– Верно. Конечно. Но для этого вы должны ему сказать, к бою с каким противником он должен быть готов. Мы, кстати, стреляем по «Фрунзе»[62].

– Что? – Иванов, казалось, был потрясен.

– Да что с вами, Алексей Игнатьевич? По «Фрунзе» стреляем, его на буксире тащат. – Левченко широко улыбнулся, довольный произведенным эффектом. – А сигнальщики до сих пор ушами хлопают, не могут такую крупную цель опознать.

– Так точно…

– Если бы мы заранее знали, что это линкор, то открыли бы огонь с максимальной дистанции. А так придется его нагонять, пока ваши сигнальщики наконец не поймут, с кем имеют дело…

Несколько минут все молчали под впечатлением вежливой выволочки, полученной командиром корабля. Тот отошел в глубину мостика, потребовал связи с дальномерщиками и, не повышая голоса и стараясь не употреблять в присутствии адмирала особенно грубых слов, тихонько их обматерил. Тем не менее пришлось ждать еще несколько минут, пока дистанция с целью не сократилась настолько, что длинный и низкий силуэт старого линкора со срезанными надстройками не был опознан. Иванов повторил свой запрос, и на этот раз Левченко соизволил дать согласие на открытие огня.

– О-хонь! – спокойно произнес командир линкора в трубку, и появившееся через секунду на лице вице-адмирала выражение несколько компенсировало ему пережитое.

– Етить твою маму!.. – удивленно сказал Левченко после последовавшего залпа. – Ну ничего себе плевочек!

Он видал, как стреляют линкоры, в том числе «Архангельск» с его пятнадцатидюймовым главным калибром, но «Советский Союз» выдал такой звериный рев, что собаки завыли, наверное, до самого Хельсинки. Снопы огня, вырвавшиеся из стволов орудий главного калибра линейного корабля, вытянулись на несколько десятков метров, осветив все вокруг апельсиново-багровым светом.

Управляющий огнем задержал второй залп до момента, когда у скрывающейся в тени у кромки горизонта узенькой полоски корабля-цели встали тонкие карандаши всплесков, затем дал еще один залп и почти сразу же третий. С четвертого он перешел на поражение, и пять следующих залпов последовали с минимальными интервалами, заполняемыми ложащимися в ту же цель снарядами «Кронштадта». Затем стрельбу задробили, и оба корабля отвернули мористее, куда уже оттянулся «Чапаев», ощетинившийся выставленными в разные стороны стволами своих универсалок.

Ночью отрабатывали стрельбу с прожекторами, играли водяную и пожарную тревоги, пытались оторваться от остальных кораблей эскадры, проверяя бдительность несения вахты, уклонялись от «замеченных перископов» – в общем, развлекались как могли. Утром провели еще одну артиллерийскую тревогу, но без стрельбы. Затем были зенитные стрельбы по низколетящим воздушным целям – задачу усложнил прошедший вдоль строя старый Р-5 с дымаппаратурой. К вечеру состоялись еще одни стрельбы средними калибрами всех трех кораблей по самоходной управляемой цели.

А утром корабли эскадры уже стояли на кронштадтском рейде, заслоненные от берега цепочкой серо-стальных «семерок»[63] отряда легких сил. От трапов отвалили командирские катера, устремившиеся к причалу, где стояла группа моряков с золотыми погонами на плечах. На подходе катера скопировали боевой строй эскадры, имея головным катер линкора с развевающимся на корме вице-адмиральским флагом.

Взбежавшего по деревянному трапу Левченко Кузнецов искренне обнял. Комфлота Трибуц, серый от недосыпания, сдержанно поздоровался, пожав руки сначала вице-адмиралу, а потом командирам кораблей. На нескольких машинах доехали до штаба, где в течение четырех часов разбирали итоги маневров, обмениваясь сдержанными похвалами и менее сдержанными комментариями по поводу неудач.

Линейный корабль провалил первые ночные стрельбы вспомогательным калибром, зато в дневных стрельбах главным ни разу не опустился ниже положенного для отличной оценки процента попаданий, дважды перекрыв лучший результат «Кронштадта» раза в полтора. Авианосец два раза четко перехватил «атакующие» корабли эскадры самолеты, его бомбардировщики один за другим уложили все восемь пятисоткилограммовых бомб в контур изображающей вражеский крейсер мишени, но зато Осадченко, командир «Чапаева», в предпоследнюю ночь учений умудрился сунуться почти под самые стволы заходящих на линейный крейсер эсминцев благодаря неправильно разобравшему семафор сигнальщику.

Нарком ВМФ нашел время лично поблагодарить командиров боевых частей и старших офицеров всех трех кораблей «тяжелой бригады», а также командиров крейсеров, эсминцев, катеров и эскадрилий флотской авиации, давших возможность первым так замечательно и интересно провести время. К вечеру этого же дня он убыл в Москву. Оставшиеся занялись текущими флотскими делами, в основном заключавшимися в мелком ремонте и отладке различных систем на побывавших в походе кораблях.

В Москве совещание Ставки было назначено на десять вечера, и прибывший в столицу в середине следующего дня Кузнецов приехал в Кремль к девяти, чтобы успеть поговорить с Новиковым.

Войдя в комнату, он сразу же понял, что случилось что-то плохое. Это чувствовалось по атмосфере, в которой витала опасность. Поискав глазами главмаршала авиации, он нашел его вполголоса разговаривающим с Шапошниковым. Вообще все говорили очень тихо, почти шепотом – как беседуют, когда кто-то умер.

Кузнецов, однако, не привык долго раздумывать над подобными проблемами и полным ходом направился прямо к беседующим.

– Здравствуйте, Борис Михайлович, – тепло поздоровался он со старым маршалом. – И здравствуй, Александр Саныч. Случилось что, я вижу?

– Здравствуй, Николай Герасимыч. Хорошо, что вернулся. Случилось, как же…

– В Москве или?..

– Нет, на севере. Помнишь, как раз перед твоим отъездом обсуждали перенос усилий на северное направление, с наращиванием ударов вдоль Балтийского побережья с выходом к Килю?

– Еще бы!

– Кажется, немцы нам вмазали. И как раз там.

– Черт…

– Похоже, сорок восьмой армии конец.

– Черт… Черт… Когда это случилось?

– Вчера. Без всякой подготовки. Фронт нормально шел вперед, и тут они долбанули. До сих пор не могу опомниться, как это случилось. Со Ржева такого не было…

– Борис Михайлович, успокойтесь. Я уверен, что все нормально будет.

– У тебя в Ленинграде ничего слышно не было? – спросил Новиков.

– Да нет, откуда? Я последний день в Кронштадте провел, а потом сразу сюда.

– Ну нельзя было так! Нельзя! Я же говорил! – Шапошников повысил голос, на него обернулись.

Немедленно после этого в комнату вошел Сталин. Быстро поздоровавшись с присутствующими, он прошел к своему столу и, усевшись, молча показал рукой Василевскому на уже открытую карту.

– Вчера в шесть часов утра, – начал Василевский, – немецкая четвертая армия генерала Госбаха при поддержке части сил второй армии Вейса и седьмой танковой армии нанесла мощный контрудар по войскам второго Белорусского фронта, в течение двух первых часов полностью прорвав позиции сорок восьмой армии генерала Гусева и раздробив их на несколько изолированных участков. Семнадцатая стрелковая дивизия полковника Гребнева дерется в полном окружении и несет тяжелейшие потери. Третья армия генерала Горбатова, – он показал ее положение на карте, – попыталась деблокировать дивизию, но вынуждена была перейти к глухой обороне и, по последним данным, прочно удерживает позиции в районе Лауэнбурга.

Пятидесятая армия генерала Болдина, понесшая тяжелые потери в предшествовавших боях, оказалась неспособной противостоять удару и с боями отходит к югу. Против нее сейчас действуют по крайней мере две полнокровные германские механизированные дивизии – восемнадцатая и дивизия «Великая Германия». Некоторые части армии дерутся в частичном окружении, и существует риск, что ее позиции также будут прорваны.

– Что предпринимается для восстановления положения? – спросил Сталин после тяжелого молчания.

– Сорок восьмой армии передан стрелковый корпус из фронтового резерва сорок девятой армии Гришина. Есть надежда, что он сумеет задержать продвижение Вейса, и мы выгадаем время для организации встречного удара.

– Один корпус?

– Товарищ Сталин, – Василевский понизил голос, что было признаком сдерживаемого волнения, – это не стратегическое наступление. Это их отдельный тактический успех против сил одного фронта! Через два дня мы разорвем их на части, и они пожалеют, что вообще в это ввязались. Что растратили резервы, топливо и боеприпасы. Восьмой гвардейский танковый корпус Попова к утру развернется позади сорок восьмой армии и нанесет по прорвавшемуся противнику лобовой удар. Устойчивость ему обеспечат пять противотанковых артбригад.

Он показал позиции, дугой огибающие тылы сорок восьмой армии.

– Пятая гвардейская танковая армия под командованием Вольского и приданный ей восьмой мехкорпус Фирсовича сейчас перемещаются западнее, изготавливаясь к удару, который должен отсечь армию Вейса. Третий гвардейский кавкорпус Осликовского наносит фланговый удар, а в полосе его атаки враги не выживают. Мы бросаем в бой все, что может двигаться, указанные мной части завтра вцепятся немцам в бока. Восьмого переходят в решительное наступление остальные армии фронта.

Василевский остановился и перевел дыхание.

– На острие удара пойдет вторая ударная армия Федюнинского с первым гвардейским танковым корпусом Панова, во втором эшелоне у нас будет еще одна полнокровная армия – шестьдесят пятая. Одновременно семидесятая поддержит Горбатова, и я уверен, что вместе они проломят германские позиции в течение дня.

– Вы и раньше были так уверены, товарищ Василевский… – Верховный, казалось, постарел лет на пять.

– Я. Отвечаю. За. Свои. Слова. Товарищ. Сталин, – четко и раздельно ответил тот, со стуком положив на стол указку, едва не скинувшую на пол карандаш Мерецкова[64].

– Я предлагаю вынести на рассмотрение Ставки назначение Рокоссовского командующим вторым Белорусским фронтом, – усталым голосом сказал Сталин.

Это не было ответом, но Василевский, кивнув, пошел на свое место.

К общему удивлению, никакого продолжения не последовало, и совещание закончилось весьма быстро. Все достаточно полно осознавали, какую ответственность нес Верховный главнокомандующий, но очень немногие уже понимали, почему не слишком масштабный по меркам Восточного фронта сбой в операциях фронтов вызвал такую острую реакцию Верховного.

– Ты понимаешь что-нибудь? – шепнул Новикову Кузнецов, когда все поднимались из-за стола, уже после ухода Сталина.

Тот только кивнул, ничего не ответив.

– Слишком цифр много, плохо запоминаю, – пожаловался Кузнецов вслух. – Номера, номера… То ли дело корабль: сказано «Червона Украiна» или, там, «Гремящий» – и сразу все ясно. – Он вздохнул, вспомнив, видимо, «Украiну»[65].

Несколько человек хмуро улыбнулись, но опять никто ничего не сказал, так что его попытка разрядить обстановку не удалась.

За последние дни произошло немало важных политических событий, и Сталину пришлось уделять больше времени общению с Молотовым и его помощниками, чем со всеми другими членами Ставки.

В течение всего лишь первой недели сентября, сразу же после взятия Плоешти, советские войска вошли в теперь союзный Бухарест. Четвертого сентября из войны вышла Финляндия, оружием и упрямством добившаяся уважения огромного восточного соседа. Пятого сентября Советский Союз догадался официально объявить войну Болгарии, седьмого сентября Венгрия объявила войну Румынии, собираясь оттяпать у нее остатки Трансильвании, пока не пришли большие дяди и не прибили обоих. Девятого сентября Болгария, продержавшаяся против Советского Союза целых четыре дня, благополучно сдалась. Это событие имело дополнительный юмористический оттенок, поскольку еще восьмого сентября Федор Толбухин[66] был назначен председателем Контрольной комиссии в Софии.

Среди обилия политических заявлений и колебаний политических весов в мелких отношениях европейских стран наиболее важным фактором была Финляндия, выход которой из войны позволил высвободить немало войск и авиации. Десятого сентября армии Ленинградского и Прибалтийских фронтов, поддержанные с юга развернувшимися Белорусскими, перешли в стратегическое наступление на трехсоткилометровом фронте, продавливая оборонительные пояса и выжигая узлы сопротивления огнем и раскаленной сталью.

Отчет Кузнецова Ставке откладывался несколько дней подряд, хотя его письменное заключение ее члены получили на следующий день после возвращения наркома ВМФ из Ленинграда. Совещания и доклады длились до трех-четырех часов ночи; вызванные с фронта генералы, серые от недосыпания, к своему удивлению, обнаруживали, что и сидящие в Москве отцы-командиры выглядят ненамного лучше.

Решение о снижении темпов наступления для выигрыша во времени, принятое всего-то две недели назад, не привело ни к чему, кроме самого факта переноса центра тяжести удара Красной армии на несколько сотен километров севернее. Ставка спешила.

В последний день августа американцы вышли на старую французскую линию Мажино, третьего сентября британцы заняли Брюссель и генерал-лейтенант сэр Майлз Дэмпси объявил Бельгию свободной. Десятого американские войска освободили Люксембург (значение этого события для европейского театра военных действий, как с иронией высказался Сталин, невозможно было переоценить). Еще через неделю, одиннадцатого сентября, одновременно с началом советского наступления, американская 1-я армия перешла границу Германии к северу от Трира.

Было уже ясно, что Германии приходит конец и договориться с западными членами коалиции о сепаратном мире ей пока не удалось. Тем не менее стало известно, что десятого числа Рузвельт и Черчилль встретились в канадском Квебеке – вероятнее всего, именно для совещания о том, что же все-таки делать с Советским Союзом.

Никаких подробностей о ходе этой встречи узнать не удалось, но московское командование на всякий случай приготовилось к худшему. В войска начали поступать пособия по технике и опознавательным знакам западных членов коалиции, но пока это логически объяснялось обычными мерами предосторожности против нежелательных инцидентов, именуемых в английском языке Friendly fire, то есть «дружественный огонь». Это подняло общее настроение – казалось, что победа уже близка, еще чуть-чуть надавить, и подпираемые в спину англичанами и американцами немцы развалятся. Этого, однако, все не происходило и не происходило.

Многочасовая артподготовка и десятки тысяч самолетовылетов за несколько дней выжгли первый эшелон противника, попавшие в ловушку у Лауэнбурга германские дивизии методично уничтожались артиллерией и давились гусеницами танков. Накал воздушных боев над северным участком фронта достиг своего максимума к середине сентября, после чего истребительные полки воздушных армий Вершинина, Папивина, Журавлева и Науменко[67] полностью очистили небо для штурмовиков и бомбардировщиков, еще более увеличивших число ежедневных вылетов.

Представители Ставки непрерывно находились в войсках, толкая фронты вперед двумя огромными стрелами. Восемнадцатого сентября Жуков и Василевский на один день прилетели в Москву и прямо с аэродрома направились на чрезвычайное совещание Ставки. Представляя два бронированных кулака, сжатых своими секторами фронтов, они были признанными лидерами не терпящего мягкотелости оперативного искусства Восточного фронта.

– Кто первый? – улыбаясь, спросил Сталин, обращаясь сразу к обоим. Его привычка стравливать между собой людей по мелочам была не такой уж безобидной, однако открытой конфронтации он не терпел, пресекая ее жестко.

– Я полагаю, Александр Михайлович, как начальник Генштаба, имеет право первого голоса, – спокойно ответил Жуков. Уколоть его такой мелочью было просто нереально.

– Хорошо, – согласился Сталин с такой интонацией в голосе, будто его пришлось долго уговаривать. – Товарищ Василевский, начинайте, пожалуйста.

Василевский отдернул занавеску с широкой карты, захватывающей своим нижним краем Познань, и, глухо кашлянув, начал излагать положение дел на северном направлении.

– После того как решением Ставки первый Белорусский фронт был передан Георгию Константиновичу, на северном направлении, имея своей стратегической целью Штеттин, развивают наступление войска Ленинградского, третьего, второго и первого Прибалтийских фронтов, а также третьего и второго Белорусских. – Указка двигалась по карте, показывая сектора каждого из них. – Выгодное географическое положение, то есть пологое снижение к югу кромки Балтийского моря, а также успешное развитие наступления наших южных соседей позволило значительно уплотнить порядки наступающих войск, глубоко их эшелонировав по оси восток – запад.

Оставившие южнее Варшаву войска второго Белорусского фронта значительно усилены за счет резервов других фронтов. Имея ближайшим южным соседом семидесятую армию Гусева, они разворачиваются севернее, стремясь к соединению с войсками третьего Белорусского фронта в районе Заальфельда. Это позволит нам отрезать значительную часть сил немецкой группы армий «Центр» – точнее, того, что от нее осталось к настоящему моменту.

Остальные фронты наступают практически строго на запад, имея по три-четыре общевойсковые армии в первом эшелоне. Несмотря на все их усилия, добиться решительного прорыва фронта, как это было в начале лета, им пока не удается, поэтому массированный удар бронетанковых и механизированных частей отложен до развития определенного успеха. В настоящее время немецкая группа армий «Север» с тяжелыми боями отходит на запад, используя каждую водную преграду в попытках хотя бы временно стабилизировать фронт.

Василевский остановился и отпил воды из полного стакана, стоящего на краю ближайшего к нему стола.

– Вместе с тем против войск координируемых мной фронтов действуют следующие немецкие армии: из состава группы армий «Север» – вторая и шестнадцатая общевойсковые, а также остатки восемнадцатой. Из группы армий «Центр» – третья танковая и четвертая общевойсковая, плюс, по некоторым данным, еще и седьмая танковая армия. Против третьего Белорусского фронта также действует танковый корпус «Герман Геринг».

Таким образом, – Василевский со значением посмотрел на Жукова, – даже в случае стратегического прорыва на северном направлении ожидать молниеносного продвижения наших мобильных частей вдоль Балтийского побережья по меньшей мере рано, поскольку наши войска располагают здесь лишь одной танковой армией – пятой гвардейской, понесшей значительные потери при ликвидации германского прорыва. И к тому же мы говорим о фронтах, передавших сразу три, – здесь Василевский сделал ударение, – танковые армии Георгию Константиновичу. Оставшиеся мобильные части мы собрали в единый кулак – это корпуса Попова и Панова, два механизированных корпуса и третий гвардейский кавкорпус. Из них наиболее боеспособны первые два.

Голос и выражение лица Василевского вновь стали жесткими.

– Силы, которые мы получили с Карельского фронта, незначительны; кроме того, большая их часть перебрасывается южнее. Я прошу членов Ставки обратить внимание на создавшееся нетерпимое положение на северном стратегическом направлении, где мы пытаемся добиться перелома, аналогичного южному, не имея достаточных для этого сил. Я понимаю, что центральное направление весьма важно, но всего лишь две недели назад Ставка решила перенести основные свои усилия на север, так?

В помещении повисла тишина. Все посмотрели на Сталина, который молча поигрывал тяжелым карандашом – не расхаживая по кабинету, как он обычно любил, а сидя на месте.

– Я, признаться, испытываю некоторые сомнения, – задумчиво произнес Верховный, – по поводу того, стоит ли нам продолжать придерживаться плана переноса основных усилий… на север. – Он снова помолчал. – Товарищ Василевский, вы закончили?

– Так точно, товарищ Сталин, закончил.

– Товарищ Жуков, а что вы скажете по этому поводу?

Василевский, тяжело ступая, вернулся к своему месту, в то время как Жуков поднялся и открыл соседнюю карту с кирпично-красным пятном Берлина прямо у левого среза. У Василевского вдруг всплыла смутная ассоциация с детством и со школьным уроком, но он постарался отбросить все лишние мысли, сконцентрировавшись на главном.

– Я, конечно, понимаю чувства Александра Михайловича, – сказал Жуков, раздувая ноздри. – Но складывающаяся на центральном направлении обстановка не допускает двояких толкований. Сюда, и только сюда, нужно бить, бить и бить – всей мощью, всем, что у нас есть. На данный момент, – он полуобернулся к карте, – активными являются фронты первый Белорусский Рокоссовского, первый Украинский Конева и вновь образованный четвертый Украинский фронт генерала Петрова. Наши южные соседи, второй и третий Украинские фронты, в настоящее время не предпринимают никаких масштабных действий, используя предоставленную паузу для переформирования и накопления сил.

Жуков говорил напористо и агрессивно – так, что его слова изначально воспринимались как имеющие большее значение. Все привыкли, что наиболее важной операцией всегда руководил Жуков, и его напористость часто приносила свои плоды, заставляя Ставку принимать его мнение как наиболее верное. В результате Жуков получал почти все, что просил для очередного удара. До сих пор об этом никто, кроме обделенных, не пожалел.

– Против нас действуют значительные силы, но я сомневаюсь, что немцам удастся долго выдерживать такое давление, которое мы на них оказываем. У немцев на нашем участке имеются две танковые армии – первая и четвертая. Но остались ли у них танки? По данным нашей авиаразведки, после летних операций танков там не осталось совсем.

Семнадцатая армия Шульца и девятая армия пытаются действовать против первого Белорусского фронта, но Константин Константинович дает им прикурить настолько сильно, что даже переименовывать группу «А» обратно в «Центр» не было особого смысла – через две недели ее можно будет смело расформировывать. Первая Венгерская армия, как известно, сдалась, и образовавшуюся на ее месте дыру немцы пытаются заткнуть чем попало – в частности перебрасываемым туда одиннадцатым армейским корпусом.

Жуков, очертив на вертикальной карте расположение немецких армий, подошел к большому столу и развернул более крупномасштабную карту, придавив норовившие свернуться края свинцовыми гробообразными грузиками.

– В ожидании появления разрывов в перерастянувшемся севернее и южнее Лодзи немецком фронте мною созданы два мощных кулака из бронетанковых, механизированных и кавалерийских частей, которые перейдут в решительное наступление при первой же возможности. Мы сделали так на севере Украины, и я не вижу причин, по которым мы не можем рассчитывать на успех здесь.

Итак, – указка Жукова ткнулась в Лодзь, – первый Белорусский фронт, в состав которого включены вторая гвардейская танковая армия Богданова и первая гвардейская Катукова, переброшенные с четвертого Украинского, нанесут двойной удар севернее Лодзи, в направлении на Шубин, и южнее – на Познань. Дополнительный отвлекающий удар чуть южнее самой Лодзи нанесут девятый танковый корпус Кириченко и седьмой кавкорпус Константинова, которые должны на максимальной скорости выйти к Косцяну и продемонстрировать угрозу флангу германской девятой армии.

Жуков оглядел присутствующих, ожидая комментариев, но Сталин поднял на него вопросительный взгляд и снова склонился над картой, заставив маршала продолжить.

– Одновременно один мощный удар нанесет первый Украинский фронт, четвертая танковая и третья гвардейская танковая армии которого в течение недели должны выйти к рубежу Лешно – Бреслау. Еще южнее предполагается серия локальных ударов силами первого гвардейского кавалерийского и тридцать первого танкового корпусов. Сюда не входят четвертый гвардейский танковый корпус Полубоярова, который нам пришлось отвести с фронта после тяжелых потерь, понесенных им в боях с германским сорок вторым корпусом, а также первый гвардейский танковый корпус Баранова и двадцать пятый танковый корпус генерала Фоминых, остающийся в резерве фронта.

– Да-а… – протянул Сталин. – Это, конечно, впечатляет. Я думаю, что немцам пора снимать сапоги. Ваш «первый сельскохозяйственный» фронт им крови-то пустит…

Увидев недоумение, появившееся на лице Жукова, Сталин, рассчитывавший именно на такой эффект, с удовольствием пояснил:

– На одном фронте у вас и Гусев, и Курочкин, и Коровников с Рыбалко, и даже Гусаковский с Барановым. Вы что это там себе думаете, колхоз завести?

– Надо еще учесть Конева, – согласился Жуков. – Да и Гречко туда же. Один только я не вписываюсь…

Он хотел было пошутить начет «сельскохозяйственного вредителя», но вовремя прикусил язык. Употреблять это слово при Сталине лишний раз не стоило, даже в такой обстановке.

– С вашим планом я согласен, – очень мягко сказал Сталин. – Думаю, что и остальные члены Ставки меня поддержат.

Все закивали. Возражать тут было глупо, план был впечатляющ и даже красив, хотя и прост, как мычание. Общевойсковые армии при массированной артиллерийской и авиационной поддержке изматывают немцев, потом в наступление переходят ударные и гвардейские армии, боевые порядки которых насыщены танками и самоходными орудиями. Эти армии при определенных усилиях вскрывают фронт на значительном протяжении, как нож консервную банку, а в прорывы бросаются танковые армии и конно-механизированные группы.

Кончается корпус, поднявшийся первым,
Сметает его огневое поветрие,
Маршал бросает в прорыв резервы,
И батальоны уходят в бессмертие[68].

Новиков находился в войсках, замененный в Москве Головановым[69]. Мотаясь из армии в армию, главный маршал авиации пытался хоть как-то координировать на межфронтовом уровне не слишком развитую систему управления советских ВВС. Если на фронт приходилось по две воздушные армии, то между собой они еще могли кое-как спланировать совместные операции. Но с армиями фронта «через один» севернее или южнее они зачастую уже не имели никакого взаимодействия и иногда не были даже в курсе, чем те конкретно занимаются в настоящий момент.

К концу третьей недели сентября Новиков добрался до Ленинградского фронта, отчаянно рвущегося вперед по самой кромке Балтийского побережья. Это был фронт с традициями и историей, с тельниками под бушлатами пехотинцев и боевым кличем атакующей морской пехоты. Фронт, где мало-мальски прослужившие солдаты по звуку могут отличить морские пушки, бьющие с воды, от тех же пушек, установленных на бронепоездах, – слишком уж по-особому расходится звук над водной поверхностью.

Балтика встретила главмаршала проливным дождем, и штабной Ли-2 едва не разбился, заскользив при посадке на мокрой полосе. Штаб 13-й воздушной армии располагался в нескольких километрах от крупного аэродрома, где базировались сразу четыре полка и несколько отдельных эскадрилий армейского подчинения.

С рукой, прижатой к промокшей фуражке, к самолету подбежал полковник в плащ-палатке.

– Товарищ главный маршал авиации…

– Брось-брось, – отмахнулся Новиков. – Быстро куда-нибудь.

Они пробежали несколько десятков метров по кипящим от падающей воды лужам. Навстречу, взвизгнув, подрулил «хорьх», бешено мотающий дворниками по ветровому стеклу. Главмаршал с полковником запрыгнули внутрь, и дверца машины сразу отгородила их от бушующей снаружи непогоды.

– Ну что, как обстановка? – спросил Новиков, стряхивая с колен тяжелые капли.

– Плохая обстановка, товарищ главный маршал…

– Можно Александр Саныч.

– Так точно. Тяжелые бои в течение всей последней недели, несем очень серьезные потери. Слава богу, что погода сегодня такая, хоть передышка ребятам будет.

Новиков посмотрел на него с некоторым удивлением.

– Полковник, доложитесь и объясните, что за ерунду вы несете, извиняюсь за выражение?

– Полковник Кремзер, замначальника штаба тринадцатой воздушной армии. Очень тяжелая обстановка в воздухе со второго дня наступления, Александр Саныч, командарм вам сам доложит. Но такого я не видел, пожалуй, с сорок третьего. Сплошной клубок в небе, немцы озверели совсем.

Машину резко тряхнуло, и Новикова ударило о боковое стекло.

– Поосторожней, герой, не картошку везешь, – буркнул маршал с неудовольствием.

– Виноват, – не оборачиваясь, ответил шофер, наклонившийся к стеклу так, что чуть не утыкался в него носом. Дождь усилился до такой степени, что разглядеть что-либо за сплошной пеленой воды было сложно.

– М-да… Вовремя сели, – заметил Новиков.

Полковник кивнул, полностью соглашаясь. Если бы главмаршал гробанулся при посадке, можно было бы сразу стреляться.

В штабе воздушной армии, куда они доехали минут через пятнадцать (ненамного быстрее, чем если бы шли пешком в хорошую погоду), их встретили растопленным камином, коньяком, горячим ужином и прочими редкими радостями прифронтового комфорта, доступного генералам.

Доклад командарма, запоздавший уже на два дня из-за невозможности догнать Новикова в его перелетах с аэродрома на аэродром, был тяжелым. Тринадцатая воздушная армия дралась с полным напряжением сил и действительно несла тяжелые потери. К удивлению маршала, немцы ввели здесь в бой значительные силы истребительной авиации, которых у них, как считалось, уже не должно было быть. Противник дрался с ожесточением, которого фронт давно не встречал в своих операциях.

– Непрерывные воздушные бои на всем протяжении нашей оперативной зоны, – говорил командующий армией Рыбальченко, кусая себя за ус. – Штурмовые и бомбардировочные группы и эскадрильи атакуются непрерывно, мы вынуждены задействовать львиную долю истребителей на их прикрытие. Некоторые истребительные полки сведены за неделю к трети списочного состава, в штурмовых полках положение немногим лучше. Насыщенность германских позиций зенитными средствами просто невероятная.

Он постучал по карте карандашом:

– Вот здесь и здесь у них находятся крупные аэродромы. «Яки» с «илами» штурмуют их каждый день, но по четверти машин за вылет там и остается. Еще неделя, и я вынужден буду прекратить активные действия большинства авиадивизий. А ваш приказ, Александр Александрович, о выделении из состава истребительных авиадивизий по две эскадрильи летчиков я выполнить до конца не смог.

Генерал-лейтенант прямо посмотрел в лицо Новикову[70]. Тот был мрачнее ночи за окном.

– Я докладывал командующему фронтом неоднократно, но никаких мер не предпринимается, – продолжил командарм, слегка повысив тон. – Такое положение недопустимо! Мало того что армия не получала новых машин и летчиков в течение почти месяца интенсивнейших боев, так еще мы должны выделять летчиков в распоряжение Главупра без всяких объяснений! Я не знаю, чем вызван этот приказ, но как его выполнить, просто не представляю. Летчики падают от усталости или падают мертвыми. Мы сумели собрать пять сводных эскадрилий, оставив машины в их старых полках, но это еще более обескровливает армию. Еще неделя таких боев – и всё. Я закончил.

Новиков мрачно молчал. Рыбальченко молчал тоже, поскольку считал, что сказал уже достаточно для немедленного снятия с должности.

– Я не буду отчитываться перед вами о причинах и целях своих распоряжений, – наконец произнес маршал. – Но могу заверить вас, что это не моя прихоть и не глупость. Приказ этот был отдан именно в такое время, в какое диктовала обстановка. Я, конечно, виноват в том, что оторвался от центрального управления, а Александр Евгеньевич не сумел донести до меня тяжесть сложившейся обстановки, но такого я тоже не ожидал… – Он немного подумал и подытожил: – Выполнение приказа о выделении эскадрилий разрешаю отложить.

Командарм явственно перевел дух.

– Ну не ругайся, не ругайся, – сказал Новиков. – Кто ж знал? Такое сейчас только на третьем Белорусском. Ладно, две истребительные авиадивизии получишь завтра же, еще одной попрошу Науменко[71] поделиться, у него сейчас тихо. Активных действий не прекращать! Балтийцы помогают тебе?

– Помогают, так точно.

– Вот и хорошо. Пусть возьмут на себя всю кромку берега, на весь радиус, чтобы тебе о ней думать вообще не приходилось. Я завтра буду в Кронштадте, поговорю с Самохиным – уверен, что он не откажет. Еще чего?

– Людей в полки.

– Будут. Из ленинградских запасных полков получишь. И технику россыпью завтра же начнут перегонять. Доволен?

– Доволен, Александр Александрович. Сердце болит, какие потери…

– Отвык уже…

– Да, отвык. Не сорок второй ведь на дворе и не сорок первый. Пластают нас, как повар свинью…

– Ладно, это временно, я надеюсь. Вот ведь южные соседи твои тоже подрались будь здоров, а теперь ходят как по Невскому.

– Угу…

– Ну-у! Ты, Семен Дмитрич, я вижу, совсем загрустил. Давай лучше выпьем с тобой, чтоб они все сдохли, и у меня на душе спокойнее будет.

Новиков улетел на следующий день, после того как поговорил по спецсвязи с Москвой, Ленинградом и штабом 15-й воздушной армии. Спокойнее на душе у него так и не стало, слишком уж серьезными были возникшие у 13-й воздушной осложнения. Не то чтобы с ними нельзя было справиться совместными усилиями нескольких фронтов, но больше всего Новикова тревожила мысль о том, что он не понимает, где немцы сумели найти авиационное топливо для таких интенсивных боев. Разведке об этом ничего не было известно, а все попытки выявить маршруты движения колонн заправщиков по прифронтовым дорогам наталкивались на решительное противодействие.

Вообще авиаразведка снизила качество своей работы по сравнению с тем, чего ей удавалось добиться еще полгода назад, перед самым летним ударом, и Новиков отметил про себя, что на это нужно обратить особое внимание. По словам командарма, за последние три недели удался только один глубокий полет армейского фоторазведчика «Бостон», которому вместе с прикрывавшими его «аэрокобрами» в течение всего пути пришлось отбиваться от «фоккеров». Проявленные пленки показали такую плотность рубежей обороны в пятидесяти километрах от нынешней линии фронта, что Говорова едва на месте не хватил кондратий. Натолкнись фронт на эти позиции без разведки, там бы все и остались висеть и лежать – на колючке в тридцать два кола, на рвах, на эскарпах, во взаимно перекрывающихся секторах обстрелов дотов и дзотов.

Новиков добрался до Ленинграда измотанный болтанкой и тяжелыми мыслями. Было ясно, что в Москву надо лететь не мешкая, но, нутром чувствуя критичность ситуации, он хотел еще раз лично проверить, как идут дела у Покрышева с командой.

Радости эта встреча не добавила, скорее наоборот.

– Гарам разбился, – были первые слова Покрышева после приветствий.

– Кто?

– Миша Гарам, из третьей эскадрильи… Ну, он еще из тридцать второго ГИАП пришел, помните?

– Черт, да он же опытный был мужик. Как это случилось? Насмерть?

– Он не виноват. На посадке уже зацепился крюком, когда в барабане заклинило трос аэрофинишера. Самолет перевернуло вверх колесами, кабина – в лепешку, Миша сломал себе все что можно, но жив, отправили в госпиталь.

– Хоть это слава богу!..

– Да уж, не повезло мужику: столько всего пережить и вляпаться в трос.

– Виновных нашли?

– Как уж ведется, – развел руками Покрышев. – Виновных или не виновных, но крайних точно нашли. Тросы не поменяли вовремя, волокна на изломах посеклись и оттопырились, вот и заклинило…

– Почему не поменяли?

– Пять дней в море потому что! И по шесть десятков взлетов-перехватов-посадок на каждого. Просто не успели! А там любой мог быть, любой!

Покрышев выругался и со злобой пнул ногой камешек, неведомо откуда занесенный на бетонную посадочную полосу, где стоял маршальский Ли-2.

Новиков провел в Питере всего час, разговаривая со злым полковником, носящим теперь темную морскую форму, и почти все это время Покрышев был мрачен. Все-таки «чапаевская» авиагруппа была очень необычным подразделением, и проблем с ее подготовкой и обеспечением возникало куда больше, чем с родным полком. Но теперь Покрышев не променял бы ее ни на что – слишком много значило уже сделанное.

Так и не успокоенный, главмаршал улетел в Москву – вновь к проблемам с Ленинградским и 3-м Белорусским фронтами, с нехваткой обстрелянных пилотов для формирующихся частей ПВО, с нежеланием командиров отдавать хороших летчиков, с дефицитом высотных двигателей, с плохим кислородным оборудованием и массой других неотложных дел, поглощающих его целиком. И к мыслям о том, решатся союзники на войну или нет. Решится ли Сталин на противостояние им, хватит ли у него нервов не уступить, и хватит ли им всем потом сил – держаться, держаться, держаться…

Покрышев остался. Шустрая машина с курносым молодым шофером, украдкой поглядывавшим на полковника в новенькой морской форме, мчалась по обсаженному облетающими липами шоссе – ровному, чистому, полого поднимающемуся вдоль склона, где маячили зеленые купола обсерватории.

Через полтора часа они добрались до Красногвардейска, до сих пор сохранившего военный вид, и, промчавшись по усыпанным желтыми листьями пыльным окраинным улицам, снова вылетели на хорошую асфальтовую дорогу. Дорога вывела к желтым зданиям служб старой Офицерской воздухоплавательной школы.

Полковничий «як» стоял на поле, уже полностью заправленный. Механик, вытирая руки промасленной тряпкой, радостно улыбнулся хмурому Покрышеву, затем принял фуражку и помог натянуть парашют. Тот, не выдержав, тоже чуть улыбнулся. Над Красногвардейском стояла отличная для сентября погода, было даже еще достаточно тепло. В такую погоду ругаться не хотелось, хотелось блаженно, по-кошачьи, щуриться на солнце.

Истребитель, поднимая клубы пыли, разбежался по полосе и рывком ушел в небо. До Кронштадта было рукой подать, и полковник не успел даже сполна насладиться ощущением свободного полета, не стесненного непрерывным напряженным ожиданием возможной схватки. Ветер из приоткрытого фонаря обвевал лицо, дышалось полно и хорошо.

Крепость, по сравнению с парками Красногвардейска, выглядела пыльной и серой. По улицам ходили патрули, придиравшиеся к козыряющим морякам, изредка проезжали грузовики, крытые потертым брезентом. Морской город, потрепанный войной, но не потерявший строгой мужской красоты.

Кое-где на улице звучал смех, иногда мимо проходили пары – немногочисленные гражданские девушки, пользуясь последними крохами позднего бабьего лета, донашивали цветные платья. Радость удаленного от войны города. Двое молодых старшин, неспешно проходя мимо Покрышева, жизнерадостно заржали над окончанием какого-то анекдота. «Колись, селедка…» – успел услышать полковник утонувший в хохоте конец фразы, прежде чем моряки, морщась, чтобы не расхохотаться в лицо старшему офицеру, четко откозыряли ему и прошли мимо.

Покачав головой в молчаливом одобрении и немного удивляясь себе, он свернул на неширокую улицу, прямым лучом уходящую от аэродромного района туда, где в створе домов блестело море.

Ему не хотелось сейчас думать о закованном в гипсовый панцирь пилоте, который, скорее всего, никогда уже не увидит солнце вровень с собой. Это была не такая уж плохая судьба – много лучше, чем у сотен безвестных сержантов и младших лейтенантов, без всякой славы сгоревших в своих машинах за три с половиной года войны. И уж точно лучше, чем у пехоты, закапываемой в братские могилы, как грибы растущие при каждом перемещении фронта на пять-десять километров к западу. А если к востоку, то бросаемых вообще без всяких могил – на поругание врагам, на съедение воронам.

Пилоты бились и будут биться. Каким бы хорошим летчиком ты ни был, все равно случайность или собственная невнимательность может настичь тебя в любую минуту.

…В тот раз, когда загорелся его мотор, он даже не особо удивился. Сначала указывающая температуру масла стрелка задергалась на циферблате, постепенно подползая к красной черте, потом завибрировала вся машина. Мотор чихал и плевался короткими черными дымками, трясясь все сильнее. Взяв управление на себя, Покрышев начал снижаться, внимательно глядя вокруг, чтобы выбрать место для посадки. И тут обороты двигателя начали резко падать, а затем из-под капота вырвалось пламя. Пологим скольжением сбить полощущиеся рыжие языки не удалось, а когда УТИ-4, двухместный вариант поликарповского И-16, загорается, все кончается очень быстро.

Мгновенно убрав подачу топлива, он спикировал тогда на какое-то поле, успев выровнять машину над самой землей. Потом были удар, качающееся небо над телегой, кровь из прокушенных губ, дикая, невыносимая боль в раздробленных ногах, постепенно перешедшая в ноющую, ставшую привычной. У него тоже были жесткая и скрипучая койка, воробьи за госпитальным окном и страх, что жизнь кончилась…

Сейчас Покрышев вспоминал это даже с каким-то теплым чувством, хотя, казалось бы, что здесь хорошего. Но не сдался ведь, и выжил, и вернулся на фронт, и даже снова начал летать. Так что Мише Гараму еще повезло. Остался жив, полежит по госпиталям, получит отпуск и найдет себе какую-нибудь должность при академии или в штабе любой авиационной части. Боевому офицеру, покалеченному в аварии, не дадут остаться без дела. Главное – остался жив.

На Як-3 сначала второй, а потом третьей и четвертой эскадрилий меняли моторы. Наработавшие по сотне часов, вынесшие всевозможные перегрузки, «яки» уже не выглядели сияющими, словно новенькие монеты, игрушечными самолетами, какими их запомнили первые из летчиков, попавших в группу. Краска на металле плоскостей истерлась воздушными потоками до сияющего белого блеска, боковые поверхности фюзеляжей покрылись въевшимися в потертую краску пятнами от капель масла и копоти из патрубков, в крупнокалиберных пулеметах по три раза поменяли боевые пружины.

В общем, по правде говоря, провоевавшие столько времени машины на фронте уже передали бы кому из летчиков попроще. Но привыкшие за несколько месяцев к характеристикам конкретного самолета пилоты во многих случаях предпочитали довести машину до хорошего состояния и продолжать летать на ней – пусть и уступающей новым несколько километров скорости. Если плексиглас покрывался желтизной и микроскопическими трещинами настолько, что становился почти непрозрачным, его меняли. Самолеты натирали бензином, чтобы выгадать немного скорости, меняли поршневые кольца, но все это требовало больше и больше времени и усилий.

Через две недели в Кронштадт должны были перегнать новенькие машины с мощным авиадвигателем ВК-107А, дававшим на триста лошадиных сил больше серийного сто пятого. Многие относились к этому с сомнением – слишком уж много проблем всегда было с новыми моторами, оказывающимися на поверку сырыми и опасными. Летчик в бою вообще не должен думать о моторе, у него достаточно других проблем. Приборная доска современного истребителя содержит десятки приборов, оглядывать которые в бою нет и не может быть времени, и если положения переключателей пилот меняет вслепую, то времени читать показания циферблатов в тот момент, когда кто-то на тебя заходит, у тебя уже не будет.

Летчики встретили полковника с радостью: день был скучный, а возвращение командира после общения с начальством обещало какие-никакие новости. Все уже успели перебывать у разбившегося Гарама в госпитале, но тот ничего не соображал от морфина, и никакого смысла сидеть у его койки не было. Накрутив на всякий случай хвост «штурманам клистира» (чтобы не перепутали, куда вставлять) и оставив у напуганной таким вторжением медсестры коробку с еще крымскими сливами и сухумским виноградом, летчики проводили день в штабном домике, предаваясь самому сладкому для мужчин занятию – безделью.

– Ничего нового, не дергайтесь, – отмахнулся Покрышев. – Обещал дать на замену летчика, сказал «готовьтесь», а к чему, не объяснил. Как обычно, в общем.

– А что за летчик, знаешь его?

– Нет. Фамилия обычная, Смирнов. Зовут Олегом, как нашего Лисицына. Я никогда о нем не слышал, но Новиков сказал – он из тридцать первого ИАП. Кто-нибудь у нас есть из тридцать первого?

– Эй, кто тут из тридцать первого?

– Саша, ты не из тридцать первого?

– Нет.

– У нас и Смирнов один тоже уже есть. Лешка, ты что там сидишь, тут еще один Смирнов на подходе, знаешь такого?

– Да вон Аникеевич из тридцать первого, точно!

– Ни хрена, я из тридцать первого гвардейского! – Пишкан, именуемый исключительно по отчеству, ткнул ошибшегося в бок кулаком.

– Не пихайся, а то сам пихну!

Все заржали. В группу почему-то действительно собирались люди с не всегда обычными фамилиями. «Смирнов» была редким исключением.

К группе подошел коренастый майор.

– Тише, тише, без гвалта. Ну я из тридцать первого. А чего надо?

– О! Онуфриенко объявился!

– Отлюбив Ольгу…

Майор, сохраняя спокойное выражение лица, выдал весело настроенному Гуляеву тычок кулаком под ребра.

– Ой, охальники! – сокрушенно поцокал языком еще один летчик.

Онуфриенко немедленно выдал под ребра и ему.

– Что, Григорий, ты правда из тридцать первого? – спросил Покрышев, которого общее, взявшееся ниоткуда веселье не особо заразило.

– Угу, – согласился тот. – До этого в пятом гвардейском и сто двадцать девятом вон с Владимиром, – показал он на подошедшего Боброва, мрачно переводящего взгляд с одного на другого.

– Ну и что? Бобров тут при чем? Ты Смирнова знаешь или нет?

– Да знаю, конечно!

– И как?

– Да отличный мужик, чего вы все так напряглись? Надежный, в воздухе не подведет и на земле тоже. Я с ним летал раз сто на пятых «лавочкиных», у него под двадцать сбитых уже есть, так что не надо шуметь…

Он действительно оказался хорошим парнем, этот Смирнов, добравшийся до части через пять дней. Видимо, она была далеко не тем, что он ожидал увидеть, но наличие знакомых лиц его обрадовало, а кроме Онуфриенко его знал Скоморохов и, как выяснилось, Кирилюк[72], который в день прилета Новикова ездил в Ленинград по каким-то своим делам. В общем, провоевавший достаточно долгое время летчик, особенно из ранних призывов, всегда мог найти каких-то знакомых в большинстве летных частей, особенно гвардейских, куда старались переводить лучших бойцов.

Николай Скоморохов, несмотря на всегда чуть надменное выражение лица, был славным и добродушным парнем и без особых проблем взял на себя натаскивание прибывшего новичка, которому удалось сдать зачет по «яку» за три дня, а по палубным операциям «Чапаева» – за неделю.

– А что, ребята, с американцами война будет? – спросил Смирнов, более или менее оглядевшись вокруг, а также частично отъевшись и отоспавшись.

Несколько человек посмотрели на него удивленно. Кто-то, посмотрев, отвернулся, остальные перевели вопросительные взгляды на командира. Тот молчал.

– А с чего это ты взял? – осторожно поинтересовался Кожедуб.

– Ну, у нас говорили, что всех по три раза раненных рядовых и сержантов в пехоте, артиллерии и танках отзывают с фронта.

– Ну и при чем тут Америка?

– Говорят, – Смирнов пожал плечами: дескать, я-то тут при чем, – говорят, что три ранения – это вроде как гарантия, что человек не подведет ни при каком раскладе. Их доучивают, дают младших лейтенантов и оставляют пока в тылу, с переформируемыми частями. Вроде болтали – для войны с американцами.

Кто-то присвистнул. «Я же тебе говорил», – отчетливо сказали в стороне.

– А я думал, мы тут только американские силуэты учим… – протянул Раков. – А оно вон куда пошло…

Все заговорили разом. «Чапаев» совершал сейчас рутинный переход по замкнутому маршруту. Как в последнее время стало обязательным, с полной командой, в полной готовности и со всеми возможными учениями и тревогами. В его летном кубрике были только пилоты и стрелки бомбардировочной эскадрильи. Стесняться здесь никого не надо было.

– Да подумайте, что может, скажем, полнокровная дивизия, если все младшие офицеры в ней будут из выслужившихся сержантов! – горячился один пилот. – Ее же на пулеметы просто так не бросишь! Значит, и не надо на американцев перекладывать, просто воевать научились!

– Ерунду говоришь. Как гнали на убой пехоту, так и будут гнать. Генералу до окопов далеко, ему плевать, кто у него взводные. Тут стратегия!

– И еще…

Почти все замолчали и повернулись к Смирнову.

– Помимо таблиц опознавания всяких там «лайтнингов» и «тандерболтов», перечней союзных знаков и маркировок вкупе с прочим барахлом, появившимся за последние недели… – Летчик сделал паузу. – Там была одна такая текстовая табличка, которая меня удивила. Про что бы вы думали?

– Ну?

– Про то, какие клички для наших самолетов используют союзники.

– «Крыса»?[73]

– Нет, это немецкая, а я про американские. Здесь другое, у них очень стройная система создана. Для истребителей – одни имена, для бомберов – другие.

– А «як»? «Як» как зовут?

– «Фрэнк». Это для девятого, он там один был, я запомнил.

– Имя-то какое-то странное…

– Так американское же.

– А еще какие?

– Ла-7 – это «Плавник», «Петляков» – «Самец», новый «Туполев» – «Летучая мышь».

– А ты новый «Туполев» видел уже?..

– Да подожди ты, интересно же! Еще какие там были?

– Э-э-э… Новый «Туполев» – «Мышь», это точно, а больше я не помню ничего… Разве что Ли-2 – просто «Такси».

– Вот это похоже!

– И «кобра» – это «Фред».

– И Покрышкин – это «Бешеный кабан»…

– Да пошел ты!

Покрышкин, ухмыляясь, пополировал рукавом пуговицу с якорем. Прозвище было далеко не плохим, хотя вряд ли приживется. Большой нужды различать его с Покрышевым не было.

– А вообще все это, ребята, очень серьезно. – Голос командира был весьма задумчив, что вообще стало для него характерно в последнее время. – Таблицу-то эту и к нам пришлют, я прослежу, но все это наводит на всякие разные мысли… И, наверное, не меня одного, а?

– Наводит-наводит, давно наводит.

– Угу, с конца июля нехорошим пахнет… Как они начали с немцами договариваться, так сразу ясно стало, чем дело пахнет.

– Дерьмом пахнет…

– Все так думают?

– Я вот думаю, что не дерьмом это дело пахнет, а кровью, – высказался Голубев, пытаясь выдавить последние капли из холодного чайника себе в стакан. – Я только не понимаю, зачем нас тогда здесь собрали, если война с американцами будет?

– Ну, у немцев-то флота нет уже…

– Это ты кому другому скажи!

Голубев поискал глазами своих, но те ввязываться в спор не стали.

– Командир! Ну чего ты опять молчишь? Уж ты-то знаешь… Наверное.

Покрышев, конечно, знал. Кузнецов объяснил ему это вполне доступно еще тогда, в Кремле, еще в самом начале, но только сейчас он начинал понимать, что все это затеяно всерьез, что авианосец и корабли действительно выйдут в море, когда придет время. И, скорее всего, противником их будут уже не немцы.

– Не особо много я знаю, ребята. Но просто так такую компанию не собрали бы, верно? Вспомните Сталинград, кто там был – Амет, ты? Когда звездную группу[74] собрали, сколько времени вам дали слетаться?

– Неделю с хвостом…

– А теперь мы все здесь, – тихо сказал Алелюхин.

– Кроме командира…[75] И Миши Баранова…[76]

– Земля им пухом…

– Земля им пухом, – как эхо отозвался Амет-Хан.

Все замолчали. Смерть в воздухе редко бывала легкой.

– Если нам придется драться с чертом рогатым, мы будем драться и с ним, – очень спокойно выразил общее настроение комэск-три. – Но лучше бы этого не произошло. Испания, Китай, Монголия, финны, немцы, теперь остальные подключатся… Сколько еще полков придется сжечь, чтобы это наконец закончилось?

В принципе, все сказанное им было общим мнением. У многих летчиков никакого желания воевать с кем-то еще не было. Одно дело воевать, защищая Родину, – это свято для настоящих мужчин. Имели значение и конкретные, затрагивающие лично каждого цели – или убили друга, или погиб брат. Или просто, навидавшись войны и переполнившись ненавистью до боли в зубах, хочется наказать тевтонов так, чтобы потом поколений десять детей в люльках русскими пугали и сами чтоб боялись. Это одно и это второе. Но рисковать жизнью ради чего-то третьего, не столь глубокого…

Однако именно для этого и существует армия. Стройная система воинских званий, знаки различия, форма – чтобы сразу все было четко определено. Услышал команду, пересчитал на всякий случай количество звездочек на погонах приказавшего, сравнил со своими – ага, больше. Побежал выполнять. Или полетел – в данном конкретном случае.

Соответственно, если большому дяде с большими звездами, заседающему в глубоком тылу, приходит в голову мудрая мысль отправить из пункта А в пункт Б майора или капитана Запертюйкина, значит, искомый Запертюйкин должен, не теряя ни минуты, откозырять и отбыть в соответствующем направлении. Как его внутренний протест, так и возможность того, что его, бедного, на этой дороге убьют, ни в малейшей степени не должны волновать большого и потенциально мудрого дядю. Так что можно не ругаться, а учить английский. И матчасть. И технические данные вероятного супостата. Дольше проживешь.

Иван Кожедуб имел к моменту его отзыва с фронта сорок две победы, все личные. У Покрышкина, получившего в августе третью Золотую Звезду, было сорок четыре или сорок пять вместе с групповыми, и еще человек десять приближались к нему вплотную. Но широколицего майора беспокоил не порядковый номер в более или менее условном списке, а возможная потеря привычки выживать. Летчики группы, без всяких сомнений, в учебных боях друг с другом повысили свой класс до пределов возможного, но настоящую слетанность могла дать только настоящая война, от которой авианосец пока держали на максимальном расстоянии.

Кожедуб попытался было завести разговор на тему «краткосрочной командировки» сначала с Осадченко, а потом с Федоровским, но получил щелчок по носу. Ему объяснили, что при отправке для нанесения удара по какой-нибудь германской военно-морской базе тот же «Чапаев» нужно обеспечивать на переходе, охранять, тралить, бомбить прибрежные аэродромы – и все это для того, чтобы восемь легких бомбардировщиков атаковали не весьма значительную цель. И половина истребителей ее проштурмовала – потому что вторую половину надо оставить охранять авианосец и те корабли, которые охраняют его. А важнее всего то, что с какого-нибудь сторожевика их эскадру наконец-то увидят и сфотографируют.

Так что сиди и не чирикай, навоюешься еще.

Узел 3.1

Октябрь 1944 года

Большая война все же ощутимо приближалась. Американцы попытались прощупать наши войска на юге, послав пару десятков «лайтнингов» прошерстить прифронтовые дороги. Под штурмовой удар попали советские механизированные колонны; прикрывающие одну из них зенитные самоходки М-17 с четырехствольными «кольт-браунингами» сумели одного завалить. Подошедшие «яки» сбили с наскока еще пару, приняв их за Ме-110, а разобравшись, начали показывать звезды, стучать себя по голове – в общем, намекать на дурость союзничков.

Те вроде бы осознали ошибку, покачали крыльями и смылись. Американское командование принесло трогательные извинения, и никаких последствий этот бой не имел, кроме устного назидания командиру звена «яков» и остальным: в следующий раз не джентльменничать, а сбивать на хрен.

Фронты на северном направлении задержались у германских рубежей почти на неделю, по истечении которой Новиков подтвердил Ставке свою уверенность в превосходстве советской авиации над люфтваффе.

Да, к первому октября фронтовые полки насчитывали уже свыше девяти тысяч истребителей, девяносто семь процентов которых составляли машины, произведенные за последние два года. Еще пять тысяч штурмовиков и четыре с половиной тысячи современных бомбардировщиков были тем кулаком, который мог разнести в прах любую подготовленную оборону. В одну точку такой мощью бить не получится – фронт слишком длинный, но научившиеся воевать в самых сложных из всех возможных условий ВВС РККА были способны уже на очень многое.

Установившаяся на севере Европы хорошая погода и дозволение Верховного сконцентрировать ударные части сразу нескольких воздушных армий в границах Восточной Померании позволили использовать авиацию в невиданных до сих пор масштабах. Даже при взятии Кенигсберга, когда интенсивность бомбежек была максимальной, такого не делали – на ту же ширину фронта тогда приходилось вшестеро меньше штурмовиков и пикировщиков.

В дыму от пожарищ, сливающихся в одну гигантскую пелену, сотни ревущих машин взлетали, поднимались к тускло просвечивающему диску солнца, сбрасывали свой груз с пикирования, затем спускались к поверхности земли, расходясь широким веером, и опустошали патронные коробки пушек и пулеметов в любую мелькающую под крыльями тень. Садясь, пилоты лишь отруливали в сторону от полосы и, не выходя из кабин, дожидались, пока к их машинам подвесят новые бомбы, заполнят короба магазинов через люки в крыльях снаряженными лентами, и снова взлетали. И так ежедневно по нескольку раз в день, а для многих и каждую ночь.

Утром пехота поднималась из своих окопов и с винтовками и автоматами наперевес в молчании пробиралась через изрытое воронками пространство до следующей линии обороны, на которой еще огрызались уцелевшие в железобетонных колпаках огневые точки. Тяжелые корпусные САУ подходили к ним на расстояние прямого выстрела и крошили амбразуры фугасными и бетонобойными снарядами, прежде чем перебегающая следом пехота поднималась в полный рост.

Это была война, еще не виданная на Восточном фронте, – война, где немецкий пулеметчик видел перед собой не бесчисленные, от горизонта до горизонта, цепи советской пехоты, а только летящую в него из дыма и пыли смерть.

Оглохшие от непрерывных бомбежек, ослепшие от летящих внутрь дота зазубренных осколков бетона, режущих кожу не хуже ножа, видящие перед собой только росчерки вылетающих из дыма трассирующих снарядов, немецкие пехотинцы оставляли обреченные бункеры и по обмелевшим траншеям пробирались в глубь своих позиций. Обычно только затем, чтобы найти там те же перепаханные окопы, пробитые накаты блиндажей, засыпанные тела убитых, сгоревшие дома и срубленные осколками до полуметровой высоты пни, оставшиеся от леса.

Не останавливаясь, они шли на запад, прячась от проносящихся на пятидесятиметровой высоте и поливающих траншеи свинцом эскадрилий черно-зеленых горбатых штурмовиков, кувыркаясь в попытках избежать пуль охотящихся даже за отдельными людьми «яков». В километре за ними катился вал продвигающегося русского железа.

Шестого октября 8-й Эстонский корпус 8-й армии генерала Старикова пробил последний рубеж германских фортификаций, упирающихся в море. Южнее, в щель между уцелевшими участками укрепрайонов, на дороги Померании выходили части Рогинского, Белова, Романовского, Захватаева, еще южнее – Казакова и Свиридова. Фронт еще не рухнул, но времени готовить новые рубежи у немцев становилось все меньше.

Говоров, одновременно руководящий сразу двумя фронтами, бил и бил вперед с силой пробивающего нагрудную пластину рыцарского доспеха чекана, на острие которого находились выпестованные и снабженные по первому разряду, озверевшие от крови и побед гвардейские дивизии славянской пехоты. Советские армии на сужающихся на севере фронтах меняли друг друга; сражающиеся против них германские 3-я танковая и 9-я общевойсковая позволить себе этого не могли.

Еще двадцать четвертого сентября Гитлер объявил о создании «Фольксштурма» – убогой альтернативы американским и английским армиям, которые должны были не допустить русских варваров в Германию. Но и те и другие, вместо того чтобы принять протянутую руку дружбы и встать плечом к плечу с германскими воинами на защиту Европы от ужасов коммунизма, вопреки здравому смыслу продолжали бомбить германские города и стрелять в германских солдат.

Никаких переговоров пока не было. Не было и никаких договоренностей. Комбинации дипломатических движений, обращений к нейтральным странам с просьбой о посредничестве, такие важные и такие правильные, оставались без всякого ответа. Попытка американцев, англичан и поляков сбросить парашютный десант на Голландию после масштабных боев с частями вермахта и СС закончилась к началу октября почти полным уничтожением воздушно-десантных частей союзников. Это стало логичным завершением политических глупостей, совершенных обеими сторонами.

Седьмого октября русские высадили морской десант на остров Борнхольм. Десантники перебили сопротивлявшуюся часть гарнизона без всякой пощады – слишком уж много фигур в черных бушлатах осталось висеть на колючей проволоке аккуратных датских пляжей. Остальные, без малого двенадцать тысяч человек, решили не изображать из себя героев.

Крупные корабли КБФ приняли участие в десанте только в роли маячащей где-то за горизонтом угрозы. Отряд легких сил, состоящий из «Кирова» с эсминцами, в хорошем темпе обстрелял береговые укрепления, выпустив за сорок минут около трехсот снарядов, и отошел назад, под прикрытие «Таллина», «Чапаева» и ополовиненной бригады легких крейсеров.

Командование, впервые проводившее крупную операцию в открытой части Балтики, все-таки решилось задействовать авианосец – более для тренировки, чем для реальной боевой пользы. Конечно, немцы могли попробовать навязать эскадре классический морской бой, но Кузнецов в итоге решил, что это было бы даже полезно. Сил у кригсмарине становилось все меньше, большая часть уцелевших еще кораблей бесполезно ржавела в бухтах, а с несколькими действующими крейсерами Левченко справился бы. Ни «Кронштадт», ни «Советский Союз» в море не вышли, хотя такой соблазн был и у многих офицеров руки чесались в предвкушении настоящего дела.

«Чапаев», окруженный «коробочкой» эсминцев, прошел вплотную за тралами по извилистым прибрежным изобатам, непрерывно сопровождаемый гидросамолетами флотской авиации. Всего за неделю до этого у острова Нерва подлодкой был потоплен тральщик Т-45, после чего меры предосторожности были значительно усилены.

За шестьдесят миль от Борнхольма с палубы авианосца стартовали разведчики – второе звено пятой эскадрильи, «Три К и Шипов», то есть сборная североморцев, включая костяк сафоновского полка, знаменитого 2-го ГИАП ВВС Северного флота: Коломиец, Климов, Коваленко и Шипов. Эскадрилья штатных разведчиков считалась достаточно подготовленной для дальней навигации, в то время как для сафоновцев, как разведчиков «второго эшелона», практика дальней морской разведки была просто сочтена полезной.

Впрочем, Александр Шипов до перевода был штурманом полка и провел звено как по нитке. Самолеты вышли на остров почти сразу же после восхода солнца, с востока. То ли на пятикилометровой высоте их никто не опознал, то ли противник, расслабившись, принял за своих, но ни одна зенитка не тявкнула вслед.

Звено прошло вдоль береговой черты острова, чуть превышающего по размерам Большой Соловецкий, и осмотрело многочисленные пристани и причалы рыбацких поселений. В трех городках со смешными русскому уху названиями – Хасле, Сванеке и Сандвига – было тихо. Не обнаружив самолетов противника в воздухе, звено вернулось к авианосцу и на подходе для профилактики было перехвачено полной эскадрильей Амет-Хана. Доложив о результатах разведки Покрышеву и Осадченко, не особо даже уставшие пилоты отогрелись на камбузе и к полудню пошли во второй вылет – на прикрытие разгружающихся транспортов.

Наличие в воздухе советских истребителей, должно быть, здорово удивило германского разведчика, прилетевшего со стороны Свинемюнде и легко сбитого парой из второй эскадрильи. Бомбардировщики за одиночным «хейнкелем», к общему разочарованию, не последовали. Остров был захвачен настолько быстро, что германское командование на материке сумело разобраться в ситуации уже после того, как последний солдат, вытаращивший от ужаса глаза, выбежал из бункера и был аккуратно пристрелен, пока не видело начальство.

Морская пехота, наверное впервые использованная на Балтике по своему прямому назначению в таком масштабе, пленных брать вообще не любила, а обстановка высадки прямо под огонь пулеметов способствовала исчезновению последних остатков интеллигентских комплексов у тех, кто их еще сохранял. Громадный, похожий на дикого кабана Боковня, обходя траншеи, неодобрительно посмотрел на лежащие рядком трупы с вытянутыми руками и без оружия, но ничего не сказал. Догадливый старлей, правильно его поняв, быстро распорядился убрать покойничков подальше от случайного взгляда.

Вообще операция прошла настолько чисто, что это даже вызывало опасения. Время, которое заняло установление полного контроля над островом, оказалось, как и положено, обратно пропорционально времени, затраченному на подготовку операции, что после Керчи, Феодосии и Коктебеля было воспринято с облегчением.

Среди прочего военного люда на освобожденный датский остров с транспортов высадили, в частности, батальон аэродромного обслуживания, принявший целехонький, хотя и небольшой, аэродром со всеми его службами и даже не успевшими взлететь разъездным «шторьхом» и метеорологическим Ме-108. Натерпевшись страха на переходе морем, аэродромщики шустро прочесали жилые домики вокруг, выковыряли оттуда нескольких напуганных «коллег» и быстро доложили о готовности аэродрома к приему самолетов – последние приземлились там уже через два часа.

Летчики перелетевшего на Борнхольм полка ВВС Краснознаменного Балтийского флота, сев, могли ощутить ногами твердую землю. В отличие от них, приземлившихся на палубу «Чапаева» ожидало еще два дня морской качки и страха перед таящимися в глубине подлодками.

В принципе, все были согласны с тем, что операция оказалась чрезвычайно выгодной в военном отношении и полезной для учебы. Но при этом у многих пилотов авиагруппы она отняла как минимум год жизни.

На земле, закончив к вечеру вылеты, летчик при нормальной ситуации на фронте мог быть уверен, что в столовой он увидит подавальщиц, на столе – скатерти и привычные сто граммов. И если страда не самая горячая, то чуть позже будут кино или танцы. А потом сон до рассвета, прерываемый только вскрикиваниями воюющего во сне соседа по комнате или землянке. В море из вышеперечисленного не было ни танцев, ни девушек, но зато каждое стукнувшее в борт бревно казалось миной, кружащие над горизонтом чайки – пикировщиками, а ночью каждый представлял злобного немецкого подводника, с криком «О-о-о! Колоссаль!» прицеливающегося в их борт.

Эскадра вернулась в Кронштадт девятого октября без каких-либо приключений. На следующий же день крейсера снова ушли в море, оставив почувствовавших себя уже буквально морскими волками пилотов авиагруппы «Чапаева» в сотый раз отрабатывать ставшую уже рутинной технику групповых взлетов и посадок, наведение по радиолокации, перехваты и морскую навигацию. Новые корабли были доведены практически до полной боевой готовности, отработав все задачи курса подготовки. Стрельбы проводили через день, тревоги – ежедневно по многу раз.

К двенадцатому все три корабля по очереди («Чапаев» последний) поменяли на заводе выгоревшие лейнеры стволов орудий, и с этого времени стрельбы почти прекратились, хотя артиллерийские учения на станках и в башнях «без выстрела» продолжали проводиться.

Кузнецов, опять побывавший в Кронштадте, отчитался в Ставке о полностью выполненной кораблями программе индивидуальной подготовки и действий в составе эскадры.

– Товарищ Кузнецов, – поинтересовался Сталин, – вот вы нам говорите: Левченко, Левченко… Вы уже решили, что именно Левченко примет командование эскадрой?

– Да, товарищ Сталин, – несколько удивленно ответил остановленный на полуслове адмирал флота.

– Почему же?

– Ну… Гордей Иванович получил опыт командования эскадрой, включающей линкор, при переходе «Архангельска». Ходил из Мурманска на английском авианосце «Фенсер». Блестяще отработал учения с нашим линкором и линейным крейсером. Командовал эскадрой в операции по захвату Борнхольма… Я считаю, больше ни у кого такого опыта нет, так что его я и прочил в командующие. Вы возражаете, товарищ Сталин?

– Да нет, почему же… – Верховный легко махнул рукой. – Я просто подумал: Москаленко, Осадченко, Левченко… Интересная компания получается.

– Вы имеете в виду, что двое из трех командиров новых кораблей украинцы?

Сталин посмотрел на Кузнецова, как бы удивленный вопросом. Что это, мол, вы, товарищ адмирал флота? Разве вы не являетесь пролетарским интернационалистом?

– Черноморский флот, без сомнения, являлся лучшим по боевой подготовке перед войной. В нем служило и служит немало украинцев. И понятно, многие командиры с Черноморского достигли высоких должностей. Но Левченко, кстати, с Балтийского. И он действительно лучшая кандидатура для эскадры.

– А что вы скажете по поводу адмирала Трибуца? – жестко спросил Сталин.

– Вице-адмирал Трибуц находится вполне на своем месте, – немедленно отозвался Кузнецов. – Но против назначения его командующим эскадрой я буду возражать.

– Объясните. – Сталин сказал это с удовольствием: такие моменты он любил.

– Некоторые черты характера нынешнего командующего Балтфлотом напоминают мне печальной памяти Рожественского. – Кузнецов рисковал, но он говорил честно. – Такой человек прекрасно подходит для командования флотом, который действует из своих баз и под контролем высшего руководства. Но если поставить его на эскадру, то Трибуц героически поведет ее на врага и потом с чувством исполненного долга отрапортует, что эскадра погибла, но не сдалась. Мне это не нужно.

– Интересно…

– Да, товарищ Сталин, мне не нужно, чтобы эскадра героически погибла за Родину. Мне нужно, чтобы ее противники погибли за свою родину. Я продолжаю настаивать на кандидатуре Левченко.

– А был ли адмирал Левченко в морском бою? Уверены ли вы, что он поведет себя правильно? – Верховный, пользуясь привычными оборотами, накладывал личную ответственность на каждого подчиненного.

Кузнецов усмехнулся.

– В морском бою из всех нас были только два человека: я и Лев Михайлович Галлер[77]. Больше никто и никогда в бою из адмиралов не был…

– Про вас я помню, в Испании, – кивнул Сталин. – А Галлер?

– Старшим офицером на «Славе» в Моонзундской операции.

– Да, и это я тоже помню, – кивнул Сталин еще раз. – И больше никто?

– Больше никто. Лев Михайлович уже старый человек, а вот если бы вы разрешили мне…

– Не разрешу.

Кузнецов даже не успел обрадоваться внезапно появившейся возможности.

– Хватит с вас «Балеареса»[78], вы мне здесь нужны.

– Жаль, что Иван Степанович…

– Да, жаль. – Сталин, чуть наклонив голову, подумал. – Нет. Исакову нельзя. Хотя, не будь увечья, он прекрасно бы подошел[79].

– Согласен.

– Александр Михайлович, – обернулся он к задумавшемуся Василевскому. – У нас ведь уже есть один Москаленко?

– Так точно, Кирилл Семенович Москаленко, на тридцать восьмой армии.

– А равен ли линейный крейсер армии?

– Я считаю, равен.

– А я считаю, и больше армии, – добавил Кузнецов. – Сколько труда вбухали, сколько времени. Могли три армии снарядить от ботинок до гранат.

– И правильно сделали, что вбухали, – усмехнулся в усы Сталин. – Теперь они должны отрабатывать то, что мы в них вбухали. – Это слово ему, видимо, очень понравилось.

Шахурин отчитался по выпуску высотных моторов и кислородного оборудования для истребителей ПВО – и то и другое задерживалось, тормозя формирование новых частей. Верховный, однако, никаких репрессивных мер не предпринял, понимая стоящие перед промышленностью трудности.

– Еще неделю вам даю, – сказал он. – Через неделю доложите, что моторы устанавливаются на перехватчики и что проблемы с кислородом решены. Понятно?

Всем было понятно.

Северные фронты, подкрепленные резервами Ставки и ударными частями, переброшенными с южного направления, уверенно двигались вперед. Узкие красные стрелы наступающих армий вытягивались на запад все дальше, закругляясь локальными ударами по местным целям. Язык Ленинградского фронта навис над Штеттином. А уже на следующий день, пробив позиции 32-го армейского корпуса, он изогнулся к северу, поворачивая к Свинемюнде, обжимаемому одновременно с востока.

Второй Белорусский фронт передал Говорову 2-ю ударную армию Федюнинского, вклинившуюся между двумя отступающими дивизиями СС. После коротких маневренных боев армия наконец вырвалась на оперативный простор, сразу обрушив весь северный фас германской обороны. Через считаные часы 2-й Белорусский начал наступление южнее Штеттина, раскроив германскую группу армий «Висла» на три неравные части между 65-й, 70-й и 49-й армиями, пронзив ее стрелами продвигающихся на запад танковых и кавалерийских корпусов.

Стремительное продвижение частей фронта поддерживали не только входящая в его состав 4-я воздушная армия, но и специальная ударная авиагруппа Ставки ВГК. Генерал Кравченко, жаль, не дожил: он командовал такой группой в 1942 году.

С этого дня темп наступления увеличился в десятки раз. На рокадах с обеих сторон днем и ночью стоял непрерывный рев – обе стороны гнали на север технику и мотопехоту с максимально возможной скоростью. Веер советских ударов, развернувшись, вытянулся к Штральзунду, Ростоку, Висмару, Людвиглусту и дюжине других больших и маленьких городков Мекленбурга и Померании, нависая огромным кулаком над самим Берлином.

Василевский убыл на фронт, за ним последовал Жуков, приняв готовящийся к удару 1-й Белорусский вместо Константина Рокоссовского, с двенадцатого числа возглавившего 2-й Белорусский фронт. Воронов находился на севере, Голованов тоже, и на заседаниях Ставки и оперативного управления Генерального штаба было тише, чем обычно.

Слово «Берлин» витало в воздухе. До города еще оставалось сто с лишним километров, напичканных минами, противотанковыми надолбами и отборными немецкими частями, но первые наметки будущих планов по его окружению и штурму уже начали проскальзывать в обсуждениях, вызывая вполне понятное волнение. К этому короткому осеннему месяцу все они шли многие годы, принося невиданные в истории человеческие жертвы, и теперь каждый пробовал это слово на вкус… «Берлин»… Вкус был металлическим и соленым, почти как человеческая кровь.

Два самых мощных фронта – 1-й Украинский и 1-й Белорусский – смотрели в сторону Берлина с вожделением и опаской, как стая волков, загнавших в болото лося. Очень хочется впиться ему в горло, насладившись убийством, но торопиться и начинать первым не хочется совсем – лось силен, матер, как и сами волки, и терять ему уже нечего. Фронты копили силы, перегоняли технику, подтягивали к переднему краю сотни составов с боеприпасами и сотни маршевых рот – и ждали.

Каждый день развития наступления на севере был выгоден советской стороне. Немцы сконцентрировали слишком много сил в центральной части Германии и, нервничая, наблюдали, как русские широким фронтом продвигаются им за спину, готовые развернуть острие удара в их сторону, но все еще этого не делающие.

Это была война нервов. Гитлер приказал ни одну дивизию, ни одну роту от берлинских рубежей не отводить и продолжал усиливать играющую центральную роль в обороне Берлина 4-ю танковую армию Неринга за счет частей, активно перебрасываемых с Западного фронта. Остатки доставались Мекленбургу, но это напоминало бросание в костер сухих листьев: в течение двух дней вступающие в бой дивизии становились инвалидными командами, теряя до двух третей боеспособности.

К пятнадцатому октября группа армий «Висла» была расформирована – чисто официальное телодвижение германской военной бюрократии, худшей из всех возможных. Падение Афин не позволило немцам высвободить какие-либо дополнительные силы, которые можно было бы перебросить на север, поскольку англичане проявили удивительную цепкость, загоняя отступающие германские части в Югославию – на прокорм дружелюбным до невозможности ребятам Тито.

Шестнадцатого октября 70-я армия форсировала Эльбу своими передовыми частями в самом устье, через день дотянулась до Любека и остановилась, вцепившись в город железной хваткой. Попов предпочел потерять день, дожидаясь отставшие на марше части, но не поворачивать на север к Килю без надлежащего превосходства в силах и разведки. Слишком велик был риск нарваться на встречный удар свежих немецких частей – как совсем недавно нарвалась 48-я армия.

Развернутые фронтом на север армии Говорова, Еременко, Черняховского и Баграмяна дожимали отрезанную группировку, состоящую из 21-й немецкой армии, корпусной группы «Свинемюнде» и ошметков всякого фронтового мусора, включая последние остатки голландских и эстонских эсэсовцев. Масштабы развернувшейся бойни приблизились к советским поражениям сорок второго, почти зеркально повторив ситуацию: шарахающиеся взад и вперед массы пехоты, лишенной воздушной поддержки и разведки, непрерывные бомбежки мостов и переправ, штурмовки колонн, давящие людей танки передовых русских частей. И к этому – отсутствие приказов, отсутствие горючего, отсутствие всякого понимания масштабов происходящего.

Немецкий флот проявил исключительную и редкую настойчивость, пытаясь хоть как-то облегчить положение своих прижатых к морю войск. Эвакуация оторвавшихся от преследования подразделений, персонала военных и гражданских администраций, просто мирного населения, внезапно осознавшего реальность русского нашествия, – все это легло на корабли и суда кригсмарине. Крейсера, эсминцы и миноносцы, расстреливающие свой боезапас по наступающим русским войскам, сумели несколько снизить давление авиации на порты погрузки и конвои на переходе, но несколько случаев успешных торпедных атак советских подводных лодок и катеров привели к огромным людским потерям.

Немцы снова активизировали авиацию, но было видно, что та уже находится при последнем издыхании. Большая часть потерь ВВС РККА в эти дни приходилась на действия немногочисленных пар «охотников» из состава чертовых «зеленых задниц»[80], бороться с которыми было практически невозможно. Это приходилось принимать как неизбежное зло, и, несмотря на все попытки плотно прикрыть небо в прифронтовой зоне, для десяти-пятнадцати экипажей в день слова Wir greifen аn![81] были последними, которые они слышали в жизни. Впрочем, в ответ однажды удалось поймать и знаменитого «охотника» Хафнера, звено которого целиком было уничтожено «яками» в свалке, положившей конец его карьере везунчика[82].

На фоне всего этого перед советским командованием одна за другой вставали тысячи проблем, которых не было раньше. Если будет новая война, как к ней готовиться? Что будет с Дальним Востоком? Как бороться с тысячами четырехмоторных бомбардировщиков? Если подвешивать к перехватчикам «эрэсы», как делали в начале войны, то это резко ухудшит их летные данные, и они не смогут эффективно противостоять истребителям прикрытия. Значит, нужно смешивать в атакующих порядках собственно ударные машины и те, которые будут их защищать.

Немалое число торпедных катеров, используемых флотами, были американской постройки – значит, если американцы перебросят в Европу свои собственные, их надо будет как-то различать. Если война начнется неожиданно, то их авиация настолько плотно перекроет все проливы, что эскадре вырваться в открытые моря будет невозможно, – значит, нужно выходить до официального начала этой фазы событий. Причем идти вдоль берегов, откуда действуют еще и германские бомбардировщики, субмарины, шнелльботы.

Если бы страна могла строить линкоры на севере! Но об этом не приходилось и мечтать. Верховный и Ставка давили на Говорова, который вступал в Данию буквально на цыпочках. Нужно было в быстром темпе перебрасывать на захваченные прибрежные аэродромы свою авиацию, переводить тральщики и начинать чистить фарватеры, которыми советские моряки не ходили несколько лет. Существовал Кильский канал, но бомбежки превратили его в цепочку вытянувшихся с востока на запад грязных мелких луж, шлюзы лежали в руинах. Нужно было кончать с немецкой 21-й армией и вырываться к Голландии и Скагену, чтобы уже на новых позициях, максимально отдаленных от родных городов, встречать гостей, подходящих к раздаче пирогов.

Все это требовало совершенно разных решений, обстановка менялась со сказочной быстротой, и реакция обычного человека просто не могла за ней поспевать. Единственный плюс заключался в том, что принципы управления западных держав придавали им такую инерцию, что на резких поворотах истории они не могли достаточно быстро отвечать на смену этой обстановки и теряли темп.

Немецкие части в Дании продержались два дня, их даже не пришлось сбрасывать в море. Осознав бесполезность попыток удержать русских на аккуратных датских равнинах, немцы отвели свои войска с полуострова, перебросив на запад все боеспособные корабли с Балтики. Базирующиеся теперь на Борнхольме и в Заснице части советской морской авиации совместно с катерами добили несколько отставших миноносцев и тральщиков, после чего в море наступило относительное затишье.

Датчане встречали освободителей цветами. Сохранившиеся за годы оккупации нетронутыми потрясающей, невиданной красоты города были заполнены тысячами людей. Выстроившись по обеим сторонам улиц, по которым грохотали траки идущих на север облепленных десантом танков, датчане с воем восторга размахивали красно-белыми и просто красными флагами.

Это была первая после Польши страна, освобожденная Красной армией, и первая, не выглядевшая так, будто ее двести лет топтала монгольская конница. Свинина и пиво подавались на стол в каждой расквартированной части, зализывающей раны после боев за Киль и Гамбург. Датские полицейские, снова щеголяющие с оружием и национальными эмблемами, отдавали честь русским регулировщицам в невиданных здесь ватниках, проталкивающим через их города колонны наземных служб авиации и флота.

Это было настоящее счастье, это было братство. На призывных пунктах формировались роты добровольцев для помощи братским народам Голландии и Норвегии, стонущим под тевтонским каблуком. Русские офицеры радостно хлопали по плечам молодых датских офицеров с двухцветными эмблемами на плечах. В составе Красной армии были эстонские части, были литовские, почему бы не быть и датским? Польские армии дрались южнее, но и им никто не запрещал носить свою форму и отдавать команды на своем языке.

Маленькая Дания не могла выставить армию, но за честь государства готовы были постоять тысячи молодых и горячих юношей, желающих отплатить бошам за унижение своей ни в чем не виноватой страны. Королевский датский корпус в составе двух дивизий, Зееландской и Ютландской, был сформирован исключительно из добровольцев. Он номинально вступил в подчинение 8-й армии генерала Старикова уже двенадцатого октября, хотя в нем еще не было ни оружия, ни формы, ни техники.

Многие советские офицеры с некоторым напряжением ожидали репрессий, арестов членов королевской семьи, священников, лавочников, но ничего этого не было. Нет, несколько дюжин коллаборационистов, не сумевших сбежать с хозяевами и замаранных в борьбе с подпольем, были повешены при большом стечении народа. И хотя некоторая часть местного населения считала, что это, может быть, все же слишком сурово, никаких претензий быть не могло. Каждое такое дело разбиралось при активном участии датских гражданских судебных органов и велось вполне достойно, без всякого давления с советской стороны.

В общем, Дания отделалась от войны сравнительно легко. На ее земле не было каких-либо масштабных боев, попытки датской регулярной армии к сопротивлению тевтонам были чисто номинальными и воспринимались немцами именно так: сдающиеся части получили официальные, положенные по протоколу почести, и на этом кампания 1940 года закончилась.

Отсутствие значительной, по европейским меркам, армии и весьма слабое сопротивление позволили тогда Дании избежать опустошающих бомбежек; больших попыток создать партизанское движение тоже не наблюдалось, что было вполне объяснимо. Теперь освобожденная страна могла продемонстрировать свою благодарность советским воинам и делала это со всей искренностью.

Молодые, быть может, не очень хорошо одетые, но веселые и жизнерадостные славяне и прибалты быстро завоевали любовь местного населения. Преградой к ней не могли стать даже различия в языке и отдельные случаи глушения рыбы гранатами, выменивания всяких полезных в военном деле вещей на алкоголь и прочие простительные проступки. Половина фонарных столбов страны была обклеена изображением улыбающегося русского генерал-лейтенанта, военного коменданта Дании, – вместе с текстом обращения, гласящего, что Красная армия пришла как друг и освободитель и что с отдельными ее несознательными бойцами, нарушающими местные законы, равно как и законы военного времени, она будет разбираться сама при содействии местных органов власти.

В тех случаях, когда датским официальным лицам приходилось разговаривать с русскими официальными лицами, как военными, так и гражданскими, обе стороны пользовались немецким языком. По понятным причинам освободители стремились использовать индустриальный потенциал Дании, чтобы хоть чуть-чуть облегчить бремя, под которым сгибались плечи огромного Советского Союза.

Был мобилизован флот траулеров и катеров, еще при немцах переоборудованных на местных заводах и местными силами в тральщики. На государственную службу принимались рыбаки и каботажные моряки, все обновление к обмундированию которых составлял золоченый значок с королевской флотской эмблемой. Так же серьезно и вдумчиво, как они привыкли ловить треску, они вычищали теперь многочисленные бухточки и фарватеры от сотен засоряющих их мин, действуя рука об руку с русскими моряками из тральных дивизионов.

Жизнь была нормальной, и жизнь была хорошей, война уже почти не ощущалась. Паровозоремонтные и танкоремонтные заводы работали теперь на русских, судоремонтные мастерские чинили поврежденные катера и тральщики; на пригородных пустырях под руководством боевых офицеров, преимущественно прибалтов, тренировались батальоны возрождаемой армии. Все это было правильно и давало надежду на нормальную человеческую жизнь.

Большая часть русских частей снова ушла на юг, оставив на побережье авиацию и почти все легкие силы флота. Эсминцы, осторожно перешедшие свежепротраленными фарватерами в Марьягер-фьорд, остались гарантом того, что немцы не будут слишком стремиться к ответным набегам на датские берега. Торпедные катера и подводные лодки, переброшенные на западное побережье, в Тиборен и Рингкебинг, могли теперь действовать в Северном море как на своем заднем дворе, топя пробирающиеся вдоль германского и норвежского берегов суда с железной рудой и всякую охраняющую их военную мелочь.

Суммарный тоннаж потопленных судов, возможно, не был особенно велик, но этого было вполне достаточно, чтобы предельно осложнить жизнь германской металлургической промышленности, до этого вполне безмятежно пользовавшейся плодами оккупации Норвегии в самом начале войны.

– Кое-кто, возможно, не понимает, – говорил Сталин, – почему в Дании коммунистическая партия не руководит страной, а руководит ею король… А ответ очень прост.

Как обычно, он произносил фразы с большими, вдумчивыми паузами, позволяя слушающим проникаться каждым словом.

– Это происходит по той же причине, по которой коммунистическая партия не правит Финляндией, – нам это выгодно. Что, мы не смогли бы сейчас справиться с Финляндией? Смогли бы! Но зачем? Финляндия сдалась, мы получили Петсамо и никель, мы получили новые военно-морские базы, мы освободили огромную массу войск, которая лупит сейчас немцев в хвост и в гриву, а немцы – наоборот.

Он ткнул в висящую на стене карту черенком трубки, как стволом пистолета.

– Немцы завязли там и тратят свои последние ресурсы… Вот некоторым товарищам, видите ли, не терпится поскорее сделать из Дании новую Бессарабию… Не понимают эти товарищи, что мы сейчас с Дании имеем все что захотим. Датчане – народ неглупый, европейский, они что, не понимают, что мы сами все возьмем, если пожелаем? Понимают, конечно! И все дают, что мы попросим, и даже больше. Такие искренние люди, как их Гитлер обидел, собака такая… – Сталин сокрушенно поцокал языком. – Теперь вот рвутся поскорее в бой, отомстить Гитлеру… Что, мы будем им препятствовать? Да никогда! Что мы, звери, что ли?..

Когда Сталин увлекался, его акцент становился заметнее, а движения быстрее. Все присутствующие на заседании Ставки Верховного командования следили за ним, как привязанные ниточками за глазные яблоки.

– Если им хочется носить королевскую корону на плече, пускай носят, если это их подбадривает. Вон у нас сколько уже союзников, у всех свои знаки. И делаем общее дело. А когда несколько людей из таких разных стран делают общее дело, то это называется действующий интернационализм. Вот у нас есть Поплавский, Сверчевский – они хорошо воюют?

– Хорошо, товарищ Сталин, – подтвердили из-за стола.

– А чехи как воюют?

– Тоже хорошо…

– Ну так и что, из-за того, что у чехов не стрелковый корпус, а армейский корпус, мы восемнадцатую армию себе во враги запишем?

– Никак нет…

– Вот и я так считаю! Поэтому пусть датчане воюют, когда пора придет, и пусть у них свой боевой флаг развевается, и все, глядя на него, плачут от умиления. Сейчас они проливы чистят от мин, для себя, между прочим, стараются, и видят, как советские моряки им помогают… И рыбой кормят все Прибалтийские фронты. На то они и Прибалтийские, что рядом с морем, хотя скоро их в Присевероморские переименовывать придется.

Маршалы посмеялись.

Осложнения Красная армия испытывала южнее. Взять Киль, Любек и Гамбург, к общему удивлению, удалось без особо кровопролитных боев – их должны были защищать уничтоженные на побережье дивизии. После этого фронты развернулись на юг, начав продвижение к Бремену и Ганноверу, с последующим выходом к Магдебургу.

Но в этот момент по сильно растянутым коммуникациям развивших невиданный темп наступления армий нанесли удар освободившиеся после голландской мясорубки немецкие части и свежие дивизии, продвигающиеся со стороны Бранденбурга и Саксонии. Снова, в который уже раз, немцы нашли где-то топливо и бросили в бой сотни самолетов, и снова советские истребительные полки отчаянно пытались очистить небо над своими войсками, а перемешанная с русскими словами французская речь «Нормандии» мешалась в эфире с чистейшим русским матом и немецкими проклятьями.

Все это оттягивало и оттягивало силы ВВС от задачи номер один – создания станового хребта противовоздушной обороны в виде многочисленных и укомплектованных опытными летчиками полков. Обещанные сначала к сорок третьему, а затем к сорок четвертому году высотные разработки бюро Микояна и Гуревича так и остались в виде единичных опытных экземпляров – что МиГ-7 и МиГ-11, что все остальные. Заказанные для них моторы и оборудование ставились на Пе-3 и высотные «яки». Это позволило как-то выйти из положения, но тяжеленные машины начали терять свои главные преимущества – скорость и маневренность. В итоге следовало ожидать значительных трудностей в борьбе с американскими истребителями на большой высоте…

Новикова вывел из задумчивости слегка скрипучий голос Шапошникова, что-то отрывисто сообщившего. Что именно – главный маршал понять не успел, но Сталин ответил очень резко:

– Возражаю.

Напрягшись, Новиков попытался понять, как же он смог настолько отвлечься от происходящего, что не заметил, как обстановка в комнате успела измениться от общего смеха к напряженному ожиданию.

– Возражаю категорически, – повторил Сталин. – Если Лучинский не способен удержать свои позиции, значит, армии нужен другой командующий. Никаких подкреплений ему не будет. У вас вполне достаточно сил, чтобы справиться с немцами, не привлекая резервы Главного командования. Вам недостаточно мехкорпусов было дано? Почему Чанчибадзе может удержать позиции, а Лучинский не может?

– Товарищ Верховный главнокомандующий, – возразил маршал Шапошников. – Немцы нащупали стык двадцать восьмой с армией соседнего фронта и задействовали в контрударе пять дивизий, включая одну танковую. По танкам и технике вообще им удалось создать локальный перевес и только ценой больших усилий прорвать позиции третьего гвардейского стрелкового корпуса, который…

– Да что вы мне ерунду несете?! – возмущенно взмахнул рукой Сталин. – Мы уже слышали, что у них пять дивизий, вы это говорили нам уже! Мы не слышали, что вы собираетесь делать, кроме того, что просить у Ставки мехкорпуса?..

Снизу ситуация смотрелась несколько иначе. Батальоны рассеченного на части корпуса, изолированные, потерявшие две трети личного состава, вцепились в землю в забытых богом холмах южнее Бойценбурга. Четыре десятка пехотинцев, загнанно дыша и на ходу вытаскивая из-за поясов саперные лопатки, взбежали на высотку – одну из цепочки заросших травой островков, оставшихся от старой дамбы. Побросав винтовки, они тут же начали вгрызаться в дерн.

Лязганье раздавалось где-то неподалеку, пока приглушаемое небольшим леском, заслонявшим восточную часть горизонта. На юге и западе были видны открытые поля, черные, в желтых проплешинах отдельных перелесков. Еще одна цепочка невысоких холмов с петляющей между ними грунтовой дорогой вытягивалась южнее, до нее было километра два открытого пространства. К северу лежал невидимый отсюда изгиб Эльбы, откуда раздавались глухие удары работающей артиллерии.

– Давайте, ребята, давайте…

Немолодой сержант с заплывшим, наливающимся чернотой глазом, пригибаясь, пробежал вдоль яростно копающих пехотинцев и выбрал себе место между двумя раздетыми уже до пояса мужиками, с каждым взмахом лопаты вышвыривающими вниз по холму целые фонтаны влажной глинистой земли. Уложив на жухлый пятачок травы тяжелый «дегтярь» и звякнувший мешок с дисками, он поплевал на ладони, тремя ударами киркомотыги выворотил огромный пласт дерна и сдвинул его в сторону. Затем сержант, хэкая, короткими взмахами взрыхлил образовавшийся пятачок и, сорвав с головы каску, начал вычерпывать землю, выкладывая перед окопом подушку бруствера.

Остановившийся на мгновение истекающий потом солдат посмотрел на него, выпучив глаза.

– Ага, Муса, и ты тоже живой. – Сержант не прервался ни на секунду. – Капитана видел?

– Выдел.

Пехотинец, углубившийся уже почти по пояс, снова начал рубить лопатой землю, выкидывая ее уже по кругу.

– Кто еще цел?

– Нэ знаю. Хорошо, что ты жывой.

Короткими хлопками лопатки он прибил землю вокруг себя и выложил цепочку дернин в виде короткой дуги, разрубленной пополам проемом, расширяющимся в сторону рощи, от которой они прибежали.

– Угу, хорошо…

Сержант сгреб каской остатки взрыхленной земли и, выпрыгнув из отрытого чуть мельче чем по колено окопа, снова ухватился за рукоятку киркомотыги. Лязганье из-за леска ощутимо усиливалось. Он как раз посмотрел в ту сторону, когда из-за самых верхушек деревьев вдруг выпрыгнули две тени, мгновенно блеснувшие на солнце желтым и белым.

– Воздух!!! – заорал сержант, в одно мгновение сложившись пополам на дне окопчика, выставив перед собой пулемет и нахлобучив на голову каску, осыпавшую его комьями земли.

Истребители, взвыв, снизились почти до уровня крон деревьев и прошли слева от мгновенно опустевшего холма – было видно, как поворачивались черные головы летчиков. Встав на мгновение на крыло, оба самолета синхронно развернулись, еще больше снизились, отвернули в сторону поля, сделали короткую горку, снова развернулись и, прибавив скорость, понеслись на холм. Сержант поглядывал попеременно то на них, то на опушку леска и только вжимался в землю еще плотнее, согнув шею, чтобы представлять собой минимальную цель.

На плоскостях приближающихся самолетов замигали блекло-желтые точки, воздух вокруг заныл, и верхушка холма покрылась воющими и разлетающимися осколками камней, вылетающими из невысоких столбиков пыли, поднимающихся вокруг. Два истребителя промчались прямо над холмом и ушли, раскачиваясь, в сторону реки.

Приподнявшись над бруствером, сержант выложил пулемет на сошки и снова с яростью начал выгребать землю сорванной с затылка каской. Сосед справа мрачно посмотрел на него и взъерошил коротко стриженные волосы, стряхивая глину.

Кто-то взбежал на холм, задержался над сержантом и коротко свистнул. Тот приподнял голову. Высокий, стриженный под горшок парень с защитными капитанскими погонами, взмахнув рукой, кинул ему ППС[83] с привязанными к брезентовому ремню подсумками и побежал дальше.

Подтащив автомат к себе и обтерев затвор ладонью, сержант вгляделся в выцарапанные на откинутом прикладе инициалы.

– Муса! – крикнул он. – Эй, Муса, «ГК» – знаешь чье?

– А? – поднял тот голову из отрытого уже почти в полный профиль окопа.

– Кто в нашей роте ГК?

– Не знаю. Может, второй рота? Я видал, они тоже бежали. Ты отрыл?

– Отрыл, отрыл.

– Второй рыть будешь?

– Зачем? Здесь помру.

Сержант нехорошо усмехнулся и, выковыряв клинообразный кусок глины из стенки своего окопа, вложил туда вещмешок с пулеметными дисками.

– Сколько есть? – поинтересовался татарин, поудобнее устраивая свою винтовку на краю бруствера.

– Три.

– Хорошо…

– Да, хорошо, – согласился сержант.

Над головой снова нарос гул, но теперь он был не внезапный, а медленно накатывался, перекрывая канонаду, как приближающийся вал воды по узкой реке. Из-за спины выскочила девятка темно-зеленых, в неправильных желточных пятнах штурмовиков и пронеслась вытянутым строем в юго-западном направлении. Шли они метрах на трехстах, плотно, как конная лава. У сержанта полегчало на душе, когда он увидел, как «илы» промчались мимо них, но сразу подумалось о побывавших здесь всего минуту назад истребителях.

Штурмовики прошли над лесом и рывком начали перестраиваться в строй фронта. Вдалеке встали вертикальные струи пулеметных трасс, и через секунду послышались глухой прерывающийся треск и сотрясающее землю уханье. Были слышны только вой моторов и стук немецких пехотных пулеметов, потом все покрыл визжащий звук срывающихся с направляющих «эрэсов» и тукающий грохот скорострельных авиационных пушек, наплывающий волнами.

Через какие-то секунды штурмовики выпрыгнули обратно и прошли прямо над макушками деревьев, виляя в разные стороны, как стряхивающие воду лошади. Несколько воздушных стрелков продолжали поливать огнем что-то видимое только им на противоположном от холма краю леса. Потом замолчали и они, и вся девятка промчалась прямо над холмом, смыкаясь в плотную «змейку».

Стало тише, истребители, к счастью, так и не появились, и многие с облегчением поглядели на север, куда ушли свои самолеты. Из-за деревьев поднимались три отдельных неподвижных столба черного нефтяного дыма, земля продолжала вздрагивать, но это были уже отголоски канонады за рекой.

Снова подошедший капитан присел на корточки рядом с обернувшимся к нему сержантом, ткнул его кулаком под целый глаз.

– Видал, а? Черт, еще бы два раза по столько… Полезут они на холм, как ты думаешь? – Он с непонятным выражением в глазах посмотрел по сторонам.

– Может, и нет…

– Ты какой год воюешь, Семенов? – спросил капитан.

– Второй.

– И я вот второй. – Он хмыкнул, покрутив головой. – Значит, так. Я отослал посыльного к переправе с запиской, написал, что мы тут сидим. Ничего больше сделать тут нельзя, хотя, может, и успели бы добежать… Но ни хрена, лучше уж здесь, чем в воде. Здорово. Я думаю, если немцы не дураки, то переправу они трогать не будут, поэтому попрут прямо к ней. Мы чуть в стороне, так что первая волна на нас не пойдет, а вот если к ночи будут тылы зачищать, то тут нас и кончат. Как ты думаешь?

– Угу.

– Как стемнеет, попробуем к западу податься – может, проскочим каким-то макаром. Вряд ли нас будут целенаправленно выковыривать отсюда, слишком много здесь нас таких…

– Я ни одного человека с той стороны не видал, как мы тут засели.

– Может, еще в роще кто отсиживается…

Капитан снова коротко свистнул, и к нему подбежал крепко сбитый боец в телогрейке, из которой клочьями торчала грязная вата.

– Кузя, слушай сюды. – Капитан наклонил голову бойца к себе, ухватив его за грязную шею ладонью. – Если меня кокнут, Семенов за старшего, а после него ты. Понял, чего говорю?

Боец молча кивнул.

– Попробуем в темноте вывести людей к западу, проскочить без дороги. Если крюк отмахать, то можно найти на берегу еще пустое место, переправиться.

– Думаешь, до реки уже все?

– Да нет, конечно. Но к завтрашнему дню все, кто не успеет перебраться, здесь и останутся. Расхлебывать уже следующие будут, не мы. Так что надо сматывать под ночку безлунную.

– Дед успел выскочить?

– Кто ж знает. – Капитан махнул рукой, поморщившись. – Если успел, то даст о себе знать.

Из-за края леска, огибаемого желтой песчаной дорогой, вдруг вынырнули два мотоциклиста, понесшиеся по широкой дуге через поле. Рухнув плашмя, капитан, прищурившись, проводил их стволом ППС, боец Кузя повторил его движение, как близнец. За мотоциклистами на дорогу вынесся транспортер с пулеметчиком на крыше, застыл на мгновение, а затем дернулся вперед, выбрасывая черные клубы выхлопа.

– «Майбах» или еще какая тетеря? – прошептал капитан, с интересом вглядываясь в выкрашенную коричневой и темно-зеленой краской машину.

– Бинокль е? – спросил сержант.

– А? Нет, нема, потерял.

Капитан потер глаза ладонью, хлюпнул носом и снова уставился на дорогу, куда один за другим выкатывались броневики и мотоциклы.

– Разведрота? – полувопросительно произнес сержант, убравший пулемет в окоп вертикально, так же как и «судаевку».

– Не, скорее мехчасть.

Капитан начал отползать задом, волоча за собой автомат. Кузя последовал за ним, приминая усыпанную комьями земли траву.

Из соседнего окопа поднялась голова в пилотке поверх бритого черепа.

– Сержант, а сержант!

– Чего, Муса?

– Ты Адама помнишь?

– Помню, конечно.

– Хорошый был мужык, правда?

– Правда, Муса, правда.

– Я вот вспоминаю его. Он мне как брат был, понимаешь?

– Я знаю, Муса. Мы все его помним. Мне он тоже был друг, и ты мне друг тоже.

– Спасибо, сержант.

Татарин тяжело вздохнул, и Семенов увидел, как он, прищурившись, выставляет прицельную планку. Сделав то же самое, он повернулся вправо.

– Сосед!

– Аю? – Из того окопа тоже поднялась стриженая голова.

– Тебя как звать?

– Сашкой.

– А меня Гордей, а его вон Муса. Бывай здоров, Сашка. Каски что, нет?

– Нету, бросил.

– Винтовку не бросил?

Тот вместо ответа показал ствол.

– Вторая рота?

– Она, родимая.

– А что, офицеров нет никого?

Сашка помотал головой отрицательно и снова спрятался за срез окопа.

Из-за леса выкатились два танка и остановились бок о бок, выставив пушки в сторону поля. Из люков высунулись две фигуры, что-то начали друг другу показывать. До танков было где-то метров с шестьсот, но видно все было четко.

Муса покачал стволом автомата, но сержант спокойно сказал ему: «Не дури». Через минуту, взревев моторами и испуская сизый дым, оба танка залязгали по обочинам дороги, направляясь в сторону реки. Транспортеры, покачиваясь и завывая, шли метрах в двухстах перед ними, шевеля спичками пулеметных стволов.

Боец справа высунул голову из окопа и перегнулся на спину, разглядывая небо на севере.

– Не, ни хрена, – сказал он через минуту.

Немедленно после этого над холмом скользнула мгновенная крылатая тень, в уши ударил звон авиационных пулеметов, а с дороги поднялась пыль, казалось, сразу на всем протяжении. Одновременно с ярко-желтыми искрами, высекаемыми из брони транспортеров, оба танка захлопнули свои люки и дернулись в стороны, увеличивая дистанцию между собой. Одиночный неизвестно откуда взявшийся «як» встал на крыло, как немецкие истребители до него, и ушел куда-то за холмы.

Оглохший сержант еще не успел ничего сказать, как над ними промчались еще два истребителя – те же самые желто-белые «худые», которые обстреляли их во время окапывания, – и, звеня, ушли вслед за «яком».

– Разведчик? – спросил Сашка справа.

– Думаю, да.

Сержант подмигнул ему: мол, держись. Тот спокойно кивнул. Стреляный, похоже, был воробей, такого легко не напугаешь.

Первая колонна ушла вперед, и после паузы минут в десять на дорогу, уже не осторожничая, выползли еще шесть танков, потом броневики. За ними потянулись грузовики с зенитками. Все это двигалось к переправе, со стороны которой ухало и клокотало. Последней промчалась группа грузовиков с пехотой, переваливаясь и подпрыгивая на ухабах, будто ее черт подгонял. Потом наступило затишье.

Через десять минут с дороги свернула небольшая колонна машин с прицепленными сзади пушками и остановилась у леска. Машины развернулись, орудия отцепили, прислуга, работая топорами, расчистила сектора стрельбы в редколесье. Пушки поставили коротким рядом и быстро замаскировали ветками, из грузовиков к ним побросали ящики и укатили обратно за лес. Все это было видно как на ладони.

Сержант до боли в пальцах сжал ложе автомата. Было ясно, что немцы не могут не проверить холм. Так и есть – два мотоцикла помчались через поле прямо к ним, в люльке одного на ходу крутилась катушка раскручиваемого провода.

Мотоциклисты подлетели к холму на полном газу и остановились, чуть было не опрокинувшись. Выскочившие лягушачьего цвета фигуры с автоматами, болтающимися под руками, побежали вверх по склону, разматывая за собой нитку связи.

– Связисты, маму вашу, – пробормотал сержант, вжимаясь в окоп так, чтобы можно было видеть только затылки бегущих немцев.

Те, не замечая окопы, продолжали бежать прямо на сержанта, пока передний вдруг не остановился на бегу, как будто увидел привидение, всего метрах в пятнадцати от него. Немецкий связист дернул нижней челюстью и попытался перехватить автомат, когда приподнявшийся из окопа Муса прочесал его поперек груди короткой очередью. Сашка справа двумя четкими одиночными выстрелами свалил заднюю пару, после чего сержант, неожиданно для самого себя, вдруг выскочил из окопа и побежал, держа в руке на отлете ППС, к последнему, упавшему от неожиданности на четвереньки, немцу.

– Куда?! – крикнули сзади, но он уже добежал и, схватив онемевшего немца за шкирятник свободной рукой, потащил его за собой обратно к окопам. Остановился, повернувшись, пнул фрица в пах, вырвал автомат, отбросил в сторону, снова ухватил и потащил дальше. Все это происходило как будто не с ним, поэтому на подбежавших капитана с Кузей сержант не обратил никакого внимания.

– Ну ты, Семенов, даешь, – сказал ротный с восхищением, подтягивая немца на вершинку и ежесекундно оглядываясь. Они спихнули его в чей-то окоп и плюхнулись рядом, глядя на него с любопытством. Немцу было лет двадцать пять, вполне крепок, – видимо, просто растерялся.

– Что же ты, балда, – с удовольствием сказал капитан. – Гитлер капут, а?

Немец ничего не ответил, только лязгнул зубами, как замерзший.

– Ну и куда его теперь? – поинтересовался Кузя. – Что нам с ним делать на этой лысой фиговине?

Капитан пожал плечами и посмотрел на сержанта. Тот так же пожал плечами – зачем приволок немца, он и сам ответить, наверное, не мог.

Капитан спокойно достал из кобуры наган-самовзвод и выстрелил успевшему зажмуриться немцу в лицо. Того отшвырнуло назад, и он буквально стек по стенке окопа.

– Окоп испортил, – сказал Кузя. – Кто-то старался…

– Ничего…

Капитан, нагнувшись, легко вздернул немца за кисть, подхватил вторую и вытащил его за бруствер, спихнув вбок. Подумав, сделал ногой несколько толкающих движений, забросав землей текущую кровь.

На батарее, видимо, полностью обалдев от случившегося, наконец-то забегали, там послышались отголоски команд, и через полминуты раздались первые «вззып… вззып…» немецких противотанковых пушек. За секунду воздух наполнился летящими осколками – батарея закидала высотку снарядами так, что дым стоял столбом.

Тем не менее выковырять пехоту из глубоких окопов с помощью таких пушечек было нелегко, и вскоре противник сменил высокий темп стрельбы на беспокоящий огонь, не позволяя слишком далеко высовываться. Сквозь дым было видно, что большая часть прислуги просто присела за орудийными щитами в ожидании чего-то.

Сержант, проковыряв пальцами уши, поглядел на склоны и решил, что на самую верхушку танк, пожалуй, не полезет. Больше всего немцам сейчас пригодилась бы минометная батарея, но об этом даже думать не хотелось, чтобы не накаркать.

Несколько пехотинцев, у которых были винтовки, неспешно постреливали по прислуге. Прицельный огонь с такой дистанции вести было невозможно даже из винтовок, но, если насытить пространство достаточно большим количеством летящих в определенном направлении пуль, появляется шанс, что одна-две из них могут попасть во что-нибудь полезное.

Ждать пришлось недолго. Минут через десять с дороги свернула еще одна колонна машин. Теперь это были крытые грузовики, из них деловито попрыгали человеческие фигуры. За колонной подошли транспортеры, разворачиваясь короткой цепочкой. На мгновение все они остановились, выбрасывая в воздух клубы выхлопного дыма, затем с крыши одного ударил пулемет, проведя длинную строчку на вершину холма. За ним последовали остальные.

– Пяхота… – прошептал себе под нос сержант.

Он был рад, что судьба столкнула его в последние минуты не со слепой силой вроде минометного огня или танка, а с живыми людьми, в которых можно было стрелять.

Пулеметы обрабатывали холм с методичностью хорошего дворника. Высовывать голову из окопа особо не хотелось, но это было необходимо, и сержант осторожно осмотрелся. Пехота, разумеется, еще не трогалась с места и поглядывала на холм издалека, присев на корточки.

Сзади кто-то подполз, шумно обрушился в тесный окоп, прижавшись к спине всем телом.

– Семенов, как жизнь?

– С ума сошел? – отозвался тот.

Капитану явно уже было наплевать на тукающие вокруг пули. Одна как раз ударила в край бруствера, подняв столб пыли, но все же не пробив спрессованную землю.

– Справимся мы с ротой, Семенов?

– Нет, – равнодушно покачал головой сержант.

Говорить надо было громко, потому что все грохотало, но напрягаться не хотелось. Его тоже начало охватывать равнодушие, как и капитана, только в другой форме. Капитан постоянно двигался – то высовывался из окопа, то снова вжимался внутрь, потом выскочил из него и ящерицей уполз влево, не особо уже заботясь о своей жизни. Сержант же просто сидел, не шевелясь, поставив ППС между согнутыми коленями и гладя пальцем насечки на диске прислоненного к стенке ручника.

Было ясно, что жить осталось минуты, и, как многие бывалые солдаты, он относился к этому вполне спокойно, находя удовольствие в маленьких деталях окружающего: расслабленности позы, тяжести и суровой красоте поглаживаемого рукой оружия, извилистости краев желтого листка, плавно спустившегося к нему в окоп, избежав проносящейся через завихряющийся воздух стали.

– Прихотови-ца-аа!!! – заорали сзади.

Спокойно подтянув ремень каски поглубже под подбородок, сержант отщелкнул сошки «дегтярева», растопырив их в боевое положение. Подумав, он извлек из кармана единственную ручную гранату и аккуратно ввернул хранящийся под ватником взрыватель, следуя надписи «Vor gebrauch sprengkapsel»[84] на рукоятке.

Транспортеры не спеша продвигались к холму, поводя стволами пулеметов вправо и влево. Что делает с каской и головой пуля крупнокалиберного пулемета, сержант знал прекрасно, но это был вопрос уже чистой везучести каждого отдельного человека.

Пехотинцы тоже пока не спешили, они трусили за транспортерами, растянувшись в одну широкую цепочку и стараясь держаться поближе к какой-никакой броне. Редкий винтовочный огонь начал до них доставать, одна из фигур вдруг повалилась набок, сгибая колени, но соседи по цепи не обратили на это особого внимания, такой же расслабленной трусцой начав подниматься в ropy. Снова зазынькали пушки, и невысокие разрывы вразброс покрыли холм, мешая целиться и вообще глядеть на белый свет. Броневики взревели моторами и полезли вверх по склону, за ними вприпрыжку припустили пехотинцы. Эти тоже начали постреливать из карабинов на ходу, подбадривая себя.

Поморщившись, сержант передернул затвор пулемета, переставил планку на триста метров и высунул ствол из окопа, направив его в сторону бегущих немцев. Чуть справа ударил еще один «дегтярь», прощупывая искрящим дзеньканьем крышу идущего на фланге транспортера.

Сержант, оглянувшись, убедился, что два набитых запасных диска никуда не делись, и начал, прищурившись, выцеливать перебегающие в дыму фигуры. Постепенно они стали видны четче и сравнялись по размеру с ногтем большого пальца на кисти согнутой в локте руки. Тогда, поведя плечами, он нажал на спуск, начав поливать короткими прицельными очередями свой участок цепи.

Ему подумалось, что пулеметчик справа зря жжет патроны на железный гроб, но это, в конце концов, уже не имело никакого значения. Муса слева расчетливо и экономно бил по пехоте, расчищая пространство прямо перед собой, – несколько человек покатились вниз по пологому склону, размахивая болтающимися кистями рук, как тряпичные куклы.

Позади и совсем рядом отчетливо застонали, воздух вокруг ныл и свистел, стук и треск с обеих сторон проникали под каску, перемежаясь со шлепаньем пуль в мягкую почву. Пушки наконец заткнулись, и сержант, достреляв остатки патронов из диска, нырнул на дно окопа, сноровисто установив другой. Когда он вынырнул, длинная очередь прошлась прямо поперек бруствера, заставив его рухнуть вниз и в следующий раз высунуться уже с большей осторожностью.

Прикрываемые снизу пулеметами, немецкие пехотинцы перебегали короткими зигзагами, постреливая и чередуясь друг с другом. Выбрав одного из них, уверенно и ловко прыгающего через кочки, сержант проводил его стволом пулемета, дожидаясь, пока тот сменит направление на более фронтальное. Дождавшись, он дал очередь патронов в шесть-семь, часть которых попала немцу куда-то в шею, заставив его схватиться за нее обеими руками, выронить автомат и задергать головой, заливаемой брызжущей кровью.

Оторвав от раненого взгляд, сержант поспешно расстрелял второй диск, целясь уже не столь тщательно: внезапно пришел страх, что его убьют раньше, чем он успеет израсходовать третий. Немцы, повинуясь какой-то команде, начали швырять свои гранаты, и столбы разлетающейся земли поднялись почти вплотную к окопу. В ответ сержант кинул свою собственную. Стрелять теперь приходилось уже почти вслепую, широко поводя стволом.

Пулемет сухо щелкнул и умолк, выплюнув последний патрон, а из дыма на вершину уже набежали перекошенные фигуры в сером. Сержант успел перехватить автомат, когда сзади кто-то перепрыгнул через его окоп. Несколько уцелевших бойцов, стреляя, врезались в немцев, покатились с ними вниз. Хэкнув, он сам выпрыгнул из окопа, успев увидеть справа неподвижные тела наполовину засыпанных землей Сашки и какого-то еще бойца, а затем, стреляя в дым, побежал вниз по склону.

Из просвета в дыму на него выскочил высокий пехотинец в каске, но сержант успел вильнуть в сторону, влепив врагу откинутым прикладом в лицо. Тот свалился как подрубленный, запрокинув голову назад, и сержант, шарахнувшись еще дальше вбок, выстрелил в упавшего с вытянутых рук. Потом у появившейся спереди тени в руках запорхала сияющая желтая бабочка, и спустившаяся темнота наконец-то принесла покой усталому человеку.

Узел 4.0

Октябрь 1944 года

– Жил-был у бабушки серенький козлик…

В кубрике стоящего на бочке линейного крейсера было занудно и лениво.

– Жил-был у бабушки серенький… такой, понимаешь, козлик…

На трехъярусных койках разлеглись матросы. Вечер, личное время. Можно писать письма, можно играть в шахматы, можно пойти в библиотеку и взять почитать что-нибудь.

– Бабушка козлика очень любила…

Немаленького роста матрос-артиллерист задумчиво поглаживал полоски на своем тельнике, побуркивая себе под нос.

– В лес за веревочку писать, понимаешь, водила…

Матросам было скучно. Не только, впрочем, матросам. Корабли почти всего Балтийского флота теперь базировались в датских портах, и только «тяжелая бригада» сидела в скучном Пиллау, как ушибленная подушкой. После нескольких месяцев напряженной, максимально похожей на настоящую войну да и граничащей с ней учебы, контраст был особенно разительным. Почти не ходили в море, почти не стреляли, сидели и ждали чего-то.

Сходы на берег вроде бывали, но куда подашься на вытянутых косах и в махоньком, изученном уже вдоль и поперек, очищенном от местного населения городке? Днем всякие разнообразные учения, политинформации, чистка пушечных стволов, иногда шлюпочные гонки с экипажами нескольких базирующихся в Пиллау тральщиков и сторожевиков или зашедшего на огонек эсминца, но это и всё.

– Ох-ох, что ж я маленьким не сдох?..

На косах морякам давали время от времени погулять, подбирая из песка янтарь, попинать мяч, покидать камешки в серое море. Приходил катер, забирал озябших, кутающихся в бушлаты, отвозил на корабль – к ужину и опостылевшей койке.

– Учум!

– У?

– Жалеешь, что в пехоте не остался?

Матросу было лень отвечать, но все же какое-то развлечение.

– Не, не жалею… – ответил он после некоторого колебания, вызванного раздумьями о том, стоит повыпендриваться или лень.

– А чо так? Все веселее было бы!

– Угу… Особенно по субботам…

– Чего?

– По субботам, говорю, веселее. – Он повернулся на бок, чтобы сверху лучше видеть лежащего на соседней койке собеседника. – Когда баня, пиво и танцы. И не в пехоте, а в морской пехоте, это разные вещи. – Матрос, которого назвали Учумом, шумно поскреб выпуклые мышцы груди. – Эх, погуляли мы… Неделю вшей кормишь в окопе, потом топаешь куда-нибудь, режешь проволоку ножиком, ползешь себе носом в грязюку… В часового ножом тычешь, потом из пулемета по тебе стреляют… Красота!

Матрос на соседней койке засмеялся.

– А тут, понимаешь, баня… Фельдшер тебя осматривает, кино кажут. Не, я свое отбегал… Буду снаряды таскать, раз такой здоровый вырос.

– А как же тебя отпустили с бережка-то?

– А я знаю? – развел руками Учум. – Приказ пришел: всех, кто с плавсостава еще жив остался, обратно на корабли. Хотя вроде самый кипеж пошел, матрос-то в обороне сидеть не любит…

В морской пехоте, конечно же, было значительно веселее. Морячков, собранных с погибших или недостроенных кораблей и с береговых служб, обмундировали в защитное, выдали винтовки и без всякой подготовки бросили в прорыв контратаковать. Рев атакующей в тельниках под расстегнутыми нараспашку бушлатами, в бескозырках вместо касок матросни, которая, выставив перед собой штыки и дико матерясь, неслась огромными прыжками вверх, на уставленную плюющими огнем пулеметами высоту, смел немцев не хуже реактивных снарядов.

Когда они ворвались наверх, ни одного убитого немца там не было, так же как и живого, – только брошенные пулеметы и загаженные траншеи. И слава богу, потому что патронов выдали только по две обоймы на человека, а гранат не выдали совсем. Лишь после первых нескольких боев им наконец удалось приобрести вид, подобающий бравым матросам: висящие на ремнях гранаты и подсумки, оттопыривающиеся от пистолетов карманы, ножи, которые висели на таких длинных ремешках, что напоминали кортики.

Когда бригаду переформировали в третий раз за два месяца, в роты стали приходить моряки самых боевых специальностей – рулевые, зенитчики, электрики, которых нужно готовить многие месяцы. Стране было совсем туго, и в цепь слали всех. Чудо, что кто-то еще выжил после многих месяцев такой жизни.

Потом стало легче. Морская пехота стала слишком ценной, чтобы так просто бросать ее на колючую проволоку. Теперь они атаковали как положено: с артподготовкой, с разведкой, один раз даже с приданными гвардейскими минометами. Это была вообще песня: пейзаж выглядел как пустыня Каракумы после пьянки верблюдов – ни травинки, ни кустика. Учум, которого тогда звали Эфой, чуть не обделался, когда над головой с раздирающим уши свистом прошли первые серии похожих на головастиков снарядов «андрюш», потом впереди шарахнуло, и белое пламя поднялось метров на тридцать. Когда они побежали вперед, это даже нельзя было считать атакой – по ним никто не стрелял.

А потом все это кончилось, пришел приказ, и человек пятнадцать из батальона, все бывалые ребята, отправились в распредпункт в Риге, а оттуда – по кораблям.

На огромном крейсере было еще человек тридцать вернувшихся с пехотного передка, однако не оказалось ни одного из его родной бригады. Переименованный в Учума Эфа одиноким чувствовать себя не привык, но ему действительно не всегда было уютно в комфорте и покое бронированного нутра линейного крейсера. Из окопов он вынес одинокую медаль «За отвагу», две пули в бедре, осколок в заднице, полное презрение к смерти и знание жизни, которое сейчас даже не говорило ему, а кричало: просто так баня по субботам в военное время не бывает. За это придется платить, и скоро. И не только ему, но и всем остальным тоже – тем, кто сейчас пишет домой письма, в которых нельзя даже упоминать, на каком именно корабле ты служишь.

Ненамного веселее было и в каюте младшего начсостава номер тринадцать, принадлежащей штурманам. Нравы в уплотненной шестиместной каюте отличались от матросских не сильно, да и обстановка тоже – разве что койки стояли в два яруса, а не в три и были занавешены веселенькими ситцевыми занавесочками на колечках.

Здесь тоже использовались в основном прозвища: Штырь, Леха, Зуб… Все были молодыми и повоевавшими минимум пару лет. С тральщика, с канонерки, с потопленного «Эмденом» торпедного катера, с эсминца, еще один с тральщика. Евгений, у которого прозвища не было, пришел с черноморской «Парижской коммуны». Вот такая веселая гоп-компания.

У младших офицеров развлечений тоже было не особо много. Леха, к примеру, развлекался зазубриванием наизусть звездных атласов, Зуб – изучением английской морской терминологии. И все они поголовно – попытками склеить кого-нибудь из немногочисленных флотских дам в стылом, чихающем через разбитые пулями окна городке, в котором уже к приходу советской эскадры не осталось ни единого датчанина.

– Сядьте, дети, в круг скорее, речь пойдет о гонорее… От чего бывает вдруг этот тягостный недуг… – мелодично продекламировал Коля Штырь, не отрываясь от взятой в библиотеке брошюрки, и снова заткнулся.

Остальная присутствующая троица резалась в морской бой «по-адмиральски», то есть каждый одновременно против двоих.

В двадцать два с мелочью с вахты пришел сменившийся старлей, поприветствовавший всех довольно неожиданным образом:

– Здорово, покойнички!

Отложившая блокноты троица и оторвавшийся от санпросветброшюры Штырь удивленно воззрились на вошедшего в кубрик.

– Это почему же мы покойнички? – очень осторожно поинтересовался наконец один.

Остальные пальцами изобразили в воздухе вопросительные знаки, как у них было принято.

– На мостике шорох, будто отряд тральщиков приходит сегодня ночью, а дивизион эсминцев – к семи утра. Идем в Кронштадт завтра.

– Здорово!

– Вот это новость!

Довольный Штырь швырнул книжку вниз и прыжком слетел с верхней койки.

– Погодь, а покойники при чем?

– Ну как же, не за пирогами, чай, идем…

– Слушай, да хватит тут себе «тайну заколоченного чердака» строить. Говори толком, что услышал, а то сейчас бить будем.

– Ага!

– Ладно, тогда слушайте. В Кронштадт идем буквально на несколько дней, так что развлечений не предвидится. На нас и Иванова будут ставить всякое новое радио, заменят часть боезапаса. По дороге – учения по приему топлива на ходу. Ни о чем пока не подумали?

Ему никто не ответил, все молчали.

– Двоих, сказали, командируют в город, в управление картографии, и тоже, наверное, не за урюком. Кто со мной поедет?

– Я!

– Идет, ты первый сказал. Остальные остаются и грузят всякое барахло.

– Сокол ты мой ясный… – Алексей поковырял мизинцем в ухе, демонстрируя недопонимание. – Кепско уразумил, глупарь такой[85]. А че, прямо не сказал никто, куды мы потом направимся, а?

Старлей осмотрел его сверху вниз, прищурившись.

– Ты мой умный… He-а, все, как и ты, в недоумении. То ли забьем погреба репой и капустой и будем угощать датчан, то ли…

– М-да… Вот это новость… Коля, ты сегодня в читалке был, в газетах ничего особенного не видел? Типа там: «Злобные буржуйские агрессоры испытывают тяжелое похмелье… И просят героических советских штурманов поскорее освободить от них угнетаемый пролетариат… Пока им совсем не сплохело…»

– М-да… – согласился Зуб. – Это могло бы дело объяснить.

Штырь отрицательно покачал головой: все как обычно. Из-за двери было слышно, как кто-то, топоча ботинками, промчался по коридору в направлении носа. Штурманы переглянулись и, не сговариваясь, начали одеваться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Июнь 1944 года оказался для 159-го ИАП чрезвычайно тяжелым: в этом месяце погибли сразу восемь летчиков, большая часть из которых – именно в воздушных боях.

Вернуться

2

Выдающиеся германские асы Второй мировой войны обычно обозначали воздушные победы на вертикальном оперении своих истребителей. Находящаяся там небольшого размера розетка из зеленых листьев могла заключать круглую цифру – от пятидесяти до двухсот пятидесяти – и нередко являлась единственным отличительным признаком машины известного аса.

Вернуться

3

Германский истребитель с таким прозвищем действовал на Ленинградском фронте. После длительной охоты он был сбит, попал в плен и впоследствии служил в ВВС Германской Демократической Республики.

Вернуться

4

Собственно, сбитый именно в описанный день и погибший капитан Григорий Вершинин и являлся помощником командира 159-го ИАП по воздушно-стрелковой службе.

Вернуться

5

Наряду с Покрышевым Петр Лихолетов являлся одним из ведущих асов 159-го ИАП, имея к концу войны 23 самолета, сбитых лично, и 7 в группе.

Вернуться

6

Покрышев серьезно пострадал в авиационной катастрофе, когда мотор его машины внезапно загорелся в воздухе. Вернуться в строй он сумел на истребителе, управление которого было специально подогнано под него.

Вернуться

7

Новиков Александр Александрович – командующий ВВС, главный маршал авиации. После победы был репрессирован по «делу авиаторов».

Вернуться

8

Алексей Алелюхин – командир эскадрильи 69-го ИАП/9-го ГИАП, одного из самых результативных авиаполков первой половины войны. По разным оценкам, имел 27–28 личных и 1–6 групповых побед к концу войны, из них 25 личных и 1–6 групповых к середине июня 1944 года. Обе Золотые Звезды получил в 1943 году, став семнадцатым человеком, получившим звание дважды Героя Советского Союза.

Вернуться

9

Григорий Речкалов – третий в списке советских асов, 61 личная и 4 групповые победы к концу войны, из них 54 личные и 4 групповые к середине июня 1944 года.

Вернуться

10

Имеется в виду Михаил Гриб, известный ас 8-го ИАП/6-го ГИАП ВВС ВМФ, воевавший на Черноморском флоте. К маю 1944 г. сбил 10 вражеских самолетов лично и 12 в группе и до конца войны боевой счет не увеличил. Один из самых результативных летчиков-истребителей советской военно-морской авиации.

Вернуться

11

Братья Дмитрий и Борис Глинки являлись известными асами, имея к концу войны 50 сбитых лично и 27 лично плюс 2 в группе соответственно (к середине июня 1944 года – 46 и 27 плюс 2 соответственно). Это, однако, не единственный известный случай. Из трех братьев выдающегося германского аса начального периода войны Адольфа Галланда (103 сбитых за период 1940–1941) двое последовали за ним в люфтваффе и погибли, имея на счету 51 и 17 воздушных побед. Еще более известны братья Манфред и Лофар фон Рихтгофены – германские асы Первой мировой войны.

Вернуться

12

Амет-Хан Султан, получивший известность в небе Сталинграда, к концу войны имел 33 сбитых лично и 19 в группе (к середине июня 1944 года – 27 плюс 19), впоследствии – дважды Герой Советского Союза, летчик-испытатель. Погиб в 1971 году при взрыве в воздухе летающей лаборатории на базе бомбардировщика Ту-16.

Вернуться

13

Василий Голубев, один из наиболее известных летчиков Ленинградского фронта, был ведущим асом, а с августа 1943 года и командиром знаменитого 13-го ИАП/4-го ГИАП ВВС Балтийского флота. Оценки числа его побед довольно сильно разнятся: считается, что к марту 1944 года он сбил 15–19 вражеских самолетов лично и 10–20 в группе, до конца войны боевой счет не увеличил. Среди сбитых В. Голубевым, как предполагается, были трое германских асов, награжденных Рыцарским крестом. Является одним из 164 советских военнослужащих, награжденных британскими орденами (командор ордена Британской империи, 1943).

Вернуться

14

Георгий Костылёв и Игорь Каберов – асы ВВС Балтийского флота. Оценки числа воздушных побед Г. Костылёва довольно сильно разнятся: считается, что к августу 1943 года он сбил 7–10 вражеских самолетов лично и 21–35 в группе, а в дальнейшем победы не регистрировал вовсе. И. Каберов сбил к марту 1943 года 9 или 10 самолетов лично и 14–18 в группе, до конца войны боевой счет не увеличил; в 1945 году был переведен на Тихоокеанский флот и участвовал также в боях с Японией. Большинство побед обоих летчиков пришлись на самый ранний период войны, что было выдающимся результатом.

Вернуться

15

Дальний и сверхдальний варианты истребителя, выпускавшиеся довольно заметной серией. Участвовали, в частности, в сопровождении американских «летающих крепостей» в челночных рейсах с использованием советских аэродромов.

Вернуться

16

Имеются в виду первые семь Героев Советского Союза, летчики, спасшие экспедицию Шмидта, зимовавшую во льдах после гибели «Челюскина».

Вернуться

17

Як-9У. Несмотря на цифровой индекс, истребитель был радикально переработан по сравнению со своим прототипом – истребителем Як-9. Мощный двигатель в 1650 л. с., выдающиеся скоростные и маневренные данные сделали его одним из лучших легких истребителей конца Второй мировой.

Вернуться

18

Владимир Лавриненков, ас 9-го ГИАП, имевший к июлю 1944 года, по разным оценкам, 35–38 личных побед и 6–7 побед в группе (до конца войны боевой счет не увеличил).

Вернуться

19

Авиация дальнего действия.

Вернуться

20

В русском военном сленге – опытный, умелый и злой боец.

Вернуться

21

К сожалению, история совершенно реальная. Жизнь выдающегося советского аса могла оборваться именно в эту секунду.

Вернуться

22

Батальон аэродромного обслуживания.

Вернуться

23

Производственно-конструкторского бюро.

Вернуться

24

Описанная история встретилась мне в одном из воспоминаний летчика-фронтовика. Впрочем, за ее достоверность никто, разумеется, поручиться не может.

Вернуться

25

Кому-то из молодых читателей это слово может быть непонятным. Оно означало «вещмешок».

Вернуться

26

Являлся наиболее массовым советским грузовым автомобилем первой половины XX века, было выпущено почти миллион штук. Широко известен как полуторка.

Вернуться

27

Противопоставление узкоколейным железным дорогам, широко распространенным в те годы, в том числе в пределах городской черты.

Вернуться

28

Пример из упомянутой мной в предисловии книги З. Перля 1948 года издания.

Вернуться

29

Намек на вторую из знаменитых математических задач Эдуарда Люка, о расчетах наиболее выгодного способа укладки пушечных ядер.

Вернуться

30

Охрана водного района.

Вернуться

31

Раз «труб», а не «трубы», значит, типа 7-У, потому что «новики» красивыми не назовешь.

Вернуться

32

В военное время корабельную медь не драят, а в основном закрашивают.

Вернуться

33

Понятное дело, намек на то, что действующими лицами эпизода являются «сухопутчики». Моряки измеряют дистанцию в морских милях (1852 м) и кабельтовых (1/10 морской мили, то есть 185,2 м).

Вернуться

34

То есть истребителями «Мессершмитт» Bf.109F и Bf.109G.

Вернуться

35

Крупнокалиберный авиационный пулемет.

Вернуться

36

Напарник; тот, кто защищает спину (арго).

Вернуться

37

Финляндия в тридцатых годах построила два броненосца, или «корабля береговой обороны», считавшихся чрезвычайно удачными, для действий в прибрежной зоне. Один из них, броненосец «Илмаринен», погиб на минах в сентябре 1941 года вместе с двумя третями своего экипажа. За вторым, «Вяйнемяйненом», долгое время безуспешно охотилась советская авиация, но потопить его так и не удалось. После победы он был куплен у финнов, введен в состав Балтийского флота и много лет служил под названием «Выборг».

Вернуться

38

Как позднее стало известно, корабль оказался германским крейсером ПВО «Ниобе», бывшим голландским крейсером «Гельдерланд». Его потопление стало одной из наиболее заметных операций авиации флота в 1944 году.

Вернуться

39

Гвардии капитан Андрей Барский – командир авиационной эскадрильи 12-го ГПБАП (гвардейского пикирующего бомбардировочного авиационного полка) ВВС КБФ.

Вернуться

40

Легкий крейсер Черноморского флота, потопленный на севастопольском рейде 13 ноября 1941 года германской авиацией.

Вернуться

41

Вольный перевод названия американского палубного истребителя «Грумман 6F6 Хеллкэт» («Ведьма»).

Вернуться

42

Наиболее результативный летчик первого года войны. Летая на И-16, «харрикейнах» и «томагавках», он лично сбил от 25 до 30 немецких самолетов (22–25 лично и 3–5 в группе) и погиб 30 мая 1942 года в воздушном бою над конвоем PQ-16.

Вернуться

43

Командир тяжелого танка КВ, прикрывавшего дорогу в ходе боев на Красногвардейском (Гатчинском) направлении. Согласно классическому описанию, «приняв 19 августа 1941 года бой с германской колонной из 45 танков, он в течение часа уничтожил 22 из них. Ни один из 135 попавших в его танк снарядов броню КВ не пробил». В настоящее время реальные итоги этого боя вызывают очевидные сомнения, но в любом случае имя Зиновия Колобанова известно всем.

Вернуться

44

Андрей Грабин, выдающийся конструктор-оружейник, создатель многих артиллерийских систем, в том числе нескольких танковых пушек. Превосходство в ходе войны советской артиллерии над всеми конкурентами является в значительной степени его заслугой.

Вернуться

45

Резерв Главного командования. К нему относились почти все орудия большой мощности (т. е. от 152 до 305 миллиметров), кроме морских систем.

Вернуться

46

Ныне город Балтийск в Калининградской области.

Вернуться

47

Якорная позиция, точка опоры (нем.). Интересно, что для Западного фронта этот термин звучал как Sutzpunkt, а конкретно для Нормандии употреблялось слово Widerstandnest – «гнездо сопротивления».

Вернуться

48

Позиция-ёж (нем.).

Вернуться

49

Был отдан под суд и впоследствии расстрелян.

Вернуться

50

В целом уступающие (англ.).

Вернуться

51

12 мая 1944 года генералом армейских ВВС США Карлом Спаатцем было предложено сконцентрировать усилия стратегической авиации на германских заводах синтетического топлива. Считается, что это было одним из наиболее важных стратегических решений всей войны.

Вернуться

52

К ним относили преимущественно Не-129 и противотанковые Ju-87G.

Вернуться

53

Речь идет о награжденном всеми высшими орденами Германии знаменитом Гансе-Ульрихе Руделе, пилоте пикировщика Ju-87, уничтожившем за четыре года войны (по немецким данным) 519 советских танков, потопившем линкор Балтийского флота «Марат» и сбившем по крайней мере пять советских самолетов. Сам сбитый 32 раза, он сумел пережить всю войну благодаря совершенно невероятному везению. Врать Руделю никто никогда не мешал, а его ненависть к русским нашла полное понимание у англоязычных читателей, что и обеспечило ему бессмертную славу.

Вернуться

54

Расположенный в Горьком завод № 112.

Вернуться

55

Истребительный вариант бомбардировщика Пе-2, достаточно широко применявшийся в частях авиации ПВО и флота.

Вернуться

56

Нарком авиастроительной промышленности. После победы был репрессирован по «делу авиаторов».

Вернуться

57

Расположенные в Уфе и Горьком моторостроительные заводы, выпускавшие большую часть авиадвигателей для производившихся в стране истребителей.

Вернуться

58

Еще в августе-сентябре 1941 года, действуя с аэродрома острова Эзель, ДБ-3 и ДБ-ЗФ ВВС ВМФ (а позже собственно ВВС) под командованием полковника Е. Преображенского нанесли серию ночных ударов по Берлину. Эффективность ударов была умеренной, потери серьезными, но значение выполнения авианалетов на Берлин в 1941 году сложно переоценить.

Вернуться

59

Jane’s Fighting Ships – авторитетнейший справочник по корабельным составам флотов мира, выпускаемый в Британии с конца XIX века и до сих пор.

Вернуться

60

Это в значительной степени удалось японцам с серией «Ямато», данные по бронированию и вооружению которой, обнаруженные после войны, вызвали шок. Факт перестройки в авианосец третьего линкора серии, «Синано», также не был вскрыт.

Вернуться

61

Прозвище германского разведчика-корректировщика FW-189, применявшегося преимущественно на Восточном фронте.

Вернуться

62

Линейный корабль-дредноут «Полтава», так и не восстановленный после разрухи и крупного пожара в 1919 году. Проект его перестройки в линейный крейсер также не был осуществлен из-за недостатка средств, хотя этот вопрос поднимался вплоть до 1939 года.

Вернуться

63

Эскадренный миноносец проекта семь («Гневный»).

Вернуться

64

Кирилл Афанасьевич Мерецков, командующий Карельским фронтом.

Вернуться

65

Н. Г. Кузнецов командовал крейсером «Червона Украiна» в 1920-х годах.

Вернуться

66

Федор Иванович Толбухин, командующий 3-м Украинским фронтом.

Вернуться

67

Значит, 4-й, 3-й, 14-й и 15-й воздушных армий соответственно.

Вернуться

68

Стихи Павла Булушева.

Вернуться

69

Александр Евгеньевич Голованов, главный маршал авиации, командующий 18-й воздушной армией (то есть авиацией дальнего действия, АДД).

Вернуться

70

Звание генерал-полковника авиации С. Д. Рыбальченко получил уже в ноябре 1944 года.

Вернуться

71

Командующий 15-й воздушной армией 2-го Прибалтийского фронта.

Вернуться

72

Виктор Кирилюк, к концу войны имел 28–32 личные и 1–8 групповых воздушных побед, из них к июлю 1944 года минимум 15 личных и 1 групповую.

Вернуться

73

Rata – немецкое прозвище советского истребителя И-16. Было созвучно испанскому его прозвищу Chatos («Курносый»). Биплан И-15 имел у немцев классическое прозвище «Иван».

Вернуться

74

Имеется в виду знаменитый 9-й гвардейский Одесский Краснознаменный истребительный авиаполк под командованием Льва Шестакова, созданный как элитная истребительная часть для борьбы за господство в воздухе. В нем воевали многие прославленные асы, включая Султана, Алелюхина, Лавриненкова, Головачева, Карасева, Твеленева и других.

Вернуться

75

Лев Шестаков, командир 9-го ГИАП (15–16 личных и 5–8 групповых воздушных побед в Великой Отечественной войне, включая 8 плюс 31 в Испании), погиб в марте 1944 года.

Вернуться

76

Михаил Баранов, ас 9-го ГИАП (24 личные победы), погиб в 1943 году.

Вернуться

77

Заместитель наркома ВМФ, автор программы «Большого флота». После победы был репрессирован по «делу адмиралов» и умер в тюрьме.

Вернуться

78

Тяжелый крейсер испанских националистов, потопленный торпедами республиканских эсминцев (насколько известно, советником на одном из них был Н. Г. Кузнецов) в ходе рейда на базу республиканского флота в Картахене в ночь с 5 на б марта 1938 года.

Вернуться

79

Адмирал Иван Степанович Исаков потерял ногу после тяжелого ранения в 1942 году под Туапсе, где он попал под штурмовой удар «мессершмиттов». В дальнейшем находился на штабных должностях.

Вернуться

80

Прозвище немецкой истребительной эскадры JG-54 Grünhertz, носившей до 1944 года на фюзеляжах изображение зеленого сердца.

Вернуться

81

Мы атакуем! (нем.)

Вернуться

82

Обер-лейтенант Антон Хафнер, 204 воздушные победы, одержанные в Африке, на Западном и Восточном фронтах.

Вернуться

83

Пистолет-пулемет Судаева.

Вернуться

84

Перед употреблением вставить детонатор (нем.).

Вернуться

85

Скверно понял, вот такой я глупый (искаж. белорус.).

Вернуться