Элинор Портер
Трилогия о мисс Билли

© Перевод. И. Нечаева, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Мисс Билли

Глава I
Билли пишет письмо

Билли Нельсон исполнилось восемнадцать лет, когда тетушка, воспитывавшая ее с рождения, умерла. После смерти мисс Бентон Билли осталась на свете совсем одна. Одна-одинешенька и несчастна. Через два дня после похорон она изливала душу мистеру Джеймсу Хардингу из конторы «Хардинг и Хардинг», которая ведала имуществом Билли – не то чтобы совсем ничтожным.

– Мистер Хардинг, во всем мире нет никого, кому было бы до меня дело, – плакала она.

– Тихо, тихо, дитя мое, все не так плохо, – ласково отвечал старик, – мне есть до тебя дело.

Билли улыбнулась сквозь слезы.

– Но я же не могу с вами жить.

– Почему же, – ответил он, – думаю, Летти и Энн будут очень рады, если ты к нам переберешься.

Девушка засмеялась. Она вспомнила мисс Летти, у которой «были нервы», и мисс Энн, «страдавшую сердцем», представила себя – юную, свежую, здоровую, пытающуюся приспособиться к тихой и осторожной жизни в доме поверенного Хардинга.

– Спасибо, я уверена, что это не так, – возразила она, – вы не представляете, сколько от меня шума.

Мистер Хардинг поерзал в кресле и задумался.

– Но, моя дорогая, у тебя должны быть какие-то родственники. Со стороны матери, например?

Билли покачала головой, и глаза ее снова наполнились слезами.

– Я знаю только про тетю Эллу. У мамы не было ни братьев, ни сестер, а она умерла, когда мне исполнился год, вы сами знаете.

– А со стороны отца?

– Там все еще хуже. Он был единственным ребенком в семье и лишился родителей еще до того, как мама вышла за него замуж. Он умер, когда мне было шесть месяцев, остались только мама и тетя Элла. Потом только тетя Элла. А теперь не осталось никого.

– И тебе ничего не известно о родственниках отца?

– Ничего… Почти ничего.

– То есть что-то ты все-таки знаешь.

Билли улыбнулась, и щеки ее порозовели.

– Да, есть один человек… Но он все равно не родственник. Но мне очень хочется ему написать.

– Кто же это?

– Тот, в честь кого меня назвали. Папин друг детства. Именно поэтому меня зовут Билли, а не как других девочек – Сьюзи, Бесси или Салли Джейн. Папа хотел назвать своего ребенка Уильямом в честь друга, и, когда родилась я, он очень расстроился – так тетя Элла рассказывала. А потом кто-то предложил ему назвать меня Билли. Ему понравилось, потому что он все равно звал своего друга Билли. Поэтому меня так зовут.

– Ты с ним знакома?

– Нет. Папа ведь умер, а мама с тетей Эллой его почти не знали. Но тетя Элла говорила, что мама дружила с его женой и что та была очень мила.

– Хм. Думаю, мы сможем их разыскать. Ты знаешь его адрес?

– Да, только если он не переехал. Мы всегда хранили адрес. Тетя Элла иногда говорила, что когда-нибудь напишет ему обо мне.

– Как его зовут?

– Уильям Хеншоу. Он живет в Бостоне.

Мистер Хардинг сорвал с себя очки и в волнении наклонился вперед:

– Уильям Хеншоу? Уж не Хеншоу ли с Бекон-стрит?

Теперь заволновалась Билли.

– Неужели вы его знаете? Как здорово! Он действительно живет на Бекон-стрит! Я только сегодня видела адрес. Понимаете, я очень хочу ему написать.

– Написать? Конечно же, я сделаю это! – воскликнул поверенный. – И нам не придется его искать, дитя мое. Я много лет знаком с этой семьей, и Уильям учился в колледже вместе с моим сыном. Хороший малый. Нед много о нем рассказывал. Их было трое в семье: Уильям и два младших брата. Я позабыл их имена.

– Значит, вы его знаете! Как хорошо! – воскликнула Билли. – Понимаете, он всегда казался мне ненастоящим.

– Я точно могу сказать тебе, что он существует, – поправил ее поверенный с улыбкой, – хотя вынужден признать, что в последнее время потерял его след. Я попрошу Неда все узнать. А теперь отправляйся домой, моя дорогая, и вытри свои прелестные глазки. Нет, лучше приходи к нам на чай. Я телефонирую домой! – он с трудом встал и пошел в свой кабинет.

Через несколько минут он вернулся с покрасневшим лицом, довольно мрачный.

– Милое дитя, прости меня, но… но я вынужден отозвать свое приглашение, – жалобно сказал он, – мои сестры… плохо себя чувствуют. У Энн побаливает сердце, ты же знаешь, что у нее больное сердце, а Летти… Летти всегда нервничает в такие моменты. Приношу свои извинения. Ты же простишь их?

– Конечно, спасибо вам, – улыбнулась Билли, ее глаза озорно блеснули. – Вы не обидитесь, если я скажу, что нам всем повезло, раз мне не приходится перебираться к вам, мистер Хардинг?

– Ну… думаю, твой план написать Хеншоу очень неплох, – торопливо сказал он. – Я поговорю с Недом. Непременно! – закончил он, церемонно кланяясь и выпроваживая девушку из конторы.

Джеймс Хардинг сдержал слово и в тот же день поговорил с сыном, но Нед почти ничего ему не сказал. Да, он отлично помнит Билли Хеншоу, но не видел его уже много лет, со времени его женитьбы. Сейчас ему должно быть лет сорок. Он всегда был славным малым и наверняка будет ласков со своей маленькой осиротевшей тезкой. В этом Нед был совершенно уверен.

– Прекрасно. Я завтра же напишу ему! – объявил мистер Джеймс Хардинг.

Он написал, но Билли успела раньше. Пока он разговаривал, одинокая девушка в комнатке на другом конце города излила свою тоску на четырех страницах, адресованных «милому дяде Уильяму».

Глава II
Страта

Бертрам Хеншоу называл дом на Бекон-стрит Стратой [1]. Это сильно раздражало Сирила и даже Уильяма, хотя они понимали, что это «всего лишь Бертрам». Все двадцать четыре года, что Бертрам прожил на свете, фраза «это всего лишь Бертрам» была его проклятием и спасением.

В этом конкретном случае фантазии Бертрама можно было найти оправдание. Дом на Бекон-стрит, где жили три брата, действительно был Стратой.

– Понимаете, – легко объяснял Бертрам новым знакомым, которых удивляло его название, – если я бы мог отрезать фасад от дома, как кусок кекса, вы бы лучше поняли. Представьте, что старый добрый Банкер-хилл вдруг взорвался огнем и серой и похоронил нас под тоннами пепла. Вообразите, как поразятся археологи будущего, когда раскопают наш дом через много месяцев усердной работы.

Что же они обнаружат? Слушайте же. Первый слой – верхний этаж, который принадлежит Сирилу. Там их ждут голые полы, немногочисленная, но очень тяжелая мебель, пианино, скрипка, флейта, уставленные книгами стены и никаких вам занавесочек, подушечек и безделушек. «Здесь обитал скромный человек, – скажут они, – ученый и музыкант, строгий, никем не любимый и никого не любящий монах».

А дальше? Дальше они раскопают слой Уильяма, четвертый этаж. Попытайтесь это вообразить! Вы знаете Уильяма как брокера со Стейт-стрит, обеспеченного вдовца, высокого, угловатого, неспешного и лысоватого, близорукого обладателя самого доброго сердца в мире. Но чтобы понять Уильяма по-настоящему, нужно увидеть его комнаты. Уильям коллекционирует разные вещи. Он всегда их собирал и сберег все до единой. Семейная легенда гласит, что в возрасте одного года он вполз в дом, держа в руке четыре белых круглых камешка. Если это правда, то они до сих пор у него. Продолжил он в том же духе, а ему уже сорок. Миниатюры, резная слоновая кость, жуки, моль, фарфор, нефрит, марки, открытки, ложки, багажные бирки, театральные программки, карты – нет таких вещей, которые бы он не коллекционировал. Сейчас он увлечен заварочными чайниками. Представьте себе: Уильям и чайники! И все это хранится в его комнатах. Великолепный беспорядок! Представляете, как архе-ологи будут стараться поселить туда своего «монаха»?

А потом они доберутся до моего слоя, и станет еще хуже. Я-то люблю подушки и комфорт, и они у меня везде. И вещи я тоже люблю. Мои комнаты не принадлежат этому монаху ни в коей мере. Видите, – весело заканчивал Бертрам, – поэтому и такое название Страта.

То же самое слово относилось и к друзьям Хеншоу, и даже к самим Сирилу и Уильяму, хотя им это очень не нравилось.

С самого детства мальчики Хеншоу жили в этом уютном просторном доме, выходящем окнами на Общественный сад. В этом доме родился и их отец, и в нем же их родители умерли сразу после того, как Кейт, их единственная дочь, вышла замуж. В двадцать два года Уильям Хеншоу, старший сын, привел в дом невесту, и вместе они старались создать семейный уют для двух осиротевших мальчиков, двенадцатилетнего Сирила и шестилетнего Бертрама. Но миссис Уильям скончалась через пять лет после свадьбы, и с тех пор дом не знал женской руки.

Потихоньку шли годы, и дом мало-помалу стал таким, каким его описывал Бертрам. Ныне тридцатилетний Сирил, гордый, замкнутый, ненавидящий собак, кошек, женщин и беспорядок, сбежал со своей музыкой в мир и уединение пятого этажа. Уильям, обитавший под ним, долго не решался обращаться к своим драгоценным коллекциям, но потом стал проводить среди них почти все время. Бертрам остался полновластным владельцем третьего этажа и занял его своими красками, кистями, мольбертами, драпировками, коврами, подушками и вездесущими «Лицами девушек». Девушки смотрели с холста, дерева и фарфора – милые, упрямые, дерзкие, скромные, веселые, грустные, красивые, почти уродливые, – они были повсюду и потихоньку становились знаменитыми. Мир искусства стал их замечать и оценивать критически. «Лицо девушки» кисти Хеншоу считалось достойным приобретением.

Под веселым третьим этажом Бертрама располагались темная старая библиотека и гостиные – тихие, чинные, никому не нужные. А еще ниже были столовая и кухня. Тут властвовали Дон Линг, китайский повар, и Пит.

Пит был… Сложно сказать о нем что-то определенное. Он называл себя дворецким и, открывая огромную входную дверь, действительно таковым выглядел. Но в остальное время, когда он подметал полы или вытирал пыль с безделушек Мастера Уильяма, он становился тем, кем был на самом деле – суетливым и верным стариком, который намеревался умереть на той службе, на которую заступил пятьдесят лет назад.

Многие годы дом на Бекон-стрит не знал женской руки. Даже Кейт, замужняя сестра, давно бросила попытки научить чему-то Дон Линга или ругать Пита, хотя она все еще ходила через Общественный сад из своего дома на Коммонвелс-авеню и поднималась по лестнице, чтобы поговорить со своими братьями: Уильямом, Сирилом и Бертрамом.

Глава III
Страта, когда пришло письмо

Уильям Хеншоу получил письмо от своей тезки Билли с шестичасовой почтой. Письмо его, мягко говоря, поразило. Он еще помнил отца Билли, который умер много лет назад, но о существовании Билли позабыл давно и накрепко. Даже глядя на письмо, написанное круглым аккуратным почерком, он с большим трудом сумел вспомнить, что у Уолтера Нельсона был ребенок, которого назвали в честь него.

И этот ребенок, этот Билли, неведомый потомок почти забытого друга юности, просил приюта в его доме. Немыслимо! Уильям Хеншоу смотрел на письмо, как будто при втором прочтении оно могло изменить свой чудовищный смысл.

– Что такое, старик? – удивленно осведомился Бертрам, стоя в дверях. Уильям Хеншоу, покрасневший, дрожащий, усевшийся на нижнюю ступень лестницы и дикими глазами глядящий на письмо, в самом деле представлял собой удивительное зрелище. – Что случилось?

– Что случилось? – вскричал Уильям, вскакивая на ноги и яростно размахивая письмом. – Что случилось? Юноша, как вы отнесетесь к тому, если мы примем на борт ребенка? Ребенка, – в ужасе повторил он.

– Ну, мне сложно это представить, – засмеялся Бертрам. – Наверное, Сирилу это понравится.

– Бертрам, раз в жизни поведи себя разумно! – нервно попросил его брат. – Я тебе серьезно говорю!

– Что серьезно? – спросил Сирил, спускаясь по лестнице. – Не может ли это подождать? Пит уже дважды звонил к ужину.

Уильям отчаянно взмахнул рукой.

– Пойдемте. Расскажу вам все за столом. Кажется, у меня есть тезка, – сказал он дрожащим голосом через минуту. – Сын Уолтера Нельсона.

– А кто такой Уолтер Нельсон? – спросил Бертрам.

– Друг моей юности, ты не был с ним знаком. Пришло письмо от его сына.

– Давай послушаем. Валяй. Думаю, письмо мы как-нибудь выдержим, а, Сирил?

Сирил нахмурился. Возможно, он просто не знал, как часто он хмурится в ответ на слова Бертрама.

Старший брат облизал губы и дрожащей рукой поднял письмо.

– Это абсурдно, – сказал он. Прокашлялся и прочитал письмо вслух:

«Милый дядя Уильям! Вы ведь не возражаете, если я буду так вас называть? Понимаете, у меня никого не осталось, и я нуждаюсь хоть в ком-нибудь. Вы самый близкий человек, который у меня остался. Вы могли забыть, но меня назвали в честь вас. Моим отцом был Уолтер Нельсон. Моя тетя Элла недавно умерла.

Вы не возражаете, если я приеду к вам жить? Это не навсегда – я, конечно же, собираюсь в колледж, а потом я стану… не знаю еще, кем. Я надеюсь проконсультироваться с вами, ведь у вас могут быть свои предпочтения. Вы можете подумать об этом до моего приезда.

Может быть, мне не стоило этого говорить – вдруг вы не захотите меня видеть. От меня много шума, признаю за собой такой грех, но я не думаю, что это сильно вам помешает, если вы не страдаете от «нервов» или «сердца». Понимаете, мисс Летти и мисс Энн – это сестры мистера Хардинга, а мистер Хардинг – наш поверенный, и он вам напишет… Так, о чем это я? Ах да, о «нервах» мисс Летти. В них-то все и дело. Понимаете, мистер Хардинг был так добр, что предложил мне поселиться с ними, но нет уж! Из-за «нервов» мисс Летти в доме можно ходить только на цыпочках, а из-за «сердца» мисс Энн – говорить только шепотом. Все стулья и столы оставили на коврах потертости, поэтому их ни в коем случае нельзя передвигать. Все занавески в доме опущены точно до середины окон, а если светит солнце, их опускают до низу. Представляете нас со Спунком в таком доме? Кстати, вы же не возражаете, если со мной приедет Спунк? Надеюсь, что нет, потому что я не могу жить без Спунка, а он без меня.

Пожалуйста, ответьте мне как можно скорее. Я не обижусь даже, если вы телеграфируете. Слова «приезжай» будет вполне достаточно. Тогда я сразу соберусь и сообщу, на каком поезде приеду. А, и еще, вденьте в петлицу гвоздику, и я тоже вдену. Так мы друг друга узнаем. Адрес у меня простой: Хэмпден-Фоллс.

С тоской по дому,

Билли Хеншоу Нельсон»

Долгую минуту за столом в доме Хеншоу молчали. Потом старший брат, тревожно глядя на остальных, спросил:

– Ну?

– Господи! – выдохнул Бертрам. – Ну и дела.

Сирил ничего не сказал, но сжал губы так плотно, что они побелели.

Снова наступила тишина, а потом Уильям нервно сказал:

– Мальчики, помогите же мне! Что нам делать?

– Делать? – вспыхнул Сирил. – Ты же не хочешь всерьез позвать его к нам?

Бертрам кашлянул.

– Сирил, он немного оживит наш дом, согласись? У тебя наверху отличные пустые полы, по которым можно катать машинки!

– Чепуха! – заявил Сирил. – Не глупи, Бертрам. Это письмо не младенец написал. Скорее уж ему понравятся твои краски или барахло Уильяма!

– Ну значит, не подпустим его к этим вещам, – сказал Уильям.

Сирил с грохотом отодвинул стул от стола.

– Может быть, просто его не пустим? Уильям, ты же не всерьез? Ты не позволишь мальчику приехать сюда! – закричал он.

– Но что мне остается? – тихо спросил Уильям.

– Как что? Сказать «нет», разумеется! Как будто нам нужен мальчик!

– Но я должен что-то сделать. По его словам у него больше никого не осталось.

– Святые небеса! Ну, отошли его в пансион или в тюрьму, но только не сюда!

– Черт! Да пусть приезжает, – засмеялся Бертрам, – бедный маленький бездомный чертенок. Велико дело! Будет жить на моем этаже. Сколько ему лет, кстати?

Уильям нахмурился, задумавшись.

– Не знаю, честно говоря. Ему, должно быть… Господи, он уже не ребенок, – Уильям осекся. – Уолтер умер лет семнадцать или восемнадцать назад, через год или два после свадьбы. Мальчику должно быть около восемнадцати лет.

– Ну вот, а Сирил волновался из-за машинок, – Бертрам опять засмеялся, – какая разница, восемь или восемнадцать, пусть приезжает. Со взрослым парнем возни немного.

– А этот… Спунк? Ты его тоже заберешь? – ехидно спросил Сирил. – Может, от него тоже никакого вреда?

– Вот про Спунка я и забыл, – признался Бертрам. – Между прочим, кто это вообще такой?

– Собака, наверное, – предположил Уильям.

– В любом случае, будь любезен не пускать Спунка наверх, – решительно заявил Сирил. – Мальчика я еще выдержу, но собаку!..

– Ну, если судить по имени, – извиняющимся тоном сказал Бертрам, – Спунк может оказаться не очень послушным. Но, может быть, это вообще не собака. А, например, попугай.

Сирил вскочил на ноги. К ужину он почти не притронулся.

– Отлично, – холодно сказал он. – Помни, Бертрам, что ты взял на себя ответственность. Будь это собака, попугай или мартышка, я ожидаю, что ты не пустишь Спунка наверх. Мысль о том, чтобы принять в семью неизвестного мальчика, представляется мне абсурдной. Но если вы с Уильямом этого хотите, я не стану возражать. К счастью, мои комнаты находятся на самом верху, – с этими словами он вышел из столовой.

На мгновение повисла тишина. Мужчина помоложе вопросительно приподнял бровь.

– Боюсь, Сирил разозлился, – встревоженно сказал Уильям.

Лицо Бертрама изменилось. У мальчишеских губ пролегли строгие складки.

– Он всегда на что-нибудь зол.

Уильям вздохнул.

– Я знаю, но его талант…

– Талант! Святые угодники! – перебил его Бертрам. – Половина человечества обладает тем или иным талантом, но это вовсе не значит, что со всеми этими людьми невозможно жить. Уилл, это уже серьезно. Сирил становится похож на тех придирчивых старых дев, о которых пишет твой юный тезка. Рано или поздно он заставит нас разговаривать шепотом и ходить на цыпочках.

Уильям улыбнулся.

– Не беспокойся. Тебе не грозит опасность вести себя слишком тихо.

– Но не благодаря Сирилу, – возразил Бертрам. – Есть только одна причина, по которой я за мальчика. Он сможет смягчить Сирила, а это ему необходимо.

– Я должен его взять, Берт, – мрачно сказал старший брат. – И только Господу ведомо, что я стану с ним делать. Что ему сказать? Как написать? Я не представляю, как писать такие письма!

– Отправь телеграмму. Полагаю, одного «приезжай» хватит. Он не производит впечатление застенчивого юноши.

– Хм, возможно, – согласился Уильям. – Но разве кто-нибудь… его поверенный… не должен написать мне? – он еще раз посмотрел в письмо, лежащее у тарелки. – Да, некто мистер Хардинг. Интересно, не родственник ли он Неда Хардинга? Я был знаком с ним в Гарварде, и вроде бы он родом из Хэмпден-Фоллс. В любом случае, скоро мы все узнаем. Может быть, уже завтра.

– Наверное, – кивнул Бертрам, вставая из-за стола.

– Пока не получу от него письма, ничего не стану предпринимать.

Глава IV
Билли отправляет телеграмму

Письмо Джеймса Хардинга очень скоро последовало за письмом Билли, однако же ничем его не напоминало. В нем содержались подробности об имуществе Билли и было упомянуто, что, согласно завещанию миссис Нельсон, Билли не сможет распоряжаться своим состоянием до достижения двадцати одного года. Там было написано, что у Билли нет никого на белом свете, и выражалась надежда, что друг ее отца примет к себе сироту. Там упоминался Нед и старая дружба в колледже, а завершалось письмо словами о том, что его автор, Джеймс Хардинг, будет рад возобновить знакомство с семейством Хеншоу, с которым он дружил много лет назад, и что вскорости он надеется получить ответ от Уильяма Хеншоу.

Это было хорошее письмо, но очень плохо написанное. Почерк Джеймса Хардинга не отличался разборчивостью, и многие его корреспонденты радовались, что большинство писем он диктует стенографистке. Однако на этот раз он предпочел написать лично, и именно поэтому Уильям Хеншоу, даже прочитав письмо, все еще не догадывался, что его тезка Билли вовсе не юноша.

В основном поверенный называл Билли по имени, или «сиротой», или «бедным одиноким ребенком». А когда в письме встречались явно указывающие на пол местоимения «ее» и «она», из-за дурного почерка их ничего не стоило принять за «его» и «он», так что Уильям и подумать не мог, что он ошибается, поэтому велел приготовить в доме комнату для мальчика по имени Билли.

Первым делом он телеграфировал Билли одно-единственное слово.

«Приезжай».

– Надо же успокоить бедного парня, – объяснил он Бертраму, – конечно, Хардингу я отвечу подробнее. Естественно, он хочет знать о моих делах, прежде чем отправлять ко мне Билли, но зачем же заставлять мальчика ждать, пока я не сообщу все необходимое? Конечно, он не успеет приехать до того, как я напишу ответ.

Уильяма Хеншоу ждал большой сюрприз. Не прошло и суток, как от Билли пришла ответная телеграмма.

«Приезжаю завтра. Поезд приходит в пять. Билли».

Уильям Хеншоу не знал, что Билли давно уже упаковала вещи. Она была в отчаянии. Дом казался ей могилой, несмотря на присутствие горничной и услужливого соседа с женой, которые оставались у нее ночевать. Поверенный Хардинг неожиданно заболел, и она не смогла рассказать ему, что получила чудесную телеграмму с приглашением. Так что Билли, одинокая, порывистая и привыкшая баловать себя, решила больше не ждать.

Билли ничуть не волновало, что ее будущее было пугающим и неопределенным. Она была очень романтичной особой, полагала, что вдеть гвоздику в петлицу и весело двинуться на поиски отцовского друга, которого тоже звали Билли, не только весело, но и весьма разумно, и что это излечит ее жуткую тоску. Так что она купила гвоздику и билет и с нетерпением стала ждать поезда.

В доме на Бекон-стрит радостная телеграмма Билли вызвала всеобщее оцепенение. На немедленно последовавший семейный совет призвали даже Кейт.

– Разумеется, я ничего не могу сделать, – раздраженно заявила она, услышав эту историю. – Вы же не ждете, что я возьму к себе мальчика?

– Конечно нет, – вздохнул Уильям. – Но, видишь ли, я думал, что у меня будет время… привыкнуть к новому положению дел, раздать необходимые указания, а это так… внезапно. Я только сегодня ответил на письмо Хардинга и, конечно, еще не получил его ответа.

– А чего ты ожидал, отправив эту глупую телеграмму? – вопросила леди. – «Приезжай!» Ну вот и приезжает.

– Но Билли попросил меня это сделать.

– И что? Глупый восемнадцатилетний мальчишка что-то тебе предлагает, и ты, предположительно рассудительный мужчина сорока лет, должен подчиняться?

– Так проявляется романтическая жилка Уилла, – улыбнулся Бертрам, – это так волнующе – отправить в пространство одно только слово «приезжай» и ждать, что произойдет.

– Ну вот он и узнал, что, – с мрачным удовлетворением заметил Сирил.

– Нет, этого еще не произошло, – радостно поправил его Бертрам, – все еще впереди. Уильяму нужна гвоздика. Это такой знак.

Уильям покраснел.

– Бертрам, не говори глупостей. Я не стану надевать гвоздику. Ты сам знаешь.

– А как ты тогда его найдешь?

– Ну, у него-то гвоздика будет, вот и довольно.

– Ну может быть. А еще у него будет Спунк, – засомневался Бертрам.

– Спунк! – воскликнула Кейт.

– Да. Он написал, что надеется, что ему можно привезти с собой Спунка.

– Что такое Спунк?

– Мы не знаем, – Бертрам улыбнулся.

– Не знаете? Что это значит?

– Уилл считает, что это собака, а Сирил, кажется, рассчитывает на мартышку. Лично я за попугая.

– Мальчики, что вы наделали! – Кейт рухнула на стул. – Что вы наделали!

Для Уильяма ее слова оказались подобны электрическому току. Он вскочил на ноги.

– Что бы мы ни сделали, это уже сделано, – сурово заявил он. – Остается сделать все остальное и сделать как следует. Он сын лучшего друга моей юности, и мы должны принять его достойно. А теперь за дело. Бертрам, ты сказал, что он может жить у тебя, так?

Бертрам мигом подобрался. Уильям редко говорил таким тоном, но уж если говорил…

– Да, Уилл. Пусть берет маленькую спальню в конце коридора, я ею почти не пользуюсь. Все пожитки оттуда можно убрать завтра.

– Отлично. Еще несколько распоряжений, и я пойду вниз и расскажу все Питу и Дон Лингу. И постарайтесь понять, что мы собираемся встретить мальчика как можно любезнее.

– Есть, сэр, – ответил Бертрам.

Кейт и Сирил промолчали.

Глава V
Подготовка к приезду Билли

В день предполагаемого приезда Билли все в доме Хеншоу проснулись рано утром, и еще до завтрака все необходимые приготовления были сделаны. Основную деятельность развернули в маленькой комнатке в конце коридора на третьем этаже, хотя, как выразился Бертрам, вся Страта почувствовала «подъем».

К завтраку Бертрам, выразивший намерение «порадовать мальчика», полностью очистил комнату, а потом бросил клич по всему дому, предлагая внести свои вклады в ее украшение. Большая часть дома с радостью откликнулась. Даже Дон Линг проскользнул наверх и презентовал странный китайский флажок, сообщив, что «осень рад» его подарить. А Пит оказался в своей стихии. Пит любил мальчиков. Разве он не служил им всю свою жизнь? Кстати, стоит заметить, что о девочках он и не думал никогда.

Только Сирил держался в стороне. Но и он не забыл о приготовлениях, происходивших на этаже под ним – об этом ясно свидетельствовали мрачные низкие звуки, слетающие из-под его пальцев. Сирил всегда играл то, что чувствовал. Бертрам, заслышав утром траурные мотивы, усмехнулся и сказал Уильяму:

– Это же траурный марш Шопена. Очевидно, Си полагает, что настал конец его мечтам и надеждам о мире и счастье.

– Господи! Вот бы он немного заинтересовался происходящим, – загрустил Уильям.

– Конечно же, ему интересно, – многозначительно сообщил Бертрам.

– Я понимаю, но… Бертрам, – старший брат, балансировавший на стремянке, перебил сам себя: – Будем вешать над окном ружье или удочку?

– Мне кажется, это неважно. Мы же повесим куда-нибудь и то, и другое, – ответил Бертрам, – а еще есть индийские палицы и сабли, их тоже нужно повесить на видное место.

– А неплохо выходит, – обрадовался Уильям. – Тут еще между окнами пустое пространство. Я думаю, принести сюда свою витрину с… пауками.

Бертрам воздел руки в притворном удивлении.

– Сюда? Ты доверишь кому-то свои драгоценные сокровища?

Уильям нахмурился.

– Бертрам, не говори глупостей. Они будут в безопасности. К тому же, они все равно уже очень старые. Я собирал пауков много лет назад… когда мне было столько же лет, сколько Билли. Я думаю, ему понравится. Мальчики всегда любят такие вещи.

– Я вовсе не о Билли беспокоился, – возразил Бертрам, – а о тебе и пауках.

– Не волнуйся. Ни обо мне, ни об остальном, – добродушно ответил Уильям. – Как тебе? – спросил он, осторожно слезая со стремянки.

– Отлично! Разве что немного воинственно… слишком много ножей и кинжалов над шифоньером. Может, ты планируешь отправить Билли в армию?

– Знаешь что? Мне уже нравится этот мальчик, – радостно сказал Уильям. – Как ты думаешь, что ему нравится?

– Понятия не имею. Может, он неженка и только фыркнет при виде твоих ружей и пауков. Может быть, он предпочитает осенние листья и вышитые нравоучения.

– Нет, – запротестовал Уильям, – сын Уолтера Нельсона не может быть неженкой. Нельсон был лучшим полузащитником в Гарварде в течение десяти лет, и он всегда участвовал во всех наших затеях. «Осенние листья и нравоучения!» Ха-ха!

– Прекрасно. Но в этом уравнении еще остается неизвестное. Не стоит забывать о Спунке.

Уильям поежился.

– Берт, как ты думаешь, что это такое? Может быть, Сирил прав, и у нас будет мартышка?

– Откуда я знаю, – весело сказал Бертрам. – На свете есть множество различных созданий. Если бы речь шла о тебе, нужно было бы только определить, что именно ты коллекционируешь в этот момент. Спунк мог бы оказаться змеей, ящерицей, жабой или даже бабочкой. Сам знаешь, в возрасте Билли ты постоянно приносил домой этих зверей.

– Да, – вздохнул Уильям, – но я не думаю, что Билли привезет ящерицу. – Он отвернулся.

В доме на Бекон-стрит в этот день не делали почти ничего, только «готовились к Билли». В кухне готовил Дон Линг. Во всех остальных комнатах, кроме владений Сирила, трудился Пит – вытирал пыль, подметал и слонялся по дому к своему полнейшему удовольствию. Уильям не пошел в контору. Бертрам не притрагивался к кистям. Только Сирил занимался обычными делами: репетировал перед грядущим концертом и правил примечания к своей новой книге «Музыка в России».

Без десяти пять нервный, встревоженный Уильям оказался на Северном вокзале. Только тогда он наконец расслабился и облегченно вздохнул.

«Думаю, все наконец-то готово!» – сказал он себе.

Он не стал вдевать цветок в петлицу. Он уговаривал себя, что не должен выполнять такие просьбы. Ему нужно всего лишь найти в толпе юнца лет восемнадцати, одинокого, возможно, немного испуганного, с гвоздикой в петлице и, может быть, с собакой на поводке.

Выглядывая его, Уильям почувствовал странную теплоту в сердце. Он приехал на вокзал встречать своего тезку, сына Уолтера Нельсона, одинокого сироту, который обратился именно к нему, выбрал его из всех людей на белом свете. Много лет назад он сам держал в руках крошечный фланелевый сверток, из которого высовывалось красное сморщенное личико, но всего через месяц личико побелело и сделалось восковым, и все надежды, связанные с белым свертком, умерли вместе с младенцем. Теперь это был бы взрослый парень – примерно ровесник Билли, который сейчас приедет. На сердце становилось все теплее. Он стоял у ворот и ждал приезда Билли.

Поезд из Хэмпден-Фоллс запаздывал. Он прикатил на вокзал в пятнадцать минут шестого. Длинный ряд пассажиров потянулся к железным воротам.

Уильям стоял у самых ворот, тревожно вглядываясь в лица. Молодых парней было много, но ни одного – с гвоздикой в петлице. А потом Уильям увидел его – симпатичного синеглазого юношу в опрятном сером костюме. Уильям тихо вскрикнул и бросился к нему, но тут же понял, что юноша в сером приехал с большой веселой семьей. Билли мог выглядеть как угодно, но он был одинок.

Уильям отошел назад. Этот обходительный, уверенный в себе парень не мог быть Билли. Но, поглядев на пассажиров, он увидел, что все ушли, кроме десятка женщин. Уильям решил, что тот парень должен быть Билли. Собравшись с духом, он поспешил за синеглазым юношей и тронул его за плечо.

– Простите, вы не Билли? – спросил он.

Юноша остановился, посмотрел на Уильяма и покачал головой.

– Нет, сэр.

– Но вы должны быть Билли. Вы уверены?

Юноша рассмеялся.

– Простите, сэр, меня зовут Фрэнком. Да, матушка? – весело добавил он, обращаясь к леди, которая очень сурово оглядывала Уильяма через пенсне в золоченой оправе.

Уильям не стал ждать ответа. Пробормотав извинения и приподняв шляпу, он ретировался.

Где же Билли?

Уильям беспомощно оглядывался. Вокруг было пусто. Вереница пассажиров из Хэмпден-Фоллс уже разошлась, остались только носильщики, которые грузили чемоданы и узлы на тележки.

На платформе не осталось ни одного одинокого несчастного человека, кроме миленькой девушки с чемоданчиком и плотно закрытой корзинкой, которая стояла у самых ворот, тревожно оглядываясь.

Уильям еще раз посмотрел на девушку. Во-первых, он увидел на ее коричневом пальто яркое пятно, которое оказалось гвоздикой, а во‐вторых, она была очень хорошенькая и очень уж тоскливо смотрела по сторонам.

«Жаль, тут нет Бертрама, – подумал Уильям, – он бы немедленно набросал это лицо на манжете».

При виде гвоздики Уильяму стало больно. Он так долго искал эту гвоздику в толпе – но совсем в другом месте. Он сочувственно подумал, что девушка тоже могла встречать кого-то, кто не приехал. Он заметил, что она отошла от ворот в сторону, к залу ожидания, и всмотрелась в стеклянные двери, но потом вернулась к воротам, как будто боялась от них отойти. Уильям очень быстро забыл о ней, потому что девушка подсказала ему идею: может быть, Билли был в зале ожидания! Как глупо было не подумать об этом раньше! Наверняка они не заметили друг друга в толпе, и Билли отправился его искать прямиком в зал ожидания! С этой мыслью Уильям поспешил прочь, оставив девушку стоять у ворот в одиночестве.

Он искал везде. Он несколько раз прошел вдоль длинных рядов стульев, разыскивая юношу с гвоздикой. Он даже вышел на улицу и посмотрел во все стороны. Ему пришло в голову, что Билли, как и он сам, мог передумать в последнюю минуту и не брать гвоздику. Может быть, он забыл цветок, или потерял, или не смог достать. Уильям корил себя за то, что отказался от предложенного плана. Если бы он вдел в петлицу гвоздику! Но он этого не сделал, и сожалеть было бесполезно. И где же все-таки Билли?

Глава VI
Пришествие Билли

Еще раз обыскав вокзал, Уильям вернулся на платформу, смутно надеясь, что Билли может оказаться там. Девушка все еще стояла у ворот. Подъехал другой поезд, и толпа оттеснила ее к краю. Она казалась испуганной и чуть не плакала. Но все же Уильям отметил, что подбородок у нее гордо поднят и она изо всех сил старается не потерять лицо. Помедлив минуту, он подошел к ней.

– Прошу прощения, – тихо сказал он, поднимая шляпу. – Я заметил, что вы уже довольно давно ждете. Может быть, я мог бы что-то для вас сделать?

Лицо девушки порозовело. Страх пропал из глаз, и она широко улыбнулась.

– Спасибо, сэр! Да, вы могли бы мне помочь, если будете так любезны. Понимаете, я не могу уйти отсюда, потому что боюсь, что он появится, и я его пропущу. Но мне кажется, что произошла какая-то ошибка. Может быть, вы могли бы телефонировать? – Билли Нельсон выросла в деревне. В Хэмпден-Фоллс все оказывали услуги – мужчинам и женщинам, знакомым и незнакомым, поэтому для Билли в ее просьбе не было ничего необычного.

Уильям Хеншоу улыбнулся.

– Конечно, я с большим удовольствием сделаю звонок. Просто скажите, кому телефонировать и что передать.

– Спасибо больше. Телефонируйте, пожалуйста, мистеру Уильяму Хеншоу на Бекон-стрит и скажите, что Билли здесь. Я жду.

– Значит, Билли все-таки приехал? – радостно удивился Уильям. Лицо его просияло. – Где же он? Вы знаете Билли?

– Можно и так сказать, – рассмеялась Билли с видом потерянного ребенка, который вдруг нашел друга. – Это я Билли!

Мир вокруг Уильяма Хеншоу вдруг сошел с ума. Платформа взлетела вверх, крыша рухнула, автомобили и люди замелькали вокруг, выполняя невероятные акробатические трюки. А потом он услышал свой собственный запинающийся голос:

– Вы – Билли?

– Да, и я буду здесь ждать, если вы ему сообщите. Понимаете, он меня ожидает, так что все в порядке, просто, наверное, перепутал время. Может быть, вы его знаете?

Могучим усилием воли Уильям Хеншоу собрался. Он даже засмеялся и кивнул, отважно подражая Билли, но голос у него дрожал.

– Знаю? Можно и так сказать, – сказал он. – Это я Уильям Хеншоу!

– Вы! Дядя Уильям! А где же ваша гвоздика?

Уильям уже покраснел так, что не мог это сделать еще сильнее, однако очень постарался.

– Ну… дорогая… зайди в зал ожидания на минуту, – пробормотал он, – я все объясню. Я вынужден тебя оставить ненадолго, – крикнул он, проводя ее к стулу, – важное дело, никак не отменить. Я сейчас вернусь! Подожди меня! – он едва ли не силой усадил девушку и убежал.

Оказавшись на безопасном расстоянии, Уильям Хеншоу повернулся и посмотрел на нее. У него дрожали колени, а кончики пальцев заледенели. Он ясно видел, как она склоняется над своей корзиной. Видел даже очаровательный локон у щеки и стройную шею.

И это был Билли. Билли оказался девушкой!

Прохожие видели покрасневшего нервного джентльмена, который отчаянно замахал руками, поднял глаза к небу и бросился в ближайшую телефонную будку.

Через положенное время Уильям Хеншоу услышал голос своего брата Бертрама.

– Бертрам! – дрожащим голосом сказал он.

– Алло, Уилл, это ты? Что случилось? Ты задерживаешься. Он не приехал?

– Приехал! – застонал Уильям. – Господи помилуй! Бертрам, Билли – девушка!

– К-кто?

– Девушка?

– Девушка!

– Да! Бертрам, не стой там как идиот! Сделай что-нибудь! Что угодно!

– Сделать что-нибудь?! – воскликнул Бертрам. – Святые угодники, Уилл! Если ты хочешь, чтобы я что-то сделал, не надо со мной так глупо шутить. В чем дело?

– Я сказал, что Билли – девушка. Тебе не ясно? – отчаянно спросил Уильям.

– Клянусь Юпитером… – выдохнул Бертрам.

– Давай! Думай! Что нам делать?

– Приводи ее домой, разумеется.

– Домой? – шепотом спросил Уильям. – Ты думаешь, пятеро мужчин могут жить с очаровательной девицей восемнадцати лет? У которой кудрявые щеки и розовые волосы?

– Что-что?

– Нет, наоборот. Кудри и розовые щеки. Бертрам, это серьезно! – взмолился Уильям.

– Серьезно! Да уж! Представь только, что скажет Си! Девушка! Господи! Приводи ее домой, я хочу на нее посмотреть.

– Но она не может жить с нами, Бертрам. Как ты не понимаешь.

– Тогда отведем ее к Кейт или в какой-нибудь союз христианских девушек.

– Нет, я не могу. Это невозможно. Ты не понимаешь, что ли? Она собирается ехать со мной домой. Домой. Я же ее дядюшка Уильям!

– Повезло дядюшке Уильяму!

– Угомонись, Бертрам!

– А она знает о твоей ошибке? Что ты считал ее юношей?

– Боже упаси! Надеюсь, что нет, – нервно сказал Уильям. – Я почти проговорился, но она, кажется, не заметила. Мы оба очень удивились.

– Да уж наверное!

– Бертрам, я не могу ее прогнать. Не могу, говорю тебе! Только представь, как я подхожу к ней и говорю: «Милая Билли, ты не можешь жить в моем доме. Просто я думал, что ты мальчик». Господи! Берт, если она хоть раз посмотрит на тебя своими огромными карими глазами, ты все поймешь.

– Жду не дождусь, – согласился веселый голос на другом конце провода, – звучит отлично.

– Бертрам, помоги же мне!

– Но что мы можем сделать?

– Не знаю. Надо думать. Прямо сейчас вызови Кейт. Телефонируй ей. Пусть приходит прямо сейчас и остается на ночь.

– На ночь!

– Конечно! Билли же нужна дуэнья! Давай быстрее, мы уже едем.

– У Кейт гости.

– Неважно, пусть их бросит. Скажи ей, что это важнее. И подготовь Сирила. И смотрите мне, ведите себя прилично! Никакой этой вашей чепухи! Я не собираюсь смущать бедную девочку.

– Я и глазом не моргну, клянусь, – усмехнулся Бертрам. – А, кстати, Уилл…

– Да?

– Кто такой Спунк?

– Что? Господи! Я забыл про Спунка. Не знаю. У нее с собой корзинка. Он наверняка там. В любом случае, он не удивит нас больше своей хозяйки. Давай быстрее, Бертрам, и без шуточек там! Скажи всем! Питу, Дон Лингу! Не забудь. Я не хочу, чтобы Билли об этом узнала. Договорись с Кейт. Договорись, я сказал! – с этими словами он громко повесил трубку на рычаг.

Глава VII
Знакомство со Спунком

Стояли мягкие апрельские сумерки. Сирил наигрывал мечтательный вальс, когда Бертрам постучал в дверь и тут же распахнул ее.

– Старик, тебе придется прекратить грустить и выслушать меня.

– Что ты имеешь в виду? – Сирил оборвал игру и обернулся к брату.

– Я имею в виду, что Уилл съехал с катушек и полагает, что мы последуем его примеру.

Сирил пожал плечами и повернулся на вращающейся табуретке. Через мгновение из-под его пальцев снова полился вальс.

– Когда ты заговоришь разумно, я тебя выслушаю, – холодно сказал он.

– Отлично. Если ты в самом деле этого хочешь, то вот: Уилл встретил Билли и Билли оказался девушкой. Они могут приехать в любую минуту.

Музыка оборвалась.

– Девушкой?

– Да, девушкой. Я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь, потому что сам через это прошел. Но, видимо, это и правда так. Мне было велено всем рассказать, и я это делаю. Я телефонировал Кейт, она уже едет. Ты представляешь, как она отреагировала. Дон Линг в кухне бьется в китайской истерике. Наверное, так выглядят китайские истерики. Пит слоняется по столовой и стенает: «Господи, спаси». Я надеюсь, что ты спустишься со мной вниз, чтобы мы были готовы ко… всему.

Он вышел из комнаты, а за ним последовал Сирил, который был так ошеломлен, что не смог вымолвить ни слова.

Первой появилась Кейт. У нее слов нашлось много.

– Это самая страшная глупость, которую я слышала в жизни! – взорвалась она. – Что, ради всего святого, хочет сказать ваш брат?

От Бертрама не ускользнуло, что она отказалась от родства с виновником преступления. Он немедленно парировал:

– Насколько мне известно, – мягко сказал он, – твой брат пал жертвой двух черных глаз, двух розовых щечек и некоторого количества кудрей, которые вместе составляют его тезку. Она одинока, и ей негде жить.

– Но она не может жить здесь!

– Уилл утверждает, что может.

– Но это невозможно, – вставил Сирил.

– Как ни странно, Сирил, я с тобой согласен, – усмехнулся Бертрам, – а вот Уильям – нет.

– Но как он себе это представляет? – спросила Кейт.

– Понятия не имею, – ответил Бертрам. – На пару часов он собирается отдать ее в твои руки, а сам в это время подумает. По крайней мере, он так сказал. А еще сказал, что мы должны ему помочь.

– Гм! – громко сказала Кейт. – Заранее сообщаю, что мы не сойдемся в мыслях, сам понимаешь.

– Знаю, – кивнул Бертрам, – на этот раз я согласен с тобой и Сирилом. Это абсурдно. Пустить глупенькую восемнадцатилетнюю девочку в наш дом! Но ты сама знаешь, что бывает, когда Уилл что-то вобьет себе в голову. В некоторых случаях у тебя больше шансов сдвинуть какую-нибудь покладистую гору, вежливо ее попросив, чем переубедить Уилла. Я согласен, что большую часть времени ничего не стоит обвести его вокруг пальца, но не сейчас. Сама увидишь. Она же дочь его покойного друга, и она написала очень трогательное письмо, которое даже меня пробрало, хотя тогда я думал, что автор – юноша.

– А кто бы так не подумал, интересно? – вставил Сирил. – Билли! Как вообще нормальный человек может назвать дочку Билли?

– Твой брат полагает, что это совершенно нормально, – сухо ответил Бертрам. – Так или иначе, он это уже сделал, и наша ошибка совершенно естественна. Сложность в том, что мы должны скрыть эту ошибку от нее. Так хочет Уилл. Эй! А вот, кстати, и они. – За дверью послышалось шуршание колес.

Затем последовал поворот ключа в замке, открылась тяжелая дверь, и в свете электрических ламп предстали взволнованный мужчина и девушка с красивыми испуганными глазами.

– Милая, – запинаясь, сказал Уильям, – это моя сестра Кейт, миссис Хартвелл, это Сирил и Бертрам, о которых я говорил. Нет нужды сообщать им, что ты Билли.

Вот и все. Уильям глубоко вздохнул и с болью посмотрел на брата. Билли поздоровалась с миссис Хартвелл и по очереди протянула руку обоим мужчинам.

– Вы не представляете, как мне приятно! – воскликнула она. – Как здорово знать, что вы меня ждали!

Двое младших братьев хватали ртом воздух, стараясь не смотреть друг другу в глаза.

– Вы все так хорошо выглядите! Я уверена, что ни у кого из вас нет ни «нервов», ни «сердца», – рассмеялась она.

Бертрам собрал все свое остроумие и ответил:

– Нет сердца, мисс Билли? Вам не кажется, что это немного жестоко с вашей стороны?

– Ни чуточки, если вы разберетесь, что я хотела сказать. – У Билли на щеках были ямочки. – Сердца, с которыми все в порядке, просто качают кровь, и вы вообще не думаете об их существовании. О них не говорят. Но есть и другие, которые трепещут при малейшем шуме и то и дело выпрыгивают из груди. Мне не кажется, что кого-то из вас смущает шум, – весело сказала она, протягивая шляпку и пальто миссис Хартвелл.

Бертрам засмеялся. Сирил нахмурился и отправился на поиски стула.

Уильям уже рухнул на диван рядом с сестрой. Билли продолжала говорить.

– Когда мы со Спунком привыкли… Ой, вы же еще не видали Спунка! – перебила она сама себя. – Значит, знакомство еще не кончено. Где он, дядя Уильям? Где корзинка?

– Я оставил ее в коридоре, – Уильям попытался встать.

– Нет-нет, я принесу! – закричала Билли, выбегая из комнаты. Она вернулась через несколько мгновений с зеленой корзинкой.

– Он, наверное, заснул, проспал почти всю дорогу, так привык путешествовать в этой корзинке, что совсем не волнуется. Я его повсюду беру с собой.

Повисла напряженная пауза. Четыре пары испуганных задумчивых глаз смотрели на корзинку, пока Билли боролась с узлом. В следующее мгновение Билли радостно вскрикнула и вынула из корзинки очень маленького серого котенка с очень большим розовым бантом.

– Леди и джентльмены, позвольте представить вам Спунка!

Крошечное создание закрыло глазки и пошатнулось на затекших лапках. Но когда Бертрам вскрикнул, котенок повернулся к нему, встопорщил крошечный хвост, выгнул маленькую спину и яростно зашипел.

– Ах вот кто такой Спунк! – сказал Бертрам.

– Да, это и есть Спунк, – согласилась Билли.

Глава VIII
Билли и комната

Первые пятнадцать минут после появления Билли беседа состояла в основном из веселого монолога самой Билли, время от времени перемежающегося неопределенными репликами то одного, то другого собеседника. Никто не подумал спросить, не хочет ли она подняться к себе, и все пятнадцать минут Билли сидела на полу, держа Спунка на коленях. Когда в дверях возник Пит с похоронным лицом, Билли все еще оставалась на полу. У Пита отвисла челюсть.

Только благодаря великолепному самообладанию он смог объявить о том, что ужин подан, сохраняя какие-то остатки достоинства. Он выдавил из себя нужные слова и ушел. Бертрам, сидевший около двери, заметил, как Пит в ужасе воздевает руки, проходя по холлу в сторону лестницы.

Жестом велев Бертраму отвести в столовую Билли, Уильям схватил сестру за руку и прошипел ей в ухо, как злодей в мелодраме:

– Сегодня ты будешь спать в комнате Берта, а Берт поднимется наверх, ко мне. Уложи Билли как можно скорее после ужина и возвращайся к нам. Решим, что делать дальше. Ш-ш! – И он потащил сестру вниз по лестнице.

В столовой обнаружился непорядок. Билли стояла у своего стула, держа в руках Спунка. Перед ней стоял Пит, глупо глядя ей в глаза. Наконец он с трудом произнес:

– Мэм?

– Я сказала, будьте так любезны поставить стул для Спунка. Он всегда сидит за столом рядом со мной.

Бертраму показалось, что это слишком, и вылетел в коридор, сдерживая смех. Уильям рухнул на свое место. Сирил смотрел так же, как Пит, а миссис Хартвелл заговорила:

– Вы же не хотите сказать, что кошка сидит за столом?

– Сидит. Правда, это мило? – просияла Билли, совсем неправильно истолковав удивление мисси Хартвелл. – Его мать всегда сидела рядом с нами и очень хорошо себя вела. Спунк еще маленький, конечно, иногда совершает ошибки, но он научится. А вот и стул, – добавила она, заметив детский стульчик Бертрама, который долгие годы стоял в углу столовой без дела. – Просто поставлю его здесь, – радостно закончила она, подтаскивая стульчик к своему месту.

Когда Бертрам, красный, но очень серьезный, вернулся в столовую, он обнаружил все семейство за столом. Спунк уютно устроился между Билли и злым брезгливым Сирилом. Котенка очень интересовало происходящее, но он смирно сидел на стульчике и выглядел настолько достойно, насколько ему позволял розовый бант.

– Правда, хорошенький? – спросила Билли.

Бертрам заметил, что никто не стал ей отвечать. Ужин получился странный. Напряжения не чувствовала одна Билли. Даже Спунк немного нервничал – его попытки исследовать стол и стоящее на нем постоянно пресекались его хозяйкой. Уильям отчаянно пытался сделать беседу общей, но у него никак не получалось. Кейт молчала, а Сирил выказывал открытую неприязнь. Бертрам, разумеется, говорил, но он всегда говорил, и очень скоро они с Билли оказались предоставлены сами себе, не считая периодических выступлений Спунка. Спунк нюхал или трогал каждое новое блюдо, которое ставили перед его хозяйкой, и Билли постоянно одергивала его. Она сказала, что дрессирует Спунка, что дрессировка творит чудеса, но Спунк просто еще совсем малыш.

Ужин почти закончился, когда Спунк вдруг решил познакомиться с молчаливым мужчиной слева от себя. Сирил не ответил на авансы Спунка. Его отвращение было столь очевидным, что Билли удивилась.

– Мистер Сирил, неужели вы не видите, что Спунк спрашивает, как у вас дела?

– Весьма вероятно, мисс Билли, но я терпеть не могу кошек.

– Терпеть не можете кошек? – повторила девушка, как будто не веря своим ушам. – Но почему?

Сирил поерзал на стуле.

– Просто так, – неуклюже ответил он. – Есть же что-нибудь, что вы не любите?

Билли поразмыслила.

– Да вроде бы нету, – призналась она, – разве только дождливые дни и рубец. Но Спунк совсем на них не похож.

Бертрам хихикнул, и даже Сирил невольно улыбнулся.

– Тем не менее, – возразил он, – я не люблю кошек.

– Ох, как жаль, – посочувствовала Билли. Заметив грусть в ее темных глазах, Бертрам поспешил на помощь.

– Не волнуйтесь, мисс Билли. Сирил – только один из нас, и остается еще вся Страта.

– Вся – что?

– Страта. Вы, конечно, не знаете, так что давайте я вам расскажу.

И он весело пустился рассказывать свою любимую историю.

Билли заинтересовалась и развеселилась. Она смеялась и хлопала в ладоши, а когда история закончилась, бурно зааплодировала.

– Какой забавный дом! Как хорошо, что я буду тут жить! – вскричала она. А потом метнула бомбу прицельно в миссис Хартвелл: – А где же ваш слой? – спросила она. – Мистер Бертрам ни слова о вас не сказал.

Сирил выругался себе под нос. Бертрам закашлялся.

Кейт посмотрела на Уильяма одновременно сердито, обвиняюще и отчаянно. Заговорил Уильям.

– Она… не здесь, милая, – промямлил он. – Кейт живет в другом месте, и здесь она только на пару дней.

– Господи, – прошептала Билли.

И в это мгновение все дружно благословили Спунка, потому что котенок вдруг прыгнул на стол, и его хозяйка немедленно забыла о месте миссис Хартвелл в доме.

Ужин закончился, и трое мужчин, их сестра и Билли поднялись в гостиную. Билли рассказывала о своей жизни в Хэмпден-Фоллс. Упомянув тетю Эллу, она немного поплакала, а потом очень живо нарисовала картину одинокой жизни, которой так счастливо избежала. Скоро она рассмешила всех, даже Сирила, своими историями о доме поверенного, который мог стать и ее домом, об его угрюмых комнатах и мебели в чехлах.

Однако в ближайший удобный момент миссис Хартвелл прошептала:

– Билли, вы, должно быть, устали. Пойдемте, я вас провожу в вашу комнату.

Последовала некоторая задержка, поскольку Спунка тоже требовалось разместить на ночь. Наконец Билли отдала его в руки Пита, которого немедленно призвали на помощь. Потом она последовала наверх за миссис Хартвелл.

Мужчинам, оставшимся в гостиной, показалось, что крик раздался сразу. Затем послышались увещевания голосом сестры. Братья помчались вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

– Кейт, ради всего святого, что случилось? – взывал Уильям, которого обогнали более резвые братья.

Кейт стояла в углу, удивленная и встревоженная. В низком кресле у окна сидела Билли, закрыв лицо руками. Плечи у нее тряслись, и она тихо всхлипывала.

– Не понимаю, – дрожащим голосом сказала Кейт, – ни малейших идей. Все было хорошо, пока мы не поднялись сюда и я не включила свет. Она закричала, а теперь…

Уильям поспешил к девушке.

– Билли, что случилось? Почему ты плачешь?

Билли опустила руки, и все увидели ее лицо. Она не плакала. Она смеялась. Она так хохотала, что не могла говорить.

– Это правда, – захлебывалась она, – я так и подумала, а теперь знаю точно.

– Что правда? О чем ты? – обычно тихий голос Уильяма стал резким.

Даже его нервы стали сдавать за последние пару часов.

– Вы подумали, что я мальчик! – хохотала Билли. – На станции вы сказали: «Он». Я думала, что не расслышала, но теперь увидела комнату. Теперь я точно знаю!

И она снова залилась истерическим смехом – ее нервы тоже оказались не стальными.

Братья и сестра стояли молча, беспомощно глядя друг на друга. И тут Билли вскочила, обошла комнату, глядя на разные вещицы и трогая их. Ничто не избежало ее внимания.

– Ловить рыбу! Стрелять! Фехтовать! – вопила она. – А эти ножи! Господи, а это что? – она указала на индийские палицы. – А пауки! Как хорошо, что они умерли, – с нервным смешком призналась она.

Что-то в голосе Билли заставило миссис Хартвелл немедленно перейти к делу.

– Нет, так не пойдет, – строго заявила она, выпроваживая братьев из комнаты. – Билли очень устала, ей нужен отдых. Хватит с нее разговоров на сегодня.

– Конечно нет, – проговорил, запинаясь, Уильям.

Радуясь, что им удалось избежать неприятной ситуации, братья пожелали девушке спокойной ночи и убежали вниз.

Глава IX
Семейный совет

– Ну, Уильям, – мрачно заявила Кейт, уложив свою подопечную в постель и спустившись в гостиную, – ты доволен?

– Доволен? Ты о чем?

Кейт подняла брови.

– Ты же больше не считаешь, что можешь оставить девочку здесь, правда?

– Не понимаю, почему нет.

– Уильям!

– А куда ей идти? Ты заберешь ее к себе?

– Я? Разумеется, нет, – решительно заявила Кейт. – Не вижу ни одной причины это сделать.

– Я и для Уильяма таких причин не вижу, – вставил Сирил.

– Ой, да ладно вам, – вмешался Бертрам, – давайте ее оставим. Она очень миленькая, говорю вам.

Сирил и Кейт ополчились на него.

– Бертрам! – вскричали они злобным хором.

Затем Кейт добавила:

– Кажется, ты тоже попал под чары темных глаз, розовых щечек и неизвестного количества кудрей.

Бертрам засмеялся.

– Неплохо было бы нарисовать ее, – пробормотал он.

– Вот что я вам скажу, дети, – строго заявил Уильям. – Мы попусту теряем время. Выхода у нас нет. Я не выгоню несчастное дитя из дома. Мы оставим ее здесь, это решено. Вопрос в том, как именно это сделать. Нам нужна какая-то женщина, которая послужила бы ей компаньонкой. Кто бы это мог быть?

Кейт вздохнула. Она выглядела испуганной. Бертрам посмотрел Сирилу в глаза и выразительно взмахнул рукой. «А я тебе говорил, что этим кончится», – как будто говорил его жест.

– Кого мы можем пригласить? – снова спросил Уильям. – Давайте думать.

Среди знакомых Хеншоу оказалось не так много неприкаянных леди подходящего возраста и нужного темперамента, так что выбор был очень прост. На обсуждение вынесли несколько кандидатур, но всякий раз оказывалось, что какие-либо черты характера обсуждаемой леди делают ее присутствие отвратительным для кого-либо из братьев. Наконец Уильям заявил.

– Мальчики, мы ни на йоту не приблизились к решению. Не существует женщины, которая подошла бы нам всем, так что придется нам удовлетвориться одной из неподходящих.

– Проблема в том, – легко объяснил Бертрам, – что мы ищем женщину, которую бы не видел никто, кроме Билли и света, и не слышал бы вообще никто.

– Кажется, ты прав, – вздохнул Уильям. – Полагаю, что мы остановимся на тете Ханне. Она вызвала меньше всего возражений, и мне кажется, что она согласится. Она совсем одна, и думается мне, что комфорт и простор нашего дома покажутся ей очень приятными после ее тесной маленькой комнатушки.

– Да уж конечно, – с жаром прошептал Бертрам, но Уильям не подал виду, что услышал его.

– Она очень любезна, разумна и всегда ведет себя как леди, – продолжил он, – завтра я съезжу к ней и узнаю, может ли она переехать к нам.

– Позволь спросить, какой слой она займет? – улыбнулся Бертрам.

– Спросить ты можешь, но, боюсь, не получишь ответа, – сухо ответил Уильям, – если на разрешение этого вопроса у нас уйдет столько же времени, сколько на другие.

– Ну у Сирила свободнее всего, – радостно сказал Бертрам.

– Разумеется, – ядовито ответил Сирил. – А можно ли мне сказать за себя? Если говорить о барахле, то, конечно, мне далеко до тебя и Уилла, но важна же польза, которую приносят мои комнаты! Кроме того, там уже живет Пит и, может быть, будет спать Дон Линг. Впрочем, если вам нужны мои комнаты, не позволяйте моим низменным желаниям и нуждам помешать…

– Нет-нет, – мирно перебил его Уильям, – нам не нужны твои комнаты, Сирил. Тетя Ханна терпеть не может лестницы. Думаю, я смогу потесниться. Мои комнаты на этаж ниже. Если бы только у меня было не так много вещей!

– Мужчины, – устало пожала плечами Кейт, – почему вы никогда не спрашиваете моего мнения? Мне кажется, что тут нужен женский ум.

– Конечно, слушаем тебя, – кивнул Уильям.

Кейт подалась вперед. Она очень любила командовать.

– Только поосторожнее, – предупредил Бертрам, – страты, даже такие прочные, как наши, могут не выдержать землетрясения.

– И никакое это не землетрясение, – фыркнула Кейт, – а просто разумная перестановка. Здесь у вас две огромные гостиные, библиотека и маленькая комнатка для приемов, а используете вы только одну гостиную. Конечно, женщина не захочет спать внизу, но ты, Бертрам, мог бы забрать себе заднюю гостиную, библиотеку и комнату для приемов и отдать третий этаж Билли и тете Ханне.

– Отлично, Кейт! – вскричал Бертрам. – Ты попала в точку. Так и поступим. Перееду завтра же. Здесь внизу так же хорошо, как и наверху.

– Спасибо, Бертрам, и тебе, Кейт, спасибо, – лихорадочно выдохнул Уильям. – А теперь, если вы не возражаете, я пойду спать. Я очень устал!

Глава X
Тетя Ханна

Немедленно после завтрака Уильям отправился к тете Ханне.

На самом деле Ханна Стетсон вовсе не приходилась Уильяму тетей, хотя он звал ее так долгие годы. Она была вдовой их дальнего родственника и обитала в уютной маленькой комнатке в пансионе в Бэк-Бей. Это была стройная седая дама с добрыми синими глазами и приятной улыбкой.

Ее щеки все еще сохраняли розовый цвет, а белоснежные волосы вились мелкими кудрями. Бертрам утверждал, что она наводит на мысли о «лаванде и старом кружеве».

Она сердечно поздоровалась с Уильямом, хотя и удивилась его приходу.

– Я понимаю, что явился рано и незваным, – торопливо начал Уильям, – к тому же я вынужден немедленно перейти к делу, поскольку у меня нет времени на предисловия. Я взял на воспитание восемнадцатилетнюю девушку, тетя Ханна, и хочу, чтобы вы переехали к нам и стали ее компаньонкой.

– Господи, Уильям! – в ужасе вскричала старушка.

– Да, тетя Ханна, я прекрасно понимаю ваши чувства. Но, пожалуйста, давайте пропустим истерику, которая уже случилась у нас у всех. Кейт уже использовала по отношению ко мне все эпитеты, которые вы сможете придумать. А теперь к делу. – И он поспешно изложил миссис Стетсон все обстоятельства происшедшего и прямым текстом сказал, чего именно ожидает от нее.

– Да, конечно, я приеду, – согласилась пожилая леди, слегка задыхаясь, – если ты уверен, что оставишь ее у себя.

– Отлично! И когда я сказал «сейчас», я ожидаю, что вы приедете прямо сегодня. Разумеется, Кейт не может у нас оставаться. Позовите полдюжины дам, которые помогут вам упаковаться, и поехали.

– Полдюжины дам в этой комнатке! Уильям, что ты такое говоришь?!

– Позовите столько, чтобы вы сумели собраться сегодня же.

– Мне не нужны помощники, Уильям. У меня есть одежда, книги и прочие мелочи. Это же меблированная комната.

– Хорошо-хорошо, тетя Ханна. Я просто хотел убедиться, что вы соберетесь быстро. Понимаете, я не хочу, чтобы Билли узнала, как сильно ее появление нас подкосило. Я попросил Кейт забрать ее к себе на день, пока Бертрам переезжает вниз и пока мы устраиваем вас. Надеюсь, вам у нас понравится, тетя Ханна, – встревоженно добавил Уильям. – Конечно, у Билли есть Спунк, но… – он замолчал и улыбнулся.

– Что такое? – побледнела старушка.

– Спунк. Ох, я ничего такого не имел в виду, – рассмеялся Уильям, увидев испуг в ее глазах. – Спунк – кот.

– Кот! Ну и имя, Уильям. Я думаю, мы придумаем другое.

– Непременно, – согласился Уильям со странной улыбкой. – Как бы то ни было, мы ожидаем, что вы появитесь к ужину, – закончил он и взял свою шляпу.

Билли провела очень насыщенный день вместе с Кейт в ее роскошном доме на Коммонвелс-авеню. Мальчики, двенадцатилетний Пол и восьмилетний Эдгар, немного стеснялись, и толку от них как компаньонов было немного, но четырехлетняя Кейт оказалась очень занимательной.

Билли не привыкла к детям, но обнаружила, что этот четырехлетний человечек крайне интересен. На прощание она даже сказала миссис Хартвелл, что маленькая Кейт почти так же мила, как Спунк – удивительно, но это замечание порадовало миссис Хартвелл куда меньше, чем рассчитывала Билли.

В доме на Бекон-стрит Билли познакомилась с миссис Стетсон.

– Зови меня тетей Ханной, моя дорогая, – улыбнулась старушка, – как мальчики.

– Спасибо, – радостно ответила Билли. – Знаете, тетя Ханна, как здорово обрести столько родственников разом?!

Поднявшись наверх, Билли обнаружила, что ее комната изменилась. Теперь она приобрела куда менее воинственный вид, а пауков куда-то убрали.

– Это будет ваш слой, – объявил Бертрам, – ваш и тети Ханны. Мы отдали вам весь этаж. Уилл и Сирил живут наверху, а я внизу.

– Правда? А я думала, что вы живете здесь, – удивилась Билли.

– Здесь? Ну… здесь хранились кое-какие мои вещи, – легко ответил он, – но сегодня я их все унес. Мой слой внизу, и не стоит их перемешивать. Между прочим, вы же еще не были наверху. Пойдемте, я вам все покажу. Вам и тете Ханне.

Билли захлопала в ладоши, но тетя Ханна покачала головой.

– Оставлю это молодежи, – сказала она и добавила загадочно: – Иногда лучше не лезть сильно выше своего уровня, сами понимаете.

– Хорошо, – улыбнулся Бертрам, – пойдемте, мисс Билли.

Поднявшись наверх, он дважды стукнул в дверь.

– Да, Пит, – откликнулся Сирил не слишком-то дружелюбно.

– А вот и не Пит, – усмехнулся Бертрам. – У вас гости, юноша. Открывай дверь. Мисс Билли осматривает Страту.

Послышались шаги, эхом отдающиеся от голого пола, открылась дверь, и Сирил вымученно им улыбнулся.

– Заходите. Боюсь, смотреть здесь особенно не на что.

Бертрам изобразил напыщенного гида.

– Леди и джентльмены, здесь вы можете наблюдать льва в его логове.

– Тише, Бертрам, – велел Сирил.

– Он и правда лев, – шепотом признался Бертрам, – но мы обычно называем его просто музыкальным человеком, потому что ему так больше нравится.

– Как будто я музыкальная шкатулка, которую заводят ручкой, – ощетинился Сирил. Бертрам заулыбался.

– Ручкой, значит? Я бы никогда не осмелился такого сказать!

Сирил нетерпеливо взмахнул рукой и отвернулся. Бертрам снова вернулся к торжественному тону.

– Вы видите перед собой мастерскую, – ораторствовал он, – справа расположены орудия пы… музыкальные инструменты. Пианино, флейта и прочие. Слева стоит стол с ручками, бумагой, ластиками, чернилами и почтовыми марками. Я упоминаю об этом, потому что больше упоминать особенно не о чем. Через открытую дверь видны другие комнаты, но они еще скуднее обставлены, чем эта. Принято считать, что в одной из них стоит раскладной диван, а в другой – два стула.

Билли слушала молча, и в глазах ее виделся вопрос. Она не совсем понимала, как именно воспринимать слова Бертрама, но пустые комнаты и их строгий хозяин вызывали у нее смутную жалостью. Когда Бертрам сделал паузу, она почувствовала, что должна ее заполнить.

– Я бы хотела послушать, как вы… играете, мистер Сирил, – робко сказала она. Собрала все свое мужество и спросила: – Вы не могли бы сыграть «Молитву девы»? [2]

Бертрам закашлялся, покраснел и выскочил в коридор. Крикнул оттуда:

– Мисс Билли, мы не можем задерживаться на представление. Скоро ужин, а мы еще многого не видели.

– Хорошо, тогда когда-нибудь потом, – кивнула Билли Сирилу, – я очень люблю «Молитву девы».

– А теперь слой Уильяма! – объявил Бертрам на лестнице. – Стучать не придется, его двери всегда открыты.

– Сделайте одолжение! Входите! – радостно крикнул Уильям.

– Господи, сколько всего! – ахнула Билли. – Сколько вещей! Спунку бы очень понравилась эта комната.

Бертрам усмехнулся, а потом сделал вид, что набирает в грудь воздуха.

– Поскольку в нашем распоряжении совсем немного времени, – начал он, – мы не сможем рассмотреть каждый предмет и узнать его историю с самого начала, но где-то здесь лежат четыре круглых белых камушка, которые…

– Мы все знаем про камушки, – перебил его Уильям, – будь так любезен, дай мне рассказать о моих сокровищах самому. – И он благосклонно улыбнулся восторженной девушке, стоявшей рядом с Бертрамом.

– Но их так много! – выдохнула Билли.

– Тем больше шансов, – улыбнулся Уильям, – что среди них найдется что-нибудь тебе по вкусу. Вот, например, китайская керамика, а вот бронза – вдруг они тебе понравятся.

Бертрам отступил с покорным вздохом, изображая смирение.

– Вот миниатюры, вот японский фарфор. Или ты любишь марки, или театральные программки? – Уильям встревожился.

Билли не ответила. Она разглядывала комнату, распахнув глаза. Вдруг она заметила расписной заварочный чайник и схватила его.

– Какой красивый чайничек! И какие хорошенькие тарелочки к нему! – вскрикнула она.

Коллекционер засиял от радости.

– Это Лоустофт. Настоящий Лоустофт, – объявил он, – не какой-нибудь полевошпатный восточный фарфор, который выдают за Лоустофт, а настоящий, английский. И к нему есть еще поднос. Представляешь, я заполучил и то, и другое, хотя это большая редкость. Добрую сотню заплатил!

– Сто долларов за чайник! – воскликнула Билли.

– Да. Посмотри, тут еще люстровая керамика. Миленькая, правда? И кусочек черного базальта. И…

– Хм, Уилл… – кротко сказал Бертрам.

– А это Каслфорд! – рассказывал Уильям, не обращая никакого внимания не Бертрама. – Видишь клеймо? ‘D. D. & Co., Castleford’. Клейма редко встречаются, но они очень красивые. А видишь ямочки на поверхности? Производители вставляют в форму множество иголок. Это всегда очень красиво, а конкретно этот чайник – еще и один из лучших виденных мной образцов.

– Уильям! – снова встрял Бертрам, на этот раз громче. – Могу ли я сказать, что…

– А этот голубой фарфор? – поспешно продолжил Уильям.

– Уильям! – почти закричал Бертрам. – Ужин подан! Пит уже звонил в гонг дважды!

– Да? Ох, ну конечно, – согласился Уильям, грустно посмотрев на свои сокровища, – нам следует спуститься.

– Но я еще не видела вашего слоя, – сказала Билли своему проводнику, пока они спускались вниз.

– Значит, что-то останется на завтра, – сказал Бертам. – Но у меня нет никакого голубого фарфора, марок и багажных бирок. Зато я могу заварить вам чаю, и это куда больше того, что сделал Уильям, несмотря на все его сто чайников!

Глава XI
Бертрам принимает гостей

Спунк остался при своем имени, но это была, возможно, единственная вещь, не подвергшаяся никаким изменениям за несколько недель после появления Билли. Нет нужды лишний раз упоминать, что дом, который населяли пятеро мужчин, живущих по раз и навсегда заведенному расписанию, не мог не измениться при появлении нервной пожилой дамы, порывистой юной девушки и очень живого котенка. А что до имени Спунка – то не по вине миссис Стетсон оно осталось неизменным.

Миссис Стетсон быстро познакомилась со Спунком. Их представили друг другу в тот вечер, когда она приехала, хотя, к счастью, не за столом. Уильям велел, чтобы Спунк не появлялся за ужином, хотя ему пришлось вытерпеть удивление и негодование хозяйки котенка.

– Не понимаю, как кто-то может возражать против присутствия за столом маленького чистенького котика, – чуть не плача, твердила Билли.

– Я понимаю, но это… иногда случается, – запинался Уильям, – и вот сейчас как раз настал случай. Тетя Ханна просто не вынесет подобного.

– Но она же не знает Спунка, – с надеждой сказала Билли, – просто подождите, пока они познакомятся.

Но по-настоящему познакомилась миссис Стетсон со Спунком только на следующий день. Она обнаружила, что Спунк нашел ее черный клубок пряжи и радостно вцепился в него. Он вовсе не собирался оставлять его лежать на месте. Спунк скинул его с лестницы, прокатил по коридору в гостиную, а там принялся гонять его между ножек разных столов и стульев и наконец так обмотался нитками, что упал на бок. Так он и заснул.

Билли нашла его по тонкому шерстяному следу. Миссис Стетсон следовала за ней, но совсем не так радовалась.

– Тетя Ханна, тетя Ханна, – заливалась Билли, – правда он очень миленький?

Тетя Ханна покачала головой.

– Вынуждена признать, что мне так не кажется, – объявила она. – Посмотри только, во что он превратил нитки. Он их безнадежно запутал!

– А вот и нет, – засмеялась Билли, – знаете, как на вечеринках иногда развязывают узлы, а на конце веревочки ждет подарок? Игра такая! Вот сейчас наш подарок – Спунк, – с этими словами она освободила серое тельце. – Подержите, – заявила она, доверяя спящего котенка миссис Стетсон.

– Билли, я не могу! Мне не нравится его имя, – заявила возмущенная старушка со всей возможной теплотой. – Его надо переименовать, например, в Томаса.

– Переименовать? Спунка? – в ужасе переспросила Билли. – Тетя Ханна, его нельзя называть по-другому! Он Спунк, понимаете? – тут она весело засмеялась: – Томас, скажете тоже. Милая вы старушка! Представьте только, что я попрошу вас сменить имя. Например, мне Хелен Кларабелла нравится куда больше Ханны, но я же не прошу вас называться по-другому. И я буду вас любить, даже если вы останетесь Ханной, честное слово! И вы полюбите Спунка, я в этом уверенна. А теперь смотрите, как я распутаю ваш клубок! – Она подвела ошеломленную старушку к креслу, расцеловала ее и набросилась на гору черных ниток.

– Но ты… Святые угодники! – закончила дама, которую звали отнюдь не Хелен Кларабеллой.

Бертрам утверждал, что «святые угодники» – самое страшное из известных тете Ханне ругательств.

Спунк вольготно растянулся на обтянутых черным шелком коленях тети Ханны и сонно заморгал. Потом мурлыкнул, свернулся в клубочек и снова заснул, все еще оставаясь Спунком.

В тот же день после обеда Бертрам услышал стук в дверь своей студии. Он был занят. Тому «Лицу девушки», которое он писал сейчас, предстояло участвовать в следующей выставке, а оно еще не было закончено. Он работал над ним по нескольку часов каждый день. И временами даже Бертрам не выносил, чтобы ему мешали. Модель уже ушла, но он продолжал работу, когда услышал стук. Ответил он не слишком радостно.

– Да?

– Это я! Мы со Спунком. Можно к вам? – спросил уверенный голос.

Бертрам выругался сквозь зубы, но все же открыл дверь.

– Конечно. Я писал, – объявил он.

– Как интересно! Я буду на вас смотреть! Ой, какая красивая комната!

– Рад, что она вам нравится.

– Конечно, нравится. Очень нравится. Я часто буду сюда приходить!

– Не сомневаюсь, – впервые в жизни Бертрам не смог найти подходящего ответа.

– Да, а теперь пишите дальше. Я хочу посмотреть. Тетя Ханна куда-то ушла, и я осталась одна. Побуду с вами.

– Но… я не привык к зрителям.

– Конечно, вы не привыкли, вы ведь такой одинокий! Но больше этого не будет! Теперь появилась я и спасу вас от одиночества.

– О, в этом я уверен, – со внезапной горячностью воскликнул Бертрам. К счастью для Билли, она не поняла причину его горячности.

– А теперь пишите! – велела она.

Бертрам, не зная, что делать, взялся за кисть, но писать не смог. Первое же прикосновение кисти к холсту очень заинтересовало Спунка, а котенок не пропускал ничего интересного. Он тут же запрыгнул на ногу Бертраму и протянул наверх лапу, целясь в кисть.

– Плохой Спунк! – хихикнула Билли. – Правда, мило? Давай еще разок!

Художник сердито вздохнул.

– Милая моя, – возразил он, – вам это может показаться жестоким, но эта картина – не детская игрушка для развлечения котят. Я вынужден вежливо просить Спунка удалиться.

– Он не уйдет, – засмеялась Билли. – Но не беспокойтесь, он же когда-нибудь ляжет спать. Хватит писать. Я пришла посмотреть ваши комнаты, – и она радостно вскочила на ноги, – сколько же лиц! И все девушки! Как весело! Почему вы ничего другого не рисуете? Они хорошенькие!

– Спасибо, – сухо ответил Бертрам.

В этот день Бертрам больше не писал. Билли многое заинтересовало, и она задавала бесконечные вопросы. Она очень обрадовалась, осознав всю важность вездесущего «Лица девушки», и тут же предложила позировать. Целых полчаса она провела, поворачивая голову в разные стороны и спрашивая: «Так лучше? Или так?». Потом она утомилась и предложила вместо себя Спунка, подчеркивая, что кошек – конечно, если они красивые, как Спунк, – рисовать приятнее, чем девушек.

Она спасла Спунка из ящика с красками, где он развлекался, гоняя туда-сюда тюбики, и спросила, доводилось ли Бертраму когда-либо видеть более очаровательную, прекрасную, во всех отношениях чудесную модель. Она вела себя так безыскусно, ее так очаровывало все вокруг, что Бертрам никак не мог на нее рассердиться, хотя его все раздражало. Но когда в четыре часа она вместе с котенком весело отправилась наверх, он в отчаянии воздел руки к небу.

– Господи, – простонал он, – если так будет и дальше, я сбегу из дома.

Глава XII
Сирил делает ход

Билли провела в доме на Бекон-стрит целую неделю, прежде чем повторно нанесла визит Сирилу. В этот раз Бертрам ее не сопровождал. Она пошла одна. Даже Спунк остался внизу – Билли помнила, что ее потенциальный собеседник ненавидит кошек.

У Билли не было ощущения, что она близко знакома с Сирилом. Несколько раз она пыталась поговорить с ним, но так мало преуспела в этом, что в конце концов пришла к выводу, который высказала только Бертраму, что мистер Сирил очень застенчив. Бертрам расхохотался. Он смеялся все громче, слыша, как Сирил злобно колотит по клавишам пианино – он только сбежал от одной из самых решительных попыток Билли, и Бертрам прекрасно это знал. Смех Бертрама озадачил Билли и ничуть ее не порадовал. Поэтому она не поделилась с ним своим планом подняться наверх и посмотреть, что она сможет сделать сама, преодолеет ли она «глупую застенчивость» Сирила Хеншоу.

Несмотря на всю свою храбрость, Билли целую минуту стояла на лестнице, пока не решилась постучать в дверь Сирила.

Дверь открылась немедленно.

– Что… Билли! – вскричал он.

– Да, это я, Билли. Я поднялась познакомиться с вами, – победоносно улыбнулась она.

– Очень… мило с вашей стороны. Вы войдете?

– Да, спасибо. Видите, я не взяла с собой Спунка. Я все помню.

Сирил серьезно кивнул.

– И это очень мило.

Билли поерзала в кресле. С ее точки зрения, она совсем не продвигалась вперед и решилась на наступление.

– Понимаете, я подумала, что если поднимусь сюда, где нет людей, то мы сможем познакомиться, – призналась она, – и я полюблю вас так же, как и остальных.

Увидев странное выражение на лице Сирила, девушка вдруг поняла, что сказала. Щеки ее залила краска смущения.

– Господи! Я хотела сказать… Я имела в виду, что вы мне, конечно, нравитесь, – неуклюже оправдывалась она, а потом вдруг засмеялась. – Сами видите, обманщик из меня никакой. Придется говорить прямо. Вы мне совсем не так нравитесь, как дядя Уильям и мистер Бертрам. Вот и все!

Сирил рассмеялся. В первый раз после знакомства с Билли в его глазах появилось что-то, похожее на интерес.

– Ах вот как! – сказал он. – Тогда вы совсем не милая.

Билли покачала головой.

– Вы не всерьез говорите, – обвинила она его, – а вот теперь честно. Я бы хотела полюбить вас.

– Спасибо. Тогда, будьте так добры, скажите, почему вы меня не любите? – спросил он.

Билли вновь залилась краской.

– Ну… просто… так получилось, – запиналась она, а потом воскликнула: – Ладно уж! Вы заставляете меня невежливо себя вести, а я этого не хочу.

– Конечно нет, – согласился Сирил, – но тут нет ничего невежливого, потому что я просто задал вам вопрос. Судя по всему, – тут в его глазах что-то блеснуло, – я занял место где-то рядом с дождливыми днями и рубцом.

– Что?

– Рубец и дождливые дни. Если мне не изменяет память, это единственные вещи, которые вы не любите.

Девушка засмеялась.

– Вот! Я же знала, что вы мне понравитесь, если только заговорите, – просияла она. – Давайте больше не будем об этом. Поиграйте мне, пожалуйста. Вы обещали сыграть мне «Молитву девы».

Сирил застыл на месте.

– Простите, но вы ошибаетесь, – холодно ответил он. – Я не играю «Молитву девы».

– Жалко! Я ее так люблю! Но вы играете много чего другого. Я немного слышала, а мистер Бертрам говорит, что вы выступаете на всяких концертах.

– Правда? – Сирил приподнял брови.

– Конечно! Мистер Сирил, почему вы снова такой тихий и угрюмый? – улыбнулась Билли. – Знаете, что? Мне кажется, что у вас «нервы»!

Голос Билли звучал так трагично, что Сирил рассмеялся.

– Возможно, мисс Билли.

– Прямо как у мисс Летти?

– Я не знаком с этой дамой.

– Ха! А из вас бы получилась отличная пара, – вдруг воскликнула Билли, – нет, правда! Вы же тоже хотите, чтобы все люди ходили на цыпочках и говорили шепотом?

– Ну, пожалуй, иногда.

Девушка вскочила и тяжело вздохнула.

– Тогда я пойду, но приду еще раз! – Она помедлила, а потом подошла к пианино. – Как бы я хотела на нем сыграть.

Сирил вздрогнул. Он мог себе представить, что бы играла Билли. А он не любил ни регтайма [3], ни кекуока [4].

– Вы играете? – принужденно спросил он.

Билли покачала головой.

– Практически нет. Совсем чуть-чуть, – тоскливо ответила она и двинулась к двери.

Несколько минут после ее ухода Сирил стоял на месте, мрачно глядя перед собой.

– Я полагал, что способен сыграть что-нибудь достойное, – пробормотал он наконец, – но «Молитва девы»! Святые небеса!

Билли немного стеснялась Сирила, когда он спустился к ужину. Следующие несколько дней она старалась держаться от него подальше. Однажды Сирил даже подумал, уж не боится ли она его «нервов». Впрочем, он не стал выяснять – он был твердо уверен, что она сама решила оставить его в покое.

Прошло, должно быть, не меньше недели с визита Билли на верхний этаж, когда Сирил вдруг оборвал игру и открыл дверь, чтобы спуститься вниз. Но на первой же ступеньке он замер.

– Господи, Билли! – воскликнул он.

Девушка сидела на лестнице. При его появлении она в ужасе вскочила на ноги.

– Билли, ради всего святого, что вы здесь делаете?

– Слушаю.

– Слушаете?

– Да. Я вам мешаю?

Он не ответил. Он слишком удивился, чтобы найти подходящие слова, и заодно пытался вспомнить, что именно играл.

– Понимаете, слушать музыку – это не то же самое, что подслушивать… разговоры, – торопливо пояснила Билли. – Я же никого не обманываю?

– Что? Нет.

– Я вам не мешаю?

– Честно говоря, нет, – признался он.

– Тогда я могу продолжать. Спасибо, – с облегчением вздохнула Билли.

– Продолжать? Вы уже приходили сюда?

– Да, несколько дней. Мистер Сирил, а что это такое, та вещь, где все время басовые ноты, и они что-то говорят, что-то прекрасное и великолепное, и оно становится все больше и величественнее, как будто ничто его не остановит, а потом все заканчивается бурным триумфом? Что это?

– Господи, Билли, – на этот раз интерес на лице Сирила был неподделен, – хотелось бы мне, чтобы все понимали мою музыку так, как вы. Это мое сочинение. То, что я сейчас пишу. И я хотел выразить именно то, что вы услышали.

– А я это услышала! Пожалуйста, поиграйте еще, не закрывая дверь!

– Не могу, Билли. К сожалению, не могу. У меня назначена встреча, и я уже опаздываю. Вы еще услышите эту вещь, и дверь будет широко раскрыта, – бормоча извинения, он прошел мимо девушки и побежал вниз.

Билли ждала, пока не услышала стук входной двери. Потом она прокралась в комнату Сирила и подошла к пианино.

Глава XIII
Сплошные сюрпризы

Наступил май, а с ним и теплые солнечные дни. На третьем этаже в задней части дома был небольшой балкончик, на котором миссис Стетсон часто сиживала по утрам за шитьем. Существовало множество занятий, которые Билли любила куда больше шитья, но она всегда была послушной и очень любила тетю Ханну. Поэтому она соглашалась со словами этой достойной дамы, что женщина, которая не умеет шить, и шить хорошо, не может называться леди.

Одним из занятий, которые Билли предпочитала шитью, была игра на пианино Сирила. Девушка была очень осторожна, поэтому мистер Сирил об этом не знал. Он часто уходил из дома, а тетя Ханна почти так же часто ложилась вздремнуть. В это время очень легко было проскользнуть наверх в комнаты Сирила. Оказавшись рядом с пианино, Билли забывала про все остальное.

Однажды неизбежное свершилось: Сирил неожиданно вернулся домой.

Поднявшись на этаж Уильяма, он услышал пианино и взлетел наверх через две ступеньки. У дверей он остановился, изумленный.

Билли сидела за пианино, но она играла не регтайм, не кекуок и не «Молитву девы». Перед ней не было нот, но из-под ее пальцев доносилась музыка, очень напоминающая музыку самого Сирила, зовущая вперед, к победе. Лицо ее казалось сосредоточенным и счастливым.

– Господи, Билли! – воскликнул Сирил.

Билли вскочила и виновато посмотрела на него.

– Мистер Сирил! Простите меня.

– Вы просите прощения за то, что так играете?

– Нет-нет, не за это. За то, что вы меня нашли.

Щеки Билли покраснели от стыда, но ее глаза сияли, а подбородок был гордо вздернут.

– Я никому не причинила вреда. Если бы вы только не поднялись сюда вместе со своими «нервами»!

Сирил рассмеялся и медленно вошел в комнату.

– Билли, кто научил вас играть?

– Никто. Я не умею играть. Разве что всякие безделушки.

– Но я же слышал, как вы играли.

Билли пожала плечами.

– Это просто то, что я слышала. Я пыталась повторить вашу музыку.

– И у вас получилось, клянусь Юпитером, – сказал Сирил себе под нос, а потом спросил громко: – Вы изучали музыку?

Глаза Билли потухли.

– Нет. Это была единственная вещь, на счет которой мы с тетей Эллой не смогли договориться. У нее был кабинетный рояль, старый и расстроенный. Я пыталась на нем играть и хотела брать уроки, но не могла продолжать. Мне нужно было новое пианино. Этого она мне не позволила. Тетя сказала, что сама училась на этом рояле и что для меня он достаточно хорош. Я… наверное, заупрямилась и терпеть не могла этот рояль. Я уже почти сдалась, но тетя Элла умерла.

– То есть, вы играли просто на слух?

– На слух? Да, наверное. Легкие вещи я играю быстро, но это очень сложная музыка, она все время перескакивает.

Сирил криво улыбнулся.

– Да, пожалуй, – согласился он. – Но, может быть, вам нравится и что-то другое из моей игры?

– Да, конечно. Вот, например, эта вещица, которая словно кружится и раскачивается! – воскликнула Билли, снова плюхаясь перед пианино. Она больше не боялась, не чувствовала вины и снова была счастлива. Через мгновение Сирил услышал мечтательный вальс, который часто играл. Да, он был сыгран не совсем чисто, ноты, а иногда и целые такты отличались от напечатанных, но мелодия, ритм и дух музыки были переданы верно.

– И еще это, – сказала Билли, – и это, – продолжила она, играя одну мелодию за другую. Сирил узнавал их все.

– Билли! – воскликнул он, когда она закончила и посмотрела на него. – Билли, вы не хотели бы научиться играть по-настоящему, по нотам?

– Конечно!

– Тогда решено! Завтра мы поставим у вас в комнате пианино. Я сам буду учить вас.

– Мистер Сирил! Спасибо! Огромное спасибо, – крикнула Билли и выбежала из комнаты, чтобы рассказать тете Ханне эту чудесную новость.

Билли обещание Сирила стать ее учителем казалось очень добрым и великодушным, но она вовсе не удивлялась ему. Бертрам же изумился этому до крайности.

– Подумать только, – сказал он Уильяму, услышав новости. – Теперь я во все поверю. Даже в то, что ты распродашь свою коллекцию чайников на следующей благотворительной ярмарке или что я поеду в Египет писать путеводитель для Кука. Сирил будет давать Билли уроки музыки! Сирил!

Глава XIV
Тетя Ханна говорит начистоту

Бертрам заявил, что Страта перестала быть таковой. Билли и Спунк вызвали такой беспорядок, что решительно невозможно стало сказать, где заканчивается один слой и начинается другой. Там, где не было Билли, обязательно был Спунк.

– Вот смотри, – объяснял он однажды изумленному другу, – Билли берет у Сирила уроки музыки и позирует мне для одной из моих «Головок». Разумеется, всякие женские мелочи вроде вышивки, ниток, наперстков и шпилек то и дело оказываются в комнатах Сирила или в моих, не говоря уж о комнатах Уильяма. Она постоянно заходит туда, чтобы поискать Спунка, если не находит другого предлога.

Видишь ли, Спунку этаж Уильяма нравится больше других, потому что там столько восхитительных вещиц, с которыми можно поиграть, но это вовсе не значит, что котенок там остается, не думай даже. Он очень компанейский малый, поэтому его обычный маршрут выглядит так: он прыгает на полку, сбивает с нее какой-нибудь предмет, который привлек его внимание, берет его в зубы и тащит… Куда ему в голову взбредет. Сирил обнаружил его наверху с миниатюрой, изжеванной до полной неузнаваемости. А тетю Ханну чуть удар не хватил, когда он появился в ее комнате с огромным черным жуком – мертвым, разумеется. Он выудил его из витрины, которую Пит оставил открытой. Что же до меня, то могу поклясться, что крошечный круглый белый камешек, которым он играл в моей комнате, был одним из тех, с которых началась коллекция Уильяма.

И это еще не все, – продолжал Бертрам, – Билли приносит свои ноты вниз показать мне и таскает мои «Головки» по всему дому, демонстрируя их всем подряд. Везде лежат вязаные шали, потому что тетя Ханна боится сквозняков, а Билли держит их под рукой. Сам видишь, больше мы никакая не Страта.

Билли действительно совершенно освоилась на Бекон-стрит. Даже слишком освоилась, как считала тетя Ханна. Тетя Ханна вообще сильно тревожилась. Однажды в конце мая она решила поговорить с Уильямом начистоту.

– Уильям, что ты собираешься делать с Билли? – внезапно спросила она.

– Делать с ней? О чем вы? – ответил Уильям с довольной улыбкой, которая не сходила с его лица в эти дни. – Это дом Билли.

– И это хуже всего, – вздохнула старушка и покачала головой.

– Хуже всего? Тетя Ханна, что вы такое говорите? Вы не любите Билли?

– Что ты, Уильям, конечно, я люблю Билли. Как можно ее не любить? Но я не об этом. Я думаю о самой Билли и о вас всех. Она не может жить здесь. Ей нужно уехать в школу или еще куда-нибудь.

– Она и уедет, в сентябре, – ответил Уильям. – Сначала пойдет в подготовительную школу, а потом, возможно, в колледж.

– Да, но она должна уехать прямо сейчас, куда угодно.

– Да, конечно, на лето. Но мы еще не определились с планами. Мы с Билли говорили об этом вчера. Мальчики обычно куда-то уезжают, но я чаще всего остаюсь до августа. Тогда мы даем Питу и Дон Лингу отпуск на месяц и закрываем дом. Я сказал Билли, что отправлю вас с ней куда угодно на все лето, но она отказалась. Она хочет остаться здесь, со мной. Мне не слишком понравилась эта идея: сами понимаете, июнь и июль всегда жаркие, так что я сниму коттедж где-нибудь неподалеку, на пляже, куда смогу возвращаться вечерами. Разумеется, в этом случае мы возьмем Пита и Дон Линга с собой и закроем дом уже сейчас. Боюсь, правда, что Сирилу это не понравится, да и Бертрам может быть против.

– Уильям, ты совсем не понял, что я хочу сказать, – отчаянно возразила тетя Ханна. – Именно от этого, от тебя я хочу увезти Билли.

– От меня?! – воскликнул Уильям почти в ужасе и отодвинул кресло. – Тетя Ханна, что вы такое говорите?

– Я забочусь о Билли. Юной девушке здесь не место. Юной девушке, которая даже вам не родственница.

– Но ее назвали в честь меня, тетя Ханна, и она одна на всем белом свете, бедное дитя.

– Милый мой Уильям, в этом все и дело. Она ребенок, но в то же время уже не ребенок. Тут и кроется проблема.

– Вы о чем?

– Уильям, Билли выросла в крошечном городке, ее воспитывала старая дева, и она дружила со всеми жителями городка, добродушными и терпимыми. Разумеется, она воспринимает тебя и всех твоих домочадцев, включая Дон Линга, точно так же.

– Думаю, я этому рад, – весело признался Уильям. – Ее пребывание здесь приносит нам пользу. Особенно мальчикам. Сирил сильно оживился, а Бертрам успокоился. Могу честно вам сказать, тетя Ханна, что я сильно беспокоился за Бертрама. Мне очень не нравился этот Боб Сивер, с которым он так подружился, и другие, которые так часто здесь появлялись в прошлом году. Бертрам утверждал, что они «слегка богемны», но хуже того, он сам склонялся к тому же.

– Да, Уильям. И это только доказывает мои слова. Бертрам – не престарелая тетушка, и никто из вас тоже, но Билли воспринимает вас именно так.

– Воспринимает нас как престарелых тетушек?

– Да. Она чувствует себя так же свободно, как в доме тети Эллы в Хэмпден-Фоллс. Она по полдюжины раз на дню бегает к Сирилу с вопросами насчет своих уроков, и я даже не знаю, сколько времени она проводила бы, сидя у его ног и восхищенно внимая музыке, если бы время от времени он не выходил бы из себя и не отсылал бы ее играть самой. Ей ничего не стоит ворваться в студию Бертрама в любое время, а он набрасывает ее головку под всеми возможными углами, что отнюдь не прибавляет Билли скромности. А ты… ты сам знаешь, сколько времени она проводит в твоих комнатах, перебирая твои коллекции.

– Да, но мы… сортируем их и составляем каталог, – возразил Уильям. – И вообще, мне нравится ее общество. Она мне ничуть не мешает.

– Нет, не мешает, – ответила тетя Ханна со странной интонацией. – Но разве ты не видишь, Уильям, что это все неправильно? Билли хоть и молоденькая, но уже взрослая.

– Ну же, тетя Ханна, это же не логично.

– Зато верно.

– Но и что из того? Вам не кажется, что вы излишне привередничаете? Билли – всего лишь беззаботный ребенок.

– Вот ее беззаботность мне и не нравится, Уильям. Она дружит со всеми вами, включая Пита и Дон Линга.

– Пита и Дон Линга!

– Да, – миссис Стетсон задрала подбородок. Ноздри у нее раздувались. – Позавчера Билли попросила Пита застегнуть ей блузку на спине, а вчера я нашла ее на кухне, где она учила Дон Линга готовить шоколадные ириски!

Уильям рухнул в кресло.

– Ну что же, – прошептал он, – она всего лишь ребенок.

Он помолчал и нахмурился.

– Тетя Ханна, но что я могу сделать? Конечно, вы можете с ней поговорить, но мне кажется, что это не лучшая идея.

– Святые угодники! Конечно, нет. Этого не нужно. Она только начнет смущаться, а отсутствие смущения – ее единственное спасение сейчас. Вся вина лежит на среде, где ее воспитали. Ее душа чиста.

– Еще бы!

– Все изменится, когда она станет старше и повидает мир за пределами Хэмпден-Фоллс. Она пойдет в школу, и, полагаю, ей полезно будет попутешествовать. Но пока она не должна жить так, как живет сейчас, по крайней мере, какое-то время.

– Боюсь, вы правы, – согласился Уильям, поднимаясь. – Нужно подумать, что здесь можно сделать.

Он вышел из комнаты медленнее, чем обычно, и в глазах у него была тревога.

Глава XV
Последняя капля для Бертрама

В половину одиннадцатого вечера, после откровенного разговора миссис Стетсон с Уильямом, на Бекон-стрит зазвонил телефон. Пит ответил на звонок.

– Да? – Пит никогда не говорил «алло».

– Алло. Пит, это ты? – закричала мисс Билли. – Дядя Уильям дома?

– Нет, мисс Билли.

– Господи! А мистер Сирил?

– И его нет, мисс Билли. И мистер Бертрам тоже ушел.

– Да, я знаю, что его нет дома, – Билли чуть не плакала. – Господи, что же делать! Пит, придется прийти тебе. Другого выхода нет.

– Да, мисс. Куда? – Пит был почтителен, но явно сомневался.

– К подземке на Бойлстон-стрит, с северной стороны. Я тебя жду. Поторопись! Понимаешь, я здесь одна.

– Одна! Мисс Билли! В подземке, в такое время! Мисс Билли, вы не должны, вам нельзя… – в ужасе проговорил старик.

– Да, Пит, но какая разница, раз я уже здесь. И мне кажется, что коли это так ужасно, ты должен побыстрее прийти сюда, чтобы я не была одна, – заявила Билли.

С невнятным воплем Пит бросил телефонную трубку на рычаг и, шатаясь, отошел от телефона. Пять минут спустя он уже бежал по улице в сторону подземки.

Билли в длинном плаще, наброшенном поверх белого платья, ждала его.

Белые туфельки нервно постукивали по платформе, а волосы под кружевным шарфом растрепались, как будто их трепал ветер.

– Мисс Билли, мисс Билли, что это такое! – воскликнул Пит. – Где же миссис Стетсон?

– У миссис Хартвелл. У нее сегодня прием. Пойдем, нужно спешить. Я слежу за мистером Бертрамом.

– За мистером Бертрамом?

– Да, да.

– Одна? Как же так?

– Но я больше не одна, ты же со мной.

При виде замешательства на лице Пита девушка нетерпеливо вздохнула.

– Боже мой! Мне, наверное, следует все объяснить, но мы теряем время, и это ужасно! – воскликнула она. – Слушай, только быстро. Вечером я была у миссис Хартвелл и видела мистера Бертрама. Он был с этим ужасным мистером Сивером, который мне никогда не нравился. Я подслушала их разговор. Они кое-куда собирались. Мне не понравилось, что сказал мистер Сивер. Я хотела поговорить с мистером Бертрамом, но у меня не вышло, а потом я узнала, что они ушли!

Я набросила плащ и побежала за ними.

– Побежала за ними! Мисс Билли!

– Мне пришлось так поступить, Пит, как ты не понимаешь? Больше никого не было. Мистер Сирил и дядя Уильям ушли – я подумала, что домой. Я попросила горничную передать тете Ханне, что я пойду вперед. Экипаж подадут в одиннадцать. Но я боюсь, что у горничной ума не хватит передать мои слова тете Ханне, так она испугалась. Но я не могла ждать! Я побежала и успела заметить, как мистер Бертрам переходит Арлингтон-стрит по направлению к саду. Я слышала, как они говорили, что пойдут прогуляться, так что я знала, куда идти. Но, Пит, когда я оказалась здесь, я просто не осмелилась заговорить! Я не смогла! И я просто пошла за ними. Они прошли мимо сада, затем по Тремонт-стрит, а потом остановились и спустились по какой-то мраморной лестнице в огнях и зеркалах. Я думаю, это был ресторан. Я увидела, где он, и сразу же побежала звонить дяде Уильяму. Я знаю, что он бы что-нибудь придумал! Но… остальное ты знаешь. Пришлось позвать тебя. Пошли быстрее, я тебе покажу.

– Мисс Билли, я не могу! Вам нельзя! Это невозможно! – причитал старик. – Давайте я отведу вас домой, мисс Билли!

– Домой? Оставить мистера Бертрама с этим Сивером? Ни за что!

– Но что вы можете сделать?

– Что? Я заставлю его пойти со мной домой, разумеется.

Старик отчаянно взмахнул рукой и огляделся, ища помощи. Со всех сторон глядели любопытные глаза. Он тронул мисс Билли за руку:

– Хорошо, пойдемте, – сказал он. Но, отойдя от толпы, стоявшей у входа в подземку, слуга остановился. – Мисс Билли, пожалуйста, идемте домой! – взмолился он. – Вы не понимаете, что делаете!

Девушка замотала головой. Она явно злилась.

– Пит, если ты не пойдешь со мной, я пойду одна. Я не боюсь.

– Но в такое время! В таком месте! Юная девушка! Мисс Билли! – волновался старик.

– Еще не так поздно. Дома я часто гуляла и позднее. А что до места, то там светло и много людей, дам и джентльменов. Мне никто не причинит вреда, Пит, и я это сделаю. Но лучше тебе пойти со мной. Пит, мы не можем его бросить! Он… он не в себе! Он выпивал!

Голос у Билли дрогнул, и она покраснела. Теперь она чуть не плакала.

– Теперь ты мне не откажешь! – закончила она, решительно поворачивая на другую улицу.

Поскольку старый Пит не мог просто взять ее на руки и отнести домой, он последовал за ней. У мраморной лестницы «в огнях и зеркалах» он попробовал еще раз.

– Мисс Билли, прошу вас, пойдемте домой! Вы не понимаете, что делаете, мисс Билли, не понимаете!

– Я не могу идти домой, – настаивала Билли, – я должна увести мистера Бертрама подальше от этого человека. А теперь идем. Мы просто постоим у двери и заглянем внутрь, пока не увидим его. Тогда я подойду прямо к нему и поговорю. – С этими словами она сбежала по лестнице.

Билли заморгала: свет ламп отражался в огромных зеркалах и миллионом сверкающих точек разбегался по залу, играя на сверкающем хрустале и серебре на убранных цветами столах. Вокруг сидели краснолицые мужчины и женщины с горящими глазами, болтали, смеялись и чокались винными бокалами на тонких ножках. Но сколько Билли не смотрела, она не видела человека, которого искала.

Метрдотель выступил вперед, подняв руку, но Билли не увидела его. Девушка слева от нее неприятно рассмеялась, а несколько мужчин дерзко смотрели прямо на нее, но Билли не замечала их. И вдруг на другом конце зала она увидела Бертрама и Сивера, которые сидели вдвоем за маленьким столиком.

Бертрам тоже заметил ее.

Пробормотав какое-то ругательство, мужчина вскочил. Его затуманенный разум прояснился при появлении Билли.

– Билли, ради всего святого, что вы здесь делаете? – спросил он шепотом, подойдя к ней.

– Я пришла за вами. Пойдемте домой, мистер Бертрам. Пожалуйста, – умоляюще сказала Билли.

Бертрам не стал даже ждать ответа на свой вопрос. Он подтолкнул Билли к двери, и, заканчивая свою фразу, она уже оказалась в мраморном холле, где стоял мертвенно-бледный и дрожащий Пит.

– Господи, Пит, и ты здесь? Что это значит? – мрачно спросил Бертрам.

Пит только тряс головой и смотрел на Билли. Пересохшие губы и язык отказывались ему повиноваться.

– Мы пришли за вами, – сказала Билли. – Мне не нравится ваш Сивер.

– Это последняя капля! – выдохнул Бертрам.

Глава XVI
Кейт прикладывает руку

Билли, несомненно, попала в опалу, и никто не знал этого лучше самой Билли. Вся семья это демонстрировала. Тетя Ханна была до того шокирована, что не могла даже воскликнуть: «Святые угодники!», Кейт явно выражала отвращение к сложившейся ситуации, Сирил был холоден и сдержан, Бертрам злился, и даже Уильям был недоволен и не скрывал этого. Даже Спунк, словно был заодно с остальными, воспользовался возможностью показать свою независимость. Когда Билли, мечтая об утешении, позвала его, он с невозмутимым видом остался лежать на полу.

Почти у всей семьи уже нашлось, что сказать Билли, но результаты были неудовлетворительны. Тогда Кейт решила посмотреть, что получится у нее. Она выбрала время, когда их не могли бы прервать, чтобы поговорить с девушкой наедине.

– Билли, как вам пришла в голову такая абсурдная мысль? – спросила она. – Уйти из моего дома в одиночку, в половине одиннадцатого вечера, идти за двумя мужчинами по улицам Бостона, а потом устроить сцену в… общественной столовой, да еще в присутствии дворецкого моего брата!

Билли сокрушенно вздохнула.

– Тетя Кейт, как мне объяснить вам и всем остальным, что я вовсе не собиралась этого делать? Я хотела только поговорить с мистером Бертрамом и увести его подальше от этого человека.

– Милое дитя мое, но это уже никуда не годится.

Билли воинственно приподняла подбородок.

– Вы, кажется, не понимаете, тетя Кейт. Мистер Бертрам был… нетрезв.

– И это еще одна причина, по которой вам не следовало делать того, что сделали вы.

– Тетя Кейт, но нельзя же было бросить его в таком состоянии рядом с этим человеком!

Настала очередь миссис Хартвелл вздыхать.

– Билли, – устало возразила она, – вы же понимаете, что вам, юной девушке, не следовало вмешиваться?

– Я понимаю! Только я могла это сделать. Между прочим, я пыталась позвать кого-нибудь еще, дядю Уильяма или мистера Сирила. Но когда я поняла, что их нет, мне пришлось идти одной. С Питом.

– Пит! – усмехнулась миссис Хартвелл. – Конечно же.

Билли выпрямилась. Она сильно рассердилась теперь.

– Тетя Кейт, вероятно, я сделала ужасную вещь, но мне так не кажется. Я не боялась, и мне не угрожала никакая опасность. Я прекрасно знала, что делаю, и не устраивала никаких сцен в ресторане. Я просто попросила мистера Бертрама пойти со мной домой. Можно подумать, вы бы хотели, чтобы мистер Бертрам ушел с этим человеком и напился до беспамятства. Дядя Уильям не любит этого человека ни капельки. Я сама слышала, как он говорил об этом мистере Сивере.

Миссис Хартвелл подняла обе руки.

– Билли, с вами бесполезно разговаривать. Вы невозможны. Все еще хуже, чем я ожидала! – сердито воскликнула она.

– Хуже, чем вы думали? О чем вы?

– Хуже, чем я думала до вашего появления. Как эти пятеро будут воспитывать девушку?!

Билли сидела очень тихо. Кажется, она даже не дышала, хотя миссис Хартвелл не понимала, почему.

– Вы хотите сказать, что я им не нужна? – спросила она тихо. Так тихо, что миссис Хартвелл не услышала внезапного напряжения в ее голосе.

К тому же она была слишком зла, чтобы вообще кого-то слышать.

– Нужна! Билли, вам давно пора понять, как обстоят дела в этом доме и как они обстояли раньше. Возможно, тогда вы чуть больше задумаетесь о чужом комфорте. Вы можете себе представить трех молодых мужчин, которые мечтают взять в свой дом странную девушку, которая перевернет все вверх тормашками?

– Перевернет все? – тихо повторила Билли. – Я это сделала?

– Именно! Что же еще вы могли сделать? Для начала они решили, что вы мальчик, и это само по себе было достаточно плохо, но Уильям так хотел угодить своему мертвому другу, что настоял на вашем приезде, хотя мы все возражали. Я понимаю, что вам неприятно это слышать, – согласилась миссис Хартвелл, увидев испуг в глазах Билли. – Но мне кажется, вам пора понять, чем эти люди пожертвовали ради вас. А теперь подведем итог.

Обнаружив, что вы девушка, что они сделали? Отправили вас в пансион, как следовало бы? Нет! Уильям и слышать не хотел об этом! Он выгнал Бертрама из его комнат, отдал их вам, назначил тетю Ханну дуэньей, а мне велел исполнять ее обязанности, пока она не приедет. Но поскольку все это время он любезно улыбался, вы ничего не поняли.

И чем все закончилось? Домашний уклад лежит в руинах. Вы считаете весь дом своей собственностью. Вы заставляете Сирила тратить время на обучение вас музыке, а Бертрам учит вас живописи, но вы и думать не хотите, чего это им стоит. Я полагаю, что не должна была этого говорить, но не выдержала. И я надеюсь, что теперь вы оцените все, что мои братья для вас сделали.

– Да, конечно, – ровно, без выражения сказала Билли.

– И постараетесь стать послушнее? Не такой упрямой? Реже напоминать о своем присутствии?

Девушка вскочила.

– Послушнее! Не такой упрямой! – закричала она. – Миссис Хартвелл, вы что же думаете, что я останусь здесь после всего, что вы мне наговорили?

– Конечно останетесь. Не глупите, дитя мое. Я говорила это не для того, чтобы вас выгнать. Я просто хотела, чтобы вы поняли, как обстоят дела.

– Я все поняла и уезжаю.

Миссис Хартвелл нахмурилась и слегка покраснела.

– Не говорите ерунды, Билли. Уильям хочет, чтобы вы жили здесь. Он никогда не простит мне, если я скажу что-то, что заставит вас уехать. Не злитесь на него.

Билли повернулась к ней, как разъяренная маленькая тигрица.

– Злиться? Я люблю его и люблю их всех. Они чудесные и были так добры ко мне. – Ее голос дрогнул, но она продолжила еще решительнее: – Думаете, я скажу им, почему уезжаю? Раню их этим? Никогда!

– Но Билли, что вы будете делать?

– Понятия не имею. Нужно подумать, но я точно знаю, что уеду, – всхлипнув, Билли выбежала из комнаты.

Через минуту в своей комнате она дала волю слезам.

– Это мой дом! Мой единственный дом, – плакала она. – Но мне придется уехать. Придется!

Глава XVII
След розовой ленты

Миссис Стетсон вступила в гостиную Уильяма с нескрываемым облегчением. Даже ее стук в полуоткрытую дверь прозвучал торжествующе.

– Уильям, мне кажется, сама судьба вмешалась и помогла нам, – радостно начала она, – Билли сама пришла ко мне утром и сказала, что хотела бы отправиться в небольшое путешествие вместе со мной. Все становится легче.

– Да, это действительно к лучшему, – согласился Уильям, но в его голосе не было той же радости, что в словах. – Со времени нашего разговора я нервничал, – устало продолжил он, – и, разумеется, ее неожиданная позавчерашняя выходка не улучшила ситуацию. Я понимаю, что лучше бы ей уехать, хотя бы на время. Но я буду ужасно по ней скучать. Скажите мне, чего же она хочет?

– Она сказала, что, кажется, скучает по Хэмпден-Фоллс и хотела бы съездить туда на пару недель, если я поеду вместе с ней. Милое дитя, она неожиданно сильно ко мне привязалась, – нерешительно объяснила тетя Ханна. – Я никогда не видела ее такой ласковой.

– Она очень милая девушка, и у нее доброе сердце. – Уильям звучно откашлялся, но голос у него все равно дрожал. – Это сердце вело ее тем вечером. Она поступила храбро и бесстрашно, но очень немудро.

Хотя мне очень не нравится дружба Бертрама с Сивером, мне не стоило упоминать об этом при Билли. Бертрам не ребенок. Расскажите мне лучше о своей поездке. Почему Билли вдруг ее предложила?

– Не знаю. Вчера я заметила, что она ведет себя очень тихо. Мне показалось, что она несчастна. Большую часть дня она просидела в своей комнате, и я не смогла выманить ее оттуда, но утром она пришла ко мне, сияя, как солнце, и озвучила свое предложение. Она сказала, что дом ее тети заперт и ожидает продажи, но она хотела бы его открыть ненадолго, если я поеду с ней.

Как ты понимаешь, я немедленно согласилась с ее планом, потому что он поможет нам разрешить все наши проблемы.

– Да, да, конечно, – прошептал Уильям, – это очень удачно. – И снова в его голосе не было никакого энтузиазма.

– Тогда я начну укладываться, – сказала миссис Стетсон, вставая. – Билли не терпится уехать.

Казалось, что Билли и в самом деле не терпится уехать. Она немедленно объявила всей семье о своем отъезде. Она говорила, что хочет навестить свой старый дом, и радостно собиралась. Если в этой радости и было что-то вымученное, никто этого не замечал или, по крайней мере, не говорил этого вслух. Впрочем, Билли почти никому не попадалась на глаза в эти дни. Она говорила, что занята и собирает вещи. Девушка перестала брать уроки у Сирила и навестила студию Бертрама всего один раз за три дня, прошедших до ее отъезда, и то только затем, чтобы забрать какие-то свои вещи. На четвертый день, пока никто еще толком не успел осознать, что случилось, она уехала, и вместе с ней уехали миссис Стетсон и Спунк.

Все члены семьи утверждали, что им нравится тишина и свобода. Говорили, что им нравится одиночество. Молчал один Уильям.

А затем…

Утром Бертрам отправился в студию, но не стал браться за кисти. Он сидел перед наброском румяной кудрявой девушки с тоской во взгляде. Наверху Сирил сидел за пианино, не прикасаясь к клавишам, пока наконец не наиграл простенькую мелодию – последнюю, которую разучивала Билли.

Пит принес в дом котенка. С отъезда Билли прошла уже неделя.

– Несчастное создание плакало под дверью, сэр, – объяснил он. – Я осмелился принести его в дом.

– Да, конечно, – сказал Уильям. – Ты его кормил?

– Да, сэр. Линг кормил.

Пит помолчал, а потом нерешительно спросил:

– Сэр, если вы не возражаете, я бы его оставил. Я буду следить, чтобы он оставался внизу и не мешал вам.

– Да, Пит, разумеется, оставляй, – согласился Уильям.

– Спасибо, сэр. Он, видно, потерялся и никому не нужен. Вы заметили, что он похож на Спунка?

– Да, я заметил, – Уильям вдруг забеспокоился, – заметил.

– Да, сэр, – сказал Пит и унес маленького серого котенка.

Новый котенок не стал оставаться внизу. Пит, конечно, пытался следить за ним, но когда он увидел, что мистер Уильям тайком несет котенка наверх, то несколько утратил бдительность. Через несколько дней на шее у котенка появился большой розовый бант, завязанный довольно неуклюже.

Откуда он взялся и кто его повязал, так и не выяснили, пока однажды котенок не обнаружился в холле с концом розовой ленты в пасти. Лента тянулась по лестнице, и второй ее конец пропадал в комнате Уильяма.

Глава XVIII
Билли пишет другое письмо

К середине июня в доме на Бекон-стрит остались только Уильям, серый котенок, Пит и Дон Линг. Сирил отплыл в Англию, а Бертрам уехал с другом делать наброски.

Этим летом дом казался Уильяму странно одиноким. Честно говоря, тихие, пустые комнаты были невыносимы. Даже присутствие серого котенка только подчеркивало ощущение одиночества. Он напоминал о Билли.

Уильям скучал по Билли. Он даже признался в этом Питу, сказав, что будет рад, когда она вернется. Наедине с самим собой он жалел, что так быстро согласился с предложением тети Ханны отослать девушку прочь. Какая ерунда. Она нуждалась исключительно в сдерживании и руководстве, и это можно было с таким же успехом делать и дома. Но она уехала, и с этим уже ничего не поделаешь.

Единственное, что ему осталось – проследить, чтобы это не повторилось. Когда Билли вернется, она должна будет остаться, не считая необходимых отлучек вроде отъезда в школу. Уильям все полностью продумал, к слову, забыв, что Билли сама предложила уехать.

Вскоре Уильям написал Билли. Он сообщил, что скучает по ней и что перестал составлять каталог своей коллекции, потому что она больше ему не помогает. Через некоторое время он рассказал ей даже о сером котенке по имени Спунки, который так похож на Спунка.

В ответ он получал пухлые белые конверты, надписанные округлым школьным почерком, который он так хорошо помнил. В конвертах лежали письма, такие же веселые и занятные, как сама Билли. Они благодарили его за доброту и рассказывали, что поделывает Билли. Они выражали неподдельный интерес к новому котенку и ко всему остальному, о чем писал Уильям. И они довольно прозрачно намекали, что не стоит ее ждать с составлением каталога, потому что скоро настанет осень и Билли отправится в школу.

Уильям хмурился и качал головой, но это была правда.

В августе Уильям закрыл дом на Бекон-стрит и отправился на озеро Рейнджели. Он говорил себе, что не поехал бы, если бы не обещание, данное старому приятелю несколько месяцев назад. На самом деле он предвкушал эту поездку всю зиму, но теперь ему стало ясно, что с большим удовольствием он съездил бы в Хэмпден-Фоллс повидать Билли. Он бывал на озере Рейнджели, но не бывал в Хэмпден-Фоллс. К тому же там можно было бы повидать Неда Хардинга и странных старых дев с их мрачным домом и мебелью в чехлах. Строго говоря, для Уильяма в этот момент не было места более интересного, чем Хэмпден-Фоллс, но он поехал на озеро Рейнджели.

В сентябре Сирил вернулся из Европы, а Бертрам из Адирондака, где провел весь август. Уильям тоже уже приехал и вместе с Питом и Дон Лингом отпер дом.

– Где Билли? Разве Билли нет? – спросил Бертрам.

– Нет. Она еще не вернулась, – ответил Уильям.

– Ты же не хочешь сказать, что она провела там все лето?! – воскликнул Сирил.

– Боюсь, что так, – замялся Уильям. – Я не получал от нее весточек уже целый месяц. Я же был в Мэне.

Вечером Уильям написал Билли.

«Дорогая моя, – писал он, – я надеюсь, что ты немедленно приедешь домой. Мы хотим повидаться с тобой, пока тебе не придется уехать снова, а школы скоро начинают работы.

Кстати, мне сейчас пришло в голову, что, возможно, тебе и не придется уезжать. В Бостоне и в окрестностях много хороших школ для юных леди, которые ты могла бы посещать, живя при этом дома. Приезжай как можно скорее, и мы это обсудим. Интересно, как Спунки поладит со Спунком? Весь август Спунки провел в кошачьей гостинице, но он, кажется, доволен возвращению домой. Я очень хочу увидеть их обоих рядом и убедиться, что они на самом деле похожи».

Вскоре пришел ответ от Билли. Читая его, Уильям побелел лицом так же, как в тот апрельский день, когда пришло первое письмо от Билли, хоть и совсем по другой причине.

– Мальчики, она не приедет, – мрачно объявил он.

– Не приедет! – хором воскликнули братья.

– Нет.

– Совсем?

– Может быть, позже, – резко ответил Уильям, – но не сейчас. Послушайте сами. – И он прочел вслух:

«Дорогой дядя Уильям, бедный дорогой дядя Уильям. Неужели вы думаете, что я правда позволю вам тратить время и усилия на поиски школы для меня после всего, что вы уже сделали? Конечно, нет! Мы с тетей Ханной закопались в каталогах школ. Я изучила их так подробно, что знаю даже, где по воскресеньям подают индейку, а где два раза в неделю дают мороженое. Все давно решено. Я поеду в школу для девушек на Гудзоне, в очень милом месте. Фотографии мне понравились.

Да, и еще. Я поеду прямо отсюда. Две девушки из Хэмпден-Фоллс едут туда же, и я поеду с ними. Это очень удачно, вам не кажется? Мне кажется, они ни за что не пустили бы меня, Билли, одну, если бы передо мной не поехал специальный курьер, чтобы объявить, что Билли – девушка.

Тетя Ханна решила провести зиму здесь, в старом доме. Он ей очень понравился, а я не думаю, что мне стоит продавать его прямо сейчас. Конечно, она вернется в Бостон (после моего отъезда), чтобы забрать вещи и сделать кое-какие покупки. Она сообщит вам, когда приедет.

Я напишу позднее, но сейчас очень спешу. Я пишу это, только чтобы успокоить вас. Вам не придется искать для меня школу.

С любовью,

Билли».

Как и после первого письма Билли, повисла долгая пауза.

– Ради всего святого, – выдохнул Бертрам.

– Я полагаю, это вполне разумно, – объявил Сирил. – Но вынужден признаться, что предпочел бы сам выбрать для нее учителя музыки.

Уильям ничего не сказал – он перечитывал письмо.

В восемь вечера Бертрам постучал в дверь Сирила.

– Что случилось? – спросил Сирил, глядя на него.

Бертрам приподнял одну бровь.

– Не знаю уж, случилось или нет, но могу точно сказать, что Билли уехала навсегда.

– Навсегда? Что ты хочешь сказать? Что она не вернется?

– Именно.

– Чепуха! С чего ты взял?

– Во-первых, это видно из ее письма, а во‐вторых, Пит.

– Пит!

– Да. Он пришел ко мне пару минут назад и выглядел так, будто увидел призрака. Кажется, утром он убирал комнаты Билли и приводил их в порядок перед ее приездом, а вечером Уильям сказал ему, что она пока не приедет. Пит пришел прямиком ко мне и сказал, что не осмелился говорить это мистеру Уияльму, но должен собщить хоть кому-то. Ни единой вещицы мисс Билли не осталось ни в ее комнатах, ни во всем доме. Ни шпильки, ни носового платка.

– Хм, это… подозрительно, – пробормотал Сирил. – Как ты думаешь, что случилось?

– Не знаю, но что-то точно случилось. Конечно, мы можем ошибаться. В любом случае, Уиллу ничего говорить не будем. Он очень расстроится, особенно если решит, что мы чем-то обидели Билли.

– Обидели? Бред! Мы все для нее делали, все!

– Да, я знаю, и она пыталась все делать для нас, – загадочно ответил Бертрам, уходя прочь.

Глава XIX
Проводы Билли

В начале октября миссис Стетсон приехала в дом на Бекон-стрит, но задержалась ненадолго.

– Я хочу только забрать кое-какие вещи и сделать покупки, – объяснила она.

– Но, тетя Ханна, – спросил Уильям, – что все это значит? Почему вы остаетесь в Хэмпден-Фоллс?

– Мне там нравится, Уильям. Почему бы мне не остаться? Зачем мне жить здесь, когда Билли уехала?

– Но Билли вернется!

– Конечно вернется! – рассмеялась тетя Ханна. – Но точно не этой зимой. Уильям, в чем дело? Я полагала, что все прекрасно устроилось. Ты разве забыл? Именно этого мы и хотели. Отослать Билли на время. И более того, она сама все это придумала.

– Знаю, знаю, – нахмурился Уильям, – но я теперь не совсем уверен, что мы не ошиблись, решив, что ей нужно уехать.

– Ничего подобного! Мы были правы! – заявила тетя Ханна.

– Билли счастлива?

– Кажется, да.

– Что ж, отлично, – сказал Уильям, поднимаясь к себе. Но, идя по лестнице, он тяжело вздыхал. Послушав его, можно было бы решить, что для него не осталось ничего хорошего – кроме того, что Билли была счастлива.

Шли недели. Миссис Стетсон давно вернулась в Хэмпден-Фоллс. Бертрам сказал, что Страта начинает снова походить на себя. Теперь только Спунки, маленький серый кот, напоминал о прошедших днях. Хотя были еще письма Билли, если они могли служить напоминанием.

Билли писала нечасто. Она говорила, что «слишком занята, чтобы дышать».

Письма ее были адресованы Уильяму, но прочитывались всей семьей. Бертрам и Сирил откровенно потребовали читать их вслух, и даже Пит обычно выдумывал себе какую-нибудь работу в пределах слышимости. Трое братьев прекрасно понимали эту уловку, но никто не возражал.

С приближением Рождественских каникул Уильям написал, что надеется, что Билли и тетя Ханна проведут каникулы с ними. Билли ответила, что высоко ценит их доброту и благодарит всех, но вынуждена отклонить это приглашение, потому что уже пригласила нескольких девушек поехать вместе с ней в Хэмпден-Фоллс и отпраздновать там Рождество в деревенском стиле.

К Пасхальным каникулам Уильям стал настойчивее – как и Билли. Она уже приняла приглашение поехать к одной из девушек, и ей кажется, что менять планы будет невежливо.

Уильям не на шутку разозлился. Даже Сирил и Бертрам сказали, что это «уже слишком», что они с удовольствием повидали бы девушку.

Наступила весна и конец школьного года, и тут последовал самый тяжкий удар: Билли не собиралась в Бостон. Она написала, что они с тетей Ханной планируют «немного прогуляться по воде на Британские острова» и что их поездка уже организована. «Сами понимаете, – писала она, – мне нельзя терять ни минуты. Я только и успею, что заехать домой за тетей Ханной и упаковать чемоданы».

Когда письмо было прочитано, Бертрам многозначительно посмотрел на Сирила и прошептал ему на ухо:

– Видишь! Она зовет домом Хэмпден-Фоллс, а не Страту.

– Да, – нахмурился Сирил, – это подозрительно.

За два дня до предполагаемой даты отплытия Билли Уильям объявил за завтраком, что уезжает по делам и будет отсутствовать до конца недели.

– Надо же, – сказал Бертрам, – я уезжаю завтра, но вернусь уже через пару дней.

– Хм, – сказал Уильям, – может быть, я тоже вернусь пораньше.

После отъезда братьев Сирил поужинал в одиночестве, а потом сказал Питу, что решил сплавать в Нью-Йорк ночным паромом. У него там небольшое дело, а прогулка по воде доставит ему удовольствие, ведь ночь такая теплая и красивая.

В Нью-Йорке Сирил без труда нашел Билли, потому что знал, как называется ее пароход.

– Я подумал, что раз уж я сегодня в Нью-Йорке, то мог бы приехать и попрощаться с вами и тетей Ханной, – сообщил он, пытаясь представить это как случайность.

– Как мило с вашей стороны! – воскликнула Билли. – А как поживают дядя Уильям и мистер Бертрам?

– Думаю, что неплохо, хотя их не было дома, когда я уезжал.

– Они уехали?

– Да, оба сказали, что у них дела… Господи! – воскликнул он, увидев знакомую фигуру, быстро приближавшуюся к ним. – А вот и Уильям.

Уильям, никого не видя, кроме Билли, спешил вперед.

– Билли, Билли, я подумал, что раз уже я в Нью-Йорке, то заезду попрощаться с тобой и тетей Ханной и пожелать вам… Сирил! Что ты здесь делаешь?

Билли засмеялась.

– Он тоже случайно оказался в городе, дядя Уильям, прямо как вы, – объяснила она. – Спасибо вам за вашу доброту. Тетя Ханна сейчас подойдет. Она пошла в каюту, чтобы… – на этот раз замолчала Билли. Братья, стоявшие к ней лицом, не видели того, что видела она. Причину внезапного молчания они не поняли, пока не услышали веселый голос Бертрама.

– Значит, юная леди, вы вознамерились от нас сбежать? – кричал Бертрам. – Не так быстро! Я случайно оказался сегодня в Нью-Йорке и… – Что-то в лице Билли заставило его замолчать, а потом он увидел двоих рядом с девушкой. Мгновение он глупо смотрел на них, а потом сделал отчаянный жест.

– Все открылось! Тогда я признаюсь. Я планировал эту поездку три недели, Билли, с момента вашего письма. Думаю, что эти два грешника отстали от меня на пару дней, не более. Признавайтесь, мальчики.

Но Уильяму и Сирилу не пришлось признаваться. В этот момент очень удачно для них появилась миссис Стетсон.

Через несколько минут, когда все прощания были произнесены и осталось только махать платками с берега, Уильям вздохнул.

– Какая милая девушка! – воскликнул он. – Не думал, что буду так по ней скучать.

Глава XX
Миф о Билли

Некоторое время Билли не возвращалась в Америку, и это выглядело весьма естественно. Летом она писала Уильяму восторженные отчеты о путешествии.

В сентябре пришло письмо с сообщением, что они с тетей Ханной хотят остаться на зиму в Париже. Билли писала, что решила не ходить в колледж. Она будет брать уроки в Париже, но в основном планирует посвятить себя музыке.

Когда пришло следующее лето, внимание Билли снова отвлекли от Америки: Калдервеллы пригласили ее в круиз на целых три месяца. Их яхта была настоящим плавучим дворцом, как утверждала Билли. А если добавить еще неизвестные земли и воды, которые они с тетей Ханной смогут увидеть!

Все это Билли от случая к случаю писала Уильяму и не приезжала домой. Даже когда наступила очередная осень, она снова решила отправиться в Париж и учиться там всю зиму.

В доме Хеншоу на Бекон-стрит Уильям страдал, когда сезоны сменялись, но Билли не приезжала.

– Можно подумать, что у меня вообще нет никакой воспитанницы! – полыхал он.

– А она есть? – спросил как-то Бертрам. – По правде говоря, Уилл, мне начинает казаться, что она миф. Несколько лет назад, с первого апреля по июнь, в нашем доме гостили два шаловливых духа, которые называли себя Билли и Спунк. Годом позже мы случайно увидели, как дух по имени Билли отплывает на гигантском пароходе. И что потом? Слова, записки, клочки бумаги! Говорю тебе, Билли – миф.

Уильям вздохнул.

– Иногда мне кажется, что ты прав, – признался он, – в июне будет три года с отъезда Билли. Ей уже почти двадцать один, и мы ничего о ней не знаем.

– Именно. Интересно, – тут Бертрам усмехнулся, – сейчас бы она стала изображать моего ангела-хранителя на улицах Бостона?

Уильям пристально посмотрел брату в лицо.

– Я полагаю, Берт, сейчас в этом не было бы большой необходимости, – тихо сказал он.

Бертрам слегка покраснел, но взгляд его смягчился.

– Может, и нет, Уилл. Но ангел-хранитель еще никому не мешал, – закончил он почти шепотом.

За минувшие два года Бертрам несколько раз разговаривал с Сирилом об их первоначальных подозрениях. Они прикидывали, почему уехала Билли и вернется ли она, а порой думали, не обидел ли ее кто-то, вынудив уехать.

Уильяму они ничего не говорили, но думали, что стоило бы спросить мнения Кейт, если бы она была в городе.

Но Кейт уехала. Удачная деловая возможность призвала мужа Кейт в небольшой городок на Западе вскоре после отъезда Билли в Хэмпден-Фоллс. После переезда на Запад миссис Хартвелл уже не возвращалась в Бостон.

В апреле, через три года после первого появления Билли на Бекон-стрит, Бертрам повстречал на улице своего друга Хью Калдервелла и пригласил его на ужин.

Хью Калдервелл, по выражению самого Бертрама, родился в целой дюжине сорочек. Судя по его нынешним успехам и процветанию, так и было. Это был красивый юноша, который открыто и мужественно вел себя с мужчинами и по-рыцарски учтиво – с женщинами. Такое поведение принесло ему много друзей и нескольких врагов. Его состояние вполне позволяло ему потакать своей страсти к путешествиям, поэтому большую часть времени после выпуска из университета молодой Калдервелл проводил в опасных экспедициях в непроходимые джунгли и на неприступные горы, время от времени разбавляя их более обыденными поездками. Впрочем, он уже подумывал, что стоит «осесть и заняться чем-нибудь осмысленным», о чем он и сообщил братьям Хеншоу в гостиной Бертрама, где они курили после ужина.

– Да, сэр, так я и думаю, – повторил он. – Кстати, та девушка, которая навела меня на столь разумные мысли, вам известна. Это мисс Нельсон. Мы познакомились в Париже. Прошлым летом она гостила на нашей яхте.

Трое мужчин разом выпрямились в своих креслах.

– Билли?! – воскликнули они. – Вы знаете Билли?

– Еще бы! И вы тоже знаете, судя по ее словам.

– Нет, к сожалению, – решительно возразил Бертрам. – Но мы бы хотели ее знать.

Его гость засмеялся.

– Уверен, вы ее все же знаете, иначе бы не ответили так. Потому что узнавать Билли начинаешь в тот миг, когда понимаешь, что совсем не знаешь ее. Она очаровательная девушка. На редкость очаровательная.

– Ее назвали в честь меня, – объявил Уильям своим «лучшим» голосом, который обычно использовался только для разговоров об его избранных сокровищах.

– Да, она говорила, – улыбнулся Калдервелл, – «Билли» – это от «Уильяма». Странная идея, но неглупая. Так она еще больше выделяется среди других, хотя не особенно в этом нуждается.

– Не нуждается? – удивленно повторил Уильям.

– Нет. Возможно, вам это неизвестно, мистер Хеншоу, но мисс Билли – очень популярная юная дама. Вы можете ею гордиться.

– Я всегда ею гордился, – ответил Уильям несколько высокомерно.

– Расскажите о ней, – попросил Бертрам. – Я уже говорил, что нам хотелось бы знать о ней.

Калдервелл улыбнулся.

– На самом деле мне кажется, что вы мало знаете о ней, – задумчиво начал он, – потому что Билли мало пишет о себе в своих письмах.

Уильям нахмурился. Его голос стал еще более высокомерным.

– Мисс Нельсон не тщеславна, – сказал он, многозначительно подчеркивая имя.

– Разумеется, нет, – от всего сердца согласился Калдервелл. – Она чудесная девушка. Наверное, самая чудесная из всех, кого я знаю.

Наступила неуютная тишина. В углу Сирил курил сигару с почти скучающим видом. Он не сказал ни слова после своего первого удивленного вопроса о Билли.

Уильям все еще хмурился. Даже Бертрам выглядел не слишком довольным.

– Мисс Нельсон провела две зимы в Париже, как вы знаете, – продолжил Калдервелл через минуту. – Она очень популярна как среди американцев, так и среди других студентов. А что до ее «тети Ханны», ее все балуют. Возможно, дело в том, что Билли сама очень ее любит.

Уильям нахмурился от этого фамильярного «Билли», но Калдервелл не обратил внимания.

– Порой некоторые из нас относятся к «тете Ханне» с недостаточным почтением, – рассмеялся он. – Она ведет себя как дракон, охраняющий принцессу. Мисс Билли нравится мужчинам, и у нее достаточно поклонников, которые вскружили бы голову любой девушке, но только не ей.

– Поклонников? – в ужасе вскричал Уильям. – Но Билли еще ребенок!

Калдервелл странно улыбнулся.

– Когда вы в последний раз видели мисс Нельсон? – спросил он.

– Два года назад.

– И то только мельком, за несколько минут до ее отплытия, – поправил Бертрам. – На самом деле мы не видели ее почти три года.

– Хм. Тогда скоро увидите сами. Она же возвращается в следующем месяце.

Никто из братьев не знал этого, но ни один не хотел, чтобы Калдервелл догадался об их незнании.

– Да, она возвращается, – Уильям приподнял подбородок.

– В следующем месяце, – бесстрастно добавил Бертрам.

Даже Сирил не сумел промолчать в своем углу.

– Да. Мисс Нельсон скоро вернется домой.

Глава XXI
Настоящая Билли

В самом начале мая пришло развеселое письмо от Билли, в котором она сообщала о своем скором возвращении.

«Я буду очень рада вас всех повидать, – писала она в заключение, – я так давно уехала из Америки!» Потом она подписалась «с наилучшими пожеланиями». Билли больше никому не писала «с любовью».

Уильям немедленно начал строить планы и готовиться к приезду Билли.

– Уилл, она не написала, что приедет сюда, – напомнил Бертрам.

– А зачем это писать? – уверенно улыбнулся Уильям. – Это подразумевается само собой. Это же ее дом.

– Но она не была здесь несколько лет, а домом она зовет Хэмпден-Фоллс.

– Я знаю, но это было раньше, – возразил Уильям с тревогой, – к тому же тот дом уже продали. Ей остается только приехать сюда, Бертрам.

– Хорошо, – с некоторым сомнением уступил ему брат, – может быть, ты и прав. Может быть. Но… – Он не закончил фразы, с тревогой глядя, как Уильям начинает перестановку в комнатах Билли.

Уильям был так уверен, что Билли вернется в дом на Бекон-стрит, что Бертрам тоже в это поверил. Почти с таким же энтузиазмом, что и сам Уильям, он принялся за приготовления к приезду Билли.

Что это были за приготовления! Даже Сирил помог в этот раз, положив на пианино Билли экземпляр своей новой книги и кучу новых нот. И это были не те похожие на похоронные марши мелодии, которые доносились с верхнего этажа. Эти ноты были опасно близки к регтайму.

Наконец все было готово. Ни одна пылинка не ускользнула от взгляда Пита, ни одно украшение не избежало заботливых рук Уильяма. В комнатах Билли повесили новые занавески и постелили новые ковры. В комнате миссис Стетсон тоже.

Самое новое и лучшее «Лицо девушки» улыбалось со стены над пианино Билли, а на каминной полке красовались главные сокровища Уильяма. Теперь никто бы не нашел здесь пистолетов, ножей и удочек.

Вместо этого комнаты наполнили вещами, соответствующими тонкому женскому вкусу: зеркало, рабочая корзинка, низкий стул для рукоделия, столик с чайным подносом. Везде: вверху и внизу расставили розы, воздух загустел от их аромата. В столовой Пит болтался как маятник, но это был радостный маятник, не желающий терять ни секунды. Печаль царила только в кухне и то только потому, что Дон Линг испортил огромную плитку шоколада, пытаясь приготовить любимые ириски Билли. Даже Спунки, который вырос в гладкого, ленивого и величественно безразличного кота, принял праздничный вид. Его толстую шею впервые за много месяцев охватывал розовый бант впечатляющих размеров.

– Понимаешь, – объяснял Уильям Бертраму, – я надел на него ленту, потому что подумал, что так кот будет выглядеть поуютнее и станет больше похож на Спунка. Когда Билли уехала за границу, она сильнее всего скучала по котенку. Тетя Ханна так сказала.

– Знаю, – Бертрам рассмеялся. – Но все же Спунки – не Спунк, сам понимаешь, – закончил он, представляя Билли, которая радостно вынула из зеленой корзинки серого котенка с огромным розовым бантом.

На этот раз не было нужды в окольных путях и тайной поездке в Нью-Йорк. Трое братьев решили встретить Билли, и они ее встретили. Единственным облачком на горизонте их счастья было появление Калдервелла. Он тоже пришел встречать Билли, и братья Хеншоу почувствовали, что Калдервелл им не нравится.

Билли очень обрадовалась, увидев их. И увидев Калдервелла. Пока она разговаривала с ним, братья Хеншоу сумели разглядеть ее и понять, что с ней сделало время. Они сразу решили, что время было очень великодушно.

Они увидели стройную девушку с царственно поднятой головой. Подбородок, пусть мягкий и округлый, все равно выдавал решительный характер. Ее взгляд остался трогательным, но теперь за этой трогательностью прятались какие-то глубины, которые братья не поняли, но дружно решили разгадать. Вьющиеся волосы она заправляла за прелестные ушки, а выбившаяся из прически прядь горела полированной бронзой. Щеки стали бледнее, хотя нежный розовый румянец не покинул чистую гладкую кожу. Что до рта… Бертрам вдруг понял, что рот Билли всегда был очарователен. Ему захотелось снова нарисовать его. Он был не настолько велик, чтобы его можно было назвать некрасивым, и не так мал, чтобы выглядеть строгим. Губы имели восхитительный изгиб, а нижняя губа, полная и розовая, была как раз такая, как ему всегда нравилось… рисовать, конечно же рисовать.

Уильям тоже смотрел на губы Билли. На самом деле, пусть Уильям этого и не знал, никто не мог оказаться рядом с Билли и, если она заговаривала, не заметить ее губ. Уильям думал, что ротик у нее красивый, милый, и его приятно было бы целовать, но сейчас ему хотелось только, чтобы Билли поговорила с ним, а не с Калдервеллом. Сирил, само собой, обращал на Билли мало внимания.

Он заговорил с тетей Ханной. Честно говоря, Сирилу показалось, что Билли очень похожа на любую другую веселую, беспечную и шумную молодую женщину, каких он знал множество и не любил. Ему вдруг показалось, что жизнь с юной тезкой Уильяма не будет таким уж невероятным удовольствием.

Только через час Билли, тетя Ханна и Хеншоу добрались до отеля, где собирались провести ночь, и братья Хеншоу вновь познакомились с Билли. Это была их прежняя Билли, которую они так хорошо знали.

– Я так рада вернуться! – воскликнула она. – Америка – лучшее место на земле!

– А Бостон – сердце Америки, – напомнил Бертрам.

– Да, – кивнула Билли.

– И он ни на йоту не изменился, разве что стал больше. Завтра сами увидите.

– Да я дни считала до приезда в Америку! А чем вы все теперь занимаетесь?

– Увидите, – рассмеялся Бертрам, – они все ждут вашего взгляда.

– Новые «Лица девушек»?

– Целые ярды лиц!

– И горы черного базальта и «адмиралов»? – спросила она у Уильяма.

– Ну немного, – скромно ответил Уильям.

– И, конечно, музыка. Какая? – Билли смотрела на Сирила.

– Увидите, – он пожал плечами. – В конце концов, все это сущие пустяки.

Билли с мудрым видом покачала головой.

– Мне лучше знать. Я хочу видеть все. Мы постоянно об этом говорили. Правда, тетя Ханна? О том, что станем делать, когда вернемся в Бостон.

– Да, милая моя, ты говорила.

Девушка рассмеялась.

– Поправка принимается, – с притворным смирением согласилась она, – думаю, говорю всегда именно я.

– Так и было, когда я вас рисовал, – поддразнил ее Бертрам. – Кстати, если вы снова согласитесь мне позировать, я позволю вам говорить столько, сколько вам захочется, – вдруг закончил он.

Билли задрала нос.

– Вы полагаете, сэр, что после этой речи все еще этого заслуживаете?

– А как же твоя собственная музыка? – вмешался Уильям. – Ты так мало упоминала о ней в письмах.

Билли замялась и взглянула на Сирила. Он, кажется, не услышал вопрос брата, потому что говорил с тетей Ханной.

– Я играю, немного, – уклончиво пробормотала девушка. – Расскажите мне лучше о себе, дядя Уильям. Чем вы занимаетесь? – Второй просьбы ему не потребовалось.

И вдруг Билли удивленно воскликнула в ответ на какую-то его фразу:

– Домой с вами? Дядя Уильям, о чем вы? Вы же не думали, что я по-прежнему буду докучать вам? – весело сказала она.

Уильям побледнел, а потом покраснел.

– Билли, ты нам не докучаешь, – тихо сказал он, печально глядя ей прямо в глаза. Всякое веселье его покинуло.

– Простите меня, – вежливо сказала она, – я высоко ценю вашу доброту, но, конечно же, и подумать не могу о таком.

– А вам не нужно думать, – вставил Бертрам, который понял, что ситуация накаляется. – Вам нужно просто приехать.

Билли покачала головой.

– Вы все очень добры, но не думаете же, что я на самом деле поеду к вам, – возразила она.

– Разумеется, думаем, – быстро сказал Бертрам. – И мы все для вас подготовили, даже замаскировали Спунки под вашего Спунка. Я могу поклясться, что Пит уже несет вахту у окна на случай, если мы приедем прямо сегодня, и страшно даже представить, сколько шоколада успел перепортить Дон Линг. Он готовил ириски.

Билли засмеялась и заплакала – по крайней мере, глаза у нее вдруг стали мокрые. Бертрам потом долго пытался понять, она смеялась до слез или сквозь слезы.

– Нет-нет, – дрожащим голосом возразила она, – не могу. Я и не собиралась.

– Но почему нет? И что ты будешь делать? – спросил Уильям c болью в голосе.

На первый вопрос Билли не ответила. На второй ответила быстро и весело, чтобы отвлечь внимание от первого.

– Мы с тетей Ханной едем в Бостон. Мы сняли номер в отеле, но потом купим дом и будем жить вместе. Вот и все.

Глава XXII
Хью Калдервелл

В доме на Бекон-стрит Уильям с траурным видом сдернул розовый бант с шеи Спунки, а Бертрам выбросил все розы. Сирил поднялся наверх вместе с грудой нот и своей книгой, а Пит, повинуясь приказам, убрал рабочую корзинку, чайный прибор и низкий стул для рукоделия. В рамках подготовки к великому возвращению домой Бертрам перенес многие свои вещи наверх, но в течение недели он снова перетаскал их вниз, утверждая, что все-таки второй этаж ему нравится больше всех. Комнаты Билли заперли, и они вновь стали такими же, какими были много лет – тихими и пустынными.

Билли и тетя Ханна отправились прямиком в отель в Бэк-Бэй.

– Это только на время, пока я ищу дом, – сказала девушка.

Но очень скоро она решила уехать в Хэмпден-Фоллс на лето и отложила покупку дома до осени. Билли исполнился двадцать один год, и ей нужно было обратиться к поверенному Хардингу и уладить дела насчет своего наследства. Билли не возвращалась в Бостон до сентября, и у братьев Хеншоу не было шансов возобновить знакомство с тезкой Уильяма.

– Мне нужен дом, – сказала Билли Бертраму и Уильяму в день своего приезда (как и раньше, миссис Стетсон и Билли остановились в отеле). – Мне нужен настоящий дом, с печкой и землей, в которой можно было бы покопаться.

– Думаю, такой дом найти нетрудно, – улыбнулся Бертрам.

– Но это еще не все, – спохватилась Билли, – я хочу очень много кладовок и веранду. Это важно.

– Да, тут могут возникнуть проблемы. Может быть, проще построить дом?

Билли сделала нетерпеливый жест.

– Слишком медленно. Мне нужен дом сейчас.

Бертрам рассмеялся, а потом загадочно прищурился.

– Судя по словам Калдервелла, – добродушно заявил он, – я полагаю, что множество ваших воздыхателей готовы обеспечить вам дом тотчас же.

Щеки Билли порозовели.

– Я сказала про кладовки, веранду, печку и землю, – весело ответила она. – Я не говорила, что мне нужен муж.

– Конечно же не нужен, – решительно вставил Уильям. – Ты слишком молода для этого.

– Да, сэр, – кротко согласилась Билли, но Бертрам готов был поклясться, что глаза ее весело сверкнули.

– А где Сирил? – спросила, входя в комнату, миссис Стетсон.

Уильям беспокойно заерзал на месте.

– Сирил не смог прийти, – сказал он под напряженным взглядом брата.

Билли вдруг засмеялась.

– Как жаль, что мистер Сирил не пришел, – пробормотала она.

И Бертрам вновь заметил искорку в ее глазах. Бертраму она показалась очень интересной. Возможно, стоило познакомиться с ней поближе. Но тут принесли визитную карточку Калдервелла, которая положила конец… всему, как строго сказал себе Бертрам.

Билли нашла свою печку и свою землю в Бруклине. Были там и кладовки, и огромная веранда. Все это скрывалось в симпатичном маленьком домике на склоне холма Кори.

С веранды и из многих окон открывался восхитительный вид на разноцветные крыши, угнездившиеся между высоких деревьев, огромное небо и туманный силуэт холмов на горизонте.

– Этот дом настолько близок к совершенству, насколько только возможно. Главное, чтобы он не отрастил крылья и не улетел, – объявила Билли. – Я назову его Гнездом.

В самом начале своей карьеры домовладелица Билли решила, что, хотя иметь печку очень весело, топить ее уже не так весело. К тому же у нее появился новый автомобиль.

Немного подумав, Билли нашла доброго сильного человека, который не только умел и хотел топить печь, но и мог мгновенно превратиться в шофера. У этого человека была жена, которая готова была с помощью горничной вести все хозяйство, освободив Билли и миссис Стетсон от забот. Все эти люди, а еще канарейка и котенок, настолько похожий на Спунка, насколько это вообще было возможно, составляли хозяйство Билли.

– Теперь я готова принимать друзей, – объявила она.

– Думаю, ваши друзья тоже готовы вас навестить, – заверил ее Бертрам.

Так оно и было. Или, по крайней мере, так оно и выглядело. Маленький домик на склоне холма немедленно стал Меккой для друзей Хеншоу, которые помнили Билли веселой восемнадцатилетней воспитанницей Уильяма. Были и другие, которых Билли повстречала за границей, а еще тихие сладкоголосые старушки, временами сопровождаемые седоволосыми старичками – подруги тети Ханны, – которые находили юную хозяйку Гнезда очаровательной. А еще приходили «мальчики Хеншоу», и в доме постоянно околачивался Калдервелл – по крайней мере, так говорил себе Бертрам.

Бертрам появлялся в маленьком домике часто, даже чаще Уильяма, но Сирил показывался редко. Он нанес один визит и внимательно осмотрел дом под руководством гордой Билли. Он проявил вежливый интерес к открывавшемуся виду и небрежно похвалил приготовленный ею чай. Потом он не появлялся довольно долго, а если и приходил, то сидел молча, предоставляя своим братьям вести разговор.

Что до Калдервелла, то он вдруг утратил всякий интерес к непроходимым лесам и неприступным горам. Он не стремился теперь исследовать ничего более запутанного, чем длинная Бекон-стрит, и штурмовать что-то более неприступное, чем холм Кори. По его собственным словам, он решил «остепениться» и «заняться чем-то достойным». Утренние часы он проводил в юридической конторе в Бостоне в компании увесистых, переплетенных в телячью кожу томов. Другие часы – много часов – он проводил с Билли.

Однажды, вскоре после приезда в Бостон, Билли спросила Калдервелла о Хеншоу.

– Расскажите мне о них, – попросила она. – Чем они занимались все эти годы?

– Рассказать о них? Неужели вы не знаете?

Она покачала головой.

– Нет. Сирил ничего не говорит. Уильям почти ничего не говорит о них самих, ну а Бертрама вы знаете. Никогда не поймешь, всерьез ли он.

– Значит, вы не знаете, каких успехов добился Бертрам в живописи?

– Нет. Разве что случайные слухи. У него правда получилось?

– Еще бы! Публика обожает его, а критики бьются за возможность петь ему дифирамбы. Они превозносят его «нежную, блестящую, выразительную манеру», что бы это ни значило, его «великолепное чувство цвета» и «красоту штриха». И постоянно спорят, реализм или идеализм придает такое очарование его работам.

– Как я рада! Он все еще пишет «Лицо девушки»?

– Да, но теперь он пишет еще и обычные портреты. Стало очень модным иметь портрет кисти Хеншоу, и многие благородные леди милостиво поручают ему писать свои портреты. К тому же он прекрасный человек. Вы можете не знать, но три или четыре года назад он, бывало, вел себя… несколько «шаловливо», как мог бы выразиться он сам. Он водился с некоторыми людьми, которые… не годятся в друзья человеку с темпераментом Бертрама.

– Вроде мистера Сивера?

Калдервелл вздрогнул.

– Вы знаете Сивера? – видимо удивился он.

– Я видела его в компании Бертрама.

– Да, он, к сожалению, был одним из них. Но Бертрам поссорился с ним несколько лет назад.

На лице Билли просияла улыбка, но девушка немедленно сменила тему.

– А мистер Уильям все еще собирает свои коллекции? – спросила она.

– Еще бы! Я забыл тематику последней, но он тоже прекрасный человек, как и Бертрам.

– А… мистер Сирил?

Калдервелл нахмурился.

– Этот человек – загадка для меня, Билли. Я никак не могу разгадать его.

– А в чем дело?

– Не знаю. Может быть, я просто не «настроен на его волну». Бертрам однажды сказал мне, что Сирил – как чувствительная струна, которая не отзывается, если не найти правильную ноту. Я ее еще не нашел, признаюсь.

Билли засмеялась.

– Я не слышала такого от Бертрама, но, кажется, понимаю, что он имеет в виду. И он прав. Теперь я начинаю понимать, какой диссонанс я внесла в его жизнь, пытаясь подружиться с ним три года назад. Но я хотела спросить, как у него дела с музыкой.

Калдервелл только пожал плечами.

– Все так же. Иногда он играет, и играет хорошо, но он настолько непредсказуем и капризен, что уговорить его непросто. Все должно быть идеально: обстановка, инструмент, публика. Мне говорили, что он выпустил очередную книгу, какой-то глубочайший трактат о чем-то… музыкальном, само собой.

– Он раньше сам писал музыку, больше он этого не делает?

– Пишет, наверное. Иногда я слышу о нем от моих музыкальных друзей, пару раз мне даже играли что-то. Но я не смог вынести этой чепухи, в самом деле не смог, Билли.

– Вот как! И почему же? – в глазах Билли вспыхнула странная злоба.

Калдервелл вновь пожал плечами.

– Не спрашивайте. Не знаю. Его вещи всегда мучительно медленные и мрачные, как будто неупокоенный дух стенает.

– А мне нравятся стенания неупокоенных духов, – заявила Билли с явным упреком.

Калдервелл удивился, а потом покачал головой.

– Спасибо, без меня, – ответил он. – Я предпочитаю разумных и радостных духов.

Девушка засмеялась, но почти тут же замолчала.

– Меня иногда удивляет, – задумчиво сказала она через некоторое время, – почему никто из них троих не женится.

– Вы бы не удивлялись, если бы знали их лучше, – заметил Калдервелл. – Сами подумайте. Начнем с верхнего этажа Страты. Кстати, Бертрам выбрал очень подходящее название для этого дома! Прежде всего, Сирил. По словам того же Бертрама, Сирил терпеть не может «всех женщин и прочие неудобства», и мне кажется, что он прав. С Сирилом разобрались. Теперь Уильям. Его вы знаете. Любая девушка согласится, что Уильям очень мил, но совершенно не годится для брака. Отец говорит, – тут голос Калдервелла смягчился, – что Уильям и его юная жена были самой любящей парой, которую он встречал в своей жизни. Умерев, она унесла сердце Уильяма в могилу – точнее, то, что осталось от этого сердца после смерти ребенка. У него был сын, который умер.

– Я знаю, – кивнула Билли, украдкой вытирая слезу, – тетя Ханна рассказывала.

– Насчет Уильяма тоже все понятно, – закончил Калдервелл.

– А как же Бертрам? Вы ничего не сказали о Бертраме, – лукаво спросила Билли.

– Бертрам! – воскликнул Калдервелл. – Билли, вы можете себе представить, чтобы Бертрам всерьез влюбился в девушку?

– Хм… Не уверена. Возможно! – Билли наклонила голову набок, как будто изучала картину, представленную ей на суд.

– А я вот не могу. Прежде всего, ни одна девушка не поверит, что он говорит серьезно, а даже если и поверит, то вскоре обнаружит, что он всего лишь восхищался поворотом ее головы или подбородком и хотел нарисовать их. Разве нет?

Билли засмеялась, но ничего не сказала.

– Именно так, и вы сами это знаете, – объявил Калдервелл. – Значит, и с ним покончено. Теперь вы понимаете, почему никто из них не женится.

Билли молчала целую минуту.

– Ни капельки. Вообще не понимаю, – весело сказала она. – Более того, я уверена, что когда-нибудь один из них обязательно женится.

Калдервелл посмотрел ей в глаза. Очевидно, он увидел там что-то, что его испугало. Он помолчал мгновение, а потом вдруг спросил:

– Билли, вы выйдете за меня замуж?

Билли нахмурилась, но глаза ее смеялись.

– Хью, я же велела вам больше не спрашивать меня об этом, – ответила она.

– А я сказал вам, что вы не можете требовать от меня невозможного, – невозмутимо возразил он. – Ну так что, Билли? Выйдете? Только серьезно!

– Серьезно. Нет, Хью. Пожалуйста, давайте не будем снова возвращаться к этому разговору.

– Хорошо, не будем, – весело сказал он, – нам и не придется, если только вы не скажете мне «да» прямо сейчас.

– Хью, почему вы не понимаете, что я говорю серьезно?! – крикнула она, сверкнув глазами, и отвернулась. – Мне кажется, Хью, что даже Бертрам ведет себя в любви менее абсурдно, чем вы!

Калдервелл, мрачнея, засмеялся и вопросительно посмотрел на Билли, сказал какой-то пустяк, который вызвал у Билли невольный смех. Когда он попрощался с ней через несколько минут, то все еще хмурился, и тень не ушла из его глаз.

Глава XXIII
Бертрам задает вопросы

Билли была постоянно занята. Столько существовало вещей, которые она мечтала сделать, а в сутках было так мало часов! Прежде всего, музыка. Она немедленно договорилась брать уроки у одного из лучших пианистов Бостона, а также собиралась совершенствовать свои французский и немецкий. Девушка вступила в музыкальный, литературный и разговорный клубы, а еще во множество благотворительных обществ, которым она щедро дарила свои время и деньги, а не только право использовать ее имя.

Вечера пятниц, разумеется, были навсегда закреплены за симфоническими концертами, а по утрам в среду случались сольные выступления, которые Билли очень любила.

Свет с большой буквы «С» мало заботил Билли, но она очень любила людей. Ее двери всегда были широко раскрыты для друзей, на которых проливался настоящий дождь гостеприимства. Не все эти друзья прибывали к ней в экипажах или на автомобилях. Например, маленькая бледная вдова из Саус-Энда очень хорошо знала, какой вкусный чай подают у мисс Нельсон холодными октябрьскими вечерами, а Мари Хоторн, хрупкая юная леди, которая зарабатывала на жизнь уроками музыки, часто отдыхала на ее диване после дня, проведенного с капризными учениками, зачастую жившими в разных концах города.

– Как, ради всего святого, вы находите этих несчастных представителей человечества? – спросил однажды Бертрам, увидев, как Билли развлекает веснушчатого мальчишку-посыльного тарелкой мороженого и огромным ломтем кекса.

– Они повсюду, – улыбнулась Билли.

– А вот этот кандидат на вашу благосклонность, который только что ушел? Кто он?

– Я о нем мало что знаю. Его зовут Томом, и он любит мороженое.

– И вы его раньше никогда не видели?

– Нет.

– По очаровательной непринужденности его манер я не смог этого предположить.

– Разве сложно дать такому мальчику почувствовать себя как дома? – засмеялась Билли.

– Вы всех прохожих кормите мороженым и шоколадным кексом? Мне показалось, что ступени у двери чуть истерлись.

– Ничего подобного, – возразила Билли. – Мальчик пришел с письмом, когда я заканчивала ужин. Мороженое сегодня особенно удалось, и я подумала, что он захочет попробовать, вот и отдала ему.

Бертрам приподнял брови.

– Это очень добрый поступок, но почему мороженое? Я всегда думал, что таким голодным парням больше нравится ростбиф или вареная картошка.

– Да, – согласилась Билли, – и именно поэтому иногда им нужно есть мороженое и шоколадную глазурь. А еще, чтобы дать кому-то леденец, нет нужды обматываться ярдами красной ленты или беспокоиться о плачевном состоянии общества.

Если у вас есть куча красных фланелевых рубашек и тонна угля, нужно быть очень осмотрительным, консультироваться с законами и спрашивать мнения миссионеров. А можно просто дать человеку леденец и увидеть, как он улыбнется.

Минуту Бертрам сидел молча, а потом спросил:

– Билли, почему вы уехали из Страты?

Вопрос застал Билли врасплох. На лбу у нее выступили розовые пятна, и, отвечая, она запнулась.

– Ну… Вероятно… Я уехала в Хэмпден-Фоллс, вот и все. Разве вы не помните? – весело сказала она.

– Это я помню, – согласился Бертрам. – Но почему вы уехали в Хэмпден-Фоллс?

– Мне некуда было… Я хотела туда уехать, – быстро поправилась она. – Разве тетя Ханна не говорила, что я просто мечтала туда вернуться?

– Да, тетя Ханна так сказала, – заметил Бертрам, – но приступ тоски по дому был… внезапен.

Билли снова порозовела.

– Возможно, но тоска по дому всегда наступает внезапно, – парировала она.

Бертрам рассмеялся, но его взгляд стал почти нежным.

– Билли, вы совершенно не умеете блефовать, – заявил он, – для этого вы слишком честны. Что-то случилось. Что же это было? Расскажите мне, пожалуйста.

Билли надула губы и смотрела куда угодно, но только не в глаза Бертраму. А потом вдруг посмотрела прямо на него.

– Да, для моего отъезда в самом деле была причина, – призналась она и на одном дыхании выпалила: – Я не хотела больше вам всем докучать.

– Докучать нам?!

– Да. Я все поняла. Вы не могли рисовать, мистер Сирил не мог играть и писать. Все изменилось из-за моего присутствия. Но я вас не виню, нет-нет, – торопливо заверила она, – просто я узнала об этом.

– А могу ли я спросить, как именно вы получили эту интереснейшую информацию? – резко сказал Бертрам.

Билли покачала головой. Ее маленький круглый подбородок вдруг показался квадратным и решительным.

– Спросить вы можете, но я не отвечу, – твердо сказала она.

Если бы Бертрам знал Билли чуть лучше, он бы прекратил разговор на этом, но он не знал Билли и поэтому спросил:

– Я что-то не то сделал? Или сказал?

Билли не ответила.

– Билли, дело в этом? – голос Бертрама дрожал от ужаса.

Билли вдруг засмеялась.

– Вы что думаете, что я буду отвечать «нет» на все ваши вопросы, а потом выдам себя, не ответив на нужный? – весело спросила она. – Нет уж, сэр.

– Значит, дело не во мне, – с облегчением вздохнул Бертрам, – потому что вы сказали, что не собираетесь отвечать «нет» на все вопросы, а это был первый. По крайней мере, это я выяснил, – торжествующе заключил он.

Девушка посмотрела на него, а потом покачала головой.

– И так вы меня тоже не подловите, – улыбнулась она, – вы знаете ровно столько же, сколько и раньше. Нисколько.

Бертрам задумался. Через некоторое время он решил применить новую тактику. Внимательно глядя ей в лицо, чтобы заметить малейшее изменение, он стал перечислять:

– Значит, это был Сирил? Уилл? Кейт? Но не могли же это быть Пит или Дон Линг!

Билли невозмутимо улыбалась. Ни одно из имен не вызвало у нее никакой реакции. Бертрам, почти смирившись и одновременно восхищаясь ею, уселся в кресло.

– Я сдаюсь. Вы победили, – признал он. – Но, Билли, если бы вы только знали, как пусто стало в Страте после вашего отъезда.

– Но я же не занимала весь дом, а только один слой, – возразила Билли, – слой не может двигаться по дому вверх и вниз, а я жила на втором этаже.

Бертрам медленно покачал головой.

– Да, конечно, но вы – совсем другое дело, – серьезно возразил он. – Честно говоря, Билли, мы очень расстроились. Мы с Уиллом были безутешны, и даже Сирил целую неделю играл только заупокойные мессы.

– Правда? – просияла Билли. – Я так рада!

– Спасибо, – мрачно поблагодарил Бертрам, – мы не думали, что это повод для радости.

– Что? Ой, я не это имела в виду. Я… – она осеклась.

– Не пытайтесь объяснить, – прервал ее Бертрам. – Мне кажется, что лекарство может оказаться хуже болезни.

– Чепуха! Я просто хотела сказать, что мне нравится, когда по мне скучают, – обиженно сказала Билли.

– То есть вы радовались, что я страдал, Сирил играл заупокойные мессы, а Уилл бродил по дому со Спунки в руках? Если бы видели Уильяма! Если бы его несчастный вид не вызвал бы у вас ни слезинки, то, увидев розовый бант за ухом Спунки, вы бы разрыдались.

Билли рассмеялась, но посмотрела на него ласково.

– Дядя Уильям правда так делал?

– Да. И более того. Через некоторое время Пит сказал мне, что вы не оставили в доме ни одной своей вещи, но однажды за самым драгоценным фарфором Уильяма я заметил маленькую черепаховую шпильку и обтянутую коричневым шелком пуговицу с вашего платья.

– Милый дядя Уильям! – мягко сказала Билли. – Как он был добр ко мне.

Глава XXIV
Загадка Сирила

Возможно, оттого, что Билли видела Сирила так редко, именно его-то она и хотела увидеть сильнее всего. Уильям, Бертрам, Калдервелл – все остальные ее друзья часто появлялись в маленьком домике на холме, а вот Сирил держался в стороне, и поэтому Сирила она все время ждала.

Билли говорила, что дело в музыке, что она хочет послушать его игру и поиграть ему. Девушка грустила и злилась. Ни разу со дня ее возвращения он не проявил никакого интереса, настоящего интереса – к ее музыке. Да, он небрежно спросил ее, что она делала и у кого училась. Но, отвечая, она чувствовала, что Сирил не слушает и что ему нет дела до ее ответов.

А она так волновалась! Она поняла теперь, что долгие месяцы обучения предназначались исключительно для Сирила. Каждую гамму она отшлифовывала для его ушей, каждую фразу играла так, чтобы он одобрил ее. За океаном его лицо сияло, как звезда, вело ее к неизвестным высотам…

А теперь она оказалась здесь, в Бостоне, но не могла сыграть ни единой ноты для того, ради кого так старалась. А лицо Сирила, живого Сирила, вовсе не было сияющей путеводной звездой, оно стало холодным и безучастным, как океан, который раньше лежал между ними.

Билли не понимала этого. Она, конечно, знала о пресловутой нелюбви Сирила к женщинам и к шуму, но она не была ни женщиной в полном смысле этого слова, ни источником шума. Она была все той же юной девушкой (только ставшей старше всего на три года), которая когда-то сидела у его ног на верхнем этаже Страты и восхищенно внимала его словам. «И тогда он был добр к ней, очень добр», – с горечью думала Билли. Тогда он был терпелив и интересовался ее делами, не только соглашался, но и радовался быть ее учителем, а теперь же…

Иногда Билли думала, что стоит прямо спросить у него, что случилось.

Но так думала былая откровенная Билли, импульсивная Билли, которая ворвалась в комнату Сирила много лет назад и радостно объявила, что пришла познакомиться. Благоразумная осмотрительная Билли, которую три года воспитывала и шлифовала тетя Ханна, никогда бы так не поступила. Но даже эта Билли рассерженно хмурилась и думала, что стоит все же сказать ему что-то и дать шанс объясниться.

За все то время, что прошло с момента покупки Гнезда, Сирил навещал ее всего два раза, а уже почти наступил День благодарения. Билли раз или два видела его в доме на Бекон-стрит, когда их с тетей Ханной приглашали туда обедать, но в таких случаях он представал либо замкнутым, молчаливым гостем, либо болезненно педантичным хозяином. Поговорить с ним у нее не было никакой возможности.

«Он обращается со мной так же, как с бедным маленьким Спунком в самый первый вечер», – мрачно думала Билли про себя.

Всего раз после своего приезда Билли слышала, как Сирил играет, и то вместе с ней его слушали еще несколько сотен человек на концерте. Она сидела совершенно очарованная, устремив взгляд на четкий профиль. Сирил играл с невероятным мастерством и мощью без всяких нот. После Билли встретилась с ним и попыталась сказать ему, насколько она тронута, но из-за охватившего ее волнения и внезапного стеснения она смогла только промямлить какую-то банальность, в ответ на которую он вымученно улыбнулся.

Дважды она просила его поиграть ей, но каждый раз он отказывался, вежливо, но решительно.

– Нет нужды просить, – однажды вмешался Бертрам, размахивая руками, – этот лев всегда отказывался реветь по приказу. Если вы хотите его услышать, вам стоило бы прокрасться наверх и встать лагерем под его дверями, терпеливо ожидая крошек, которые могли бы упасть с его стола.

– Мне кажется, твоя метафора несколько притянута за уши, – раздраженно сказал Сирил.

– Да, сэр, – признал Бертрам, нимало не смутившись. – Но не думаю, что Билли это волнует. Я просто хочу убедить ее, что, если она хочет тебя послушать, ей опять придется сидеть у тебя под дверью, как и раньше.

Билли покраснела.

– Но этого я делать не стану, – решительно сказала она. – И более того, я все еще надеюсь, что однажды он мне поиграет.

– Может быть, – с сомнением согласился Бертрам, – если табурет, пианино, педали, погода, его пальцы, ваши уши и мои часы будут вести себя как полагается, тогда и поиграет.

– Ерунда! – вспыхнул Сирил. – Когда-нибудь я, конечно, сыграю. Но не сегодня.

На этом разговор был закончен. Больше Билли не просила его сыграть.

Глава XXV
Старая комната и Билли

День благодарения должен был стать великим днем для семьи Хеншоу. Братья Хеншоу собирались поразвлечься. Билли и тетя Ханна были приглашены на обед, и приглашение Уильяма было столь сердечным, что распространилось бы даже на нового котенка и канарейку, если бы Билли взбрело в голову принести их.

Пит в очередной раз подмел и отдраил весь дом, Дон Линг снова извел несчетное количество шоколада, пытаясь приготовить ириски. Бертрам заявил, что вся Страта дрожит. Билли с тетей Ханной и раньше приходили с визитами, но сейчас был особый случай. Они придут к полудню. Это не будет мучительный полуторачасовой напряженный разговор. Они весело и дружно проведут вместе целых полдня, почти как в старые времена. Так что розы снова украсили комнаты, а на толстой шее Спунки оказался пышный розовый бант. Снова Бертрам повесил свое последнее «Лицо девушки» на самое видно место. Были и отличия: на этот раз Сирил не принес вниз ни нот, ни своей последней книги.

Обед планировали подавать в три часа, но гостей просили пожаловать к двенадцати. Точно в назначенный час они прибыли.

– Это уже на что-то похоже! – воскликнул Бертрам, когда дамы, раздевшись, протянули ноги к открытому огню.

– Конечно. Потому что сейчас я собираюсь увидеть все, что вы делали во время моего отсутствия, – отозвалась Билли, жадно оглядываясь.

– Хм, вообще-то я не это имел в виду. – Бертрам пожал плечами.

– Конечно, нет. А я имела в виду именно это, – возразила Билли, – и не только. Я полагаю, что еще я должна увидеть не меньше полудюжины новых чайников и обломков черного базальта, правда, дядя Уильям? – закончила она, обращаясь к Уильяму, который уже пять минут смотрел на нее с тихой гордостью.

– Уилла больше не интересуют чайники, – вставил Бертрам, не дав брату шанса ответить. – Можно размахивать перед ним самым старым чайником в мире, но он не обратит на него никакого внимания, если рядом окажется старая оловянная цепь с зеленым камнем.

Билли рассмеялась, но при виде искреннего расстройства на лице Уильяма стала серьезной.

– Не позволяйте им себя дразнить, дядя Уильям, – быстро сказала она. – Я уверена, что оловянные цепи с зелеными камнями ужасно интересные. Я хочу увидеть их немедленно. – Она поднялась на ноги. – Пойдемте наверх, покажете мне все.

Уильям покачал головой и стал отнекиваться, утверждая, что его коллекция едва ли достойна ее внимания, но говоря это, он встал и пошел к двери, пусть и нехотя.

– Чепуха, – весело сказала Билли и взяла его за руку, – я прекрасно знаю, что они очень даже стоят внимания. Пойдем! – И с этими словами она вышла из комнаты.

– Ой! – воскликнула она пару минут спустя, стоя перед маленьким шкафчиком в комнате Уильяма. – Какая прелесть!

– Тебе нравится? Я так и подумал! – торжествовал Уильям, и страх в его глазах сменился радостью. – Понимаешь, я думал о тебе, когда покупал их, все до единого. Я думал, что они тебе понравятся. Но у меня их, конечно, немного. Это последнее приобретение. – Он осторожно поднял с черного бархата серебряное ожерелье, составленное из маленьких плоских дисков, скрепленных цепочками и через равные интервалы украшенных странными сине-зелеными камнями.

Билли была очарована.

– Какая красота! Видимо, это и есть «оловянные цепи» Бертрама? Оловянные! – фыркнула она. – Дядя Уильям, где вы их нашли?

Дядя Уильям радостно и торопливо рассказывал, упиваясь восторгом Билли. Помимо ожерелья, здесь были причудливо украшенное кольцо и брошь с кошачьим глазом, и к каждому из украшений прилагалась история, которую Уильям с удовольствием излагал. Были у него другие сокровища: пряжки, кольца, брошки, ожерелья из потемневшего золота и такого же потемневшего серебра, все до единого странного вида и удивительной работы, утыканные тут и там красными, зелеными, желтыми, синими и самых диких цветов камнями. Он с ученым видом произносил новые слова, которые узнал, охотясь за новыми сокровищами: хризопраз, сердолик, огненный опал, оникс, халцедон, сардоникс, лазурит, турмалин, хризолит, гиацинт, карбункул.

– Они чудесны, просто чудесны, – выдохнула Билли, когда последняя цепочка перешла из ее руки в руку Уильяма. – Это лучшее, что вы когда-либо коллекционировали!

– Мне тоже так кажется, – радостно согласился он. – Они все разные!

– Они очень разные, – сказала Билли. Но она смотрела не на украшения. Взгляд ее был прикован к маленькой черепаховой шпильке и обтянутой коричневым шелком пуговице, которые прятались за чайником лоустофтского фарфора.

По пути вниз Уильям на мгновение остановился перед старой комнатой Билли.

– Я бы очень хотел, чтобы ты жила здесь, – тоскливо сказал он, – твои комнаты тебя ждут.

– Разве вы их не используете? Такие милые комнаты, – быстро спросила Билли.

Уильям махнул рукой.

– Нам они не нужны. К тому же, они принадлежат тебе и тете Ханне. Там навсегда остался отпечаток тебя, моя милая. Мы не можем ими пользоваться.

– Но вы должны! Не надо ничего придумывать, – возразила Билли, торопливо открывая окно, чтобы скрыть охватившую ее нервозность. – А вот и мое пианино, и оно открыто, – весело закончила она, плюхаясь на табурет и немедленно начиная наигрывать великолепную мазурку.

Билли, как и Сирил, умела передавать музыкой свое настроение. Звенящие ноты и сокрушительные аккорды рассказывали об охватившем ее волнении, и волнении вовсе не радостном. Уильям смотрел на ее порхающие пальцы с гордостью, очень неохотно откликнулся на зов Пита и спустился, чтобы разрешить сложный вопрос о сервировке стола.

Билли, оставшись одна, продолжила играть, но уже по-другому. Звенящие ноты замедлились и превратились в странную мелодию, которая взлетала и падала, а потом терялась в изощренной гармонии. Билли импровизировала, и в ее музыку вкралось что-то из былых времен, когда она, одинокая сирота, появилась здесь в поисках дома. Она все играла и играла, а потом, резко оборвав мелодию, встала. Она думала о Кейт. Если бы Кейт не взяла дело в свои руки, могла бы эта маленькая комната до сих пор быть ее домом?

Билли так внезапно распахнула дверь, что человек, стоявший снаружи, не успел спрятаться. Впрочем, Билли не увидела его лица, только ноги в серых брюках, исчезающие за поворотом лестницы. Она не думала об этом, пока не позвали к обеду и Сирил не спустился вниз. Сегодня только на нем были брюки такого оттенка серого.

Обед имел большой успех. Даже шоколадные ириски в маленьких розетках удались, и нельзя было сказать, кто больше старался угодить гостям – Пит или Дон Линг.

После обеда вся семья собралась в гостиной и принялась болтать. Бертрам демонстрировал свои новые картины, а Билли играла и пела веселые, легкие мелодии, которые любили тетя Ханна и дядя Уильям. Нравились ли они Сирилу или нет, он никак этого не показывал. Но Билли больше не играла для Сирила. Она сказала самой себе, что ей нет до него дела. И все же она пыталась понять, стоял ли на лестнице именно Сирил, и если да, то что он там делал?

Глава XXVI
Чары музыки

Через два дня после Дня благодарения Сирил навестил Гнездо.

– Я хочу послушать, как вы играете, – внезапно заявил он.

Сердце Билли запело, но она тут же разозлилась. Что же он думает, что ему достаточно слово сказать, и она послушается? К тому же уже поздно. Вслух она сказала:

– Как я играю? Но это так неожиданно… К тому же вы меня уже слышали.

Он взмахнул руками.

– Я не про это. Я имею в виду настоящую музыку. Билли, почему вы раньше мне не играли?

Билли гордо задрала подбородок.

– А почему вы меня об этом не просили? – парировала она.

К удивлению Билли, он ответил прямо.

– Потому что Калдервелл говорит, что вы первоклассно играете, а я не выношу первоклассных музыкантов.

Тут Билли засмеялась.

– А откуда вам знать, что я не такая, нахал вы этакий? – спросила она.

– Потому что я вас слышал, когда вы были другой.

– Спасибо, – прошептала Билли.

Сирил пожал плечами.

– Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, – сказал он. – Я вас слышал, и дело с концом.

– Когда?

– Это не имеет значения.

Билли молчала, внимательно глядя на него, потом спросила:

– Вы долго стояли на лестнице?

– Что? Ох. – Лицо Сирила вдруг порозовело. – Ну и что? – закончил он довольно зло.

– Ничего, – улыбнулась девушка, – только людям, которые живут в стеклянных домах, не стоит бросать камни.

– Хорошо. Я слушал, – признался он. – Мне понравилось то, что вы играли. Я надеялся, что потом вы сыграете для всех то же самое, но вы не сыграли. Поэтому я пришел послушать вас сегодня.

И снова сердце Билли запело, и опять она разозлилась.

– Думаю, что не сегодня, – сладко сказала она, качнув головой. – Я не в настроении.

Мгновение Сирил хмурился, а потом вдруг лицо его осветила редкая улыбка.

– Я сражен, – сказал он, поднимаясь и проходя к пианино.

Он играл долго, переходя от одной чудесной вещи к другой, и закончил «прекрасной и великолепной» музыкой, которая все звала и звала вперед, музыкой, которую Билли слушала когда-то давно, сидя на лестнице.

– Вот! Теперь вы поиграете для меня? – спросил он, вставая и вопросительно глядя на Билли.

Билли тоже встала. Лицо ее горело, глаза сияли, а губы дрожали. Как всегда, когда музыка Сирила глубоко ее затрагивала.

– Спасибо вам, спасибо, – выдохнула она. – Вы не представляете, сколько это значит для меня.

– Спасибо. Теперь вы точно мне поиграете, – ответил он.

На лице Билли показалась настоящая тревога.

– Но я не могу. Только не то, что вы слышали позавчера! – воскликнула она. – Это была всего лишь импровизация.

Сирил резко развернулся.

– Импровизация? Билли, вы записываете свои импровизации? Хотя бы иногда?

Лицо Билли залила краска.

– Ну… это громко сказано. Разве что иногда, – тихо сказала она.

– Позвольте мне на них посмотреть.

– Нет-нет, я не могу! Только не вы!

И снова лицо Сирила тронула улыбка.

– Билли, пожалуйста, покажите мне свои записи.

Девушка очень медленно подошла к шкафчику, остановившись, умоляюще посмотрела на Сирила, а затем торопливо открыла маленькую дверцу красного дерева и вытащила с полки несколько листов рукописных нот. Она подошла к пианино, держа их за спиной, как застенчивый ребенок – свою первую тетрадь.

– Спасибо, – сказал Сирил, дотянувшись до нот.

Потом он снова сел за пианино и дважды медленно и тщательно сыграл песенку.

– А теперь пойте, – велел он.

Неуверенно, очень тихо, все время делая паузы не в тех местах, где нужно, Билли подчинилась.

– Когда мы захотим продемонстрировать вашу песню, Билли, мы не будем просить вас ее петь, – сухо сказал Сирил, закончив играть.

Билли засмеялась и немедленно залилась краской.

– Когда я захочу продемонстрировать свою песню, я не стану первый раз петь ее вам, – сказала она.

Сирил не ответил. Он снова и снова повторял некоторые пассажи из лежавших перед ним нот.

– Судя по всему, вы зачем-то изучали контрапункт [5], – снисходительно заметил он и спросил: – А где вы взяли слова?

Билли помедлила и покраснела еще сильнее.

– Ну я… – она замолчала и смущенно рассмеялась, – я как маленький мальчик, который сам мастерит себе игрушки. Слова я взяла из головы, там есть материал и на другие песни.

– Интересно, – заметил Сирил. – И много вы уже сочинили?

– Одну… или две.

– Позвольте посмотреть.

– Мне кажется, на сегодня хватит, – смутилась она.

– Нет, если у вас есть еще несколько песенок, мы сможем составить из них очень милый сборник.

– Сборник? О чем вы?

– Об издании, разумеется.

– Об издании!

– Конечно. А вы что, хотели оставить эти песни себе?

– Но разве они годятся? Они не так уж хороши! – В голосе Билли слышалась недоверчивая радость.

– Правда? Позволим судить об этом другим людям, – пожал плечами Сирил. – В любом случае, если у вас есть еще материал, я советую вам немедленно взяться за его обработку.

– Но у меня уже есть песни! – взволнованно воскликнула девушка. – Много маленьких вещиц. Ну то есть… несколько, – торопливо поправилась она, посмотрев на Сирила.

– Ах вот как, – засмеялся Сирил. – Посмотрим…

Но он ничего не посмотрел и даже не закончил фразу. Роза, горничная Билли, появилась с визитной карточкой.

– Проводи мистера Калдервелла сюда, – велела Билли.

Сирил ничего не сказал, и это было очень мило с его стороны. Его мысли лучше было не озвучивать.

Глава XXVII
Мари, которая хотела печь пудинги

– Меня воспитывали именно для этого. Вы же знаете, что когда-то у нас были деньги, много денег, – вздохнула Мари, жалуясь на неудачи, – мама хотела, чтобы я училась музыке. Но даже когда я была совсем крошкой, я любила печь пудинги. Когда дни пирогов из песка и грязи для меня миновали, я умоляла маму пустить меня на кухню готовить. Но она ни разу этого не позволила, нанимала самых дорогих учителей и отправляла меня заниматься. Мне просто пришлось учиться музыке, и я играю теперь, как счетная машина.

А когда отец умер, а потом умерла и мама, денег не стало, и мне пришлось как-то зарабатывать, я, естественно, занялась музыкой. Больше я ничего не умела делать. Но вы, дорогая, знаете, что такое музыка. Я даю уроки, и это неплохие уроки, если говорить о технике, но на самом деле я просто мечтаю об уютном уголке с корзинкой чулок, которые нужно заштопать, или о кухне, где ждет меня пудинг.

– Бедняжка! – воскликнула Билли. – У меня есть пара чулок, которые требуют внимания, и я мечтаю попробовать одно из ваших желе, янтарных и рубиновых на просвет, с тех самых пор, как о них услышала. Могу ли я что-то сделать, чтобы вам помочь?

– Нет, спасибо, – вздохнула Мари, устало поднимаясь на ноги и на мгновение закрывая глаза рукой. – У меня страшно болит голова, но мне придется отправляться к маленькой Дженни Ноулз и учить ее играть гамму соль-мажор. Кроме того, вы мне уже помогли и все время помогаете, милая, – растроганно добавила она, – и это я виновата, мне не стоило вам жаловаться. Пожалуйста, не думайте обо мне больше, – она всхлипнула и выбежала из комнаты, а Билли удивленно и грустно посмотрела ей вслед.

Глава XXVIII
«Я собираюсь победить»

Почти все друзья Билли узнали, что Бертрам Хеншоу влюбился в Билли Нельсон, задолго до того, как это поняла сама Билли. Не то чтобы они считали это чувство серьезным – про него до сих пор говорили, что «это же Бертрам». Но для самого Бертрама все было очень серьезно.

Мир предстал перед Бертрамом совсем другим, чем был раньше. Раньше он был игрушкой, чем-то вроде блестящего шарика, который жонглер перебрасывает из руки в руку. Теперь мир перестал быть сверкающей побрякушкой. Он сделался огромным, серьезным и великолепным, потому что в этом мире была Билли. Жизнь в этом мире требовала от Бертрама множества усилий, потому что Билли смотрела на него. Мир мог стать подземным царством, пыткой, адом или благословенными небесами, в зависимости от того, что ответила бы Билли – «да» или «нет».

В День благодарения Бертрам понял, что сжигающее его пламя – это любовь. И тогда же он узнал ревность и страшно возненавидел Калдервелла. Ему было стыдно за эту ревность. Он говорил себе, что это не по-мужски, что это зло и неразумно, и думал, что сможет справиться с этим чувством. Иногда он даже полагал, что уже с ним справился, но при виде Калдервелла в маленькой гостиной Билли или его карточки на ее серебряном подносе он понимал, что до этого еще далеко.

Были и другие, которые тоже тревожили Бертрама, и в первую очередь – его собственные братья. Он твердил себе, что не очень беспокоится насчет Уильяма и Сирила, потому что Уильям не из тех, кто женится, ну а Сирил… все знали, что Сирил – женоненавистник.

Несомненно, его привлекала исключительно музыка Билли. Бояться соперничества со стороны Уильяма и Сирила не стоило. Но оставался еще Калдервелл, и Калдервелл был серьезным соперником. Несколько недель проведя в лихорадочной тревоге, Бертрам решил, что единственный способ успокоиться – это открыто признаться в своих чувствах и предоставить решение Билли. И тут Бертрам столкнулся с неожиданными трудностями. Он не мог найти слов для своего признания и просьб.

Он удивился и встревожился. Раньше Бертрам никогда не испытывал проблем с выбором слов – обычных слов. У Бертрама не раз была возможность заговорить с Билли: они гуляли, катались, и она всегда вела себя дружелюбно и внимательно его слушала, никогда не становилась холодной или сдержанной, всегда радостно улыбалась ему.

Через некоторое время Бертрам решил, что она слишком радостна и дружелюбна. Он предпочел бы, чтобы она стеснялась, краснела и проявляла робость. Он хотел бы, чтобы она удивилась или хотя бы встревожилась, чтобы перестала относиться к нему как к брату. Однажды январским днем, в ранних сумерках, он вдруг неожиданно решился.

– Билли, я хотел бы, чтобы вы не были такой дружелюбной! – воскликнул он почти резко.

Билли засмеялась, но через мгновение веселье на ее лице сменили стыд и тревога.

– Вы хотите сказать, что мы… не друзья? – спросила она. – Что вы боитесь, что я опять начну вас… преследовать? – Это был первый раз с того памятного вечера, когда Билли в присутствии Бертрама вспомнила, как охраняла его. Теперь она вдруг поняла, что только что давала этому мужчине «братские советы», и щеки ее покраснели.

Бертрам немедленно исправился:

– Билли, это была самая милая и чудесная вещь, которую когда-либо делала любая девушка, просто я был глупцом и не смог этого оценить, – голос не слушался Бертрама.

– Спасибо, – улыбнулась Билли, успокаиваясь, – но боюсь, я не могу до конца с этим согласиться.

Через мгновение она лукаво воскликнула:

– А почему тогда вы теперь возражаете против моей дружелюбности? Это не очень приятно!

– Потому что я не хочу быть вам другом или братом, или родственником! – внезапно со страстью ответил Бертрам. – Я хочу, чтобы вы стали моей женой! Билли, вы выйдете за меня замуж?

Билли засмеялась и смеялась до тех пор, пока не увидела боль и гнев в серых глазах напротив, тогда она мигом стала серьезной.

– Простите меня, Бертрам. Я не думала, что вы всерьез.

– Тем не менее это так.

Билли покачала головой.

– Но вы меня не любите, Бертрам. Просто вам хочется рисовать мой подбородок или мои уши, – возразила она, неосознанно повторяя слова, которые несколько недель назад произнес Калдервелл, – я всего лишь еще одно «Лицо девушки».

– Билли, вы единственное для меня «Лицо девушки», – с неожиданной нежностью ответил она.

– Нет-нет, – встревожилась Билли, – на самом деле это не так. Вы просто это воображаете. Этого не может быть!

– Но это так, моя милая. Мне кажется, я полюбил вас в тот вечер, когда увидел ваше очаровательное испуганное лицо рядом с мерзкой улыбочкой Сивера. Билли, я больше никогда нигде не бывал с Сивером, вы это знали?

– Нет, но я очень рада!

– И я рад. Вот видите, я уже тогда вас любил, хотя и не осознавал, а теперь я понял, что люблю вас.

– Пожалуйста, не говорите так. Это неправда. Это невозможно. И я… я не люблю вас в этом смысле, Бертрам.

Мужчина побледнел.

– Билли, простите меня за этот вопрос, но это очень много для меня значит. Есть… кто-то другой? – его голос дрожал.

– Нет-нет! Никакого другого.

– Это не Калдервелл?

Билли порозовела и нервно засмеялась.

– Нет, ни за что!

– Но есть и другие, и их много.

– Чепуха, Бертрам, нет никого, уверяю вас.

– Это, конечно же, не Уильям, и не Сирил. Сирил ненавидит женщин.

Билли покраснела еще сильнее и приподняла подбородок. Ее глаза странно блеснули, но она тут же стала прежней и медленно улыбнулась.

– Да, я знаю. Все говорят, что Сирил ненавидит женщин, – спокойно сказала она.

– Билли, я не сдамся, – тихо пообещал Бертрам. – Однажды вы полюбите меня.

– Нет-нет, я не смогу. Я не собираюсь выходить замуж, – запинаясь, ответила Билли.

– Не собираетесь замуж?!

– Нет. У меня есть музыка. Вы знаете, как я ее люблю и сколько она для меня значит. Я не думаю, что когда-нибудь появится мужчина, которого я полюблю больше.

Бертрам поднял голову, очень медленно поднялся во весь рост – шесть футов [6] силы и красоты – и отошел от низкого кресла, в котором сидела Билли. В углах его рта появились новые морщины. Он очень нежно смотрел на девушку, но голос его прозвучал странно и обманул даже Билли.

– Значит, музыка. Холодная, бесчувственная музыка, черные значки на белой бумаге – мой единственный соперник. Предупреждаю вас, Билли. Я собираюсь его одолеть, – с этими словами он ушел.

Глава XXIX
«Я не собираюсь замуж»

Билли не знала, развлекло ли ее или поразило предложение Бертрама, но точно знала, что была раздосадована. Выйти за Бертрама замуж? Абсурд! Потом она решила, что это «всего лишь Бертрам», и успокоилась.

И все-таки она тревожилась. Ей нравился Бертрам, всегда нравился. Он был приятным юношей и отличным другом. С ним никогда не бывало скучно, как с другими, и он всегда заботился об удобных подушечках, скамеечках для ног и горячем чае, когда она уставала. Он был ей идеальным другом, и ей вовсе не хотелось портить эту дружбу из-за его глупой сентиментальности. Он будет сердиться или глупо себя вести в зависимости от того, нахмурилась ли она или улыбнулась, или вообще исчезнет, что будет очень некстати. Он сказал, что собирается победить. Победить, подумать только!

Как будто она может выйти замуж за Бертрама! Если она решит выйти замуж, она выберет мужчину, а не мальчика, взрослого, серьезного мужчину, который что-то понимает в этой жизни. Конечно, он должен любить музыку. Этот мужчина выберет ее одну из целого мира и покажет ей всю глубину и нежность своей любви. Мужчина… впрочем, она все равно не собирается замуж, внезапно вспомнила Билли. После этой мысли она расплакалась. Это все было так утомительно и так некстати.

Билли страшилась следующей встречи с Бертрамом. Она боялась сама не зная чего, но оказалось, что бояться нечего, он встретил ее спокойно и радостно, как обычно. Бертрам не говорил и не делал ничего такого, чего не мог бы сказать или сделать до того разговора в сумерках.

Билли успокоилась и заключила, что Бертрам решил повести себя разумно и что ей самой тоже стоит вести себя так же. Она решила подстроиться под его поведение и перестать думать о глупом предложении.

Билли с головой погрузилась в свое любимое занятие. Она сказала Мари, что после всего, что было сказано и сделано, ни единый мужчина и на дюйм не покачнет весы, на другой чаше которых лежит музыка. И немного обиделась, когда Мари засмеялась и сказала:

– А что, если мужчина и музыка окажутся на одной чаше весов? Что тогда, дорогая моя?

Несмотря на смех, голос Мари звучал грустно. Так грустно, что Билли вспомнила об их разговоре несколько недель назад.

– Это вы, Мари, хотите штопать чулки и печь пудинги, – весело ответила она, – а не я. И знаете что? Кажется, мне пора стать свахой и найти для вас мужчину. Главное, чтобы у него постоянно рвались носки и он любил пудинги.

– Мисс Билли, не надо! – в ужасе взмолилась Мари. – Пожалуйста, забудьте все, что я сказала! Никому не говорите.

Она так явно испугалась, что это озадачило Билли.

– Я же просто пошутила, – успокоила она Мари. – Но в самом деле, Мари, такая милая, тихая, домашняя мышка, как вы, просто обязана быть чьей-то женой, и наверняка есть добрые мужчины, которым нужна такая жена.

Мари медленно покачала головой.

– Не такие мужчины, которые хоть что-то собой представляют, – возразила она, – и только такого мужчину я могла бы полюбить. Он хочет найти умную и красивую жену себе под стать. Себе под стать, – лихорадочно повторила она.

Билли широко открыла глаза.

– Мари, можно подумать, что вы уже знаете такого мужчину! – воскликнула она.

Маленькая учительница музыки отвернулась, пряча глаза.

– Конечно, знаю, – весело ответила она, – и многих. А вы разве нет? Впрочем, мы уже достаточно обсудили мои матримониальные перспективы, – тихо продолжила она, – а начинали мы с ваших. По-моему, пора к ним вернуться.

– Но у меня их нет, – возразила Билли, улыбаясь тете Ханне, которая только что вошла в комнату. – Я не собираюсь замуж, правда, тетя Ханна?

– Что? Замуж? Святые угодники, Билли! Что за вопрос! Разумеется, ты выйдешь замуж, когда придет время.

Билли засмеялась и замотала головой, но не успела она открыть рот для ответа, как появилась Роза и сообщила, что мистер Калдервелл ждет внизу. Билли разозлилась, потому что после ухода горничной тетя Ханна рассмеялась точь-в-точь как Мари, ошибки быть не могло.

– А вот и нет! – объявила Билли с негодованием и, покраснев, вышла из комнаты. И как будто чтобы убедить себя, Мари, тетю Ханну и весь мир, она так решительно отказала Калдервеллу, когда он в десятый раз сложил к ее ногам свои руку и сердце, что даже сам Калдвервелл ей поверил, по крайней мере, в отношении себя, и не следующий день уехал из города.

Потом Бертрам говорил тете Ханне, что мистер Калдервелл отправился в неизвестные земли. Сам себе Бертрам бесстыдно признавался, что чем менее эти земли будут известны, тем больше он обрадуется.

Глава XXX
Мари находит друга

Стоял очень холодный январский день, Сирил торопился по склону холма в дом Билли и вдруг увидел стройную молодую женщину. Она сидела на краю тротуара, прислонившись головой к фонарному столбу. Он остановился.

– Прошу прощения, но… мисс Хоторн! Вы же мисс Хоторн?

Под его взглядом бледное лицо девушки так мучительно покраснело, что он из жалости отвел глаза. Он считал, что и раньше видел, как краснеют женщины, но теперь понял, что ошибался.

– Мне казалось… Мы же встречались у мисс Нельсон? Вы больны? Я могу вам чем-то помочь?

– Да… Нет… Да… Я в самом деле мисс Хоторн, и мы встречались у мисс Нельсон, – слабым голосом ответила девушка. – Спасибо, но мне не нужна помощь, мистер Хеншоу. Я остановилась передохнуть.

Сирил нахмурился.

– Простите, мисс Хоторн, но мне кажется, что обледенелый бордюр – необычное место отдыха для вас, особенно если термометр упал ниже нуля. Вы, должно быть, нездоровы. Позвольте, я отведу вас к мисс Нельсон.

– Нет, благодарю вас! – воскликнула девушка, вскакивая на ноги. Алая краска вновь залила ее лицо. – У меня урок.

– Чепуха. Вы не в состоянии давать уроки. К тому же все эти уроки – чепуха. По крайней мере, половина из их. Дюжиной уроков больше или меньше… это ничего не изменит, ваши подопечные все равно будут играть из рук вон плохо. Пойдемте к мисс Нельсон, я настаиваю.

– Нет-нет, что вы. Не надо. Я… – больше она ничего не сказала. Сильным, но мягким движением руки он подхватил ее под руку, поддерживая. С силой, которой она не могла сопротивляться, он медленно повел ее вперед – а мисс Хоторн отнюдь не привыкла к сильным мягким рукам и к тому, что ее куда-то ведут.

Конечно, не привыкла она и подходить к двери мисс Билли под руку с мистером Сирилом Хеншоу. Когда они подошли к двери, ее щеки алели как розы, а глаза сияли как звезды. Через минуту, при виде изумления в глазах мисс Билли, звезды и розы увяли, и очень бледная девушка рухнула в обморок, прямо на руки Сирилу Хеншоу.

Мари уложили в постель в маленькой комнатке по соседству с комнатой Билли, не обращая внимания на ее слабые протесты. На следующее утро белая как простыня девушка с огромными глазами решительно села в постели и объявила, что она здорова и немедленно отправится домой – домом Мари называла комнатку размером девять футов на шесть в пансионе в Саус-энд.

Билли очень осторожно уложила ее обратно и накрыла ее руку своей.

– Нет, дорогая. Пожалуйста, будьте умницей и послушайте меня. Вы у меня в гостях. Возможно, вы этого не знаете, потому что приглашение слегка запоздало. Но вы останетесь… ну на несколько недель.

– Останусь здесь? Но я не могу! – возразила Мари.

– Разве можно так отвечать на мое любезное приглашение? – обиделась Билли. – Нужно сказать: «Спасибо, очень рада, конечно, я останусь».

Маленькая учительница музыки невольно засмеялась и расслабилась.

– Мисс Билли, мисс Билли, что же с вами делать? Вы же прекрасно понимаете, что я не могу исполнить вашу просьбу.

– Не вижу никаких препятствий, – возразила Билли. – Я вас пригласила, и вам остается только ответить согласием.

– Но это приглашение – всего лишь прикрытие для очередной вашей милостыни, – сказала Мари. – Мне нужно давать уроки. Я должна зарабатывать себе на жизнь.

– Но вы не можете! – воскликнула Билли. – В этом все и дело! Вы разве не понимаете? Доктор вчера сказал, что этой зимой вам не стоит работать.

– Не работать всю зиму! Доктор не мог быть настолько жесток.

– Это вовсе не жестоко, дорогая. Он очень добр. Вы заболеете, если будете работать. Теперь вам лучше. Он сказал, что вам нужен отдых и забота, а это именно то, что получают все мои гости.

На глаза больной девушки навернулись слезы.

– Вы так добры, мисс Билли, – прошептала она, – но я не могу, правда не могу быть вам в тягость. Я пойду в больницу.

– Вы вовсе не в тягость. Вы будете мне подругой и компаньонкой.

– Компаньонкой? Лежа в постели?

– Ну это как раз несложно, – улыбнулась Билли. – Но скорее всего, вам не удасться это проверить, потому что скоро вы встанете. Так говорит доктор. А теперь скажите, что вы останетесь.

Они долго молчали. Маленькая учительница отвела глаза от лица Билли и оглядывала комнату, тоскливо отмечая нежное кружево, изящные обои и красивые акварели в бело-золотых рамках. Наконец она вздохнула.

– Хорошо, я останусь, – сказала она. – Но я буду вам помогать!

– Помогать? В чем?

– Помогать вам с письмами, переписывать ноты, вести счета. Все делать. А если вы мне не позволите, – ее голос стал жестким, – я отправлюсь домой, как только смогу ходить!

– Господи! – улыбнулась Билли. – И все? Помогайте, сколько вашей душе угодно. На самом деле я вовсе не уверена, что мне не стоит заставлять вас штопать чулки и готовить пудинги, – лукаво добавила она, выходя из комнаты.

На следующий день мисс Хоторн уже сидела. Еще через день она, завернувшись в один из халатов Билли, ходила по комнате.

Вскоре она уже могла спускаться вниз, и очень быстро всем стало казаться, что она жила здесь всегда. К тому же она так помогала Билли, что сама понимала, насколько ценен ее вклад. Поэтому девушка осталась.

Маленькая учительница часто видела друзей Билли, особенно братьев Хеншоу, и Билли с удовольствием следила, как крепнет их дружба. Она знала, что Уильям будет добр к сироте, но боялась, что Мари не поймет разговоров Бертрама и не оценит сдержанности Сирила. Но очень скоро Бертрам уже просил – и получил – разрешение изобразить на холсте ее светлые волосы и нежную, как лепесток розы, кожу, составлявшую главное очарование Мари, и даже Сирил оттаял настолько, что дважды играл ей. Опасения Билли на этот счет развеялись.

Глава XXXI
Обручение с одним

Зимой Билли много раз вспоминала слова Мари: «А что, если мужчина и музыка окажутся на одной чаше весов?» Эти слова ее тревожили и каким-то образом одновременно радовали и злили.

Она говорила себе, что прекрасно понимает, что имела в виду Мари: Сирила, мужчину и музыку одновременно. Но испытывал ли к ней что-то Сирил, и хотелось ли ей этого? Билли очень серьезно задавала себе эти вопросы и очень спокойно обсуждала их сама с собой. Это было для нее очень типично.

Она, конечно, гордилась влиянием, которое, очевидно, оказала на Сирила. Она радовалась тому, что именно ей он показывал всю глубину и красоту своей натуры. Ей льстила мысль, что она и только она заслужила внимание известного женоненавистника. А кроме того, была еще музыка, его великолепная музыка. Разве можно хотя бы вообразить счастье подобной жизни?! Жизни с мужчиной, душа которого настолько созвучна с твоей, что все ваше существование будет пронизано гармонией.

Да, это был бы идеальный брак. Но ведь она не собиралась выходить замуж. Билли хмурилась и нервно притопывала ногой. Этот вопрос был сложнее всего, и она не хотела ошибиться.

К тому же она не хотела ранить чувства Сирила. Если он вышел из своей ледяной тюрьмы и робко протягивал руки за ее помощью, ее интересом, ее любовью… какой трагедией для него станет отказ! Образ и Сирила с протянутой рукой, и ее самой, гордо и холодно смотрящей на него, стал для Билли последней соломинкой. Она внезапно решила, что Сирил ее интересует. Немножко. И что мог бы заинтересовать сильнее. При этой мысли Билли залилась краской – в своих мечтах она уже была так хороша, как представлялось Сирилу.

Билли очень изменилась, из легкомысленной девочки превратившись вдруг в заботливую женщину, но она встретила это превращение решительно и бесстрашно. Если ей суждено стать женой Сирила, она должна к этому подготовиться. Стремясь приблизиться к этому высокому идеалу, она последовала за Мари в кухню, как только маленькая учительница собралась приготовить один из десертов, которые так любила вся семья.

– Я только посмотрю, если ты не возражаешь, – объявила Билли.

– Конечно не возражаю, – улыбнулась Мари. – Но я думала, ты не хочешь готовить пудинги.

– Нет, – радостно призналась Билли.

– Тогда откуда это… желание?

– Я просто подумала, что неплохо было бы научиться готовить. Ты же знаешь, как Сирил… как все братья Хеншоу любят все, что ты делаешь.

Яйцо выскочило из рук Мари и плюхнулось на полку. Билли радостно рассмеялась. Она вовсе не хотела говорить так откровенно. Одно дело – пытаться стать Сирилу достойной женой, а другое – демонстрировать эти попытки всему миру.

Пудинг был приготовлен, но Мари оказалась очень нервной учительницей.

Руки у нее дрожали, и несколько раз она ошибалась в самых важных местах. Билли со смехом говорила, что это, должно быть, страх сцены, и что все дело в появлении зрителя. Мари быстро и бурно соглашалась.

Следующие несколько дней Билли была так увлечена домашним хозяйством, что даже не замечала, как редко она видится с Сирилом.

Потом она вдруг это осознала и задала себе вопрос о причинах такого поведения.

Сирил бывал в доме так же часто, как и раньше, но теперь она робела при нем и предоставляла Мари или тете Ханне вести разговор при его визитах. Она поняла, что особенно радуется появлению Уильяма или даже Бертрама, если они прерывали ее тет-а-тет с Сирилом.

Билли встревожилась. Она сказала себе, что в ее робости нет ничего странного, раз уж ее взгляды на любовь и брак претерпели такие внезапные изменения, но что эту робость следует преодолеть. Если она станет женой Сирила, ей должно нравиться проводить с ним время, и ей, конечно, это нравилось, потому что она наслаждалась его обществом уже много недель. Но теперь она решительно велела себе изучить Сирила.

И тут Билли ждало страшное и странное открытие: далеко не все черты Сирила ей нравились!

Билли была поражена. Раньше он был так высок, так безупречен, почти божественен – но раньше он был просто другом.

Теперь же он получил новую роль, хоть и сам еще не знал этого.

До этого она смотрела на него и видела только чудесное преображение холодного и сдержанного человека, которое было следствием тепла ее улыбки. Теперь же она видела те стороны его натуры, с которыми пришлось бы мириться на протяжении всей жизни. То, что она увидела, испугало. Музыка никуда не делась, но Билли пришлось понять, что музыка – далеко не все, что есть еще и мужчина. Билли откровенно призналась себе в этом.

То, что сейчас выглядит «пленительной таинственностью», превратится в угрюмую замкнутость, по крайней мере, иногда. Сейчас он «молчалив», а станет «мрачен». Когда он отказывается играть на пианино сейчас, это «непредсказуемость», но если через несколько лет он откажет ей в самой простой просьбе, это будет упрямство.

Так оно и будет, если Билли его не полюбит. А она его не любит. Совершенно точно.

К тому же они не так и похожи. Она любит людей, а он нет.

Она любит ходить в театр, а он нет. Он любит дождливые дни, а она терпеть не может.

Жизнь с ним вовсе не будет пронизана гармонией, это будет ужасный диссонанс. Она просто не может выйти за него замуж. Она должна разорвать помолвку.

Билли с грустью объяснила себе это все. Ей было очень горько причинять Сирилу боль. А потом лицо ее просветлело: она вспомнила, что «помолвке» всего три недели и что это страшная тайна не только от жениха, но и от всего мира. Слава богу!

Билли развеселилась. Весь день она пела и танцевала из комнаты в комнату, так легко было у нее на душе. Она больше не готовила пудингов под присмотром Мари, но всегда старалась держать при себе маленькую учительницу или тетю Ханну, когда приходил Сирил. Она убедила себя, что ошиблась, что Сирил не любит ее, но все же хотела оставаться в безопасности. Долгое время она старалась вообще не находиться с ним наедине.

Глава XXXII
Сирил хочет что-то сказать

Задолго до наступления весны Билли пришлось признаться самой себе, что ее воображаемая защита от любви Сирила прекратила свое существование. Она начала подозревать, что ее страхи имели под собой основания. Сирил явно изменился. Он стал гораздо дружелюбнее и уже не так замкнуто держался даже с Мари и тетей Ханной. Он перестал упрямиться и гораздо чаще снисходил до игры. Даже Мари теперь часто просила его сесть за пианино, и он никогда ей не отказывал. Трижды он водил Билли в театр и пригласил присоединиться к ним не только тетю Ханну, но и Мари, чем очень порадовал Билли.

Он был таким общительным и любезным, что Билли даже сказала Мари, что Сирил совсем не похож на себя.

Мари не согласилась с ней и твердо сказала:

– Конечно же, он остался прежним.

Но мнение Билли ни на йоту не изменилось.

По мнению Билли, смягчить строгую натуру Сирила могла только любовь. Поэтому в эти дни она еще старательнее избегала оставаться с ним наедине, хотя у нее не всегда получалось – в основном из-за необъяснимого упрямства Мари, у которой постоянно находилась какая-то работа или недописанные письма как раз тогда, когда Билли звала ее в гостиную посидеть вместе с ней и Сирилом. Однажды, когда Мари внезапно их покинула, Сирил заметил довольно резко:

– Билли, я бы хотел, чтобы вы больше не повторяли того, что сказали десять минут назад в присутствии мисс Мари.

– Что вы имеете в виду?

– Вы очень глупо и некстати припомнили старую сплетню о том, что я женоненавистник.

Сердце Билли на мгновение запнулось. Только одна мысль колотилась в ее мозгу и звенела в ушах: любой ценой нужно было не дать Сирилу сказать того, что она так боялась. Нужно было спасти его от самого себя.

– Женоненавистник? Конечно же, вы женоненавистник! – весело воскликнула она. – Я уверена… думаю, это не так и плохо.

Сирил удивленно взглянул на нее, а потом строго нахмурился.

– Какая чепуха, Билли. Мне виднее. Кроме того, я и в самом деле вовсе не ненавижу женщин.

– Но все так говорят, – возразила Билли. – К тому же это так… интригующе.

Невнятно воскликнув что-то, Сирил вскочил на ноги. Несколько минут он молча ходил по комнате, а Билли в ужасе следила за ним, потом вернулся и сел в кресло рядом с ней. Все его поведение резко изменилось. Почти робко он сказал:

– Билли, кажется, я вынужден признаться. Я полагаю, что редко думал о женщинах, пока не встретил… вас.

Билли облизнула губы. Она попыталась сказать что-то, но не успела она открыть рот, как Сирил продолжил. Билли не знала, радоваться ли ей или пугаться еще сильнее.

– Но теперь все изменилось. Я думаю, что мне больше не стоит никого обманывать. Я сам очень изменился и с трудом понимаю природу этого чудесного преображения.

– Да уж! Где вам его понять, – лихорадочно вставила Билли. – В конце концов, не такое уж это сильно изменение. Вы на себя наговариваете, – с надеждой закончила она.

Сирил вздохнул.

– Я не удивляюсь, что вы так думаете, – почти простонал он, – этого-то я и ждал. Если уж заслужил скверную репутацию, не так-то просто ее сменить.

– Не такая уж скверная у вас репутация, – с трудом сказала Билли.

– Спасибо, – Сирил снова нахмурил густые брови, – я вынужден признаться, что все же предпочел бы от нее отказаться.

Он помолчал, пока Билли лихорадочно пыталась найти способ просто и естественно сменить тему разговора. Она уже хотела спросить его, что он думает о жизни крестьян в Бретани, когда он внезапно спросил нетвердым голосом:

– Билли, что бы вы сказали, если бы я рассказал вам, что всем известный женоненавистник так далеко свернул с этого пути, что… полюбил одну женщину достаточно, чтобы на ней жениться?

Это слово как будто послужило спичкой для пороха страхов Билли. Она мгновенно перестала владеть собой.

– Жениться? Нет, вы не можете всерьез хотеть жениться. – Она то краснела, то белела. – Подумайте только, как сильно будет докучать вам жена!

– Докучать? Но я же люблю ее.

– Но вы только подумайте, она же захочет завести в доме подушки, ковры и занавески, а вы их терпеть не можете, она будет постоянно болтать и смеяться, когда вы захотите тишины, и она будет таскать вас по театрам и вечерам и… везде. В самом деле, Сирил, я уверена, что вам скоро разонравится любая жена! – Билли прервалась только потому, что у нее закончился воздух.

Сирил угрюмо рассмеялся.

– Вы нарисовали не слишком привлекательную картину, Билли, но я все же не боюсь. Я не думаю, что эта конкретная жена будет делать то, что вы сказали, и раздражать меня.

– Откуда же вам знать! – возразила девушка. – Между нами говоря, у вас так мало опыта в отношении женщин, что вы можете и ошибиться. Нужно очень, очень тщательно все обдумать, прежде чем решаться.

– Я очень тщательно все обдумал, Билли. Я знаю, что во всем мире для меня есть лишь одна женщина.

Билли встала. В ее взгляде смешались ужас и боль. Она начала что-то говорить быстро и неразборчиво. Потом она думала, что же сказала бы, если бы тетя Ханна не вошла в комнату и не объявила, что Бертрам ждет в передней и собирается везти ее кататься на санях, если она хочет.

– Конечно, она поедет, – быстро ответил Сирил за нее.

– Я в любом случае собирался уходить, – тихо сказал он Билли. – Нельзя сказать, чтобы вы меня сильно воодушевили, скорее наоборот. Но однажды, когда-нибудь, я все-таки попытаюсь узнать правду.

Билли сердечно встретила Бертрама. Как она радовалась его веселью и добродушию! Стоял мороз, и мир покрылся белоснежным сверкающим одеялом. Все вокруг было так красиво и так мирно!

Неудивительно, что откровенная радость Билли ввела Бертрама в заблуждение. От ее близости кровь Бертрама забурлила, а взгляд стал глубоким и нежным. Но из всех страстных слов, которые сами рвались из его губ, Билли не услышала ни одного, пока они не попрощались. Потом Бертрам вдруг решился и тоскливо спросил:

– Билли, как по-вашему, у меня есть хоть небольшой шанс против моего соперника – музыки?

Лицо Билли затуманилось. Она тихо покачала головой.

– Бертрам, пожалуйста, не надо. Мы провели вместе такой отличный час, не мучайте меня. Иначе я никуда больше с вами не пойду.

– Конечно, пойдете, – храбро улыбнулся Бертрам, – и ничто в этом мире не будет вас мучить и тревожить, если я только способен буду с этим справиться.

Глава XXXIII
Уильям встревожен

Билли удалось покататься на санках из-за запоздалой метели, удивившей всех в конце марта. После этого март, как будто устыдившись своего неуместного поведения, натянул самую сладкую улыбку и был таков, как ягненок из басни. С приходом апреля, когда в деревьях закипела жизнь, Билли стала тревожиться. В первую же удобную минуту она запланировала свое давно чаемое «копание в грязи».

К ее удивлению, Бертрам бросился ей помогать. Он, очевидно, знал, где и как нужно копать, и вообще многое понимал в садоводстве (эти знания были приобретены только что, но Билли об этом не было известно). Он с ученым видом рассуждал об однолетниках и многолетниках и, не раздумывая, составил список цветущих кустов и других растений, которые «будут цвести друг за другом все лето». Все эти громкие слова и фразы он почерпнул из новейших каталогов для флористов, но Билли этого не заметила. Она просто дивилась его почти безграничной мудрости.

– Я боюсь, нам лучше было бы начать прошлой осенью, – озабоченно сказал он однажды. – Но мы многое можем сделать и теперь. Посадим несколько быстрорастущих цветов только на этот сезон, пока не придет пора чего-нибудь долговременного.

Они работали вместе, изучали книги, чертили схемы, заказывали саженцы и семена, склонившись над яркими разноцветными каталогами. Потом настала пора заняться непосредственно работами в саду, и хотя большую часть тяжелой работы делали крепкие мужчины, для ловких пальцев Билли и Бертрама все равно осталось достаточно дел. И если иногда в процессе высеивания семян и укоренения черенков прикосновение тонких пальцев вызывало дрожь загорелых пальцев, Бертрам и вида не подавал. Он очень следил за тем, чтобы оставаться радостным и умелым помощником – и на этом все.

Билли немного тревожилась из-за того, что она проводила с Бертрамом так много времени. Она боялась повторения тех слов, которые услышала после катания на санях. Девушка говорила себе, что у нее нет никакого права мучить Бертрама, причинять ему боль, находясь рядом с ним, но в следующий миг она уже спрашивала себя, мучает ли она его на самом деле? Тогда она смотрела на его сосредоточенное лицо, видела радостную улыбку и отвечала себе «нет». Через некоторое время ее страхи несколько ослабли.

В эти дни Билли старалась избегать общества Сирила. Она не забыла его обещания прояснить некоторые вещи. Она думала, что знает, что он имел в виду, он хочет убедить ее (как она раньше убеждала сама себя), что она будет ему хорошей женой.

Билли была уверена, что если удержать Сирила от этого разговора прямо сейчас, то со временем он передумает, и решила дать ему такую возможность.

Избегать Сирила было еще легче оттого, что Билли на время полностью отказалась от музыки. Новые песни были закончены и отправлены издателям, и у Сирила исчез предлог для визитов. Кроме того, он, казалось, и сам старался приходить пореже.

Билли радовалась этому в том числе и потому, что Мари больше не могла быть третьей. Мари, к тревоге Билли, вернулась к урокам музыки.

– Я же не могу остаться здесь навсегда! – говорила Мари.

– Но я бы этого хотела! – возражала Билли с не меньшей решимостью.

Мари проявила твердость и уехала, и маленький домик словно бы опустел.

Если не считать работы в саду, Билли избегала Бертрама так же, как Сирила. Неудивительно, что из-за всего этого она потянулась к Уильяму. Девушка говорила себе, что от него не стоит ждать опасности. Поэтому она радовалась его приходу, пела ему, играла ему, долго гуляла с ним и иногда с удовольствием навещала маленькие магазинчики, где он как раз нашел очередной чудесный браслет или ожерелье.

Уильям был в восторге. Он очень любил свою прежнюю воспитанницу и втайне досадовал из-за того, что его братья полностью монополизировали ее внимание. Он радовался тому, что теперь она ищет его дружбы, и с удовольствием проводил с ней все время, которое она могла ему уделить.

Честно говоря, после короткого пребывания Билли под его крышей, имевшего место много лет назад, Уильям чувствовал себя все более одиноким. Несколько коротких недель показали ему, каким пустым был дом без нее. Он все с большей горечью думал о белом фланелевом свертке и надеждах, которые когда-то связывал с ним. Если бы мальчик выжил тогда, грустно думал Уильям, в его доме не поселилась бы эта жуткая тишина и сердце бы у него не болело.

Едва увидев Билли, Уильям начал строить множество чудесных планов, и в них во всех Билли присутствовала. Он понимал, что она не его ребенок по крови, но она принадлежала ему по праву любви и заботы. В своих мечтах он смотрел на много лет вперед и везде видел Билли, любящую и любимую дочь, счастье его жизни, солнце его преклонных лет.

Уильям никому не говорил об этом – и никому не показывал всю силу своего горя, когда его видения растаяли из-за того, что Билли раз за разом отказывалась жить под его крышей. Только он знал о боли, одиночестве и нестерпимой тоске, которые терзали его зимой, пока Билли жила в Гнезде. Только он знал, какая всепоглощающая радость охватила его, когда ему показалось, что Билли изменила свое отношение к нему.

Но как бы ни велика была радость Уильяма, его тревога была еще сильнее. Он ничего не сказал Билли о своих новых надеждах, хотя время от времени он пытался намекнуть, роняя слово-другое об одиночестве, которое воцарилось в доме на Бекон-стрит после ее отъезда. И еще одно обстоятельство заставляло Уильяма хранить молчание: он видел, что происходит между Билли и Бертрамом.

Он догадался, что Бертрам влюблен в Билли, и очень боялся, что Билли его не любит. Он боялся сказать лишнее слово, лишь бы ничего не испортить. Уильяму брак между Билли и Бертрамом казался идеальным решением проблемы, потому что после свадьбы Билли, разумеется, переедет в его дом и он получит свою «дочку». Но дни шли, а Бертрам ничуть не приближался к своей цели, Билли не менялась, и Уильям начал всерьез беспокоиться и показывать это.

Глава XXXIV
Выпускной

В начале июня Билли объявила, что на это лето не собирается никуда уезжать.

– А зачем? – сказала она. – У меня есть чудесный прохладный дом, свежий воздух, солнечный свет и великолепный вид из окон. К тому же я намерена исполнить свой план.

Друзья Билли несколько испугались, узнав, в чем состоит этот план: самые скромные из знакомых Билли должны были разделить с ней этот дом, свежий воздух, солнечный свет и великолепный вид.

– Билли, дорогая моя, – в ужасе вскричал Бертрам, – вы же не хотите сказать, что собираетесь превратить свой милый маленький домик в дачу для нищих бостонских детей?!

– Конечно, нет, – улыбнулась девушка. – Хотя если бы могла, то превратила бы, – загадочно добавила она, – но это же совсем другое. Это никакая не благотворительность. Для начала, мои гости не настолько уж и бедны, и они слишком горды, чтобы принять помощь от настоящих благотворителей. Но они ведь тоже нуждаются в свежем воздухе.

– Кажется, у вас не так много свободного места в доме, – сказал Бертрам.

– К сожалению, вы правы, так что я буду звать по два-три человека за раз, на неделю или дней десять. Это же просто еще один леденец, Бертрам. Ничего больше, – пояснила она неожиданно, но глаза ее светились мягким светом.

– И кто же ваши гости? – справившись с ужасом, в голосе Бертама зазвучал искренний интерес.

– В первую очередь, Мари. Она останется на все лето и поможет мне развлекать моих гостей. При этом ее обязанности будут не слишком обременительны, и она сможет развлекаться и сама. На одну неделю я планирую позвать старую деву, которая держит пансион в Вест-Энде. Многие годы она оставалась практически привязана к своим дверям, и у нее ни разу не было и дня, чтобы вздохнуть свободно. Я договорилась, что ее сестра присмотрит за пансионом, и собираюсь показать старой деве то, чего она не видела годами: океан, зеленые поля, пьесу-другую.

Затем пара, которая живет в квартирке на четвертом этаже в Южном Бостоне. Муж и жена молоды и любят веселиться, но супруг очень мало зарабатывает, и они часто болеют. Из-за больничных муж не может взять отпуск, и даже если бы мог, у них нет денег поехать куда-нибудь. Я собираюсь пригласить их на неделю. Жена проведет здесь все время, а он будет приезжать на ночь.

Потом вдова с шестью детьми. На детей обычно обращает внимание и «общество свежего воздуха», но не на их мать. Я приглашу их к себе и буду целую неделю кормить ее едой, которую ей не придется готовить.

Затем позову женщину, не такую уж и бедную, которая недавно потеряла ребенка и очень тоскует. И еще нескольких детей, одного калеку и еще мальчика, который говорит, что ему очень одиноко. Бертрам, вы не представляете, сколько их!

– В это я без труда поверю, – выразительно сказал Бертрам, – это делает честь вашему благородному сердцу.

Билли одновременно зарделась и обиделась.

– Бертрам, это никакое не благородство и не благотворительность, – возразила она, – вы ошибаетесь, если думаете так, правда. Я буду радоваться каждой минуте не меньше их самих, а то и больше.

– Но вы на все лето останетесь в городе ради других.

– И что с того? И вообще, это не совсем город, – возразила Билли. – Тут столько деревьев и лужаек. И, кстати, – она доверительно наклонилась вперед, – я должна признаться, что меня все равно этим летом не выманить из города. Я должна дождаться, пока вырастет все, что мы посадили.

Бертрам засмеялся и, уходя, почему-то показался очень счастливым.

Пятнадцатого июня с Запада прибыла Кейт со своим мужем. Младший брат мистера Хартвелла заканчивал Гарвард, и Кейт заявила, что они должны представлять семью на выпуске, поскольку здоровье старших мистера и миссис Хартвелл не позволило бы им совершить такое путешествие. Кейт отлично выглядела и была очень весела. Она с подкупающей сердечностью поприветствовала Билли и бурно восхищалась Гнездом. Женщина пристально вглядывалась в лица братьев и осталась довольна Сирилом и Бертрамом, а вот Уильям понравился ей меньше.

– Уильям плохо выглядит, – как-то сказала она, когда они с Билли остались вдвоем.

– Он болен? Дядя Уильям болен? Надеюсь, что нет, – забеспокоилась девушка.

– Не знаю уж, болен он или нет, – ответила миссис Хартвелл, – но что-то явно не так. Он встревожен. Я собираюсь с ним поговорить. Его что-то беспокоит, и он страшно похудел.

– Он всегда был худым, – справедливо указала Билли.

– Да, но не таким. Вы, возможно, не замечаете этого, поскольку видитесь с ним каждый день. Но я знаю: его что-то тревожит.

– Надеюсь, что это не так, – прошептала Билли, – мы не хотим тревожить дядю Уильяма, мы слишком его любим.

Миссис Хартвелл ничего не ответила, но целую минуту задумчиво изучала лицо Билли, склоненное над рукоделием. Заговорив наконец, она сменила тему.

Юный Хартвелл должен был произнести речь на Стадионе во время выпускного, и все Хеншоу с нетерпением этого ждали.

– Вы, конечно, уже видели Стадион, – сказал Бертрам Билли за несколько дней до заветной пятницы.

– Только через реку.

– Неужели? И на выпускном никогда не бывали? Отлично! Тогда вас ждет неплохое развлечение, осталось только дождаться.

Билли дождалась – и все увидела. На самом деле она начала понимать все еще раньше. Юный Хартвелл был очень популярным юношей и мечтал познакомить своих друзей с Билли и братьями Хеншоу. Он был членом клубов «Институт 1770», «Д.К.Е.», «Перо», «Печатка», «Круглый стол» и «Заварные пудинги», и каждый из этих клубов планировал что-либо на выпускную неделю. Когда наступил великий день, Билли уже волновалась не меньше самого Хартвелла.

Уром выпускного дня лил дождь, но к девяти часам выглянуло солнце и ко всеобщему восторгу разогнало облака. День Билли начался в полдень, с завтрака, устроенного клубом «Заварных пудингов». Потом Билли удивлялась, сколько раз за этот день ей говорили что-то вроде:

– Конечно, вы уже бывали на выпускном и видели, как бросают конфетти. Нет? Подождите немного!

В десять минут четвертого Билли и миссис Хартвелл в сопровождении мистера Хартвелла и Бертрама вступили в прохладную тень Стадиона и, выйдя снова на солнце, полезли по широким ступеням к своим местам.

– Я хотел места повыше, – пояснил Бертрам, – потому что оттуда лучше видно. А вот и они.

Билли наконец огляделась и тихо вскрикнула от восторга.

– Как тут красиво! Как чудесно!

– Подождите, – велел Бертрам, – если вы думаете, что это красиво, просто подождите.

Билли его не услышала. Она жадно разглядывала все вокруг, и лицо ее светилось от радости.

Подковообразный стадион был великолепен сам по себе. Широкий изгиб подковы был отгорожен для сегодняшней публики, а по бокам от него высились пустые ряды кресел, сверкающих на солнце. Отгороженная часть сияла калейдоскопом красоты. Везде гуляли, болтали и смеялись очаровательно одетые юные дамы и тщательно причесанные кавалеры. Тут и там виднелись яркие пятна солнечных зонтиков и шляпок с цветами. На небе не было ни облачка, и где-то вдалеке небо смыкалось с землей, и казалось, что сами небеса создали декорации для сегодняшнего спектакля.

Когда вступил оркестр, возвещающий появление выпускников, Бертрам сказал почти с тоской:

– Выпускной – единственный день, когда я чувствую себя лишним. Понимаете, я единственный мужчина семьи Хеншоу за много лет, который не учился в Гарварде, а сегодня такой день, когда старые выпускники возвращаются и проказничают, как дети, если только могут (а некоторые еще как могут!). Они маршируют целыми выпусками перед старшекурсниками и пытаются перекричать друг друга. Вы увидите Сирила и Уильяма, если у вас достаточно острое зрение. И увидите такими, какими не видели никогда раньше.

Далеко внизу, на зеленом поле, Билли заметила длинный строй людей и оркестр впереди них. Они подходили все ближе, пока под дружный рев тысяч голосов первые не вступили на стадион.

Они кричали и вопили – мужчины, первый выпускной которых миновал пять, десять, пятнадцать, двадцать или даже больше лет назад, об этом говорили вымпелы, которые они гордо несли. Мужчины разом склоняли головы и вскрикивали: «Ра! Ра! Ра!», не сводя глаз со своего предводителя! Как синхронно кидали шляпы в воздух! И как кричала и хлопала толпа зрителей, надрывая глотки, особенно когда показались выпускники, одетые в черные мантии.

И когда строй людей превратился в толпу, наполнившую весь стадион от края до края, зрители расселись по местам, и запел хор.

Юный Хартвелл оказался отличным оратором, его звенящий голос слышен был даже в самом верхнем ряду. Билли была очарована. Все, что она видела и слышала, доставляло ей радость, и она совсем забыла, что должна чего-то «ждать», и вдруг увидела, что по проходам идут капельдинеры с корзинами разноцветных конфетти и бессчетными мотками бумажных лент.

И тут началась веселая битва между студентами внизу и зрителями наверху. Воздух в мгновение ока наполнился сверкающими красными, синими, белыми, зелеными, фиолетовыми, розовыми и желтыми точками. Со всех сторон полетели ленты всех цветов радуги. Падая на специально натянутую проволоку, они превращались в разноцветные кружева невиданной красоты.

– Господи! – воскликнула Билли, вытирая слезы восторга. – В жизни не видела ничего настолько красивого.

– Я знал, что вам понравится, – похвастался Бертрам. – Не зря я велел немного подождать.

И этим выпускной для Билли не закончился. Еще был фуршет у Хартвеллов с шести до восьми, и президентский прием, и танцы в Мемориальном зале и в Гимнасии. Двор превратился в страну фей, где плавно двигались красивые женщины и солидные мужчины. Но лучше всего Билли запомнила странное чувство гармонии, охватившее ее, когда ночью хор запел гимн Гарварда на ступенях Холворт-холла.

Глава XXXV
И снова Кейт

В воскресенье после выпускного миссис Хартвелл исполнила свое намерение «поговорить с Уильямом». Запад не отнял у Кейт любви командовать, и она считала, что ситуация требует ее чуткого руководства.

Похудевшее лицо Уильяма, его встревоженный вид и нервные движения волновали ее с момента приезда. А потом вдруг пришло озарение: Уильям влюблен. В Билли.

После этого миссис Хартвелл стала пристально следить за Уильямом. Она видела, как он провожал Билли глазами, увлеченно и беспокойно. Она замечала его неприкрытую радость при ее появлении, при любом крошечном проявлении внимания, при любом ее взгляде и слове.

Она помнила, как Бертрам говорил, что Уильям очень тоскует из-за отъезда Билли из Страты. Она полагала, что видит и кое-что еще: Билли увлечена Уильямом, но сам Уильям этого не понимает, судя по тому, каким жалким взглядом он смотрит на нее.

Сестрица Кейт не понимала, почему это недоразумение должно продолжаться. Она уверенно улыбалась: скоро это все прекратится.

В воскресенье Кейт попросила старшего брата отвезти ее покататься.

– Не на автомобиле, хочу проехаться в экипаже. Тогда я смогу разговаривать.

– Конечно, – с улыбкой ответил Уильям, а Бертрам, который случайно услышал разговор, тихо добавил:

– Как будто есть на свете лошадь, которая могла бы ей помешать.

На прогулке Кейт немедленно начала болтать, но не переходила к заветной теме, пока искусными наводящими вопросами не заставила Уильяма пуститься в радостное перечисление немыслимых достоинств Билли. Тогда она сказала:

– Уильям, почему ты не уговоришь Билли переехать к тебе?

Уильям неуклюже заерзал на месте, как всегда делал, когда ему задавали неудобные вопросы.

– Моя дорогая Кейт, я ничего не хочу так, как этого, – ответил он.

– Тогда почему ты этого не сделаешь?

– Я надеюсь… когда-нибудь.

– Но почему не сейчас?

– Я боюсь, что Билли еще… не готова.

– Чепуха! Молодые девушки часто и сами себя не понимают. Просто нужно немного надавить. Любовь творит чудеса… иногда.

Уильям зарделся как девушка. Для него эти слова имели одно лишь значение: любовь Бертрама к Билли. Уильям никогда не говорил об этом предполагаемом романе ни с кем. Он даже думал иногда, что никто, кроме него, ничего не замечает. И когда сестра походя коснулась этой темы, он страшно удивился.

– Значит, ты тоже это заметила?

– Заметила! – засмеялась Кейт, уверенно глядя на покрасневшего Уильяма. – Еще бы! Это все заметили!

Уильям покраснел еще сильнее. Любовь всегда казалась ему священной, он полагал, что о ней следует говорить шепотом и в сумерках. Веселое обсуждение чужой любви среди бела дня его смущало.

– Ладно, Уильям, – продолжила Кейт, – поговори с Билли и реши все раз и навсегда. Это тебя мучает, я же вижу.

Уильям снова неловко заерзал.

– Кейт, я ничего не могу сделать. Я же уже говорил тебе, что Билли еще не готова.

– Чепуха! Спроси ее!

– Кейт, но ни одна девушка не выйдет замуж против своей воли!

– Мне не кажется, что она против.

– Кейт! Неужели?

– Честное слово. Я же ее вижу.

– Тогда я поговорю с ней, – лицо Уильяма просветлело, – если ты считаешь, что мои слова могут… помочь. Я ни о чем так не мечтаю, Кейт, как о том, чтобы она вернулась домой. А так, конечно, и будет. Она же будет жить с нами, сама понимаешь.

– Ну… конечно, – озадаченно нахмурилась Кейт. Последние слова Уильяма она не совсем поняла. Разумеется, он не мог думать, будто бы она считает, что после свадьбы с ним Билли будет жить в другом месте.

Какое-то время нехотя подумав об этом, она сменила тему, так как считала, что сказала уже достаточно для этого дня – семена посеяны, теперь нужно дать им шанс взойти.

Потом миссис Хартвелл решила поговорить с Билли и позаботилась о том, чтобы сделать это немедленно и подготовить почву для Уильяма.

Она начала разговор с заискивающей улыбки и фразы:

– Ну, Билли, мне пришлось провести небольшое расследование.

– Расследование?

– Да, я об Уильяме. Вы же помните, я говорила пару дней назад, что его явно что-то беспокоит. Я и выяснила, в чем дело.

– И в чем же?

– В вас.

– Во мне? Миссис Хартвелл, о чем вы?

Старшая дама многозначительно улыбнулась.

– Моя дорогая, это всего лишь еще одна ситуация, когда робость мешает успеху. Я помогаю робкому, вот и все.

– Не понимаю вас.

– В самом деле? Я вам не верю, дорогая моя. Разумеется, вы знаете, как мой брат Уильям надеется вернуть вас под свою крышу.

Билли покраснела, в точности как сам Уильям.

– Миссис Хартвелл, никто лучше вас не знает, что это совершенно невозможно, – она нахмурилась.

Миссис Хартвелл сконфузилась.

– Я понимаю, о чем вы, но, Билли, клянусь, я страшно жалею о том, что я тогда вам сказала, особенно учитывая то, как ваш отъезд расстроил моего брата Уильяма. Если я тогда ошиблась, то прошу прощения, а скорее всего, так и было. В любом случае, это только усиливает мое желание сделать все возможное, чтобы исправить эту былую ошибку и помочь Уильяму добиться вашей благосклонности.

К немалому удивлению миссис Хартвелл, Билли расхохоталась.

– Уильяму! – весело повторила она. – Миссис Хартвелл, Уильям вовсе не ищет никакой благосклонности. Он вовсе не хочет на мне жениться.

– Разумеется, хочет.

Билли перестала смеяться и села прямее.

– Миссис Хартвелл!

– Билли, неужели вы этого не знаете?

– Конечно, нет, и, простите, мне кажется, что и вы ничего подобного не знаете.

– Знаю. Я говорила с ним, и он серьезен в своих намерениях, – очень быстро проговорила миссис Хартвелл, – он говорит, что хочет этого больше всего на свете. И, Билли, вам он тоже нравится, я же знаю!

– Нравится, конечно, но… не так.

– Билли, вы только подумайте. – Миссис Хартвелл стала серьезной и даже слегка испугалась. Она чувствовала, что должна каким-то образом убедить Билли, потому что уже уговорила Уильяма попытать судьбу. – Просто вспомните, как Уильям всегда был добр к вам, подумайте, кем вы были для него и кем можете стать, если захотите, как украсите его одинокую жизнь. Подумайте, как страшно он горевал много лет назад. Подумайте о пустых годах, прошедших с того дня.

Представьте только, что он раскрыл свое сердце вам и ищет любви, уюта и отдыха.

Билли, вы не можете отвернуться! Ваше сердце не позволит вам отказать этому доброму человеку, который так вас любит! – голос миссис Хартвелл задрожал, а на глазах показались слезы. Мысленно женщина поздравила себя: она и не думала, что сможет вести себя так трогательно.

Девушка напротив нее сидела очень тихо. Она была бледна, и во взгляде ее читались страх и озадаченность. Сначала она молчала, а потом встала.

– Миссис Хартвелл, я прошу вас никому не говорить об этом, – тихо попросила она. – Я очень… удивлена. Я должна обдумать это в одиночестве.

Билли плохо спала ночью. Она постоянно видела перед собой лицо Уильяма, и в ушах ее звучали слова миссис Хартвелл: «Вспомните, как Уильям всегда был добр к вам, подумайте, кем вы были для него и кем можете стать, если захотите, как украсите его одинокую жизнь. Подумайте, как страшно он горевал много лет назад. Подумайте о пустых годах, прошедших с того дня. Представьте только, что он раскрыл свое сердце вам и ищет любви, уюта и отдыха».

Какое-то время Билли металась в постели, пытаясь забыть об этих словах. Поняв же, что это невозможно, она решила всерьез это обдумать.

Уильям ее любит. Это кажется немыслимым, но это факт, так сказала миссис Хартвелл. И что она должна сделать? Что может сделать? Она никого не любила, в этом она была совершенно уверена и начинала думать, что никогда никого не полюбит. Были Калдервелл, Сирил, Бертрам, не говоря уже о других, которые любили ее, но она никого не могла полюбить. Но если она неспособна к любви, почему бы ей не принести жертву, отказавшись от своей карьеры и независимости и доставив огромную радость дяде Уильяму. Произнося про себя «дядя Уильям», Билли прикусила губу и поняла, что больше не должна называть его «дядей», если собирается выйти за него замуж.

Выйти за него замуж. Эти слова ее пугали. Выйти за него замуж.

Ну и что из этого? Разумеется, она будет жить в Страте, и там будут Сирил и Бертрам. Это может быть неудобно… но все же она не верила, что Сирил влюблен во что-то, кроме своей музыки, а что до Бертрама… а Бертрам влюблен в живопись и скоро забудет, что якобы любил ее. И после этого он станет для нее отличным другом и товарищем. Думая об этом, Билли поняла, что одним из лучших последствий брака с Уильямом будет чудесная дружба с новым «братом» Бертрамом.

Билли подумала о любви Уильяма к ней, о его желании быть рядом с ней, о долгих годах одиночества… И он всегда был к ней так добр. Да, конечно, он старше, точнее – намного старше. Но, в конце концов, не так уж и сложно будет научиться любить его. Что бы ни случилось, она всегда будет знать, что принесла в жизнь дяди… нет, в жизнь Уильяма мир и радость, которых никто, кроме нее, не мог ему дать.

Уже почти рассвело, когда Билли остановилась на этой, не совсем горькой, картине будущего мученичества. Она вздохнула и наконец заснула, обрадовавшись, что приняла решение.

Она радовалась, что сразу сможет ответить Уильяму, когда он заговорит.

Он очень хороший и добрый человек, и она не будет его мучить и станет женой Уильяма.

Глава XXXVI
Сюрприз для Уильяма

Несмотря на решительные заверения сестры, что время поговорить с Билли уже пришло, Уильям подождал несколько дней, прежде чем затронуть этот вопрос. Теперь он был далеко не так смел, как во время разговора с Кейт. Ему казалось, как и раньше, что попытки ускорить роман между Билли и Бертрамом могут привести к страшным последствиям. Что бы ни говорила Кейт, он вовсе не видел признаков того, что Билли влюблена в его брата. На самом деле, чем больше он думал об этом, тем больше страшился разговора со своей тезкой.

Что он скажет? Как он найдет слова? Не сможет же он прямо заявить: «Билли, ты не могла бы поторопиться и выйти замуж за Бертрама поскорее, потому что тогда мы сможем поселиться под одной крышей?» Не мог он и сделать предложение за Бертрама – очевидно, его брат мог справиться и сам. А если Билли все-таки не влюблена в Бертрама, что тогда? Может быть, его несвоевременное вмешательство навсегда отвратит ее от Бертрама?

Дело было деликатное, и чем дальше, тем больше Уильям хотел не вмешиваться в него и не слышать тогда слов Кейт. Осознав это, Уильям с ужасом вспомнил заверения Кейт в том, что его слово может сотворить чудо и что пора уже взять судьбу в свои руки. Он решил, что поговорит с Билли, что должен поговорить, но ему придется действовать с осмотрительностью, которая позволит немедленно ретироваться, если его слова не возымеют желаемого эффекта. Он начнет с того, что честно расскажет о своем горе, о том, как он страдал, когда она уехала, и как хочет, чтобы она вернулась, и потом, очень медленно, если это будет к месту, он заговорит о любви Бертрама к ней и о своих надеждах на то, что она осчастливит Бертрама и всю Страту, ответив на его любовь.

Миссис Хартвелл вернулась на Запад прежде, чем Уильям нашел время поговорить с Билли. В соответствии со своими представлениями о том, что для разговоров о любви нужны сумерки и тишина, он ждал, пока не нашел девушку в полном одиночестве на увитой диким виноградом веранде. Он заметил, что она слегка покраснела, когда он сел рядом, и попыталась встать, нервно замахав руками и пробормотав что-то вроде «Я позову тетю Ханну». И тут он решился заговорить.

– Билли, не уходи, – тихо сказал он, притронувшись к ее руке. – Мне нужно кое-что тебе сказать… Я уже давно хотел об этом поговорить.

– Да… конечно, – ответила девушка, падая в кресло. Уильям заметил, что тонкие маленькие ручки дрожат.

Сначала они оба молчали, а потом Уильям тихо заговорил, глядя на горизонт, где еще не угасли отблески заката.

– Билли, я хочу рассказать тебе одну историю. Давным-давно жил-был один человек, у которого был прекрасный дом, молодая жена и крошечный сын. Я не стану перечислять тебе все планы, которые человек строил насчет сына.

Он должен был стать чудесным человеком, может быть, даже великим. Но мальчик умер и унес с собой в могилу все планы. После него остались пустые сердца и огромные пустые комнаты, в которых вечно звучало эхо всхлипов и вздохов. А потом, через несколько лет, молодая жена ушла вслед за ребенком и оставила того человека наедине с болью в сердце и с огромными пустыми комнатами.

Возможно, именно из-за пустоты он вспомнил о своей юношеской страсти к коллекционированию. Он хотел заполнить эти комнаты, чтобы никто больше не слышал всхлипов и вздохов, и он хотел заполнить чем-нибудь свое сердце, смягчить боль в нем.

Он пытался. Собрал свои юношеские сокровища и заполнил ими комнаты, но эхо никуда не делось и сердце все еще болело. Он заказал новые полки и шкафы и начал заполнять их, надеясь, что заполнит заодно и долгие пустые часы, остававшиеся после службы – часы, которые когда-то были слишком коротки, потому что он проводил их с женой и сыном.

Шли годы, и полки, и шкафы заполнялись один за другим. Иногда человек думал, что у него все получилось, но в глубине души он знал, что всего лишь приглушил немного боль в сердце и что стоит сгуститься сумеркам, как в комнатах опять послышится плач. И тогда… может быть, тебе надоело слушать? – спросил Уильям.

– Нет-нет, – ответила Билли, – это очень красивая история и очень грустная.

– Грустная часть закончилась… надеюсь, – тихо сказал Уильям. – Я продолжу с твоего позволения. И тогда случилось чудо. Неожиданно прямо с безнадежного тускло-серого неба свалились юная девушка с карими глазами и маленький серый котенок. Они бегали по всему дому, проказничали, и в каждом его укромном уголке и трещинке поселились смех, свет и счастье. И тут, как будто по волшебству, у этого человека прошла боль в сердце, и плач больше не слышался в комнатах. Он понял, что никогда больше не станет пытаться заполнить пустоту в сердце бессмысленными вещицами из глины и металла. Он знал, что хочет только, чтобы девушка с карими глазами оставалась рядом, и надеялся, что так и будет. Но не успел он погреться в ее тепле, как все закончилось. Девушка и котенок исчезли так же внезапно, как и появились. И человек не знал, почему.

Он знал только, что боль вернулась и даже стала еще сильнее, и что дом сделался еще мрачнее, чем раньше. И теперь, Билли, – голос Уильяма дрогнул, – от тебя зависит, как закончится эта история. Это ты решишь, будет ли дальше болеть сердце этого человека, состарится ли он в одиночестве, и будет ли в его комнатах и дальше слышаться плач о прошлом.

– Я закончу! – сказала Билли, протягивая обе руки. – Больше не должно быть ни боли, ни плача.

Уильям, не веря своим ушам, наклонился вперед и взял ее руки в свои.

– Билли, ты серьезно? Ты приедешь?

– Да! Я не знала, я просто не думала. Я даже не предполагала, что дело в этом. Конечно, я согласна, – и с этим она зарыдала у него на руках.

– Билли! – выдохнул Уильям, прикасаясь губами к ее лбу. – Маленькая моя Билли!

Через несколько минут Билли успокоилась, и Уильям решил заговорить о Бертраме. Он даже испытал соблазн не упоминать брата, раз его собственное дело разрешилось так быстро и удачно, но неожиданная мягкость в лице Билли приободрила его, и он не захотел упускать случая, раз его слова могут помочь Бертраму. Он раскрыл рот, но не успел ничего сказать – Билли заговорила сама.

– Я не понимаю, почему плачу, – всхлипнула она, вытирая глаза мокрым комочком платка. – Надеюсь, что когда я стану твоей женой, то научусь контролировать себя. Но я еще так молода, так что тебе придется проявить терпение.

Как только Билли сказала это, мир вокруг Уильяма сошел с ума. Голова у него закружилась, а горло сжалось, так что он едва мог дышать. Предельным усилием воли он сумел не убрать руку, которой обнимал Билли, и молился, чтобы она не поняла, какой холодной вмиг стала эта рука. Он подумал, что, может быть, не расслышал.

– Что… Что ты сказала? – тихо спросил он.

– Я сказала, что когда стану твоей женой, то научусь лучше владеть собой, – нервно усмехнулась Билли, – мне просто показалось, что нужно напомнить тебе, что я очень молода и тебе придется проявить терпение.

Уильям торопливо пробормотал что-то – потом он не мог даже вспомнить, что. Очевидно, Билли этого хватило, потому что она снова развеселилась. Уильям почти не понимал, что она говорит, хотя иногда вставлял какие-то замечания. Он дрейфовал в безнадежном море смущения и тревоги. Больше всего ему хотелось встать и немедленно попрощаться. Он хотел остаться один и подумать. Он с ужасом осознавал, что мужчины, сделав предложение, не сбегают, если их предложение принято. А его предложение приняли, и это его ошеломило. Он попытался понять, как это случилось, что именно он сказал, как она могла настолько неправильно его понять. Но эту мысль он немедленно отбросил, потому что она не могла привести ни к чему хорошему. Но что тут может быть хорошего? Что теперь делать?

И тут пришел ужасный ответ: ничего не поделаешь. Билли любит его. Билли сказала «да». Билли хочет стать его женой. Разве может он теперь сказать: «Извини, это ошибка. Я вовсе не предлагал тебе выйти за меня замуж».

Уильям доблестно собрался с мыслями и попытался сыграть свою роль.

Он сказал себе, что это будет несложно, что он очень любит Билли и постарается сделать ее счастливой. Он вздрогнул при этой мысли, вспомнив вдруг, насколько он старше ее, как будто он в своем возрасте может стать хорошей парой девушке двадцати одного года от роду!

И тут он посмотрел на Билли. Она сильно нервничала. Щеки ее покраснели, а глаза сверкали. Она быстро и местами невнятно говорила что-то, и голос у нее дрожал. Иногда слова ее прерывались смешками, и она все время вертела что-то в пальцах. Минуту назад она вскочила и зажгла электричество, а вернувшись, села не на прежнее место напротив Уильяма, а рядом с ними. Он полагал, что все это вызвано девичьей скромностью, свойственной любой женщине, которая только что сказала «да» любимому мужчине.

Уильям вернулся домой изумленный. Он отправлялся на поиски дочери, а нашел себе жену.

Глава XXXVII
Брат Уильяма

Было решено пока не объявлять о помолвке за пределами семьи. Уильям сказал, что свадьба состоится не прямо сейчас и что лучше оставить эту новость при себе, пока у них не будет более определенных планов.

Членам семьи рассказали немедленно. Тетя Ханна трижды повторила «Святые угодники!» и нисколько не исправила ситуацию, добавив извиняющимся тоном: «Конечно, это хорошо, очень хорошо, только…» Она не закончила фразы, и Уильям, поведавший ей новость, так и не решил, обрадовался бы он, услышав все до конца.

Сирил воспринял новость мрачно и немедленно углубился в размышления, от которых с трудом оторвался, чтобы неохотно поздравить помолвленных и пожелать им всего наилучшего.

Поведение Сирила несколько удивило Билли. Она уже некоторое время полагала, что Сирил перестал относиться к ней по-особенному, если вообще когда-то воображал, что влюблен в нее. Она надеялась остаться с ним друзьями, но теперь ставила под сомнение и эту возможность. Пожалуй, он вернулся к прежней замкнутости и отстраненности.

В ответ на сообщение Уильяма о помолвке с Запада пришло сердечное поздравление, написанное неразборчивым почерком Кейт. Она, пожалуй, единственная из всех членов семьи искренне радовалась предстоящей свадьбе. А что до Бертрама, казалось, он за одну ночь состарился на много лет, таким белым и измученным было его лицо на следующее утро.

Уильям страшно боялся рассказать все Бертраму. Он был совершенно уверен, что брат влюблен в Билли, и еще сложнее было оттого, что сам Уильям полагал, что Бертрам, будучи моложе его, гораздо лучше подойдет девушке. И все же, понимая, что сказать Бертраму придется, Уильям выбрал для разговора время, когда брат курил у себя в гостиной в сумерках и лицо его было наполовину скрыто из виду.

Бертрам почти ничего не сказал, но утром направился прямиком к Билли.

Билли была поражена. Она никогда раньше не видела радостного, обходительного и уверенного в себе Бертрама таким.

– Билли, это правда? – спросил он. Глухая тоска в его голосе сказала Билли, что ответ он уже знает.

– Да. Да. Но, Бертрам, пожалуйста, не страдайте так, – взмолилась она.

– А какой реакции вы от меня ждете?

– Ну… отнеситесь к этому разумно. Я говорила вам, что ничего другого нет и быть не может…

– Вы это, конечно, сказали, но я верил в лучшее.

– Но я же говорила, что не люблю вас… так.

Бертрам вздрогнул и встал.

– Да, Билли. Я дурак. Я думал, что смогу это изменить. Мне не следовало приходить сегодня, но я должен был это сделать. До свидания. – Он протянул ей руку, и лицо его исказилось от боли.

– Бертрам, не уходите так! – воскликнула девушка. – Вы же только что пришли!

Он нетерпеливо посмотрел на нее.

– Вы полагаете, что теперь я могу остаться? Билли, вы не попрощаетесь со мной? – сказал он уже мягче, снова протягивая руку.

Билли покачала головой. Не обращая внимания на протянутую руку, она отошла на шаг.

– Не так. Вы на меня злитесь, – грустно сказала она. – Все это выглядит так, как будто вы уезжаете.

– Я уезжаю.

– Бертрам! – в ее голосе звучали ужас и тревога.

Он снова посмотрел на нее.

– Билли, зачем вы все усложняете? – отчаянно спросил он. – Вы не понимаете, что мне надо уехать?

– Конечно не понимаю. И вам никуда не надо. Нет ни одной причины уезжать. – Билли говорила очень быстро, и пальцы у нее дрожали. – Ничего не изменится… для вас. Я собираюсь выйти замуж за Уильяма, но я никогда не собиралась выходить замуж за вас, так что ничего не должно измениться. Понимаете? Бертрам, не уезжайте! Никого не останется. Вы же знаете, Сирил уедет на следующей неделе и мы с Уильямом останемся вдвоем. Бертрам, пожалуйста, не уезжайте. Мне будет без вас так одиноко! – она почти плакала.

Бертам кинул на нее быстрый взгляд, и лицо его странно переменилось. Мгновение он тихо смотрел на встревоженную Билли, потом тихо сказал:

– Билли, вы же не думаете, что после вашей с Уильямом свадьбы я останусь жить в Страте?

– Конечно останетесь! – воскликнула девушка. – Бертрам, вы же станете мне братом, настоящим братом, и я очень жду тех счастливых времен, когда мы с вами сможем жить под одной крышей, раз я стану женой Уильяма.

Бертрам громко вздохнул и прикусил нижнюю губу. Он резко повернулся к Билли спиной и подошел к окну. Целую минуту он стоял там, а девушка раздосадованно и удивленно разглядывала его. Вернувшись, он тихо сел в кресло напротив Билли. Он был серьезен, а глаза у него оставались грустные, но страшная тоска ушла.

– Билли, – осторожно сказал он, – простите мне, пожалуйста, этот вопрос, но вы уверены, что любите Уильяма?

Билли залилась краской гнева.

– Вы не имеете права задавать мне такие вопросы. Конечно, я люблю Уильяма.

– Конечно, любите. Мы все его любим. Его невозможно не любить, честно говоря. Но жена Уильяма должна любить его немного не так, как мы все.

– И так и будет, – заверила его девушка, вздернув подбородок. – Бертрам, мне кажется, что вы не имеете право… оскорблять меня подобными подозрениями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Страта (от лат. stratum – «слой, пласт») – элемент социальной структуры (социальный слой или группа), объединенный неким общим общественным признаком (имущественным, профессиональным или иным). – Здесь и далее, кроме особо оговоренных мест, прим. ред.

Вернуться

2

«Молитва девы» – популярная пьеса польского композитора Теклы (Феклы) Бондаржевской-Барановской (1823–1861).

Вернуться

3

Регтайм – «пред-джазовый» жанр фортепианной американской музыки, оформившийся в последней четверти XIX века, предшественник джаза.

Вернуться

4

Кекуок (букв. «прогулка с пирогом») – негритянский танец под аккомпанемент банджо, гитары или мандолины. Название танца было связано с первоначальным обычаем награждать лучших танцоров пирогом, а также с позой танцовщиков, как бы предлагающих блюдо.

Вернуться

5

Контрапункт – одновременное сочетание двух или более самостоятельных мелодических голосов.

Вернуться

6

183 см.

Вернуться