Элизабет О’Роарк
Лето, когда мы пропали

Elizabeth O’Roark

The Summer We Fell

Copyright © 2023. THE SUMMER WE FELL by Elizabeth O’Roark

The moral rights of the author have been asserted.

© Сидорова О., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1
Сейчас

Не так давно я могла пройти по аэропорту незамеченной. Скучаю по тому времени.

Солнцезащитные очки – мой обязательный атрибут на сегодня. Всегда ненавидела это отвратительное «Я звезда!», но лучше так, чем куча комментариев о моей внешности. Благодаря запасу снотворного большую часть пути от Лиссабона до Сан-Франциско я проспала. Но у меня до сих пор голова идет кругом от звонка, полученного прямо перед вылетом… и это наверняка заметно.

Донна всегда была сгустком энергии, жизнерадостной и неутомимой. Не представляю ее другой. Столько людей на планете… Почему это случилось именно с ней? Почему людей, которые больше всего заслуживают жить, забирают так рано? А те, кто заслуживает этого меньше всего, похоже, процветают?

Я дала себе слово, что продержусь еще немного, но впереди у меня как минимум три недели, и конца этим мучениям не видно. Но если я не задумываясь вру всем остальным, то уж точно не собираюсь придираться по поводу лжи самой себе.

Перед получением багажа заскакиваю в туалет освежиться. Под карими глазами синяки от усталости, кожа землистого цвета. Осветленные, будто выгоревшие на солнце пряди, которые колорист добавил к моим каштановым волосам, никого не смогут обмануть и заставить подумать, что последнее время я провела где-то под солнцем, особенно Донну. Каждый раз, когда она навещала меня в Лос-Анджелесе, она говорила одно и то же: «Ой, дорогая, ты выглядишь такой усталой. Хорошо бы тебе вернуться домой». Будто возвращение в Родос могло что-то исправить.

Я отхожу от зеркала и сразу замечаю женщину, фотографирующую меня сбоку.

Она пожимает плечами, совершенно не смущаясь.

– Извините. Вы не в моем вкусе, – говорит она, – но моей племяннице вы нравитесь.

Раньше я думала, что слава решит все проблемы. Чего я не осознавала, так это того, что будет так же тоскливо, как и прежде. Просто теперь на тебя смотрит весь гребаный мир и напоминает, что у тебя нет права грустить.

Я быстро выхожу, чтобы не успеть сказать что-нибудь, о чем потом пожалею, и направляюсь в зону выдачи багажа. До того как я начала встречаться с Кэшем, я не понимала, какой хаос может воцариться, когда публика думает, что знает тебя, – но сегодня толпы нет. Только Донна ожидает у эскалатора, немного похудевшая, но в остальном как будто в порядке.

Она заключает меня в объятия, аромат ее духов с розовыми нотками напоминает о ее доме – месте, где случились одни из самых лучших моментов в моей жизни. И одни из самых худших.

– Тебе не нужно было меня забирать. Я собиралась воспользоваться «Убером».

– Влетело бы в копеечку, – говорит она, не помня или не обращая внимания на то, что я больше не бедное дитя, которое ей однажды пришлось приютить у себя дома. – Когда моя девочка возвращается домой, именно я хочу ее встречать. К тому же… я приехала не одна.

Я смотрю ей за плечо.

Не знаю, как я его не заметила, учитывая, что он на голову выше и шире всех в этом зале. Некоторые крупные парни из кожи вон лезут, чтобы казаться помельче, – сутулятся, улыбаются, шутят. Люк никогда ничего такого не делал. Он неизменно остается таким, какой есть, – неулыбчивым, здоровым и все такое.

Он выглядит старше, но прошло уже семь лет, так что, думаю, он и должен так выглядеть. Теперь он даже более здоровый, крепкий и скрытный, чем раньше. Его растрепанные каштановые волосы все еще отливают золотом от множества часов, проведенных на волнах, а на обычно гладко выбритом лице недельная щетина. Хоть бы меня подготовили. Хоть бы кто-нибудь предупредил: «Люк будет там. И ты почувствуешь, что он словно прилив, утаскивающий в море».

Мы не обнимаемся. Это было бы слишком. Учитывая обстоятельства, не думаю, что он этого хочет.

Он даже не улыбается, а просто слегка приподнимает подбородок.

– Джулиет.

Он совсем взрослый, даже голос у него зрелый – еще ниже и увереннее, чем был. А он всегда был низким и уверенным. Всегда был способен поставить меня на колени.

Кажется, не случайно я только сейчас узнаю, что он здесь. Донна знает, что мы никогда не ладили. Но она умирает, а это значит, что мне никак нельзя обижаться на ее мелкие манипуляции.

– Он предложил подвезти, – добавляет она.

Он приподнимает бровь при слове «предложил», его руки до сих пор сложены на широкой груди – это четко дает понять, что все произошло не совсем так. Это так похоже на Донну – считать нас лучшими, чем мы есть на самом деле.

– Сколько у тебя сумок? – Он уже разворачивается к ленте, готовясь оказать любезность, невзирая на то, как сильно меня ненавидит.

Я встаю перед ним.

– Я сама могу забрать багаж.

Меня раздражает, что он все равно направляется к ленте. Я прижимаю палец к правому виску. Голова раскалывается – эффект от всего, что я вчера приняла, окончательно испарился. И я просто не настроена вести вежливую беседу, особенно с ним.

Я сглатываю.

– Я не знала, что ты будешь здесь.

– Извини, что разочаровал.

Я вижу, что моя сумка приближается, и двигаюсь вперед.

– Я не это имела в виду.

Что я на самом деле имела в виду – это наихудшая из возможных ситуаций, и я не представляю, как проживу эти три недели. Думаю, это ненамного лучше.

Я оглядываюсь через плечо.

– Как она?

Его глаза темнеют.

– Я только сегодня утром приехал, но… ты сама ее видела. Сильный порыв ветра свалит ее с ног.

Мне нечего на это ответить. Во всяком случае, чего-то непринужденного или приятного. Молчание затягивается…

Мы одновременно тянемся за моей сумкой, и наши руки соприкасаются.

Я отдергиваю ладонь, но уже слишком поздно. Люк уже в моих венах, уже отравляет меня. Заставляет желать всего того, что неправильно, как он всегда и делал.

Глава 2
Тогда

МАЙ 2013

Почти конец учебного года, а дорога перед закусочной похожа на плохо организованный парад – джипы и пикапы, полные детей и досок для сёрфинга; взрывная музыка, которая резко оживает и так же быстро затихает. Это знаменует начало высокого туристического сезона, и следующие три месяца Родос будет наводнен сёрферами и семьями, покупающими мороженое и футболки, бургеры и бензин. Это время, когда большинство местных предпринимателей зарабатывают прибыль, когда город и его жители, кажется, просыпаются от долгой спячки.

Особенно я, хотя в данный момент мне это приносит больше вреда, чем пользы.

– Если бы у нас не было столько посетителей, ты бы была уже уволена, – ворчит Чарли, шеф на раздаче.

Если бы это был кто-то другой, я бы сказала ему, что мой парень наконец-то возвращается домой, но Чарли этого не поймет. Я могла бы сказать ему, что мне поставили смертельный диагноз, но он все равно не понял бы.

– Я знаю. Простите. – Я откидываю волосы за плечи и хватаю две тарелки из-под тепловой лампы.

– Не извиняйся, – отвечает он, как обычно, без сочувствия и поворачивается, чтобы переделать заказ, который я неправильно записала. – Просто хватит уже портачить.

Стейси берет тарелки у меня из рук.

– Набожные, второй сектор. Они твои.

Она все время подсовывает мне пожилых тетушек, которые приходят сюда после чтения Библии, так как они скупы на чаевые. Для меня труднее всего выносить их отношение – чопорность и самодовольство, с которыми они напоминают, как мне повезло с этой работой. Как повезло, что пастор с женой – родители Дэнни – приютили меня.

– Удивительно, что ты здесь, – произносит миссис Поффстедер. – Разве Дэнни не приезжает сегодня домой?

Вопрос совершенно простодушный. Однако в тоне нет и следа сердечности. Она думает, что я слишком взволнована, чтобы работать сегодня. Должна готовиться к приезду. А если бы я не работала сегодня, тогда она, вероятно, подумала бы, что я лентяйка. Им не угодишь.

– Сегодня вечером, – ответила я. – У меня полно времени.

– Мисс Донна сказала, что он приедет домой с другом.

Я выдавливаю улыбку.

– Да, с Люком.

Думаю, они собираются заняться сёрфингом. Люк Тейлор, товарищ Дэнни по команде, показался мне очень приятным парнем во время нашего единственного разговора. Я знаю, что его стипендия не покрывает расходы на жилье летом, но совсем не хочу, чтобы мое с Дэнни лето украл какой-то друг из колледжа, у которого другие приоритеты. Моя общественная жизнь за последний год полностью вращалась вокруг церкви – пение в хоре, помощь Донне с мероприятиями, – поэтому мне кажется, я не прошу слишком многого, желая, чтобы Дэнни чуточку времени посвятил мне. На самом деле я надеюсь, что Люк не планирует оставаться.

– Я думала, к этому времени он уже найдет себе девушку из колледжа, – произносит миссис Майлз. – Но я полагаю, для тебя все пока хорошо складывается. Как же благородно поступил пастор, приняв тебя вот так.

Меня не волнуют ее намеки на то, что Дэнни может добиться большего, чем я, – это мнение я разделяю. Меня напрягает подтекст. «Надо быть более благодарной, Джулиет. Где бы ты была, если бы не они, Джулиет? Докажи, что ты достойна той благосклонности, которую они тебе оказали, Джулиет».

– Да, благородно. – Я достаю блокнот. – Что могу предложить вам из напитков?

Они выглядят разочарованными, но заказывают чай со льдом. Я знаю, чего им хотелось, – каких-то слов благодарности с моей стороны. Им хотелось, чтобы я ударила себя в грудь, упала ниц, признала, что я отброс и всегда буду отбросом, который не достоин ничего из того, что мне досталось. Людям хочется, чтобы благотворительность совершали только по отношению к тем, кто знает свое место.

А я благодарна – чуть больше года назад я не могла сделать и сэндвич, не повредив плечо. Я изначально не могла надеяться, что у меня вообще будут ингредиенты для сэндвича.

Но есть что-то в этих постоянных требованиях проявлять благодарность от людей, которые ради меня никогда и пальцем не пошевелили, что будто замораживает изнутри. Я благодарю Донну каждый божий вечер. Но благодарить этих стерв из церкви? Ну уж нет.

Я приношу им напитки и принимаю заказ. Они замолкают каждый раз, когда я приближаюсь к их столу, что не удивительно. Они отложили Библии и приступили к любимой теме – насколько больше меня добьется Дэнни в жизни и сколько несчастий я ему принесу. Меня охватывает невероятное облегчение, когда они наконец уходят.

Я убираю их стол – один доллар на чай при чеке в двадцать пять, тоже неудивительно. Я поднимаю поднос, когда снова звенит колокольчик над дверью. Входит задумчивый красивый парень – блондин с волевым подбородком, улыбающийся мне так, будто я его самая большая драгоценность на свете. Он сменил шикарный блейзер из частной школы на шорты и футболку с логотипом футбольной команды Калифорнийского университета в Сан-Диего – UCSD. Но он все тот же идеальный подросток из диснеевских фильмов, каким был, когда я его впервые увидела на втором курсе. Он до сих пор выглядит слишком круто для меня. Но каким-то образом он мой.

– Дэнни! – визжу я, с грохотом роняя поднос, и бегу через всю закусочную, чтобы обвить его шею руками.

Он всего секунду крепко меня сжимает и аккуратно отстраняется. Он неохотно проявляет чувства, и его сложно в этом упрекнуть. Поскольку он – сын пастора в маленьком городке, каждый его шаг будут подробно обсуждать… И скорее всего, с его родителями.

– Как ты здесь оказался в такую рань? – спрашиваю я затаив дыхание.

– Дело в том, что… – Он с усмешкой оглядывается через плечо. – Меня подвезли.

И только тогда я смотрю на парня, который входит вслед за Дэнни. Я моргаю. Раз, два. Я представляла, каким будет Люк, – симпатичным, типичным американским мальчиком, которого ты приводишь домой познакомить с мамой. Таким, как Дэнни.

Но Люк не совсем симпатичный. Он не тот мальчик, которого ты приводишь домой познакомить с мамой. Он вообще не мальчик – гора мышц ростом под два метра, на лице щетина, подтянутый, загорелый и… какой-то опасный. Так сильно не похож на Дэнни, как и все, кого я когда-либо встречала.

Моя улыбка гаснет. Во рту пересыхает, а стук сердца отдается в ушах. Люк тоже не улыбается. Не могу сказать, он чувствует себя неловко или злится, но приятный парень, с которым я познакомилась по телефону, полностью исчез. А тому, кто оказался на его месте, похоже, я не очень нравлюсь.

– Привет, – шепчу я неровным голосом. Что-то в его лице заставляет меня глазеть на него. Необычный цвет глаз – карие с зеленоватым оттенком, впалые щеки, неожиданно мягкие губы.

Дэнни обнимает меня за плечи.

– Говорил же тебе, что она самая красивая девушка из всех ныне живущих, а?

Люк бросает на меня взгляд, как будто взвешивая слова Дэнни.

– Да ты всем это говорил.

Он не явно, но опроверг слова Дэнни. И все же я стою и пялюсь на него, пытаясь игнорировать неожиданно появившийся настойчивый трепет глубоко внутри.

Я с трудом сглатываю и перевожу взгляд обратно на Дэнни.

– Я освобожусь только в пять.

Он нежно целует меня в лоб.

– Не торопись. Мы едем в Киркпатрик, покажу Люку, почему он должен остаться на лето.

Я выдавливаю из себя улыбку, чтобы скрыть волнение, которое не могу объяснить даже себе. А видя угрюмое лицо Люка, я понимаю, что он чувствует то же самое.

* * *

Солнце начинает скрываться за горизонтом, когда я подъезжаю к аккуратному дому Алленов с его приветливым крыльцом и ухоженными цветущими кустами роз бледно-розового оттенка.

В прошлом году больше всего на свете я хотела такой милый дом, где бы я чувствовала себя в безопасности. Я приехала сюда сразу после того, как сводный брат выдернул мне плечо из сустава. И я мечтала, как буду счастлива, если смогу вставить его на место.

Забавно – как только получаешь то, что хочешь, сразу начинаешь желать чего-то еще.

Жаль, что сегодня вечером я не могу поваляться на кровати минут пять или хотя бы смыть с волос запах еды из закусочной. Однако когда ты чей-то гость, ты не можешь быть уставшим. У тебя не может быть плохого дня.

– Джулиет? – зовет Донна из кухни. – Поможешь мне с картошкой, ладно?

Донна не имеет в виду ничего плохого. Она действительно любит готовить и создавать уют в доме. И она всегда хотела иметь дочку, чтобы та помогала ей на кухне, чтобы можно было передать ей весь опыт. Но находясь здесь, я часто чувствую, будто рабочий день продолжается. Даже во сне я подливаю кому-то кофе или бегу за кетчупом.

Люк и Дэнни сидят за столом, раскрасневшиеся от полуденного солнца, с влажными после душа волосами. Люк сидит на дальнем краю стола, на обычном месте Дэнни. В закусочной он показался мне каким-то долговязым. Однако сидя он смотрится слишком крупным за столом и вообще в комнате. Без него нас было бы четверо людей нормального роста, идеально подобранных. Он вывел нас из равновесия, и это почему-то кажется опасным.

Дэнни спрашивает, как прошел мой день на работе, пока я вынимаю картошку, сваренную Донной. Если бы я могла говорить свободно, то упомянула бы тетушек из церкви, которые весь обед отчитывали меня и удивлялись, что Дэнни не нашел себе кого-нибудь получше. Я бы упомянула мистера Кеннеди, который снова положил руку мне на задницу, или подростков, которые кетчупом прилепили чаевые к столу.

– Все хорошо, – отвечаю я вместо этого, так как работу мне нашел пастор, и я не хочу показаться неблагодарной. Аллены считают меня тихоней, но не думаю, что это так. Просто я так многого не могу сказать, что проще молчать.

Я делаю пюре, а разговор быстро переключается на сёрфинг – занятие, которое в последний год сблизило Люка и Дэнни. Существует тысяча выражений, чтобы описать волну: бугристая или кашеобразная, гладкая или плотная – и они, кажется, используют их все. Не понимаю значения ни одного из них, но, когда оглядываюсь, меня поражает, как оживился Люк, рассказывая об этом. Глаза яркие, улыбка широкая – кажется, я никогда в жизни не видела никого настолько притягательного. Он мне даже не нравится, а я на него глазею. Мне хочется улыбаться, когда он так себя ведет.

На подъездной дорожке раздается шум машины пастора, и мы начинаем торопиться – он любит, чтобы ужин подавали сразу же. Он обнимает сына, жмет Люку руку и усаживается во главе стола. Я помогаю Донне принести еду и опускаюсь на скамью рядом с Дэнни. Он прижимается губами к моей макушке и морщит нос.

– От тебя пахнет чизбургером, – усмехается он.

Люк, сидящий напротив нас, задерживает на мне взгляд, будто ждет пояснений. Возможно, он думает о том же, о чем и миссис Поффстедер, – если бы Дэнни был мне небезразличен, я бы взяла выходной. Что я какая-то хищная девчонка, которая использует его друга ради бесплатного жилья.

Я не такая. Я знаю, что не такая. Но я действительно не представляю, куда бы пошла, если бы мы с Дэнни расстались. Я совсем немного накопила, работая в закусочной, а дома ясно дали понять, что больше мне там не рады. Хотя я и сама ни за что не хотела бы туда вернуться.

– А перец есть? – спрашивает пастор.

У Донны округляются глаза от удивления. Не понимаю, почему она так поражена. Пастор всегда найдет, что чего-то не хватает, как бы она ни старалась. Не дожидаясь, когда попросят, я поднимаюсь, а Люк хмурит бровь и продолжает смотреть на меня тяжелым взглядом, когда я возвращаюсь с перечницей.

– Можешь принести чай, раз ты встала, Джулиет? – добавляет пастор и начинает длинную историю о женщине и ее ребенке, которые приходили просить помощи. Он часто так делает за ужином – обсуждает события прошедшего дня в поисках мыслей, которые мог бы потом высказать во время воскресной проповеди. Возможно, темой станет «Бог помогает тем, кто помогает себе», а может, «Благотворительность начинается дома». Он еще не решил.

Весь разговор Люк молчит, но при этом словно выкачивает из комнаты воздух. Дом Дэнни был для меня раем в последние полтора года, но с Люком… он больше не такой. Я действительно надеюсь, что он не останется здесь.

Мы с Донной встаем, чтобы убрать со стола, но, как только Люк тоже начинает подниматься, Донна с мягкой улыбкой показывает рукой, чтобы он сидел.

– Сиди-сиди, – убеждает она, как будто он очень важный гость.

Я бегу в гараж взять банку мороженого из холодильника, а Донна варит кофе. Я ставлю сливки и сахар на стол, а она нарезает пирог. Все эти вещи я делаю абсолютно каждый вечер, но из-за постоянного внимания Люка кажется, что сейчас на меня направлены тысячи софитов. И его мнение осязаемо, каждое мое действие из-за этого кажется наигранным и фальшивым.

Они едят пирог, а я начинаю отмывать сковородки. Когда мы случайно встречаемся с ним взглядами, он мгновенно переводит презрительный взор на кухонное полотенце, а его мысли настолько очевидны, как будто он произносит их вслух: «Я вижу тебя насквозь, Джулиет, и тебе, стерва, здесь не место».

Я весь последний год изо всех сил старалась быть доброй, кроткой и великодушной, как Аллены, но я не могу такой быть с Люком. Просто не могу.

Я смотрю на него, прищурившись. «Может, мне здесь и не место, Люк Тейлор. Но и тебе тоже».

В его глазах вспыхивает довольный блеск, словно он с самого начала ждал от меня именно этой реакции.

* * *

После ужина мы отправляемся на закрытую вечеринку, устроенную одним из ребят из Вестсайда – пафосной частной школы, обучение в которой Дэнни покрывала стипендия. Дэнни очень старается, чтобы меня там приняли.

– Помните мою девушку, Джулиет? – представляет он, и многие узнают, но делают вид, что нет. Вот такие они.

Нам предлагают пиво, от которого Дэнни отказывается и за меня, и за себя. С этим все в порядке. А вот чего бы я хотела больше, чем просто быть старшеклассницей, так это быть как Аллены, каким-то образом стать достойной всего того, что они мне дали, или еще большего, или даже невозможного – стать одной из них. Быть маленькой Донной, которая с улыбкой разглядывает белочек, гоняющихся друг за другом во дворе. Самое большое ее желание на день – это испечь пирог и сидеть за столом с близкими. Она вся такая умиротворенная, пребывает в довольстве и тишине, и мне тоже хотелось бы немного такого покоя.

– Ты та самая девчонка, которую приютил пастор, так ведь? – спрашивает один из ребят, когда нас представляют. – У тебя умер брат или что-то вроде этого, да?

Что-то вроде этого. Будто у человека существуют другие исходы, которые так похожи на смерть, что ее можно с ними перепутать.

Я с трудом сглатываю.

– Да.

Он умер или что-то вроде этого.

Беспокойство Дэнни хуже, чем это напоминание. Я не уверена, то ли он мне сочувствует, то ли ему просто неловко от того, что он каким-то образом с этим связан. Когда подросток из Хаверфорда умирает, скорее всего, он сам в этом виноват.

Мы выходим наружу, где у костра сидит Люк с банкой пива в руке и с девушкой на коленях, хотя мы пришли всего десять минут назад. В отличие от меня, его уже приняли в компанию, потому что играть в бейсбол за команду колледжа круто, а быть чьей-то девушкой – нет.

– Джулиет? – восклицает девушка, стоящая рядом. Она очаровательна, но, похоже, никаким образом не вписывается в эту компанию. У нее светлые волосы и аккуратное каре. Лицо не залито искусственным загаром, нет накладных ресниц и макияжа. – Я Либби. Мы с семьей недавно сюда переехали, но я просто хотела сказать, что слышала, как ты пела в церкви. У тебя прекрасный голос. Я чувствую себя ближе к Богу, просто слушая тебя.

Такого чувства я ни разу не испытывала. Я бы подумала, что она прикалывается, если бы в ее глазах не светилась искренность.

Она говорит, что только закончила первый курс колледжа, а я не могу поверить, что она на целых два года старше меня. Полагаю, это из-за ее простодушия и благородства. Во мне же нет ни того, ни другого.

– Присоединяйся к хору, – приглашаю я, когда она упоминает, что любит петь. – Мне нужен там кто-то, кому еще не исполнилась тысяча лет.

Она смеется, а потом прикрывает рукой рот, как будто чувствует себя виноватой.

Если бы у меня было больше благородства, я бы отпустила Дэнни. Я бы позволила ему оставить меня и влюбиться в какую-нибудь милую чистую девушку, которая чувствует себя виноватой от любого ехидного замечания или чувствует себя ближе к Богу в любой момент, когда бы он ни случился. Но я не настолько благородна, и я не отпущу его.

– Эй, Мэгги! – кричит парень девушке, выходящей из затемненного домика у бассейна. Она застегивает шорты. – Ты что-то совсем быстро. Меня возьми с собой в следующий раз.

Она смеется.

– Меня перекус не устроит, люблю полноценную еду.

Дэнни совершенно непреклонен в отношении правила без рук, так как я несовершеннолетняя, а мой опыт до него был в основном нежелательным – в общем, проявляет себя наилучшим образом. Но выражение лица Мэгги такое глуповатое, потрясенное и удовлетворенное, какое я уже когда-то видела у других девушек. Мне хочется знать, каково это. А еще мне хочется знать, каково это, когда тебя после этого не тошнит.

Я отворачиваюсь и ловлю на себе взгляд Люка. Он как будто видит меня насквозь, как будто точно знает, чего бы мне хотелось. И на мгновение между нами возникает странная энергия, воздух становится тяжелым.

– Нам здесь не место, – тихо произносит Дэнни, переводя взгляд с Мэгги на парня, который раскуривает косяк справа от него. – Хочешь уйти?

Я киваю, хотя, по правде сказать, здесь и есть мое место. В мире без Алленов я была бы совершенно другой девушкой.

Мы поднимаемся, и Люк бросает Дэнни ключи от джипа.

– Не ждите меня.

Девушка у него на коленях уже засовывает ему руку за пояс, и от этого у меня начинает гореть в животе. Все в этом мире – девушки наподобие нее и Мэгги – получают то, что хотят. Они могут выпивать, танцевать и… экспериментировать. Почему мне нельзя?

«Добродетель – сама по себе награда», – часто говорит пастор Дэн. Но прямо сейчас она совсем не кажется наградой.

Мы забираемся в джип, Дэнни заводит двигатель и аккуратно трогается с места. А мне интересно, что Люк будет делать дальше. Будет он целовать эту девушку так, будто она для него что-то значит, или так, как меня целовал Джастин, – чтобы молчала и не могла отказать?

– Ты притихла, – замечает Дэнни.

Я поворачиваюсь к нему.

– Он не похож на человека, который мог бы быть твоим другом.

Дэнни пожимает плечами.

– Я, может, и не одобряю все, что он делает, но он хороший парень, и ему досталось по жизни. Капец как досталось. Он был бездомным с шестнадцати лет… Полагаю, отчим избивал его маму, и они его вышвырнули, когда Люк попытался это прекратить. Ты можешь себе это представить… бездомный в шестнадцать?

Я тихонько смеюсь.

– Ну… да. Я-то ушла из дома в пятнадцать.

– Ты ушла по собственному желанию, – поправляет он, а я скрежещу зубами. Не сказала бы, что у меня было пипец какое огромное желание. Учитывая, что я ушла после того, как сводный брат выдернул мне плечо из сустава. Дэнни порой чуть ли не сознательно искажает представление о моем прошлом.

– Мне кажется, я ему не очень нравлюсь.

Дэнни качает головой.

– Он спокойный парень. Дело не в тебе.

Я хочу объяснить, что в выражении лица Люка есть что-то жестокое, когда он смотрит на меня; есть что-то, чего нет, когда он смотрит на остальных. Но если я продолжу об этом спорить, то буду выглядеть сумасшедшей. Лучше буду надеяться, что после выходных он решит уехать.

* * *

Когда мы просыпаемся в субботу, чтобы поехать на пляж, с океана дует сильный ветер, и я сильно жалею, что взяла выходной. Я взяла его только потому, что рассчитывала провести день с Дэнни. Погоду в Северной Калифорнии в конце мая в любом случае не угадаешь. Может быть душно в тени или так ветрено, что даже на солнце не согреешься. Сегодня – второй вариант, а с Люком, который ведет себя так, словно я порчу все вокруг, небольшой шанс на приятную поездку сводится к нулю.

Дэнни и Люк спускаются вниз как раз в тот момент, когда мы заканчиваем накрывать завтрак. У Люка едва открыты глаза, но я все равно вижу в них неизменное презрение.

– Ты надела костюм, милая? – спрашивает Дэнни. – Выезжаем сразу, как поедим.

Не могу. Не могу провести весь чертов день с парнем, который ненавидит меня за то, что я жалкая, нуждающаяся и подлизываюсь к людям, которые меня приютили. Не могу.

– На улице довольно холодно, – уклоняюсь я. – А сильный ветер будет поднимать пыль.

– Будет теплее, – говорит Дэнни. – Ты должна поехать. Я тебя не видел столько месяцев.

Вот так Дэнни добивается своего – ведет себя будто он единственный человек, который хочет, чтобы я была рядом. Я тщательно избегаю взгляда Люка, когда соглашаюсь.

Они едят, пока я мою посуду, а как только я сажусь, Дэнни спрашивает маму, есть ли еще сок.

– Я принесу, – говорю я и направляюсь к холодильнику в гараже. Вернувшись, я натыкаюсь на взгляд Люка. Он поднимает бровь, как бы говоря: «Я прекрасно знаю, чего ты добиваешься».

Я смотрю на него в ответ: «Пошел к черту, Люк». Нет ничего плохого в том, что я изо всех сил стараюсь быть полезной. Стараюсь внести свою лепту. Может, я делаю это, чтобы убедить Алленов, что я не плохой человек, или, может быть, чтобы убедить в этом себя. В любом случае – не его ума дело.

После завтрака мы идем на улицу к древнему раздолбанному джипу Люка. Я одета в толстовку с капюшоном, но дрожу от холода, прижимая к груди книгу и полотенце. Люк оглядывает меня, начиная с лодыжек и постепенно поднимая взгляд выше.

– Где ее доска? – спрашивает он.

Дэнни смеется, обнимая меня.

– Джулиет не сёрфер. – Однажды, прошлым летом, он пытался меня научить, но из это ничего не вышло. – Поверь мне, для всех будет безопаснее, если она останется со своим красивым личиком сидеть на пляже.

На щеке Люка дергается мускул – безмолвный протест то ли против моего провала в обучении, то ли против заявления Дэнни о том, что я хорошенькая.

– Может, поедешь с ней в фургоне? Если ей уже холодно, на дороге без крыши она вообще задубеет.

– Ты же будешь в порядке, правда? – спрашивает Дэнни, аккуратно сжимая мое бедро. – Нам ехать всего десять минут.

Я киваю. Если Дэнни возьмет машину, его родителям придется вместе ехать на одной. Тогда из-за меня им будет неудобно. Я же по возможности всегда стараюсь избегать таких ситуаций.

Я протискиваюсь в малюсенький уголок заднего сиденья, где доски упираются мне в плечо, а ветер из открытых окон не позволяет следить за большей частью разговора.

Телефон звякает – пришло сообщение. Когда я понимаю, что оно от подруги, Хейли, то сползаю чуть ниже на сиденье. Я уже представляю, что она написала, и эта информация не для посторонних глаз.

Она была уверена, что прошлой ночью все должно произойти.

Я же была уверена, что ничего не произойдет, и оказалась права.

Ответила бы я да на многочисленные предложения Шейна, если бы не встречалась с Дэнни? Возможно, но я с Дэнни, живу с его родителями, поэтому нет смысла задавать себе этот вопрос.

Джип съезжает на обочину, когда мы подъезжаем к Киркпатрику. Я дрожу, когда выбираюсь с заднего сиденья, а Люк закатывает глаза, видя, как я заматываюсь в полотенце, чтобы согреться.

Я следую за ними на пляж, усаживаюсь, засовывая коленки под толстовку, пока они снимают шорты и натягивают гидрокостюмы. Ветер доносит запахи солнца, морских водорослей и диких цветов. И хотя все еще прохладно, я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, поднимая лицо к небу. Бывают моменты, когда здесь светит солнце и дует легкий ветерок, а я почти уверена, что меня снова можно починить.

Когда я открываю глаза, Дэнни уже шагает к воде, как стойкий и умелый солдат, а Люк – нет.

Замерев, он стоит и наблюдает за мной, но когда я открываю глаза, отворачивается и молча следует за Дэнни.

Он легко несет доску под мышкой, как будто она вообще ничего не весит. Из-за роста он выглядит долговязым, но у него широкие, как у пловца, плечи, и в нем есть грациозность, которая точно не ассоциируется с футболом, но и с балетом тоже. Он больше похож на тигра в человеческом обличье, обладающего своего рода изящным атлетизмом, даже когда просто идет к воде.

Они гребут от берега до предполагаемой линии, где будут ловить волны, а я закапываю стопы в прохладный песок, чтобы закрыть их от ветра. Скоро станет теплее, но я все равно жалею, что приехала.

Дэнни ловит первую волну, такую же, как и всегда, – умеренную и предсказуемую. Он пытается разрезать ее, но у него не выходит.

Я жду, что Люк возьмется за следующую, но он не плывет к ней. Он пропускает мимо одну волну за другой. Дэнни утверждает, что Люк на самом деле хорош – рос, занимаясь сёрфингом, пока семья не переехала, когда он был в старших классах, – а мне интересно, страшно ли ему, ведь он занимался сёрфингом только в Сан-Диего. Глупо, конечно, но я надеюсь, что ему страшно.

Надеюсь, ему совсем не понравится, и он никогда больше не вернется.

Однако как только я об этом думаю, он садится прямо, устремляя взгляд вдаль и напрягая каждый мускул. Он снова напоминает мне тигра, но в этот раз он будто только что заметил добычу. Волна вдалеке начинает сгущаться и подниматься. Люк ложится на живот и гребет изо всех сил, широкие плечи находятся в постоянном движении, пока позади него вырастает стена воды.

Это волна не для новичков – такая может уделать тебя, если ты не понимаешь, как с ней справляться. И хотя Люк мне не нравится и я не хочу, чтобы он здесь находился, я задерживаю дыхание, приготовившись к беде.

Вдруг он уже на ногах, словно по волшебству. В то время как Дэнни аккуратно подпрыгивает, осторожно ставит одну ногу, потом другую, вставая с колен, Люк каким-то образом одним плавным движением устремляет свое длинное тело в воздух, легко приземляется и твердо встает на ноги. Он так быстро все делает, что я едва успеваю проследить; настолько быстро, что я сомневаюсь, не привиделось ли мне это.

Я думала, рост будет мешать ему, но он словно вообще не имеет значения. Волна – чудовищная, бугристая, беспощадная. Он мог так стоять босиком на кухонном полу – настолько спокойно и уверенно он выглядит.

Люк врезается в стену воды, легко подлетает, затем снова врезается, опуская руку так, чтобы она касалась воды, пытаясь снизить скорость и проехаться в трубе как можно дольше. Он выглядит одним из профи: это парни, которые каждый год готовятся приехать в Северную Калифорнию и покорить Маверикс – огромные волны в период зимних штормов. И даже на расстоянии я теперь вижу, почему он готов ехать восемь часов на север и терпеть пребывание в доме пастора, чтобы поймать лучшие волны. Он счастлив. Я видела, как он улыбался, слышала, как он смеялся, но он совсем другой, когда парит над волнами, глубоко сосредоточенный и цельный.

Наконец Люк выскакивает в конце трубы, его доска подлетает в воздух и скользит обратно по гребню хвостовой части волны. Парни на линии волн радостно улюлюкают – это те парни, которые обычно проявляют одобрение лишь движением подбородка и ровным «ничё так». Он действительно настолько крутой. Он спрыгивает и снова ложится на доску, гребет, его радость сменяется чем-то другим, чем-то бо2льшим. Концентрацией. Словно ничто на свете не имеет значения – только желание повторить этот трюк.

Дэнни не такой. Он не хочет большего. Он рад именно тому, что у него уже есть. Я бы хотела больше походить в этом на Дэнни. Я очень стараюсь.

Когда они через два часа наконец возвращаются на берег, все в песке и соли, уставшие, то это другая усталость, не та, которую я испытываю после смены в закусочной. Она кружит голову и приводит в восторг. Хотя они и рослые ребята, сейчас напоминают мне маленьких мальчишек.

– Детка, ты это видела? – спрашивает Дэнни, радуясь тому, что у него наконец получился небольшой воздушный трюк. – Кажется, я наконец-то понял, что до этого делал не так.

– Плохо катался? – подшучивает Люк. – Это ты делал не так? – И он смеется, так низко и хрипловато, так бесспорно по-мужски, что я чувствую, как меня пронзает искра и болезненно отдается в животе.

Дэнни пинает его и тоже смеется, падая на песок рядом со мной.

– Придурок.

Люк закрывает глаза и поворачивается лицом к солнцу.

– Больше никогда не хочу кататься в Сан-Диего.

– Это означает, что я все-таки убедил тебя остаться на лето? – спрашивает Дэнни.

Люк бросает на меня взгляд и отворачивается.

– Да. Думаю, убедил.

Но его радость немного поубавилась. Подозреваю, это из-за меня.

Глава 3
Сейчас

Большинство людей говорит о поездке домой с теплотой. Но для меня даже теплые воспоминания о доме сейчас болезненны – из-за того, что я потеряла. Это одна, но не самая важная из причин, из-за которых я семь лет откладывала возвращение домой.

Автострада огибает Хаверфорд – такой же скверный городишко, каким всегда и был. Кэш хохотал бы до упаду, если бы оказался сейчас здесь. После пары стаканчиков он бы снова завел разговор о белом отребье в моем роду. Скорее всего, он никогда не перестанет поднимать эту тему.

Донна похлопывает меня по плечу, ее взгляд следует за моим.

– Я навещаю ее иногда, – говорит она. – Мало что изменилось.

Это означает, что моя мать по-прежнему та женщина, которая в любом споре займет сторону мужа. Женщина, которая меня ненавидит, но при этом без колебаний просит у меня деньги снова и снова.

И я их даю, просто чтобы купить ее мол- чание.

Мы едем к Родосу – съезжаем с автострады на двухполосную дорогу, ведущую к побережью с милыми однообразными домиками с аккуратно подстриженными газонами и почтовыми ящиками, по которым никто никогда не долбил битой. Они настолько не похожи на те, где выросла я, насколько это вообще возможно.

Когда мы наконец останавливаемся перед желтым домиком Донны, обшитым вагонкой, я чувствую, как сводит живот. Новая пристройка с задней стороны настолько велика, что затмевает основной дом. На контрасте с ней он выглядит крошечным и причудливым. Но я до сих пор помню, каким красивым и ярко освещенным он мне показался в первый вечер, когда я сюда приехала. Он символизировал все, что было у Дэнни и чего не было у меня, – любящих родителей и безопасное место для жизни. У него все было… тогда.

Им не следовало пускать меня на порог.

– Ух ты, – шепчу я, вылезая из машины. – Это… словно другое место.

Пальцы Донны переплетаются с моими.

– Только благодаря вам, детки.

Все, что мы делали, – это выписывали чеки. Настоящая работа начнется через несколько недель, когда официально откроется Дом Дэнни.

Во многих подобных местах – как хороших, так и ужасных – предлагают экстренную помощь и долгосрочное пребывание, а в Доме Дэнни будут работать высококвалифицированные специалисты: психологи, юристы, консультанты по образованию. Когда Донна впервые предложила эту идею, она казалась слишком грандиозной, чтобы воплотить ее в жизнь, и именно поэтому я согласилась приехать на открытие, если у нее это когда-нибудь получится, – я была уверена, что мне никогда не придется приезжать.

Я не ожидала, что она добилась такого же обещания от Люка. Вхожу в прихожую и будто попадаю в прошлое – словно вот-вот из кухни неторопливо выйдет Дэнни, лицо горит от пребывания весь день на воде, волосы до сих пор влажные, – но остальная часть дома изменилась. Гостиную увеличили, в столовой теперь можно усадить до тридцати человек, кухня вдвое больше по площади.

Донна с гордостью показывает мне огромную новую кладовую, уже наполненную закусками.

– Есть хотите? – спрашивает она.

Я качаю головой.

Люк фыркает.

– Тебя ожидают интересные три недели. Ни текилы, ни лобстеров.

Излишества моего образа жизни звучат из его уст нелепо, особенно учитывая, откуда мы оба родом, а ведь это даже не мои излишества. Я не писала тот райдер[1] для тура и не публиковала его в прессе, но до сих пор за это расплачиваюсь.

– Это мой менеджер, а не я, – отвечаю я устало. – Ты действительно думаешь, что я буду есть лобстера перед шоу?

Он бросает на меня убийственный взгляд.

– Откуда мне вообще знать, чем ты занимаешься перед шоу?

В точку, Люк. Думаю, ниоткуда.

Донна встревоженно смотрит на нас, а затем скрывает беспокойство за вымученной улыбкой.

– Я собиралась поселить вас с Люком в пристройке. К нам рано утром приедут двое детей. Они могут спать в основном доме, а вам не придется переезжать. Вас это устроит?

– Конечно, – отвечаю я, бросаю взгляд на Люка и быстро его отвожу. Он не хочет находиться рядом со мной. Я не хочу находиться рядом с ним. Этот визит становится все интереснее и интереснее.

Донна провожает нас к пристройке и открывает дверь слева. Там стоит кровать и тумбочка – больше ничего. Стены голые, а окна выходят на просторный задний двор. Нам пришлось снести здание позади дома Донны, чтобы это стало возможным. Это будет хорошее место для детей. Хорошее место для любого, кто придет из такого дома, как мой. Я смаргиваю слезы и с трудом сглатываю, стараясь держать себя в руках. Из всего этого проклятого бардака может выйти что-то хорошее, но я бы предпочла, чтобы его не было изначально.

– Небогато, я знаю, – говорит она.

– Ты же знаешь, как я росла. – Я слегка улыбаюсь. – Если есть, где спать, меня уже устраивает.

Она обнимает меня за плечи.

– Я видела, где ты сейчас останавливаешься. Полагаю, ты привыкла к гораздо большему.

Она права. Я стала тем человеком, который выражает недовольство, если уборку номера не успели завершить, когда я до него добираюсь; который выходит из себя, когда нет свободного люкса. И в то же время я постоянно жду, когда потеряю все это. Не проходит и дня, чтобы перед сном, хотя бы отчасти, мной не овладевало предчувствие, что меня снова выдернут из этой жизни, – рука отчима крепко обхватит мою лодыжку и потянет на пол, чтобы наказать за какой-то проступок; или Джастин потребует выйти на улицу, чтобы не разбудить моего брата. Может, именно поэтому я не особо возражаю, когда Кэш груб со мной, – потому что я переживала и худшее.

Или, может быть, я просто думаю, что заслуживаю этого.

– Все прекрасно, – заверяю я ее и расплываюсь в улыбке. – Я просто попрошу ассистента отправить несколько качественных плотных простыней для кровати.

Я просто пошутила, а Люк, закатив глаза, направляется в свою комнату, и меня распирает от негодования. Я знаю, он имеет полное право меня ненавидеть, без сомнения, но неужели он правда думает, что я так быстро превратилась в такого человека?

Конечно же, да. Он решил, что я была такая уже тогда, семь лет назад, когда уехала.

– Располагайтесь, а я пока пойду готовить ужин. Ванная дальше по коридору, если захотите принять душ. – Донна заключает меня в объятия, и от ощущения знакомой близости у меня ноет в груди. – Хорошо, когда ты дома, Джулиет.

Я крепко ее обнимаю, борясь с желанием расплакаться. Я бы хотела сказать ей, что мне тоже здесь хорошо, но когда и я, и Люк, и все эти воспоминания собраны под одной крышей… я просто не в силах произнести это искренне.

Воспоминания. Не знаю, как, черт возьми, не дать им выползти наружу, но лучше мне это выяснить. Мне нужно, чтобы все они до единого спрятались обратно, где их не найдут. Где ни она, ни Люк не смогут до них добраться.

Глава 4
Тогда

ИЮНЬ 2013

Донна с ребятами здесь в своей стихии. Она подключает меня к готовке, уборке, постоянной заботе о них, даже не думая, что у меня может возникнуть желание заниматься чем-то другим.

В каком-то смысле я досталась ей в виде бесформенного куска глины, и она захотела превратить меня в то, о чем всегда мечтала, – милую дочку, поющую в хоре, вдумчивую и заботливую жену для своего сына. Сама я особых планов на этот кусок глины не строила. Не знаю, почему время от времени возникает порыв вырваться.

Я с трудом добираюсь до дома после двойной смены и обнаруживаю, что ребята уже вернулись после сёрфинга.

Когда я вхожу, Донна улыбается мне, словно я ее самая любимая принцесса из сказки, а Люк молча зыркает. Он уже понял, что я – Большой Злой Волк.

– Можешь поставить вариться рис, милая? – спрашивает Донна.

Я киваю и иду к раковине помыть руки, жалея, что не могу присесть хотя бы на минутку. После двойной смены у меня всегда все тело ноет, а сегодня девчонка из школы Дэнни поставила мне подножку, так что болит сильнее обычного. Каждый раз, когда я сглатываю, чувствую, где ударилась подбородком о стул, когда падала. И как всегда, даже когда не смотрю на Люка, я знаю, что его испепеляющий взгляд направлен на меня и как бы говорит: «Ты меня не проведешь, Джулиет».

И все же я не могу его ненавидеть. По крайней мере, не на сто процентов. Несмотря на свои габариты, Люк выглядит каким-то худым и недокормленным, и от этого у меня щемит сердце. Он ест быстро – так едят, когда умирают от голода, когда очень долго страдают от голода. И он, кажется, страдал – у Донны едва получается приготовить достаточно еды, а он намного крупнее Дэнни и пастора. Он еще и намного более активный. Дэнни досталась работа с бумажками в церкви этим летом, а Люку – работа на стройке. Кроме занятий сёрфингом после обеда с Дэнни, он катается на волнах перед работой, а для этого встает на рассвете. Ему требуется гораздо больше еды, чем он получает, и когда я последняя сажусь за стол и обнаруживаю, что у него уже пустая тарелка, мое сердце сжимается, и я не могу не обращать на это внимания.

Он каждый вечер выходит из-за стола голодным. Не знаю, как Донна не замечает этого.

– Ой, милая, – говорит она, когда я раскладываю рис по тарелкам, – ты сварила в два раза больше риса, чем нам нужно.

– Простите, – отвечаю я, будто у меня это вышло случайно.

Я сажусь за стол последней, и взгляд Люка темнеет, пока он изучает мое лицо.

– Что с подбородком?

Я краснею, когда все поворачиваются посмотреть на меня.

– Оступилась на работе, – отвечаю я тихо.

Не знаю, зачем ему нужно было привлекать к этому внимание и почему у него раздуваются ноздри, как будто я только что соврала. Именно это я и сделала, но какой возможный злой умысел он в этом видит? Он что, думает, я подрабатываю госпожой? Или продаю наркотики по дороге домой? Где, черт возьми, я бы взяла на это время? Между тем он уплетает добавку приготовленного мной риса, как чемпион. Прощаю его еще до того, как признаюсь себе, что я в бешенстве.

– Чая со льдом нет? – спрашивает пастор.

– Ты хочешь кофеин так поздно? – волнуется Донна. Она иногда ведет себя с ним, будто он ее отец, а не муж, особенно после приема кардиолога прошлой зимой.

– Мне нужно вернуться в церковь на наставническую встречу, – напоминает он ей. – Хочу взбодриться.

Она смотрит на меня с извиняющейся улыбкой.

– Джулиет, милая, подашь чай?

– Можешь еще табаско прихватить, раз уж встала? – просит Дэнни, когда я перекидываю ноги через скамью.

У Люка снова раздуваются ноздри. Аллены все время вынуждают меня почувствовать, что я могу стать лучшей версией себя. А постоянный презрительный взгляд Люка говорит совершенно другое: «Джулиет, ты фальшивка. Это вообще не про тебя».

Я знаю, что не про меня. Но разве так плохо, что я хочу измениться? Что я до сих пор верю, что могу стать лучше, чем я есть?

– Ты святая, – говорит мне Донна, когда я все подношу.

Я сажусь и встречаюсь с жестким взглядом Люка.

– Ой. – Он поднимает молоко. – Кажется, пусто.

Смотрит с вызовом: «Давай, Джулиет. Будь хорошей девочкой и сгоняй еще разок. Мы все уже почти закончили есть, а ты еще и не начинала, но мы с удовольствием досмотрим твое представление до конца».

Когда он рядом, моя защита трещит по швам, я уже ощущаю, как старая плохая версия меня высовывается наружу.

– У тебя тоже ноги есть, – отвечаю я.

В его глазах вспыхивает огонек.

– Не очень-то учтиво с твоей стороны, Джулиет.

– Как и с твоей – удалиться с той блондинкой вчера вечером.

– Джулиет, – мягко упрекает Донна.

Люк выигрывает этот раунд. Он хотел доказать, что я дура, и у него получилось. К концу лета они все захотят, чтобы я и близко к ним не приближалась. Я хватаюсь за стол, готовясь подняться в третий раз, и внезапно чуть не плачу.

– Не надо, – вставая, рычит Люк. – Я сам.

Между мной и Люком до конца ужина повисает тяжелая атмосфера, а Аллены, похоже, даже не замечают. Они как маленькие рыбешки, которых окружили две белые акулы. До них дойдет, что произошло, только когда мы с Люком их всех уже проглотим.

* * *

Теперь почти каждый вечер мы проводим на пляже с компанией сёрферов – Калебом, Бэком и Харрисоном – богатенькими студентами колледжа, которые просто хотят посидеть с пивком и девушками у костра и поболтать о сёрфинге. Иногда приходит Либби – она тоже стала петь в хоре, – а когда ее нет, я чувствую себя белой вороной.

Может, потому что я не богатая. Может, потому что я не хожу в колледж или потому, что я не одеваюсь как другие девчонки и не веду себя как они.

Я не сижу у Дэнни на коленях. Не отпускаю шутки про минеты и никого не дразню по поводу предстоящей долгой и утомительной ночи. Эти девчонки одеты только в бикини, а я как Аллены – ничего приталенного, ничего короткого.

И я устала от этого. Я устала постоянно все закрывать, как будто мне нужно чего-то стыдиться; устала от того, что с Дэнни дела никак не продвигаются.

Я стягиваю толстовку. На мне майка и шортики – это больше, чем на других девчонках, но у меня все равно ощущение, что я бросаюсь в глаза.

Дэнни горячо спорит с парнем рядом о том, где самые большие волны, и даже не замечает меня, зато Люк скрипит зубами и отводит взгляд. У девчонки у него на коленях едва прикрыты соски, а я в своей майке почему-то проблема.

Если Дэнни и замечает, что я сняла толстовку, то не подает вида. Весь следующий час Люк скрипит зубами и смотрит куда угодно, только не на меня, пока внезапно не вскакивает и не утаскивает девчонку, сидевшую у него на коленях, в темноту.

Когда мы с Дэнни уходим за мороженым, он предлагает мне снова надеть толстовку.

– На тот случай, если встретим кого-то знакомого, – добавляет он.

Значит, он все-таки заметил, но отреагировал, по-видимому, только лишь… смущением.

Я выбираю мороженое с мятной крошкой и посыпкой, а он – естественно – ванильное. Когда мы возвращаемся к фургону, мимо нас проходит пара со спящим в коляске ребенком.

– Не могу дождаться, когда у меня будут дети, – говорит Дэнни. – Здесь хорошее место, чтобы растить их.

Мне очень нравится, что он думает о том, что сделает его детей счастливыми. Мне очень нравится, что он думает о будущем. Судя по тому, что я слышала о моем отце, он не слишком задумывался о будущем и уж тем более не парился по поводу того, как сделать своих детей счастливыми. Он сбежал еще до того, как мне исполнился год.

Но до будущего очень далеко. Я еще только старшеклассница и почти не знаю жизни. Мне хочется узнать, каково это – сидеть у кого-то на коленках с пивом в руках. Мне хочется узнать, каково это – когда тебя утягивают в темноту добровольно.

Мне хочется, чтобы хорошие воспоминания заменили плохие, которые остались после Джастина.

Когда мы оказываемся на подъездной дорожке и я замечаю, что везде в доме погашен свет, я двигаюсь к нему и забираюсь на колени.

– Поцелуй меня.

Он моргает, виновато озираясь по сторонам, прежде чем наклониться и слегка меня поцеловать. Я чувствую, что он собирается отстраниться, и целую его крепче, мой рот открыт, язык ищет его.

Он так долго был осторожным со мной, хотя в этом нет необходимости. Я льну ближе, прижимаюсь к нему, пока не чувствую, как у него твердеет. Это приводит меня в трепет, словно мы наконец-то уселись в поезд, которого я очень долго ждала. Но не успеваем мы тронуться, как он сжимает мои бедра и отталкивает.

– Пойдем уже, милая, – говорит он мягко, но в то же время раздосадованно.

Я вздыхаю.

– Дэнни, мне в этом году исполняется восемнадцать.

– Не важно, сколько тебе лет… ты не такая девушка.

– Что значит не такая?

– Ты знаешь, не такая, которая занимается этим. Сексом до брака.

Он хочет подождать до брака? Мне кажется, о таком ему следовало бы сказать раньше.

Но полагаю, и мне тоже следовало бы сказать ему раньше о том, что я не стану дожидаться брака.

И даже если мне жаль, что в первый раз у меня все было так, как было, я хочу получить то, что прямо сейчас получает та девушка с Люком. Хочу оказаться посреди вечеринки с таким же довольным таинственным выражением лица, как у Мэгги. Я точно даже не знаю, чего хочу. Я просто хочу большего. Большего, чем сейчас у меня есть. А это так неправильно, когда у меня уже есть так много.

Дэнни провожает меня до двери спальни и целует на ночь в своей манере – словно я драгоценность, нечто изящное и хрупкое, что требует бережного обращения. И да, иногда мне хочется, чтобы он поцеловал меня как Ра- йан Гослинг целовал Рэйчел МакАдамс в фильме «Дневник памяти»: по-настоящему, горячо, отчаянно. Но о манере Дэнни тоже многое можно сказать.

Я просто не могу вспомнить, что именно, когда смотрю на пустую комнату Люка.

* * *

Люк каким-то образом избежал посещения церкви в первую неделю пребывания здесь, но к концу второй лафа заканчивается. Я уже сижу с хором, когда он заходит следом за Дэнни с глазами, затуманенными после двух или около того часов сна. Вид у него такой, будто он готовится к драке – руки в карманах, спина сутулая, глаза неотрывно смотрят в пол. Единственный признак жизни появляется у него, когда он понимает, что Дэнни выбрал им места прямо напротив меня. Люк оглядывается по сторонам, надеясь найти свободное место где-нибудь еще, но их больше нет, поэтому он стискивает зубы и сидит так все время службы, не важно, выступает ли пастор, произносятся ли молитвы или я пою соло.

– Это было чудесно, Джулиет, – говорит пастор, когда я сажусь на свое место.

Он поворачивается к публике и начинает рассказывать о своем служении миссионером в Никарагуа – опыт, который служит ему теперь источником бесконечных историй о страданиях людей – и его добродетели. Я бы больше поверила в его добродетель, если бы для ее демонстрации он не использовал страдания других людей.

– Но нам не нужно искать нуждающихся людей в неблагополучных странах, потому что они повсюду вокруг нас, – говорит он. Я напрягаюсь. – Да, они повсюду вокруг нас. Это может быть мужчина на углу, выпрашивающий мелочь; женщина, которой не хватает денег на смесь для ребенка; девушка, которая остается в школьной библиотеке, потому что боится идти домой.

Я опускаю глаза в пол и чувствую, как лицо горит, когда взоры всех людей в церкви обращаются на меня. Все понимают, о ком речь. Я уже к этому привыкла – изящно завуалированные в проповеди намеки пастора на меня на данный момент в порядке вещей, – только жаль, что Дэнни рассказал ему про библиотеку, а еще жаль, что сейчас это слышит Люк. Может, даже не его презрение меня расстраивает, а то, что оно напоминает о моей уродливости и о том – не важно, как сильно я притворяюсь, как сильно стараюсь, – что я не избавлюсь от нее никогда.

В конце службы я остаюсь рядом с пастором и Донной, выслушивая комментарии людей, выдающих напоминания о моем ужасном прошлом за комплименты.

– Ты так прекрасно пела, Джулиет, – говорит церковный секретарь. – Ты действительно расцвела с тех пор, как Аллены тебя приютили.

Я выдавливаю улыбку, хотя не сказала бы, что расцвела. Единственная разница между мной сейчас и мной два года назад заключается в том, что у меня теперь значительно меньше синяков. Ценность бедности, полагаю, состоит в том, что всегда найдется кто-то побогаче, кто заработает на ваших достижениях себе очки.

Следующей подходит миссис Уилсон.

– Джулиет, ты проделала прекрасную работу. – Ее улыбка пронизана сочувствием.

Люк, стоящий рядом со мной, хохочет, когда она уходит, и говорит:

– Прыжок, маленькая выставочная пони, еще прыжок.

Мне не нужно спрашивать, что он имеет в виду, потому что я и так знаю. Пастор хочет, чтобы я пела, не потому, что у меня хороший голос. Он хочет, чтобы я пела и таким образом напоминала всем, что это именно он вытащил меня из грязи.

– Иди к черту, – бурчу я.

У него загораются глаза, а губы кривятся в усмешке.

– А вот и она, – говорит он так, чтобы слышала только я. – Я знал, что ты настоящая где-то неподалеку.

Глава 5
Сейчас

Я долго принимаю душ, смывая остатки дня, проведенного в дороге. Люк на заднем дворе заводит газонокосилку. Его лицо в профиль – настоящее произведение искусства, – заходящее солнце подчеркивает дугу скул, острый подбородок и прямой нос. Я подхожу ближе к окну, он меня словно притягивает. Он выдергивает сорняк, и, когда на его руке пульсирует бицепс, у меня между ног возникает такая же пульсация. Он поднимает глаза, как будто знает, что я наблюдаю, а я убегаю на кухню в шортах, с голыми ногами и мокрыми волосами, развевающимися за спиной.

Донна раскладывает ингредиенты на кухонном столе, но останавливается и улыбается, когда видит меня.

– Вот и моя девочка. Ты выглядишь точно так же, как когда впервые приехала к нам.

Я ни за что не смогу в это поверить. Внутри я старше на десятки лет. Я приехала сюда в пятнадцать, чувствуя себя грязной и использованной, и наивно надеялась, что смогу снова стать правильной девушкой.

– Присядь, – говорю я ей. Я довольно часто готовила чили с мясом, пока росла здесь, поэтому сразу узнаю ингредиенты. – Я сама сделаю.

– Ты можешь помочь, но я пока не умерла. Я все еще могу приготовить еду для своих близких.

Моя улыбка становится еще шире. Мы до сих пор не все обсудили – есть ли у нее заключение от врача и что она планирует делать с этим местом, когда ее не станет. Я не могу заставить себя задать ни один из этих вопросов.

– Не думаю, что ты много для себя готовишь, – говорит Донна, когда я начинаю резать лук. – Ты ведь так и не обзавелась жильем?

Я качаю головой. Я так много времени провожу в разъездах, что, кажется, оно того и не стоит. В конце концов я что-нибудь при- смотрю.

Она гладит меня по голове.

– Джулиет, ты слишком много трудишься. Может, пора сделать небольшой перерыв?

Свидания с Кэшем привели к всплеску популярности – хотя скорее к дурной славе, – и я должна держаться на этой волне, пока она не закончилась… если я еще способна продолжать. Я еще слишком молода, чтобы говорить, что выгорела. Но большую часть времени я чувствую себя высохшей кожурой и не знаю, как долго еще смогу притворяться, что это не так.

– Я в порядке. Но ты же не собираешься на самом деле заставлять меня здесь работать, правда? – Я улыбаюсь самой милой и умоляющей улыбкой, и Донна смеется.

– На самом деле собираюсь. У меня километровый список дел, которые нужно сделать в пристройке перед тем, как приедут первые дети. – В этом нет особого смысла, ведь у нее полно денег, чтобы оплатить любую услугу, которая потребуется, но она продолжает прежде, чем я успеваю спросить: – Я просто хочу, чтобы Дом Дэнни давал ощущение настоящего дома. Он таким никогда для тебя не был, правда же? Все то время, пока ты здесь жила, ты не повесила на стены ни единой вещицы.

Моя рука ложится поверх луковицы, а нож замирает. В этом не было ее вины – это бы дало пастору еще один повод не любить меня.

– Я просто была счастлива иметь свою комнату, – говорю я, но сомневаюсь, что она мне верит. Да я и сама в это не верю. Было время, когда мне хотелось чем-то украсить стены. Время, когда еще было не все равно.

Люк входит, когда ужин почти готов. Он только что принял душ, футболка влажная и идеально обтягивает его мускулистую грудь, выточенную за дни, проведенные на сёрфе.

Десять лет назад он был самым красивым из всех, кого я когда-либо встречала. Он заставлял мое сердце биться в тысячу раз быстрее, если я разрешала себе смотреть на него слишком долго. Сейчас он даже красивее. И мое сердце – то, которое, как я предполагала, уже ни на что не способно – бьется так же, как тогда.

Это невозможно.

Он ухмыляется.

– Я-то думал, что открыть меню обслуживания номеров в отеле – это вершина твоего кулинарного таланта.

– Твое блюдо не плюнет само на себя. Решила помочь тебе с этим.

Донна вздыхает.

– Не думала, что это возможно, но вы двое ругаетесь сейчас даже больше, чем раньше.

Мы с Люком встречаемся взглядами, и всего на одну секунду все возникает снова – извечное напряжение между нами и причина его возникновения. Боже, я ненавидела, как мой мир словно переворачивался с ног на голову каждый раз, когда он входил в комнату. Я ругалась с ним, просто чтобы скрыть это. Но с тех пор прошли годы, и я была совсем другой. Так почему же я до сих пор ввязываюсь в перепалки? А он? Я крепко сжимаю рукой край столешницы, прогоняя вопросы прочь.

Мы усаживаемся за стол и тихо проговариваем молитву вместе с Донной – только ее голос звучит убежденно и уверенно. Я так сильно старалась стать одной из Алленов, но в такие моменты особенно остро чувствовала, что это невозможно. Они всегда были такими благодарными в своих молитвах, а я просто злилась из-за вещей, которых не имела. Даже сейчас, когда у меня та жизнь, за которую тысячи девушек в Лос-Анджелесе готовы убить – деньги, слава, классный парень, – я все равно не благодарна. Я все еще немного зла.

– Только посмотрите на себя: оба выросли и добились таких успехов, – говорит Донна, передавая мне салат и улыбаясь с такой гордостью, на которую способна не каждая мать. – Джулиет, ты слышала, что Люк стал вторым на Гавайях этой зимой? – Она поворачивается к нему. – Как назывался турнир, напомни?

Pipeline Masters[2].

Люк колеблется. У него нет ни малейшего желания хвастаться своими достижениями перед кем-либо. Особенно передо мной.

– Пайплайн.

– Что это был за месяц. Ты участвуешь в этом крупном турнире, Джулиет – в журнале. – Она поворачивается ко мне. – Невозможно передать, как глупо я смотрелась, покупая в продуктовом магазине этот журнал. Хорошо бы они тебе разрешали надевать побольше одежды в таких случаях.

Да, мне бы тоже этого хотелось. Уверена, никто никогда не просил Слэша[3]позировать обнаженным, обхватив ногами гитару.

Губы Люка изгибаются в усмешке.

– Отсутствие одежды было единственной причиной, по которой все, кроме тебя, купили его.

Придурок.

Но потом Люк набрасывается на чили и ест так же, как всегда, – с жадностью склонившись над тарелкой, – отчего злополучная рана снова ноет в груди. Почему она просто не закроется, эта рана? Что мне сделать, чтобы она исчезла и никто не догадался, что она вообще там когда-то была?

– Ты ешь как дикарь, – говорю я ему.

Он приподнимает бровь.

– А ты не ешь, словно у тебя какое-то расстройство.

Я смотрю на нетронутую еду. Я отвыкла нормально есть во время гастролей. Не люблю выходить на сцену с полным животом, и любая дурь, думаю, тоже тут не помогла бы.

Донна, чувствуя напряжение, наклоняется и берет прядь моих волос, когда я наконец начинаю есть.

– Рада, что ты перестала их обесцвечивать, – говорит она, – но, милая, ты такая худенькая. Ты больше не встречаешься с тем парнем, так ведь?

Люк застывает, я тоже. Я была не так известна, пока не стала встречаться с Кэшем Стерджессом, и, черт возьми… теперь обо мне знает весь мир. Ничто так не привлекает внимания общественности, как слитый кусочек видео, на котором бойфренд избивает тебя до полусмерти.

– Все сложно, – отвечаю я, потому что не хочу лгать. Кэш сейчас временно в так называемом реабилитационном центре, хотя на самом деле это просто какой-то ретрит[4] в Перу с ритуалом аяуаска[5], и я предполагаю, что через месяц ему станет «лучше», и я вернусь. Иногда это настоящее облегчение – встречаться с парнем, который обращается с тобой как с какой-то дрянью, которой, как тебе известно, ты и являешься. Облегчение потому, что тебе не нужно изображать обратное.

Люк сжимает челюсти.

– В этом не должно быть ничего сложного.

Я закрываю глаза. Этот крошечный намек на то, что ему не все равно… Боже, это больно. Игнорирую его, прячу этот момент подальше, бережно заворачиваю и помещаю рядом с моими любимыми воспоминаниями – все они о нем. Я разверну его снова, когда будет безопасно, когда не будет свидетелей.

Когда ужин заканчивается, Люк встает, собирает тарелки и идет к раковине, не говоря ни слова.

– Пойду-ка я, наверное, полежу немного на диване, – говорит Донна, – раз уж вы сами здесь справляетесь.

Я смотрю ей вслед, и в животе все сжимается от тоски. Мне хотелось верить, что она на самом деле не так сильно больна, как говорила, – может, приукрасила картину, чтобы я точно приехала и не передумала (а я могла), – но та Донна, которую я знала, была неутомимой, всегда спешила с запеканкой к любому нуждающемуся или с пакетом одежды, чтобы передать его в фонд Доброй воли. А этой Донне нужно отдохнуть после еды, и она очень медленно ходит. Она действительно скоро умрет.

Неохотно я иду следом за Люком на кухню. Он стоит у раковины и моет сковородку. Только у него получается мыть посуду так возбуждающе. Только он может мыть сковородку с таким изяществом.

– Что тебе известно о ее раке? – спрашиваю я, хватая кухонное полотенце и сковородку.

Он хмурится. Ему явно требуется усилие, чтобы быть вежливым со мной.

– Совсем немного. Я поискал в интернете – у нее максимум год, и это только с химией, от которой она отказывается.

Нет. Нет. Должен быть какой-то дорогущий способ продлить ей жизнь, пока не появилось более эффективное лечение.

– Наверняка есть какие-нибудь исследования. Я попрошу кого-нибудь все разузнать. Может, в Стэнфорде…

Он хватается за столешницу.

– Она не этого хочет. Она не хочет, чтобы мы что-то ей покупали. Она не хочет лечить эту гребаную болезнь. Она просто хочет, чтобы ты была здесь.

– Иногда люди не хотят того, что будет лучше для них, – огрызаюсь я.

Он разворачивается и смотрит на меня в упор, его глаза сужаются.

– Ты действительно считаешь, что мне нужно это объяснять?

Люк слишком хорошо знает о желании иметь то, что принесет только беды.

Полагаю, мы оба знаем.

Мы заканчиваем с посудой в тишине, потом идем к Донне в гостиную. Я присаживаюсь с одной стороны от нее, а Люк с другой, как обычно широко расставив колени и положив руку на спинку дивана. Он выглядит подтянутым даже в расслабленном состоянии.

Мы смотрим одно из тех шоу-расследований, где главный герой все время многозначительно смотрит вдаль и произносит что-то вроде: «Похоже, это дело оказалось намного сложнее».

Донна рассказывает нам шепотом о каждом герое, будто они настоящие, будто они ее друзья. Семь лет назад у нее были совершенно другие планы на будущее. В них она старилась рядом с мужем, наблюдая, как ее сын женится на мне, а я рожаю кучу внуков, которые бегают у нее под ногами. Сейчас она одиноко сидит здесь каждый вечер и собирается умереть.

В десять она похлопывает по коленке меня, а потом Люка.

– Я иду спать. Уверена, у вас найдутся дела получше, чем сидеть здесь со старухой.

Она медленно идет по лестнице наверх, а меня охватывает паника при мысли, что я осталась одна с Люком. Я вскакиваю на ноги, оставляю его одного и запираю дверь своей комнаты.

Чувствуя себя немного в безопасности, я опускаюсь на матрас, медленно вдыхая и выдыхая, и прислушиваюсь. Запоминаю звуки, которые он издает, готовясь ко сну: льется вода, смывается унитаз, голые ноги шлепают по новому деревянному полу.

Его шаги замирают прямо перед моей дверью, и я затаиваю дыхание, словно молясь о чем-то. Он уходит, а я выдыхаю.

Я не знаю, что испытываю, – то ли глубокое облегчение, то ли глубокое разочарование. Возможно, и то и другое.

Глава 6
Тогда

ИЮНЬ 2013

Я ни разу ни о чем не просила Донну за все полтора года, которые прожила под ее крышей. Но однажды, когда ребят еще не было дома, а к нам должен был прийти на ужин гость, я заметила, что она все равно готовит очень мало – этого едва ли хватило бы на нас четверых, а сегодня нас будет шестеро, – и не смогла промолчать.

– Люк голодный, – говорю я, сосредоточив взгляд на картошке, которую чищу, словно мои слова не имеют большого значения.

– Ты о чем? – рассеянно спрашивает она, уставившись в книгу рецептов.

– Люк всегда голодный. Он крупнее всех остальных. Ему нужно больше есть.

Она поднимает глаза и быстро моргает, не сразу понимая смысл моих слов.

– Я уверена, он бы сказал об этом.

Не знаю, смеяться мне или плакать. Он, конечно же, ни черта не собирается говорить, Донна. Он у тебя в гостях. Что он скажет?

Я выпрямляюсь, кладу нож на стол и поворачиваюсь к ней.

– Нет. Он не скажет.

Мгновение она меня изучает, пока я молча заставляю ее увидеть ситуацию такой, какая она есть, а не такой, какой она хотела бы ее видеть.

Она прикусывает губу.

– Не знаю, как пастор отреагирует на это. Мне нужно будет больше денег на еду.

Так я и думала. Этот дом арендует для них церковь, больше у них особо ничего нет. Я много раз замечала, как Донна сидит за столом утром и вырезает купоны на скидку; как волнуется, когда для рецепта нужно на пол чайной ложки больше какого-то дорогого ингредиента. Наверное, я должна была помогать с самого начала.

– Я буду добавлять свои деньги, – говорю я. Я откладываю, чтобы накопить на собственное жилье после выпуска, но Люк здесь только на лето, а мне еще учиться целый год. С меня не убудет.

Она качает головой.

– Джулиет, нет. Ты так много работаешь. Я не хочу так с тобой поступать.

Знаю, что не хочет. Но и пастор не хочет, чтобы я или Люк здесь жили. Он нас терпит, не более. Поэтому я все время у нее на подхвате, когда он приходит домой, а когда его нет, она постоянно уговаривает меня отдохнуть. Если она заговорит с ним о дополнительных расходах, всем нам может стать только хуже.

– Донна, это нормально. Это единственный выход.

Она хочет возразить. Я вижу, что хочет. Она открывает рот, но потом закрывает.

– Ты очень добра, – произносит она тихо.

Вскоре приезжает наш гость – племянник миссис Поффстедер в застегнутой на все пуговицы рубашке и с аккуратно причесанными тонкими каштановыми волосами. Грейди учится на последнем курсе Библейской школы и сможет работать пастором, как только пройдет годичный курс наставничества. Он ведет себя как ребенок, притворяющийся взрослым. Я не могу представить, кто захочет потратить в воскресенье целый гребаный час, слушая размышления двадцатидвухлетнего парня.

Особенно этого двадцатидвухлетнего парня.

Пастор делится какой-то бесконечно длинной историей о потворстве, основанной на том, как отец сказал дочери, что ей нельзя мороженое, и глаза Грейди светятся, будто он сидит у ног Далай-ламы.

– Какое удивительное открытие, – говорит Грейди, когда пастор заканчивает. – Ваши мысли меня завораживают. Не могу дождаться, когда услышу вашу проповедь.

Когда пастор навязывает нам его на посиделки у костра, мне интересно, не слишком ли очевидно подлизывание Грейди даже для него.

– Мы с удовольствием возьмем тебя с собой, – вежливо говорит Дэнни, и у меня внутри все сжимается. И без того противно проводить вечер, когда на тебя все время свысока смотрит Люк. И я не собираюсь терпеть еще и Грейди, особенно учитывая, что пастора с Донной не будет и весь дом может быть в моем распоряжении.

– Я останусь дома, – говорю я. – Нужно почитать кое-что из летней программы.

Я убедительно говорю виноватым тоном, но, когда поднимаю глаза, Люк смотрит на меня с едва заметной усмешкой. Каким-то образом он знает, что я лгу. Как? Откуда он знает такие вещи, когда Дэнни, с которым мы встречаемся два года, не имеет о них ни малейшего представления?

Я в одиночестве навожу порядок после ужина, а после иду на задний двор со старой гитарой моего брата. Единственная вещь, которую моим сводным братьям так и не получилось у меня отнять.

В голове сама собой возникает последовательность аккордов. Не знаю, куда именно в песне она может вписаться, но играю ее снова и снова, подпевая. Когда я уже совсем отчаиваюсь, перехожу к песне Homecoming – только ее я считаю действительно законченной.

Дэнни – единственного человека, которому я ее играла, – она не впечатлила. «Почему ты не попробуешь написать веселую песню?» – спросил он тогда. Он хвалит меня за сущие мелочи: как я складываю рубашки, как пеку брауни из пакетика смеси. Услышав, как он отозвался о песне, которую я сама написала, сотворила и исполнила, что она грустная, я почувствовала легкий намек на то, что мне следует поискать более приземленную мечту.

Это было прошлой зимой, и с тех пор я почти не играла ее. Но сегодня я уверена, что он был не прав. Да, песня чертовски грустная. Но жизнь тоже может быть печальной. В мире найдется место как для веселых песен, так и для грустных, правда же?

Я играю ее от начала и до конца без запинки; удовольствие, граничащее с эйфорией, разливается по венам. Не то чтобы я ощущаю себя Тейлор Свифт или кем-то наподобие нее, но это действительно клевая песня… Тоска чувствуется во всем: в тексте, в звуках гитары и даже в моем голосе. Ни один из элементов по отдельности не доведен до совершенства, но в сочетании друг с другом они бьют прямо в сердце, и это приводит меня в минутный восторг. Я сделала это. Я.

Последние ноты наконец затихают, и кажется, будто вся моя радость – все эмоции и мысли – исчезает вместе с ними.

Может, поэтому Люк не доверяет мне. Может, когда он заглядывает мне в душу, он видит там одну пустоту.

* * *

Если я думала, что своей маленькой хитростью про чтение летней программы отделалась от Грейди, то не могла ошибаться сильнее. Вскоре он начинает встречаться с Либби и проводит с нами практически каждый вечер, хотя у меня в голове не укладывается, зачем ему это, если он не выпивает и не катается на сёрфе. Кажется, он обижается на всех, кроме Дэнни, – а меня он и вовсе ненавидит, и это взаимно.

– Грейди предложил нам провести время где-нибудь в другом месте сегодня вечером, – говорит Дэнни Люку за ужином. – Ему надоел пляж.

Люк поднимает бровь, словно говоря: «Значит, Грейди не надо приходить».

В кои-то веки мы с Люком согласны.

Прошлым вечером Грейди высмеял меня из-за употребления слова женоненавистник. «Какие громкие слова ты употребляешь. Напомни, в каком ты классе, Джулиет?» Он сказал это с усмешкой и с отвратительным блеском в глазах, а я парировала, спросив, есть ли вообще классы в Библейской школе, ведь это даже не колледж.

«Будь милой», – сказал мне на это Дэнни. Грейди он не сказал ни слова, а меня отчитал. Так что черта с два я откажусь побыть сегодня дома одна ради любого из них.

– Я останусь дома и займусь школьными заданиями, – вру я. Ему не понять, почему я хочу побыть одна и почему не лажу с Грейди.

Люк резко поворачивается ко мне – он молчит, но я почти физически ощущаю, как его распирает… Однажды он выскажет. Придет день, и он скажет: «Включи голову, Дэн. Разве есть смысл в том, что она говорит?»

Когда они уходят, я довольно долго жду, прежде чем выйти с гитарой на задний двор. Я прокручиваю в голове новую песню уже почти две недели и думаю, она может получиться.

Я пробую два варианта – оба хорошие, но не совсем складные. В итоге бросаю новую песню и просто снова играю Homecoming. На первый взгляд она о неудавшемся школьном танце. А на самом деле она о том, каково это – возвращаться домой, зная, что там тебе грозит не меньшая опасность, чем где-либо еще. Я написала ее о доме матери, но иногда задаюсь вопросом, не подходит ли она и для этого дома тоже. Почти два года прошло с тех пор, как мы договорились, что я остаюсь здесь, но я до сих пор живу с оглядкой, как будто я окажусь на улице после первого же промаха.

Последние ноты затихают, и я собираюсь сыграть что-то еще, когда слышу движение у задней двери и замираю.

– Здорово. – Люк выходит на свет, уставившись на меня так, будто видит первый раз. – Это было реально круто.

Сердце бьется быстрее, грудь сдавливает волнение.

– Почему ты дома?

– Почему ты врешь Дэнни про уроки? – спрашивает он довольно мягким голосом, сглаживая резкость слов. – Тебе не следует это скрывать. Ты должна выступать.

– Я пою в церкви. – В моем голосе слышатся нотки смирения. Словно я до сих пор пытаюсь убедить себя, что этого достаточно.

Он недовольно сжимает челюсти, и от этого у него на щеке появляется ямочка. Я представляю, как провожу по ней указательным пальцем.

– Я имею в виду выступление на сцене, а не только для того, чтобы любой желающий мог одобрительно похлопать пастора по спине. Никогда не слышал эту песню раньше. Чья она?

– Я… э-э… она моя, – отвечаю я, отводя взгляд. – Я ее написала.

Когда я осмеливаюсь на него взглянуть, Люк стоит с открытым ртом.

– Да ну, врешь.

– По-твоему, я лгунья? – огрызаюсь я.

Мы встречаемся взглядами.

– А разве нет?

Я молчу. Я солгала о том, чем буду заниматься сегодня вечером. Я постоянно лгу, что довольна тем положением, в котором нахожусь, и еще много о чем. Что бы он обо мне ни думал… скорее всего, это правда.

– Эта песня правда классная, – говорит он, направляясь к двери. – Но немного напрягает, что ты соврала Дэнни, просто чтобы выкроить время сыграть ее. Тебе еще не надоело, что с тобой обращаются как со служанкой?

Я напрягаюсь.

– Я не служанка. Быть частью семьи означает помогать по доброй воле.

Его взгляд ничего не выражает.

– А, да? Сколько раз Дэнни просили выгрузить сушилку или помочь с ужином?

Я встаю.

– Что конкретно ты пытаешься сказать?

Он долго на меня смотрит, в тусклом свете его глаза кажутся практически черными.

– Ты не для этого создана, Джулиет.

Я с трудом сглатываю и шагаю к двери.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

Он отступает, чтобы дать мне пройти.

– Уверен, что знаешь. И чем дольше это продолжается, тем сильнее он слетит с катушек, когда потеряет тебя.

Я поворачиваюсь к нему с отвисшей челюстью.

– Он никогда не потеряет меня.

На мгновение он опускает взгляд на мои губы.

– Он уже тебя потерял, поверь мне.

Я ухожу, спотыкаясь. Нелепо звучит, но все же… В глубине души я тихонько спрашиваю себя, а вдруг он прав. Может, я правда фальшивка; может, я здесь по ложным соображениям. Может, я не подтягиваю себя до уровня Дэнни, а, наоборот, опускаю его до своего.

Может быть, я не смогу довольствоваться этим долго.

Глава 7
Сейчас

– Мне приснился самый жуткий сон, – говорю я Люку.

Он поворачивается ко мне, улыбающийся и сонный в свете раннего утра, и проводит рукой по подбородку, который, должно быть, вчера побрил.

– Рассказывай.

Я зажмуриваю глаза, пытаясь вспомнить подробности. Мои дурные сны никогда не кажутся жуткими при свете дня.

– Все было так, словно я никогда не уезжала из Родоса и все еще собиралась замуж за Дэнни. Как будто все, что могло пойти не так, пошло не так.

Люк гладит меня по голове.

– Должен признаться, мне не особо приятно просыпаться и обнаруживать, что тебе снился бывший.

Но он улыбается так, словно его это совсем не волнует, да и с чего бы? Для меня солнце встает и садится вместе с ним.

Прижимаюсь губами к его шее и вдыхаю его запах. Даже после ночного сна Люк всегда пахнет, словно только что вышел из душа.

– Просто очень странно, насколько реальным это все казалось.

Он скользит рукой по моему бедру, дыхание у него учащается, грудь вздымается и опускается, когда он прижимается к моей. Его улыбка становится лукавой.

– Казалось таким же реальным, как вот это?

Такой вопрос ведет к сексу, у него нет других целей, кроме как привести к сексу, но что-то внутри меня подсказывает: «Убедись. Убедись, что это реальность».

Я сажусь и оглядываюсь по сторонам. Комната знакомая и незнакомая одновременно, поэтому я подхожу к балкону и раздвигаю шторы.

И тогда я вижу утес. Ребята прыгают с него, пытаясь достигнуть волн далеко в море.

Я задергиваю шторы во внезапной панике. Если Люк увидит, как они прыгают, он тоже захочет попробовать, и тогда он никогда ко мне не вернется.

Я поворачиваюсь, готовая умолять его не ходить туда, и понимаю, где мы находимся. Это заброшенный дом, в котором я останавливалась во время турнира Pipeline Masters и наблюдала за ним, а потом улизнула, как воришка, чтобы он не догадался, что я там была.

Мы тогда не были вместе. Мы и сейчас не вместе.

Я резко просыпаюсь в темноте, уставившись на голые стены незнакомой комнаты.

Правда будоражит меня и накрывает с головой – кошмар сбылся, а самое большое мое желание – нет.

Я падаю лицом в подушку и плачу, жалея, что не могу найти способ вернуться к нему, к тому Люку, который не ненавидит меня. Который не верит во все те жуткие вещи, которые другие люди наговорили обо мне. Пусть они и оказались в итоге правы.

* * *

На моих окнах пока еще нет штор. Я и забыла, каким чертовски ярким может быть солнце в такую рань.

Я выползаю из кровати, протирая глаза ото сна, и готовлюсь встретить очередной день, полный вполне заслуженной ненависти Люка и незаслуженного восхищения Донны.

Она как раз начинает готовить завтрак, когда я вхожу на кухню.

– Доброе утро, красотка, – приветствует она, целуя меня в макушку. У нее должен быть целый городишко детей. Полагаю, именно в нечто подобное она и решила превратить Дом Дэнни… только она недолго будет ему радоваться при жизни.

Я занимаюсь яичницей, пока она приглядывает за беконом. Люк входит как раз в тот момент, когда мы заканчиваем, – с заспанными глазами и пухлыми губами, расчесывая пятерней растрепанные волосы. Я замечаю полоску пресса, когда у него задирается рубашка, и вспоминаю сон. Его рука собственнически лежит на моем бедре, глаза такие умиротворенные, такие счастливые. Могло ли быть так же в реальности? Я никогда этого не узнаю, и именно незнание мучает меня. На долю секунды мой взгляд останавливается на изгибе его шеи, и я представляю, как провожу носом по коже, снова вдыхая ее запах. Я чувствую такой сильный трепет в животе, что неосознанно прижимаю к нему руку, желая, чтобы он прекратился.

Я не ем завтрак, хотя накладываю его в тарелку и сажусь вместе с ними, потому что так хочет Донна – притвориться, что не было всех этих лет. Сидеть за большим столом, словно Люк и Дэнни отправятся кататься на сёрфе, как только мы доедим.

– Я говорила, что они наконец-то снесли закусочную? – спрашивает Донна. – Хотят открыть ее в более популярном месте.

Боль настигает прежде, чем я успеваю ее остановить, будто какой-то фантом пробрался в грудь, схватил сердце и сжал его со всей силы. Встречаюсь взглядом с Люком, и на короткий момент, прежде чем он отворачивается, я вижу такой же фантом и у него внутри.

Он поворачивается к Донне.

– Ты сказала, у тебя для нас список дел?

– Вчера доставили кустарники для заднего двора, – отвечает она. – Думаю, нам нужно сначала посадить их, потом попрошу вас закончить обшивку стен гипсокартоном в некоторых комнатах.

Поднятая бровь Люка означает, что я с большей долей вероятности разрушу этот дом до основания, чем стану возводить стены, – и это абсолютная правда. С тем количеством денег, которое мы перевели, ни в чем подобном нет необходимости. За два миллиона стены из гипсокартона должны были быть вклю- чены.

– Донна, – начинаю я, – я думаю, с этим лучше справятся профессионалы. Если тебе нужно больше денег, я могу…

Она кладет ложку и смотрит мне в глаза.

– Нет. Мне не нужны деньги. Мне нужно, чтобы ты приняла в этом участие. Мне нужно, чтобы ты чувствовала, что это твой дом так же, как мой или детей.

Я подавляю вздох.

– Я счастлива находиться здесь и хочу иметь возможность провести с тобой время, но… зачем так рисковать и ждать, когда я пробью молотком гипсокартон и испорчу чью-то комнату?

– Ты должна заняться рутиной, Джулиет. Такой образ жизни разрушает твое здоровье. Он отдаляет тебя от реальной жизни. Когда ты в последний раз стирала собственное белье? Или мыла посуду?

Я сжимаю переносицу большим и указательным пальцами. Это так похоже на Донну – верить, что немножко полезного добросовестного труда превратит меня в активного подростка, который впервые появился в ее доме. И даже если она права, почему Люку нужно тоже быть здесь? Он наверняка немало зарабатывает, но ручаюсь, что он живет в каком-нибудь крошечном местечке без прислуги – так что его руки постоянно заняты делом.

Ее взгляд следует за моим.

– Да, я знаю, что он сам занимается стиркой. Вы оба так многого добились за прошедшие семь лет, но я не могу отделаться от ощущения, что вы немного сбились с жизненного пути, и мне хочется исправить это, прежде чем я уйду.

В глазах Люка столько боли и гнева, что я не могу не отвернуться. «Она не в состоянии это исправить, – говорит его выражение лица, – и не должна этого делать». Потому что я во всем виновата. Все наши проблемы – и его, и мои – начались с меня.

Он берет себя в руки и смотрит на Донну, как всегда, невозмутимо.

– Так, и где ты хочешь посадить эти кусты?

– Думаю, вдоль заднего забора. Через одинаковое расстояние. А я буду составлять список всего, что нужно для пристройки, поэтому говорите, если что-то придет на ум. Позже я его вам отдам.

– Шторы, – говорю я. – Может, один из нас будет копать на заднем дворе, а второй поедет по магазинам? Так мы сэкономим время.

Под этим я подразумеваю, что Люк будет копать, а я, конечно же, поеду по магазинам.

– Нет. – Она качает головой. – Вам нужно заняться этим вместе.

– Донна… – начинает Люк.

Она кладет вилку, не поднимая взгляд от своих колен.

– Тебя дисквалифицировали в Австралии не без причины, и, если ты не разберешься в том, что тебя гложет, боюсь, ты не переживешь следующий турнир.

Сердце сжимается. Я очень, очень сильно старалась не думать о том, чем он зарабатывает на жизнь. Я уверяла себя, что он слишком здоровый, слишком умный, слишком пылкий, чтобы получить травму. Но ни здоровье, ни ум, ни пылкость… ничего из этого не совместимо с океаном. В Австралии он вел себя безрассудно – рисковал там, где не должен был, и ввязался в драку на линии, где все ловят волны. Все могло закончиться очень плохо.

При мысли о его смерти грудь пронзает острая боль. Я бы хотела вырвать ее оттуда с корнем, но это невозможно.

Она смотрит на меня.

– А ты позволяешь мужчине, с которым встречаешься, с такой силой вытолкнуть тебя из лифта, что ударяешься об пол, а после позволяешь ему таскать тебя за волосы. Что-то пошло не так, и что бы вам ни было нужно, пожалуйста, найдите это здесь и разберитесь вместе, чтобы в своей следующей жизни я могла быть уверена, что с вами все в порядке.

Я закрываю глаза. Мне правда жаль, что она увидела то видео, но то, на что она надеется… безнадежный случай. Если я встречаюсь с придурком, утро, потраченное на посадку кустарников, меня не исправит. Не могу понять, с чего она вообще взяла, что это поможет. Но если мне нужно на три недели притвориться, что я изменилась, пусть так и будет.

Сразу после завтрака я направляюсь на задний двор. Люк уже копает, рубашка липнет к широкой спине и плечам, контуры мышц проглядывают каждый раз, когда штык лопаты врезается в почву. Кажется, он был создан для этой работы, но в этом и заключается особенность Люка – он будто был создан справляться со всем, за что бы ни брался.

Он осматривает меня с ног до головы и качает головой.

– Можешь посадить луковицы. – Он кивает на коробки в углу нового патио, вымощенного плиткой.

Великодушное предложение. Не знаю, почему мне так приспичило его отклонить. Ни разу в жизни не сажала ни одного дерева, и, думаю, за последние пару лет я в принципе не освоила ни одного полезного навыка, который мог бы пригодиться. У меня хорошо получается петь, отвлекать журналистов, когда они расспрашивают об отношениях с настоящим деспотом и флирте с другими парнями, чтобы оживить ослабевшее внимание Кэша. У всех этих навыков ограниченная область применения.

– Ты же знаешь, что я тренируюсь почти каждый день, – говорю я. – Я так же, как и ты, могу копать.

Он протягивает лопату.

– Ну давай. Покажи мне, в какой ты форме.

Отличный ход, Джулиет. Теперь ты копаешь, и не важно, насколько это тяжело, ты не можешь признаться, что не справляешься с этой работой.

В течение получаса я орудую лопатой, но мне удается вскопать только крохотный клочок. Руки трясутся, ладони в мозолях, и когда его тень наконец повисает надо мной, он молча забирает лопату. Это в его стиле – вести себя как придурок, когда я предположила, что могу копать сама, и в его же стиле позволить мне уйти от проблем, когда я, вероятно, этого не заслуживаю. Жалеть, когда он спокойно мог бы откинуться на стуле и наслаждаться еще одним моим провалом.

– У меня получилось, – бормочу я. Мы оба знаем, что нет.

– У этих приемных детей могли бы появиться внуки к тому времени, как ты бы закончила.

Хватит проявлять доброту, Люк. Хватит защищать меня. Это никого из нас ни к чему хорошему не привело.

Глава 8
Тогда

ИЮЛЬ 2013

Прежде чем встретить Дэнни, я мечтала о другой жизни. Я надеялась, что у меня получится заниматься чем-то, что я действительно люблю; что, может быть, я смогу летать, а не просто ходить по земле. То, что Люку понравилась моя песня, снова возродило во мне надежду. Интересно, почему я вообще перестала думать, что это возможно.

Я не понимаю, почему не обращаю внимания на весь тот негатив обо мне с Дэнни, на который он намекал, но прислушиваюсь к его словам. Я напеваю эту незаконченную песню себе под нос на смене в закусочной и когда помогаю Донне с ужином. Мне не хватает кусочка пазла, но после слов Люка я чувствую, что мне важно отыскать этот элемент.

Я напеваю ее день за днем – ищу и ищу. Жаль, что мне не хватает времени для себя, чтобы попробовать додумать ее, хоть я и знаю, что ничего не выйдет. На этой неделе у Дэнни в гостях два школьных друга, и эти дни у нас стали еще более загруженными. Каждую свободную минутку, когда я не помогаю Донне, меня тащат на какую-нибудь вечеринку, на которую я не хочу идти.

В субботу днем они подъезжают к дому после целого дня сёрфинга, как раз когда я возвращаюсь на велосипеде после двойной смены в закусочной.

Они наверху, пока мы с Донной накрываем на стол, и они опять наверху, когда мы с Донной убираем после ужина. Целых полчаса уходит на то, чтобы отмыть кастрюли, загрузить посудомойку, подмести пол, пока наверху четыре парня смеются как озорные дети, сбежавшие с урока.

Я молча закипаю от злости, меня тошнит от… всего. От борьбы за минутку побыть в одиночестве, от этого странного напряжения между мной и Люком.

Я поднимаюсь наверх как раз в тот момент, когда Дэнни выходит из ванной, только что приняв душ.

– Поторопись, ладно? – упрашивает он. – На пляже вечеринка, и Нэв очень хочет туда попасть.

Я разочарованно вздыхаю и киваю. Я даже не смогла принять душ вчера вечером, потому что они заняли ванную в холле, а теперь мне нужно торопиться. Мне бы не пришлось торопиться, если бы ты помог. Если я уеду в школу на девять месяцев, я тоже смогу позволить себе сидеть на заднице весь вечер и заниматься сёрфингом весь день?

Я никогда не скажу этого вслух. Дэнни хочет порадовать родителей, меня и друзей. Не его вина, что у него постоянно не получается что-то из этого.

– Мне, пожалуй, стоит закончить книгу к школе, – говорю я.

– Детка, ну давай, – упрашивает он, а Люк возвышается прямо за его плечом и смотрит на меня как на гребаную лгунью. – Я тебя целый день не видел.

Скрипя зубами, я соглашаюсь пойти. Я люблю Дэнни, но еще я обязана ему. Сложно сказать, что из этого побуждает меня уступать ему в таких случаях.

Я бегу в спальню, хватаю полотенце и чистое белье, выхожу и обнаруживаю, что ванную опять кто-то занял.

Я бью ладонью по двери.

– Вы надо мной издеваетесь?

Дверь внезапно открывается, и там стоит Люк с полотенцем, обмотанным ниже талии, а вода продолжает литься.

Он ухмыляется.

– Какие-то проблемы?

Именно ухмылка выводит меня из себя. Если бы Дэнни услышал, что я сказала, он бы очень обеспокоился. Он бы спросил: «В чем дело? Что я не так сделал?» А Люк думает, что выиграл, заставив меня выйти из себя и… к черту все. Не собираюсь производить на него впечатление. Меня больше не волнует, что он думает.

– Вы потратите всю горячую воду, – шиплю я. – Она сейчас льется, а ты даже не в душе! У вас в распоряжении весь день. Я что, многого прошу – всего пять чертовых минут, чтобы принять душ после целого дня на работе?

Он проводит рукой по волосам.

– Нет, немногого. Но ты не способна постоять за себя. Короче, не думаю, что ты когда-нибудь это поймешь.

Меня поражает правота этих слов. Каким образом хоть что-то в моей жизни изменится, если я останусь такой, как сейчас? Чувствую, что к горлу подступает ком, но сразу за ним следует гнев, и меня просто переклинивает. Зачем Люку нужно все усугублять?

Я действую прежде, чем успеваю подумать, толкая его изо всех сил. Он, естественно, едва двигается с места. Все равно что ударить стену. Но он обхватывает руками мои запястья, прижимая их к груди… и полотенце, которое он держал, падает. Мой взгляд рефлекторно опускается, и на мгновение я застываю в шоке. Он возбужден. И если мне было непонятно, почему девчонки ссорились из-за него прошлой ночью, теперь мне точно все ясно.

– Ты этого хотела, Джулиет? – Он не двигается, чтобы поднять полотенце. – Вперед, если хочешь выглядеть совсем жутко.

Я в ужасе вырываюсь из его хватки и впервые понимаю то, что ему уже, кажется, давно известно – я хочу того, что мне хотеть не положено.

Запинаясь, отступаю, смаргивая слезы.

– Иди ты к черту, Люк.

Я ожидаю ехидного ответа. Но вместо этого его плечи никнут, а в глазах появляется что-то мрачное и болезненное. Словно его совсем не веселит происходящее. Словно он ненавидит это лето, возможно, так же сильно, как и я.

Хочу разозлиться на него за то, что произошло; за то, что происходило ранее, но в груди такая боль за нас обоих, которую я не готова принять. Я поворачиваюсь и иду прямиком в свою комнату, хлопая дверью.

Ничто теперь не имеет смысла.

Приняв наконец-то холодный душ, еду с Дэнни на пляж, ни словом не упоминая о произошедшем с Люком.

Друзья Дэнни уже там, собрались вокруг нескольких небольших костерков. Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на Люка, а он смотрит на меня мрачнее, чем когда-либо. Такое чувство, что всему пришел конец, и все по его вине. И я не знаю, почему до сих пор думаю об ощущениях от прикосновений ладонями к его голой груди и обо всем остальном, что увидела, когда упало полотенце.

Соседи Дэнни по комнате достают упаковку дешевого пива. Чем больше они пьют, тем больше они, кажется, обращают внимание на… меня и Дэнни.

– Дэниел Аллен, – говорит Нэв. – Ты хороший парень. Знаешь почему? Потому что если бы в моем доме жила маленькая Джулиет, ручаюсь, я бы никому из вас, придурков, не позволил приехать в гости.

Дэнни смеется. Люк нет. Девушка, которая на этот раз с ним, Рейн, миниатюрная и симпатичная, и чем меньше он уделяет ей внимания, тем больше она старается его привлечь. Рядом с ними сидит ее подружка Саммер.

Любопытно, с кем из них он уйдет сегодня вечером. На мгновение представляю, что он выбирает меня. Он нежный? Он грубый? Немного того и другого?

Думаю, в нем есть немного и того, и другого.

– Не знаю, ребята, как вы вообще выбираетесь из постели, – продолжает Нэв.

Дэнни снова смеется, но его прерывает голос Люка, низкий, немного резкий.

– Осторожнее, Нэв, – предупреждает он, хотя мне не совсем понятно, против чего он возражает.

Я не понимаю поведения Дэнни. Почему он смеется и соглашается с шуточками, не поправляет их? Если подождать до свадьбы так для него важно – прекрасно, но пусть он скажет об этом вслух. Я отказываюсь притворяться, что мы спим, только для того, чтобы его друзья думали, что он крутой.

Калеб достает гитару и начинает очевидно паршиво играть версию гитарного соло из скандальной композиции Sweet Home Alabama[6].

– Пусть Джулиет сыграет, – властным голосом говорит Люк, когда Калеб заканчивает. Я таращусь на него, его пристальный взгляд встречается с моим – безразличный, бросающий вызов. – Я слышал ее как-то вечером. Она классная.

Не могу поверить, что он вот так меня сдает – не только Дэнни, но всем вокруг.

Калеб протягивает гитару, я неохотно ее беру, в животе появляется волнующая тяжесть, но это ощущение почему-то обнадеживает, когда я устраиваю гитару на коленях. Будто гитара защищает меня, хотя на самом деле происходит обратное.

– Сыграй песню, которую я слышал, – говорит Люк. – Та, что о возвращении домой.

Я свирепо смотрю на него.

– Она не готова.

– Она была абсолютно готова, – парирует Люк. – Но если ты не хочешь ее играть, просто сыграй что-то другое.

Я перевожу взгляд с него на Дэнни, который тепло мне улыбается и слегка кивает. Мне кажется, он предпочел бы, чтобы я не играла, и именно это, больше всего остального, побуждает меня устроиться поудобнее и попробовать несколько аккордов, чтобы понять, как настроена гитара. Люку не следовало бросать мне вызов, но и я не должна чувствовать себя виноватой из-за того, что сама этого хочу.

Я начинаю с акустической версии Umbrella[7]. Я хотела исполнить только ее, но теперь не могу остановиться. Теперь я понимаю, что именно видела на лице Люка, когда он был на сёрфе. Это не счастье. Я более чем счастлива. Я чертовски поглощена.

Это моя волна. Вот я беру высокую ноту, нахожу гармоничное решение, а затем скольжу дальше. Песня заканчивается, а я не хочу останавливаться. Я скатилась вниз по склону волны и теперь хочу зайти в трубу. Хочу провести рукой по водной стене, чтобы замедлиться и прочувствовать этот момент. Переход неровный, бугристый, и мгновение я сомневаюсь – не лучше бы мне уступить, но я продолжаю. Я погружаюсь в композицию The Rolling Stones «Wild Horses». Эта песня всегда была печальной, но сегодня она звучит еще тоскливее. Я даю выход печали и сама ей удивляюсь – как же многого я хочу от жизни, как же грустно от того, что у меня этого не будет.

Песня заканчивается, и долю секунды я даже не слышу, чтобы кто-то дышал. Жду, ощущая, как в животе снова появляется волнение, неуверенная, получилось ли у меня, или я проявила себя и все испортила.

– Ни фига себе, – шепчет Калеб. – Ты так играешь и так поешь, но сидела и слушала, как я бренчу на гитаре, не сказав ни слова?

– Это было потрясающе, – произносит Рейн. Она выглядит искренней – думаю, не стоит ее так уж сильно ненавидеть.

– Подруга, да тебе в Голливуд надо, – говорит Бэк. Он произносит на целых три слова больше, чем я когда-либо от него слышала.

Люк откидывается назад, руки сложены на груди, взгляд направлен на меня, словно он не может его отвести. А я смотрю на него на секунду дольше положенного.

Может быть, просто может быть, он пытался помочь мне.

Сердце грохочет в груди, легкие расширяются… и я заставляю себя отвернуться.

Какую бы дверь я сейчас ни открыла, ее необходимо снова закрыть и запереть наглухо. Люк не пытался мне помочь. Не пытался.

Мне не пришлось бы думать или чувствовать ничего из того безумия, которое меня настигло, если бы у нас с Дэнни было что-то… большее. Если бы он не обращался со мной как с маленьким ребенком, если бы у нас были отношения, хотя бы наполовину такие же взрослые, как у Люка с девчонками, которых он едва знает.

Мы с Дэнни остаемся одни у костра. Его друзья разбрелись, чтобы зависнуть с кем-то или подцепить девчонку у другого костра.

Я тянусь к его руке.

– Дэнни, – шепчу я, уставившись на песок под ногами, – на самом деле я не хочу ждать до свадьбы.

Он смотрит по сторонам, как будто сам разговор на эту тему непозволителен, хотя мы здесь одни.

– Я думал, ты согласна со мной, – говорит он. – Думал, ты хотела, чтобы это произошло по-особенному.

– Наверняка все может произойти по-особенному независимо от того, женаты мы или нет.

Вдалеке слышится смех девушки, и мне интересно – это та, с которой сейчас Люк? Скользит ли сейчас его рука по ее спине и ниже? Прижимается ли она всем телом к нему, чтобы напомнить, что она женщина и согласна, просто если он вдруг забыл?

– Думаю, ты проводишь слишком много времени рядом с Люком, – заключает Дэнни.

И даже несмотря на то, что он все понял неправильно… он прав. Я совершенно точно провожу слишком много времени с Люком.

Глава 9
Сейчас

Сегодня у нас первая встреча с правлением Дома Дэнни.

Донна организовала ее в последний момент, чтобы мы могли встретиться со всеми. Из всех мероприятий, к которым Донна хочет меня привлечь, – интервью, церемония открытия, гала-концерт по сбору средств – этой глупой встречи я опасаюсь больше всего. Даже спустя столько времени я не могу избавиться от тех первых впечатлений от высокомерных престарелых тетушек в закусочной. Как они сидели там и обсуждали, как многого мог бы добиться Дэнни без меня.

Самое паршивое, что они оказались на сто процентов правы. Я направляюсь к залу, но неловко останавливаюсь, когда вижу за столом Либби. Не уверена, как она меня примет.

Она замечает меня и встает с застенчивой неуверенной улыбкой. Она такая же милая, какой всегда была… и сильно беременна.

– Джулиет, – говорит она, обнимая меня. – Как я рада тебя видеть.

Я сглатываю. Приятно ее видеть, но в то же время болезненно. Она – еще один человек, с которым я крайне плохо обошлась.

– Прости, что пропала.

Под этим я подразумеваю: «Прости, что не появилась на твоей свадьбе; прости, что ни разу не ответила на твои звонки, письма или сообщения. Прости, что уехала из города, не сказав ни слова, и вела себя, словно ты для меня ничего не значила».

Она машет рукой.

– У тебя безумная жизнь! Не представляю, как ты все это выдерживаешь. Я за тобой слежу и чертовски горжусь.

Типичная Либби – такая добрая. Я бы на ее месте такой не была.

Опускаю взгляд на ее живот.

– Похоже, твоя жизнь вот-вот тоже станет безумной.

Она улыбается, взволнованно и смущенно одновременно.

– Это заняло какое-то время, – говорит она. – Но мы почти у цели.

Они с Грейди женаты уже больше шести лет, и я подозреваю, со слов Донны, что почти все это время Либби надеялась родить ребенка. Я могу представить, каково ей приходилось с миссис Поффстедер, которая похлопывала ее по плечу каждое гребаное воскресенье, утешала и в то же время вела себя, словно в этом была вина Либби. Интересно, куда эти старые клячи теперь ходят завтракать, когда закусочную снесли. Где они могут одновременно крепко держать Библии, поливать всех грязью и не оставлять чаевые?

В зале воцаряется тишина – это означает, что нам пора занять свои места. Либби хватает меня за руку.

– Мы можем как-нибудь пообедать, прежде чем ты уедешь? Я знаю, ты занята, но, если у тебя найдется для меня время, я бы с удовольствием поболтала.

– Было бы здорово, – говорю я. И я правда так думаю. Я бы с удовольствием пообедала с Либби, но совершенно точно не собираюсь этого делать. Я придумаю какой-то предлог или просто брошусь при необходимости под колеса автобуса. Почти любое мое общение в этом городе может обернуться ошибкой, но провести время с Либби? Это станет ошибкой почти наверняка.

Миниатюрная опрятная женщина встает перед собравшимися, натянуто улыбаясь.

– Большинству из вас уже известно, – начинает она, – я Хилари Питерс, новый исполнительный директор.

Она какая-то самодовольная, и сейчас, когда я уже не стараюсь быть одной из Алленов, я не собираюсь сдерживать порыв осудить ее за это.

– Позвольте для начала поприветствовать всех вас. Особенно наших звездных гостей – Люка Тейлора и Джулиет Кэнтрелл.

Мне кажется, или она произнесла слово звездные с ноткой сарказма? Я украдкой бросаю взгляд на Люка – хочу понять, беспокоится ли он на ее счет, но у него абсолютно непроницаемое лицо. У него всегда лучше, чем у меня, получалось прятать свои чувства. Хилари просит всех по кругу представиться, затем начинает что-то раздавать.

– В следующем месяце нам предстоит много дел, поэтому я созвала это собрание.

Ты не созывала это собрание. Донна созвала это собрание. Я сама видела, как Донна направила тебе гребаное приглашение.

Я изучаю план мероприятий, который она раздала. В основном это список интервью, и большинство из них организовано моим пиар-менеджером, включая церемонию закладки фундамента и гала-концерт.

– Теперь об интервью. Люк и Джулиет, я подумала, что будет любезно с вашей стороны, если вы оба всесторонне раскроете свою индивидуальность как приемных детей. Например, расскажете, где вы были до того, как Аллены взяли вас к себе, и где бы вы оказались, если бы не они.

Мы с Люком встречаемся взглядами. Большую часть правды о своем прошлом я тщательно подчистила, и он тоже. Нам не нужно, чтобы здесь это обсуждалось.

Я отодвигаю лист бумаги.

– Я была бы очень счастлива предоставить такое интервью для Дома Дэнни, но тот факт, что я была здесь приемным ребенком – Люк, кстати сказать, им не был – никогда не упоминался как часть стратегии.

Она покровительственно улыбается.

– Существует огромная разница между интервью, которое знаменитость дает с какой-то целью, и интервью, в котором звезда персонализирует свой опыт, чтобы читатели понимали, насколько он важен. Вы, конечно же, понимаете разницу?

Ах ты стерва.

– Я понимаю разницу. Однако обсуждать это – личное решение, которое я приму, когда придет время.

– Послушайте, Джулиет, – говорит она с натянутой улыбкой. – Я понимаю, это может вызвать у вас дискомфорт, но это будет многое значить для…

– Она сказала нет, – рычит Люк.

Хилари хлопает ресницами. Очевидно, нет Люка имеет вес, а мое – нет. Думаю, мне не стоит этому удивляться. Когда вообще кто-нибудь уважал мое мнение?

– Джулиет уже достаточно сделала для этого места. От нее больше ничего не требуется. И, как она упомянула, я не был приемным ребенком. Я просто провел здесь лето во время учебы в колледже.

– Так, но у вас же был сложный подростковый период, не так ли? – спрашивает она. – Возможно, вы могли бы подробно рассказать об этом…

– Давайте я сам буду решать, что хочу сказать, а Джулиет будет решать, что хочет сказать она, – продолжает Люк. – В первую очередь благодаря нам ваше мероприятие получает такое освещение в прессе.

Она хмурится, поглядывая на ближайших к ней членов правления с видом, который так и кричит: «Я вам говорила, у нас с ними будут проблемы».

– Ладно, давайте пока отложим это. Либби, вы можете нам немного рассказать, как продвигается подготовка к гала-концерту?

Либби улыбается. Она – сама доброта, прямо как Донна. Если бы попросила она, я бы, возможно, согласилась на интервью. Если бы попросила она, я, вероятно, согласилась бы почти на все, поэтому мне лучше держаться от нее подальше.

Она подробно рассказывает о плане проведения гала-концерта, который я по большей части не слушаю. На церемонии будет много людей, которых я бы предпочла там не видеть – особенно одного человека. Его бесит внимание, которое мне уделяют, и, возможно, он надеется подорвать мою репутацию. Вся затея крайне рискованная, и я не могу позволить себе забыть об этом.

Хилари прерывает Либби на середине, чтобы начать обсуждать церемонию открытия.

– Сначала слово возьмет Донна, – говорит она, – затем пастор прочитает молитву, я скажу речь, потом будет неплохо, если Джулиет споет «О, благодать», так как это был любимый христианский гимн Дэнни.

Я пристально на нее смотрю. Нет ни единого шанса, что я смогу справиться там с этой песней. Я ошеломлена тем, что она думает, будто у меня получится.

– Никто не упоминал, что предполагается мое выступление.

Взгляды присутствующих устремляются на меня и словно кричат: «Перестань создавать проблемы, Джулиет».

– Я подумала, вы не будете возражать, – говорит Хилари, проницательно улыбаясь. Я помню таких женщин, как она, среди десятков социальных работников, с которыми мне приходилось иметь дело в детстве. Она относится к тому типу людей, которые выбрали эту сферу не потому, что им не все равно, – они ее выбрали, потому что им нравится чувство превосходства.

– Учитывая ситуацию, я не уверена, что смогу выступить.

– Вы профессионал, не так ли? – спрашивает она. – Уверена, вы сможете с этим разобраться.

– Она сказала нет, – во второй раз вмешивается Люк. – Я бы порекомендовал вам прекратить попытки пренебрегать ее мнением, или узнаете, насколько меньше мы можем сотрудничать, чем сейчас.

Я шокированно смотрю на него. Люк уже не первый раз меня защищает.

Но я надеюсь, что, кроме меня, этого никто не замечает.

Глава 10
Тогда

ИЮЛЬ 2013

После наступления сумерек я еду с работы домой на велосипеде по прибрежной дороге. Стейси было не с кем оставить ребенка, и мне пришлось задержаться, но сейчас это все уже не важно – воздух благоухает, небо окрашено в персиковые и багровые тона, и у меня есть несколько минут для себя.

Крутя педали, я напеваю Homecoming. Вроде неплохо вышло. Дэнни бы подобрал прилагательное получше, чем грустная, если бы захотел. Люк в конце концов подтолкнул меня сыграть ее для всех тем вечером, и они были в восхищении, когда я закончила. «А я думал, Люк станет самым известным из всех нас», – сказал тогда Калеб.

Я чувствую, как внутренне становлюсь чуточку свободнее с каждым днем. Смогу ли я зарабатывать на жизнь пением? Прямо сейчас единственное, кем мне суждено стать, – это женой Дэнни. Не уверена, что мне этого достаточно.

Голова идет кругом от перспектив. Могла бы я позволить себе жить в Лос-Анджелесе? Но на что? С чего вообще нужно начать, чтобы тебя заметили?

Я так погружена в мысли, что не слышу свиста, пока машина не оказывается совсем рядом.

Прежде чем я успеваю оглянуться, чтобы оценить ситуацию, из машины вытягивается рука, хватает меня за рубашку и так резко дергает, что пуговицы разлетаются, велосипед теряет равновесие и бесконтрольно виляет. Сердце выпрыгивает из груди, и я в отчаянии вырываюсь. Незнакомец отпускает руку, и я отлетаю на обочину дороги. Шокирующая острая боль от ушиба пронзает бок, гравий впивается в кожу с ног до головы, а педаль велосипеда врезается в голень.

Мгновение я была оглушена, но когда впереди я увидела стоп-сигналы машины, адреналин вытеснил все – боль, шок, злость – на задний план. Потому что эти стоп-сигналы означают, что они не собираются уезжать.

Они возвращаются за мной.

Я не собиралась связываться с ними, когда была на велосипеде, и уж точно не хочу иметь с ними дело, лежа на обочине. Я с трудом поднимаюсь на ноги. Каждый миллиметр кожи кричит от боли, но я не обращаю на это внимания и пробираюсь к густым зарослям через дорогу, отчаянно спотыкаясь. Я скрываюсь из виду как раз в тот момент, когда они объезжают мой велосипед и останавливаются.

Не знаю, стоит ли мне бежать или постараться стоять неподвижно, но щиколотка опухает, и я не уверена, что смогу быстро двигаться. Я достаю телефон – руки трясутся. Двое парней выходят из машины и с минуту разглядывают заросли, ухмыляясь, как будто все происходящее – отменная забава. Я пригибаюсь ниже, пытаясь стать как можно меньше; слишком напуганная, чтобы даже вызвать полицию – они не успеют приехать, а звук клавиатуры может выдать мое местонахождение.

Приближается другая машина. Парни переглядываются, а я замираю. Сердце колотится, а они наконец садятся обратно в машину. Только когда они отъезжают, адреналин отпускает меня, и я падаю на землю, дрожа от холода в летний день. Хочется свернуться калачиком и лежать так, пока не почувствую себя лучше, но в прошлом мне не раз доводилось страдать от травм, поэтому я знаю, что чем дольше лежу не двигаясь, тем труднее будет восстановиться.

Я заставляю себя подняться на трясущихся ногах. Велосипеду конец, да и я так сильно напугана, что, скорее всего, все равно не смогла бы нормально ехать. Поэтому я иду пешком, прижимаясь к лесу на случай, если те парни вернутся.

Подозреваю, что у меня растяжение лодыжки, но продолжаю идти вперед, пытаясь запахнуть рубашку на груди. Слезы, которые наконец начинают стекать по лицу, не имеют ничего общего с болью. Я сомневаюсь, что в моей жизни наступит день, когда я перестану ожидать удара исподтишка; когда мне не придется идти, прихрамывая, в поисках безопасного места, неизбежно мучаясь вопросом, нет ли в случившемся моей вины.

Когда я добираюсь до дома, ребята уже вернулись после сёрфинга. Было бы проще, если бы они задержались. Дэнни поверит во что угодно, а вот Люка будет не так-то просто убедить.

Прихрамывая, поднимаюсь по ступенькам крыльца. Соберись, Джулиет. Ты не можешь просто войти и устроить там переполох.

– Джулиет? – зовет Донна, когда я открываю входную дверь. – Это ты?

Я глубоко вдыхаю.

– Привет! – кричу я. – Подойду через секунду! Мне нужно переодеться.

В моем голосе слышатся нотки, которых там обычно нет, – какая-то веселость и наигранность.

– Поторопись, милая! – кричит Донна в ответ. – Я готовлю пирог, и нужно перевернуть курицу.

«Ты опоздала», – подразумевают ее слова, и я судорожно вздыхаю.

Это того стоит? Это вообще чего-то стоит? Сегодня в закусочной женщина сказала сыну, что если он не будет учиться усерднее, то станет обслуживать столики, как я. Чарли назвал меня идиоткой. Два грубых старика спросили, сколько надо доплатить за чуток сахара после еды, и когда я им ответила, что сахар у них на столе, они засмеялись: «Мы не этот сахар имели в виду».

А что на другой чаше весов? Есть ли что-то стоящее во всем этом? Ничего. Но как, черт возьми, я смогу добраться да Лос-Анджелеса, если даже здесь не могу быть в безопасности?

Комок, который я изо всех сдерживала, поднимается к горлу и душит меня.

– Хорошо! – кричу я, прежде чем сглотнуть, – голос высокий и тонкий. – Одну секунду.

Я успеваю сделать один неуверенный шаг к лестнице, прежде чем из кухни появляется Люк, уставившись на меня быстро темнеющими глазами. Я крепче сжимаю рубашку, его взгляд следит за моим движением.

– Что, черт возьми, произошло?

– Ничего, – шепчу я. Соберись. Соберись. – Упала.

Он застывает.

– Какого черта ты мне врешь? Что случилось?

Донна выглядывает в коридор, и у нее округляются глаза, пока она вытирает руки о кухонное полотенце.

– Боже мой, дорогая, у тебя камешек прилип к… – Ее взгляд падает на блузку, которую я судорожно сжимаю руками. – О, дорогая.

Дэнни пересекает комнату и кладет ладони мне на плечи. Я втягиваю воздух от болезненного прикосновения.

– Рука, – шепчу я.

– Прости! Прости, – говорит он, отпуская меня. – Что произошло?

Я перевожу взгляд с него на Люка. Хочу соврать, но порванная рубашка меня выдает, а Люк, кажется, всегда видит, когда я вру.

– Какие-то парни пытались стащить меня с велосипеда по дороге домой. Я в порядке.

– Ты ни черта не в порядке, – рычит Люк. – Ты хромаешь, ты вся в ссадинах с ног до головы, и они порвали твою гребаную блузку.

Донна морщится от слов, которые он использует.

– Нам нужно вызвать полицию, милая?

Я быстро качаю головой.

– Нет. Ничего страшного не случилось.

– Черта с два не случилось, – рычит Люк.

Может, он и прав, но полиция не будет ничего предпринимать. Они, скорее всего, решат, что я сама виновата, и… может быть, так оно и есть. Может быть, мне следовало переодеться в другую одежду, прежде чем отправляться домой на велосипеде. Может быть, мне не следовало петь. Может быть, мне изначально не следовало садиться на велосипед.

– Я в порядке. Правда. Мне пришлось оставить велосипед. Кажется, у него рама погнулась.

– Ребята съездят за ним, – говорит Донна, прикасаясь рукой к моему здоровому локтю. – А я помогу тебе привести себя в порядок.

Донна ведет меня к лестнице, а Люк стоит и смотрит, как я иду, и сдерживает какой-то непонятный порыв, а потом наконец уходит прочь.

* * *

Донне приходится взять пинцет, чтобы вытащить частички щебня и стекла из кожи. Я кусаю губу, напрягаю бедра и впиваюсь ногтями в ладони, чтобы отвлечься от боли.

– Худшее позади, – наконец говорит она, и я выдыхаю от облегчения. Она включает для меня душ, но медлит, когда подходит к двери. – Если… все было хуже, чем ты описала внизу, ты можешь рассказать мне. Никому больше знать не обязательно.

Чувствую, как глаза наполняются слезами. Она думает, что меня изнасиловали, и не хочет говорить Дэнни, если это так.

– Хуже не было, правда. Они едва остановили машину.

Она с сомнением на меня смотрит. Она, наверное, думает, что, если все легко обошлось, мне не следует так расстраиваться. И, может быть, она права. Может быть, я так реагирую, потому что не всегда удача была на моей стороне и память оставила на мне свои следы. И кажется, я никак не могу их смыть.

Когда я спускаюсь, Дэнни с Люком на кухне. Люк встает, и Дэнни, глядя на него, следует его примеру. Я думала, ссадины будут выглядеть получше после душа, но на лице Люка написано совершенно обратное.

– Привет, милая. – Дэнни осторожно протягивает руку, дотрагиваясь до невредимого бока. – Чувствуешь себя лучше?

– Как новенькая, – отвечаю я.

Я смотрю на Донну и пытаюсь понять, какая ей нужна помощь.

– Не смей! – рявкает Люк.

– Я просто помогу…

– Джулиет, – говорит он приказным тоном, какого я от него никогда не слышала, – сядь.

– Да, милая, – настаивает Донна, – конечно. Тебе надо сесть.

Прихрамывая, иду к столу, а Люк движется к моему месту.

– Меняешься со мной местами, – требует он. С его места на дальнем краю стола мне будет трудно подскакивать туда-сюда во время ужина.

Я открываю рот, чтобы возразить, но его глаза так опасно темнеют, что я закрываю его обратно.

– Какая была машина? – спрашивает он.

Я поднимаю глаза. Даже если Аллены верят, что мир справедлив, я знаю, как на самом деле, и подозреваю, что Люк тоже. Люди лгут. Люди всегда будут спасать свою шкуру. Даже если я буду знать марку, модель и номер машины. Если опознаю родинку на внутренней стороне бедра парня, а у меня под ногтями будут частички его кожи, он все равно сможет заявить, что это был несчастный случай или недопонимание, и все ему поверят.

– Не имеет значения. Даже если бы я их знала, они все будут отрицать, скажут, что я сама упала с велосипеда.

– Я знаю, – отвечает он. – Я просто хочу, чтобы ты мне рассказала то, что видела.

– Машина серебристого цвета. Небольшая. Понятия не имею, какой марки. С досками для сёрфа на крыше.

– Ты кого-нибудь из них видела?

Я закрываю глаза.

– Я помню только того, кто схватил меня. – Еще одно черное пятно в моей памяти. У него был такой холодный взгляд. Он видел, что у меня течет кровь, видел раздолбанный велосипед, порванную рубашку, но все равно смеялся. – У него был пирсинг в брови. На костяшках тату. Это все, что помню.

Гаражные ворота открываются, сообщая, что приехал пастор.

Донна хмурится.

– Нам лучше прекратить говорить об этом.

Люк резко поворачивается к ней.

– Почему это?

Она моргает, удивленная его тоном, потом сглатывает.

– Потому что, я думаю, Джулиет предпочла бы, чтобы эта история осталась… между нами.

Нам всем требуется некоторое время, чтобы понять то, что она не сказала: если мы расскажем пастору, он упомянет это в проповеди. Он может подождать несколько месяцев, а потом сообщить буквально несколько подробностей, после которых ни у кого не останется сомнений, что это обо мне. «Молодая девушка едет на велосипеде домой после работы в закусочной», – скажет он, и все собравшиеся повернутся ко мне, вспоминая те недели, когда я ходила в синяках.

Скорее всего, они подумают, что я сама во всем виновата, и я не знаю, почему ненавижу их за это, ведь я сама так думаю. Логично это или нет, но у меня такое ощущение, что, будь я более достойным человеком, этого бы вообще не произошло.

Будь я такой девочкой, какой меня считают Аллены, разве ушел бы отец? Умер бы мой брат? Пришлось бы мне работать в закусочной, чтобы накопить денег и не стать бездомной после окончания школы?

Будь я той, другой, хорошей девочкой, поступил бы Джастин так, как поступил? Попытались бы те парни схватить меня?

Не могу отделаться от чувства, что я сама каким-то образом навлекла на себя все это.

– Какой штат? – спрашивает Люк. – Какого штата были номера?

Я качаю головой. Ответ не поможет.

– Калифорния, – тихо отвечаю я, когда открывается дверь.

Пастор смотрит на меня, сидящую на дальнем конце стола. Я даже не уверена, что сильнее привлекает его внимание – мои ссадины или тот факт, что я сижу не на своем месте и не смогу быть на подхвате.

– Что это?

– Джулиет немного поскользнулась на велосипеде, – быстро отвечает Донна.

Ноздри Люка раздуваются в безмолвном протесте.

– Ты упала? – спрашивает пастор. – На тебе был шлем?

Я качаю головой. Поверьте, пастор найдет способ сделать меня виноватой.

Пастор хмуро смотрит на Донну и на беспорядок на кухонном столе.

– Тебе не следовало все делать в одиночку.

Он не говорит, что ребята должны были помочь. Он имеет в виду: «Падение с велосипеда – не оправдание».

Я собираюсь встать, но вместо этого Люк поднимается на ноги.

– Я помогу, – говорит он.

И бросает на спину пастора убийственный взгляд.

* * *

Велосипед так поврежден, что ремонту не подлежит. Я скопила достаточно денег на новый, но пока не готова его купить. Теперь, находясь на улице, даже когда иду совсем недалеко, я постоянно слышу шепот, предупреждающий о чьем-то приближении. Поэтому я езжу на автобусе, что в два раза дольше, а пастор слегка холоден ко мне в те вечера, когда я не помогаю Донне, будто я специально это задумала.

После того случая Люк ходит на вечеринки один, а спустя неделю, когда я возвращаюсь с работы, он почему-то настаивает, чтобы я тоже пошла.

– Сегодня вечером на пляже намечается большая вечеринка, – говорит он. – Нам всем нужно пойти. Я подвезу.

Я хмурюсь. На пляже часто проходят большие вечеринки, и Люку никогда не было до них дела, поэтому я не понимаю, почему эта так важна. Раньше он всегда ездил один, ведь его вечеринки заканчиваются совсем не так, как у нас с Дэнни.

– Конечно, как скажешь, – весело соглашается Дэнни, даже не интересуясь, почему Люк меняет планы. Мне кажется, ему должно быть хотя бы любопытно.

Когда мы приезжаем на место несколько часов спустя, то видим сотни ребят и девчонок.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перечень условий и требований, предъявляемых артистом или музыкантом к организаторам выступлений. (Прим. ред.)

Вернуться

2

Турнир по сёрфингу, известный особо сложными трубами. (Прим. ред.)

Вернуться

3

Гитарист группы Guns N’ Roses. (Прим. ред.)

Вернуться

4

Международное обозначение времяпрепровождения, посвященного духовной практике. (Прим. ред.)

Вернуться

5

Так называемый напиток силы, способствующий очищению и исцелению. (Прим. ред.)

Вернуться

6

Трек группы Lynyrd Skynyrd. (Прим. ред.)

Вернуться

7

Трек исполнительницы Rihanna. (Прим. ред.)

Вернуться