Наталья Лебедева
Нежная ночь Ривьеры

«Дорогая Сара! Я ни разу не поблагодарил вас за то, чем вы были: такой верной и такой притягательной, с тех самых пор… с самого начала и всегда… Я люблю вас и буду любить всегда. И вы всегда рассчитывайте на это».

Осип Мандельштам

«Сара, дорогая! В отличие от Эрнеста, я считаю,

что каждый литературный образ создается из дюжины реальных людей. Но, в опровержение собственной теории, в «Ночи…» я снова и снова использовал вас… и тот эффект, который вы производите на мужчин. И я надеюсь, что… вы отдадите мне во владение тот маленький уголок себя, который я знаю лучше всех, даже лучше Джеральда… О чем я хотел написать вам? Наверное, о том, что выразил Кол Портер в своей красноречивой песенке: «Я думаю, это объяснит тебе, какая ты замечательная».

Френсис Скотт Фицджеральд из письма Саре Мерфи

«Золотая чаша разбита, но она была золотой!».

Френсис Скотт Фицджеральд из письма Джеральду Мэрфи

© Лебедева Н., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Лазурный Берег, 2013 год

Такси встало в пробке намертво. Но мы с подругой Машкой, глядя в открытое окно, лишь идиотически улыбались. Все-таки эта пробка не где-нибудь, а на Английской набережной Ривьеры.

Породистые машины уткнулись носами друг в друга прямо над синим морем, в которое радостно било лучами солнце. Загорелые прохожие шли мимо нас в шортах и майках. Даже не шли – прогуливались. Пальмы лениво обмахивались разлапистыми листьями, как веерами. После дождей и слякоти, из которых мы только что вырвались, Лазурный Берег казался другой планетой. И мы будем жить на ней целых десять дней!

– Смотри, смотри! – Машка дернула меня за рукав ненужной здесь ветровки.

Нас нагоняла странная процессия. Человек тридцать молодых людей в причудливых костюмах: девушки в бумажных платьях фей и кикимор, парни в цилиндрах и фраках, нелепо свисающих над шортами, – все хохотали и приплясывали. Самодеятельный оркестрик наяривал джаз. А четверо мускулистых, голых по пояс атлетов торжественно тащили носилки с восседающей на них гигантской куклой из папье-маше, похожей на нашу Масленицу. Впереди шагал вдохновенный парень в мушкетерском берете, умудряясь одновременно дуть в саксофон и дирижировать карнавальной процессией. Одно время мы двигались с веселой компашкой вровень, потом машины опять встали, а гогочущая толпа решила переходить улицу. Невысокий, квадратный здоровяк с кудрявой золотой бородой уперся в бампер нашего такси. Сделал вид, что это он затормозил его своим весом. И, подмигнув нам и водителю, закричал своим: «Друзья, идите, я их задержу!»

– Похоже, здесь эпоха джаза так и не закончилась! – вздохнула Машка.

– Вот бы потусоваться с этой компанией!

Но смотрела она только на голубоглазого саксофониста, который дурачился, пританцовывая, на другой стороне улицы. Заводилы всегда были ее слабостью.

Кто-то в конце процессии выпустил связку воздушных шаров, и они, вырвавшись на свободу, устремились в небо нарядным букетом, не подозревая, что скоро лопнут.

Как там сказал Конфуций: «Бойтесь своих желаний. Они имеют обыкновение сбываться».

Знакомство с Буниным

Через полчаса мы с Машкой входили в отель «Бель Ривес» в городке Жуан-ле-Пен. Я даже немного оробела, открывая массивную дверь. Слишком долго мечтала сюда попасть.

Ведь именно на этой вилле почти сто лет назад жил наш любимый писатель Френсис Скотт Фицджеральд, где-то тут находится пляж, который он описал в обожаемом нами романе «Ночь нежна».

Здесь клубились самые невероятные вечеринки, искрилась шампанским та самая эпоха джаза, тусовались знаменитости: Хемингуэй, Пикассо. А теперь будем и мы.

Путеводители обещали, что внутри до сих пор гуляют сквознячки тех далеких времен.

Но они ошиблись: за дверью витал аромат вполне сегодняшней роскоши. В огромные, до пола, окна било солнце, гостиная походила на выставочный зал современной галереи, а элегантные диваны сверкали такой снежной белизной, что на них страшно было присесть. Единственное, что выбивалось из атмосферы дорогого праздника, – верещанье колокольчикового голоска, канючившего что-то по-французски.

Миниатюрная девушка с нежным акварельным лицом, будто сошедшая с портрета Брюллова – тоненькие черные бровки, фиалковые глаза, милые каштановые кудряшки, – тыкала в седовласого портье беспородную собачонку, такую лохматую, что не разберешь, где у нее голова, где хвост. Портье отрицательно качал головой.

– Смотри, и в Европах собак дискриминируют! А на сайте отеля написано, что пускают с животными, – хмыкнула Машка, уверенная, что никто, кроме меня, ее не поймет.

– Вот именно! – неожиданно повернулась к нам акварельная девушка. – Пипец! Поселиться с собакой у них можно, а в ресторан нельзя. Что же мне делать, если Бунин один дома ссытся?!

И она, развернувшись, опять перешла на нежное французское щебетанье, ткнув собакой прямо портье в лицо. Из клубка коричневой шерсти высунулась оскаленная пасть и клацнула зубами в сантиметре от благородного носа служителя отеля.

Я поняла, что эта битва девушкой проиграна.

– Вы тоже на заседание клуба фанатов Зельды? – спросила она, когда портье взял у нас с Машкой паспорта. – Я, кстати, Катя.

– Это, кстати, Лена, я, кстати, Маша, – улыбнулась моя подруга. – А что за клуб?

– Я думала, вы из этих… Феминисток. У них тут банкет. Сегодня же день рождения Зельды Фицджеральд.

– Вообще-то сегодня мой день рождения, – сказала я. – И мы приехали отметить именно это печальное событие. Не каждый год тебе стукает 30 лет.

На эту поездку я копила деньги с прошлого лета. Так случилось, что мужчины, который повез бы меня заливать горе старения в лучшее место на земле, не нашлось. К этой дате в моем любовном анамнезе врача-аллерголога элитной поликлиники Москвы значился лишь один хронический женатик – заведующий нашим отделением. А в июне он традиционно возит жену в Венгрию – обмазываться грязями. Так что компанию мне смогла составить только незамужняя журналистка Машка, с которой мы дружим с детства. У нее, в отличие от меня, личная жизнь всегда находится в острой стадии и скачет, как кривая кардиограммы. Сейчас она находилась на низшей точке: Машка только что застала своего кавалера за перепиской в Тиндере сразу с двумя девицами.

– Не знала, что родилась в один день с женой моего любимого писателя, – сказала я Кате, получив ключ. – Только мы не ее фанаты.

– Да уж! – взъерошилась Машка. – Нарочно спаивала мужа, чтобы тот ничего не писал!

– Это на нее Хемингуэй наклепздонил. А так все они тут жрали виски, как не в себя! – начала акварельная Катя. Но пес в ее руках заперебирал лапами, выскользнул на пол и побежал задницей вперед – ну, то есть, я так решила, потому что не угадала, где у него голова. Катя ласточкой бросилась вслед за ним под изящный столик, на котором, к ужасу портье, закачалась расписанная драконами антикварная ваза. Ухватила пса в прыжке и вытянула за лапы, бурча под нос:

– Вот не фиг было Бунина злить!

– Чем вам так насолил великий русский писатель? – не сдержалась я.

– А что такого? Характеры у них похожи. Буня такой же нервный, людей не терпит, на всех кидается. А душа нежная, ранимая.

Из зарослей шерсти на меня глянул хитрющий желтый глаз.

– И потом, пусть народ видит, что его хозяйка – не хрен собачий, а работник пера.

– Ты журналистка? – заинтересовалась Машка. Она всегда была расположена к коллегам по профессии. Хотя по независящим от нее причинам и была вынуждена перейти из лучших расследователей одной из популярных российских газет в пиарщицы.

– Блогер. Еще в местную русскую газетенку статейки пописываю. Вообще-то я экономист. Но на Ривьере экономисты нужны только для увода бабла от налогов. Но я была хренова отличница, правила выучила, а как их обходить – нет. Вот, ловлю местные сенсации. Тут сегодня на заседании будет сюрприз.

В этот момент дверь отеля открылась, и в нее ввалилась высокая, полнотелая, мощная, как борец-тяжеловес, дама – она излучала такой силы энергию, будто вместе с ней в отель занесли небольшую электростанцию.

– О! Ирусик! – бросилась к женщине Катя. – Скажи этому, – кивнула она на портье. – Он меня с Буниным на заседание не пускает!

– Счас порешаем! – розовощекая Ирусик, рассекая воздух, с грацией круизного лайнера пришвартовалась к стойке и улыбнулась седовласому красавцу. Тот расплылся в ответ, но, услышав про Катю и пса, посуровел.

– Он говорит, твой Буня в этом ресторане кого-то покусал, – повернулась она к Кате.

– Старушенция сама виновата! Бунин лежал себе тихо под столом, нет, надо переться его гладить! А он не терпит амикошонства!

– Тогда я – пас! – пожала мощными плечами Ирусик. И кивнула на нас с Машкой.

– Это кто?

– Да так. Здешние постояльцы.

– Ну оставь его у них в номере.

В глазах Кати вспыхнула надежда.

– Правда, девочки! Вы же сейчас заселитесь. Может, Буня у вас часика два посидит?

– Ты ж говоришь, он ссытся? – прищурилась Машка.

– А мы его в ванной запрем.

– Что ж ты дома его в ванной не запрешь?

– Ну… – замялась Катя. – Дело в том… Буня еще и воет. Когда остается один. А соседи – сволочи! – накатали на меня жалобу в полицию. Я на одной вечеринке немного задержалась. До трех утра. Так они – вот гады! – уже хотели у меня дверь сломать. Мол, там мучают животное. Короче, квартирная хозяйка сказала: еще одна жалоба, она нас с Буней выселит и залог не отдаст.

– А если он у нас в номере выть начнет?

– Не начнет! Я дам ему кость из жилы. Через часик сбегаю и еще одну дам. Дома-то я ему сразу много костей оставить не могу – у Буника желудок слабый, еще будет заворот кишок!

Я вздохнула.

В этом дорогущем отеле я мечтала погрузиться в атмосферу изысканного аристократизма, а не в проблемы Буниного желудка. Но акварельная Катя смотрела так умоляюще, что Машка не выдержала:

– Ладно. Только лужу сама будешь вытирать.

– Я уберу! Все-все уберу! – придурковато зачастила Катя. – Хотите, присоединяйтесь к нам за ужином! Как раз две участницы не приехали. Правда же, Ирусик?

Та окинула нас оценивающим взглядом:

– Они хоть знают, кто такая Зельда?

– Конечно! – Катя выпучила честные глаза. – Они фанаты Фицджеральдов! Правда, не уверены, что семантически произведения Зельды совпадают с морфологемами Скотта, но это же как раз предмет нашей дискуссии!

И прошипела мне в самое ухо:

– Хоть пожрете на халяву!

Я еще раз удивилась, как уживаются в одной девушке два таких разных человека. И покачала головой:

– Нет, спасибо, у нас уже заказан столик. Хотим посидеть тихо.

День рождения – грустный праздник

Тихо посидеть не удастся – это я поняла сразу. Номер у нас с Машкой оказался роскошный, но небольшой. Размером с комнатку куклы Барби: одна кровать, две испуганно вжавшиеся в стену старинные тумбочки, балкончик, прилепившийся, как ласточкино гнездо. И пока мы с Машкой, сталкиваясь лбами, одевались в темпе казарменного подъема, Катя трещала без умолку. Первый раз в жизни я видела человека, который говорил больше моей подруги.

– Ирусик тут в клубе главная. Председательша. О-очень богатая тетка. Продает недвижку только миллиардерам. Голодранцев с парой миллиончиков посылает лесом. Мужиков ненавидит – муж ее по-свински бросил. Теперь вымещает зло на остальных. Завела себе самого дорогого на побережье проститута Лоренцо. И борется за права женщин. В основном по ресторанам и туснякам.

Вокруг нее вьюном вьется Нинель. Это она так себя называет. На самом деле – Нина Петровна Гусь. Она и правда на гусыню похожа. Тоже богатая тетка, но разбогатела недавно. Ей как раз с мужем повезло. Сначала этот дурачок на ней в юности женился, потом, как говорят, наворовал охрененное состояние и свалил во Францию, а сейчас очень удачно помер. Перед самым разводом. Теперь счастливая вдова приехала вступать в права наследства и рвется в сливки местного общества. Откопала где-то на университетской помойке малахольного доцента Павлика, чтобы он нас культурно окормлял. И везде с ним таскается. Еще Длинный на заседание припрется. Он всегда приходит, если можно выпить на халяву. Вообще-то он арт-дилер, но не удивлюсь, если приставка «арт-» окажется лишней. Об остальных потом расскажу, когда познакомитесь! – тараторила Катя, засовывая Буника вместе с костью в ванную из каррарского мрамора.

Я понадеялась, что нам удастся увильнуть и от этого увлекательного повествования, и от знакомства. А зря.

Когда мы спустились в ресторан, то в центре парадного белого зала, беспорядочно утыканного колоннами, стоял круглый стол, во главе которого восседала Ирусик. Рядом притулился крошечный столик на двоих. Все остальные места роскошной ресторации были заняты.

– Отлично, мы будем рядом! – обрадовалась Катя и понеслась к своим. А к нам припорхнул разряженный во фрак официант и, узнав мое имя, усадил нас в тени царственной Председательши и спиной к спине с уже плюхнувшейся на стул Катей. Председательша как раз поднялась и громогласно возвестила:

– Так, перестали жевать! Слушаем меня! Сегодня мы пьем за день рождения талантливой женщины, у которой муж с говорящим именем Скотт украл дневники и идеи, заперев ее в психушку! – Ирусик подняла бокал с шампанским.

– Господи! И здесь нет покоя от идиотов! – закатила глаза Машка. Вообще сегодня она была на редкость тиха и задумчива, я даже забеспокоилась: не влюбилась ли в кого? Это единственная причина, по которой моя подруга на время замирает, как тигрица перед броском. Но тут бросаться было не на кого.

За столом фанатов Зельды царило гендерное уныние. Гусыню мы узнали сразу: по длинной гордо вскинутой шее, перископом высовывающейся из дорогого черного пиджака. Маленькая головка с короткой стрижкой, быстрые карие глаза. На вид ей было лет сорок пять, но время в эпоху пластической хирургии – категория еще более относительная, чем предполагал Эйнштейн. Рядом с Нинель мял салфетку замухрыжистого вида очкарик, похожий на червячка: бесцветное лицо с плохо прорисованными чертами, белесые волосики, узкие плечи. Явно тот самый доцент Павлик. А вот справа от Ирусика возвышался древнегреческий бог. Так я их, по крайней мере, представляла. Плечистый буйнокудрый красавец Лоренцо с томными черными очами; белая не застегнутая рубашка обнажала мускулистую грудь. Увы, жиголо – не наш с Машкой контингент.

Арт-дилер Длинный оказался высоким блондином с пастозным лицом и большим, печально тянущим голову вниз красноватым носом. Между ним и Нинель стул пустовал, но недолго: к столу, чеканя шаг, подошла очень высокая, мосластая, похожая на волейболистку девица с ярко-зелеными крыжовенными глазами и огромными призывными леденцово-розовыми губами. На руках у волейболистки сидела очаровательная крошечная белая собачка с хитренькой мордочкой и чем-то покрашенным нежно-розовым ухом – почти под цвет губ хозяйки.

– Алиса, как тебя пустили сюда с псом? – обрушилась на нее Катя.

– Это не пес! Это ангел! – небрежно ответила волейболистка, плюхаясь на стул.

– Безобразие! Расовая дискриминация! – обернулась к нам Катя, ища союзников. – То есть аристократическим болонкам Бишон фризе в ресторан можно, а двортерьерам – нельзя?

– По крайней мере, моя Зефирка не кусает посетителей! – отрезала Алиса, смерив нас оценивающим взглядом. И невежливо спросила:

– Это кто?

– Мои подруги из Москвы, Лена и Маша.

– Чем занимаетесь? – продолжила она допрос.

– Пиаром разного говна. Вам не нужно? – пошла в атаку Машка.

– Моя картинная галерея в пиаре не нуждается! – процедила Алиса и потеряла к нам всякий интерес.

Катя, наклонившись к моему уху, прошептала:

– Ага, как же! Без пиара кто бы это покупал! У нее там одни каляки-маляки и ржавые железки. Русский авангард здесь любят, но Кандинского на всех не хватает. Вот я и помогаю ей утилизовать мусор по богатым виллам.

Катю прервал доцент Павлик. Он поднялся из-за стола и неожиданно бойко начал витийствовать:

– Дамы и господа! Наконец это свершилось! Наш клуб положит конец многолетней дискриминации. Всем известно, что Фицджеральд беззастенчиво пользовался сюжетами, придуманными Зельдой, ее словечками, остротами. Публиковал написанные ею рассказы под своим именем. Сделал все, чтобы созданный ею роман про те же события, что и его «Ночь нежна», не увидел свет, а когда это не удалось, взялся его безжалостно редактировать. Зато почти без изменений вставил в свой роман украденные у жены дневники и письма, которые она писала ему из клиники. Зельда говорила, что для «господина Фицджеральда плагиат начинается прямо дома»… И сегодня мы благодаря помощи Влада Николаевича – жаль, что он опаздывает – наняли адвоката, который уже составил иск. Мы добьемся, чтобы на романах и рассказах Фицджеральда появилось второе имя!

– Обалдеть! Что за чушь он несет! – возмутилась Машка: мы невольно были вынуждены слушать этих фанатов эмансипации.

Но Катя, обернувшись, прошептала:

– Вообще-то не такую уж чушь. Большинство из этого Фицджеральд действительно проделывал. И рассказы Зельды подписывал – за его имя больше платили. И письма ее использовал. Но при этом все равно был гораздо талантливее своей чокнутой жены. Ну, за Зельду!

Катя потянулась к нам с бокалом.

– Нет уж, лучше за Ленку! Пусть сдохнут те, кому мы не достались! – провозгласила Машка.

Я вздохнула. Тост был традиционный, но с каждым годом звучал все безнадежнее: число приговоренных к смерти росло, а счастье все не наступало.

Хорошо, что наконец про нас вспомнили официанты и принесли огромные блюда, накрытые круглыми железными крышками. Мы понадеялись, что там еда. И напрасно. На тарелках сиротливо скучали плевочки чего-то красненького с крошкой чего-то беленького.

– Ненавижу звезды Мишлена! Я сейчас начну выть, как Бунин! – голодная Машка тоскливо проводила глазами очередную пустую тарелку.

– Нинель, так ты будешь показывать свой сюрприз? – разнесся громоподобный голос Председательши.

Нинель пожала плечами:

– Влад Николаевич еще не подъехал!

– Присоединится позже. У меня тоже время не резиновое. Начинай.

Гусыня покорно поднялась:

– Обычно моя семья не выставляет ничего из своего собрания. Но для нашего избранного круга, – Нинель самодовольно оглядела сидящих за столом, – я решила сделать исключение. Это колье, которое носила еще королева Франции Мария Антуанетта. Во время французской революции оно было утрачено, а в начале прошлого века объявилось у одной из аристократок на Ривьере. И она одолжила его Зельде на светскую вечеринку – как королеве бала. Так что Зельда его надевала. Именно поэтому я и хочу представить вам сегодня эту ценную реликвию.

– Так где она? – невежливо перебила Ирусик.

– Колье в сейфе, в номере отеля у Павла. Мы потом за ним сходим. А пока я предлагаю еще подождать. Вдруг Влад Николаевич все же придет?

– Кто это – Влад Николаевич? – наклонилась к Кате Машка.

– Вы не знаете? А, вы же только приехали. Он тут хозяин всего. Самая большая яхта, самые крутые вечеринки, самые дорогие девочки…

– Я думала, все это по праву принадлежит Абрамовичу.

– Абрамович бывает наездами. А Влад Николаевич тут живет. Без него ничего не решается.

– Что, даже спор Фицджеральда с женой, случившийся сто лет назад?

Катя хмыкнула:

– Девчонки, не будьте наивными. Серьезные папики так просто фонды не создают. Права женщин сегодня отлично конвертируются.

Прожженная пиарщица Машка аж взвилась:

– Вот спасибо, просветила! Вывела из тьмы невежества!

Вдруг, словно в ответ на ее слова, в зале мигнули и разом погасли все хрустальные люстры. Воцарилась темнота, наполненная звяканьем брошенных на тарелки вилок с ножами.

– Что? Что это? – раздались вскрики за столом.

И тут из темноты стала пробиваться нежная мелодия…

Сюрприз

Свет вспыхнул – и мы увидели, что на крошечной сцене в центре зала стоит саксофонист. Высокий, худой, коротко стриженный блондин, прикрыв глаза, выдувал из своей трубы что-то волшебно-призывное.

– Смотри, смотри, это он! – возбужденно схватила меня за руку Машка.

Я вгляделась. Играл и правда тот смешной парень, что дирижировал процессией на улице. Правда, сейчас он был во фраке и самозабвенно выдувал из своей трубы что-то отчаянное, будто выколдовывал, выкликал кого-то своей музыкой. Так факир вызывает из корзинки опасную змею.

И змея появилась.

По проходу между столиками шла девушка, похожая на красивую ведьму из гламурного триллера: очень худая, с заносчивым напудренным белым лицом, с которого раскаленными углями сверкали глаза. Черный шелковый сарафан с большими разрезами обвивался вокруг ее длиннющих ног, а мечущиеся по плечам темные, обесцвеченные на концах волосы и правда напоминали белоголовых змей.

Девушка встала рядом с саксофонистом: он почувствовал ее присутствие, не разжимая сомкнутых глаз, и заиграл томную мелодию, которая потянулась по залу, как дым от вишневых сигар. Девица замерла, вслушиваясь, закачалась в такт музыке и начала вплетать в нее свой мурлыкающий, капризный голос.

Мне даже трудно было разобрать – хорошо ли она поет. Гортанные, хрипловатые придыхания были наполнены таким раскаленным любовным током, что зал перестал жевать.

Вдруг на самом страстном пассаже солистка сделала резкое движение – и концертное платье упало к ее ногам. Публика ахнула – девица осталась голой, но как ни в чем не бывало продолжала петь, горделиво вздернув подкрашенные алые соски на почти отсутствующей груди.

Впрочем, приглядевшись, я поняла, что полупрозрачные, телесного цвета стринги на ней остались.

– Бедная Лиза совсем с дуба рухнула! – прищурилась на солистку Катя. – Копирует Зельду. Та тоже практиковала эксгибиционизм. Раздевалась на приемах, танцевала нагишом. Но она хотя бы была официальная сумасшедшая! Эта же – петь не умеет, своего ничего придумать не может. А дураки, – Катя кивнула на саксофониста, – ведутся!

Музыкант выдал победную трель, кружок фанатов Зельды бурно зааплодировал, остальная публика неуверенно их поддержала. Пожилого краснолицего немца за соседним столиком, тоже захлопавшего в ладоши, жена с возмущением ударила по рукам веером.

Девушка насмешливо поклонилась. И, тряхнув волосами-змеями, прошагала через весь зал к выходу.

Я поняла, что здесь не так буржуазно-тоскливо, как мне показалось вначале.

Через десять минут солистка, накинув платье, но не смыв с лица ни белый грим, ни высокомерную отстраненность, присоединилась к фанатам Зельды.

– Ешь давай! Поправляйся! – громогласно приветствовала ее пышнотелая Ирусик. – А то ты что-то совсем дохленькая!

Согнутый в дугу официант в белом колпаке тут же поставил перед дохленькой и сидящим рядом с ней Длинным большие блюда.

Тот поднял крышку – и ресторан огласил его визгливый вопль:

– А-а! Что это?

Парень вскочил и нелепо замахал руками.

– Что? – испуганно прошамкал официант.

Мы с Машкой от любопытства даже привстали: на тарелке сидела живая лягушка. Похоже, она была испугана не меньше Длинного.

– Ой! – отшатнулся гарсон в колпаке. – Опять! Курица опять превратилась! Меня уволят!

Лиза подняла свою крышку – под ней лежал крохотный букетик фиалок.

– Поль! Ты в своем репертуаре! – обернулась она, даже не улыбнувшись.

Только сейчас я узнала в официанте саксофониста – когда только успел переодеться.

– Дурак! Сколько можно! Теперь сам ее отсюда убирай! – Длинный смешно переступал с ноги на ногу, как вспугнутый журавль. Есть такие люди – идеальные жертвы розыгрышей.

А вот сидевшая рядом с ним Алиса даже не перестала жевать. Ее собачка тоже сидела так тихо, будто и правда была игрушечной.

– Хватит дурачиться! – не выдержала Гусыня. – Здесь не ваши игрища. У нас серьезное мероприятие!

В этот момент над рестораном раздался протяжно-утробный, пробирающий до мурашек вопль. Так воет на болотах собака Баскервилей. И Буник, когда у него заканчивается кость.

Неудачный перекур

Машка в честь моего дня рождения милосердно вызвалась одна проводить Катю в наш номер. А Председательша решила разрядить обстановку и объявила:

– Перекур! Идем гулять на воздухе!

– Где моя сумочка? – вскричала Гусыня, шаря по столу. – Я вот сюда ее положила!

Павел засуетился, сидящий напротив Поль заглянул под стол, наклонился:

– Вот же она! Наверное, упала, а кто-то задел ее ногой…

– Шанель – ногой? – вскричала Гусыня. Прижала сокровище к груди. И компания повалила на террасу.

Я вышла вслед за соседями. В густом, по-южному плотном воздухе стояла чудесная смесь запахов: свежего моря, смоляных пиний и не успевших закрыть белые головки цветов.

За столиками с горящими свечками сидели парочки. Я спустилась по лестнице к пустому темному пляжу, упала на шезлонг, вглядываясь в расслабленно вздыхающую черную тушу залива. Тоже вздохнула. Интересно, есть ли где-то на свете мужчина, который предназначен именно мне? Может, ему по ту сторону темноты сейчас тоже неуютно и зябко: он думает – от вечерней прохлады, а на самом деле – от того, что рядом с ним нет меня… Противный сквозняк одиночества – почему он достает меня даже здесь, в этом раю?

Вдруг я услышала голос на пирсе: какой-то мужчина быстро прошел по причалу и плюхнулся на шезлонг неподалеку, явно не разглядев меня в темноте. Я тоже видела только его спину. Зато отлично слышала, как он говорил:

– Мари! Ты же мне обещала! Сколько можно за мной следить?! Зачем ты звонила в отель на рецепцию?

Я улыбнулась: что ж, ссорящиеся любовники – неплохой ответ Вселенной на мой вопрос. Но, оказалось, ссора не была любовной.

– Пойми, я, хоть и твой внук, уже не маленький мальчик! – набирал обороты голос. – Если я не отвечаю, значит, в этот момент занят, а не утонул или попал под машину. Нет, приехать сейчас тоже не могу. Я был у тебя утром. Мари, у тебя такие приступы по три раза на день. Вызови врача. Да, я бездушный эгоист.

Мужчина поднялся, порывисто зашагал обратно к ресторану. И я узнала в нем саксофониста Поля. Что ж, за внешностью счастливчика могут скрываться невидимые миру слезы…

В ресторане соседняя компания потихоньку рассаживалась.

– Где ты была? Мы с Катей уже накормили животное и давно вернулись! – ревниво спросила Машка. Она по старой журналистской привычке опасалась: я могу увидеть что-то интересное без нее.

Но мы увидели это вместе.

Не дождавшись неизвестного нам Влада Николаевича, Нинель с Павликом отправились за своей реликвией. Через пять минут дверь ресторана распахнулась, и в нее влетела Гусыня. Это был тот случай, когда можно воочию наблюдать, как скорость мысли опережает скорость звука. Ужас на лице Нинель был написан, а голос явно запаздывал. Только когда она пробежала половину зала, из ее рта вырвалось:

– А-а-а! Розовая пантера! Розовая пантера!

Я подумала, что сумасшествие иногда настигает людей в самых неожиданных местах. Но тут в дверях появился Павел со скошенными к переносице глазами.

Ирусик подскочила:

– Что? Что стряслось?

Гусыня еще немного подышала, как рыба. И наконец перешла на внятную речь:

– Колье! Колье украли! Из номера Павла! Заходим – сейф открыт, колье нет! Это сделала Розовая пантера! Вот, они в сейфе оставили!

Она замахала пачкой от жвачки с рисунком пантеры из известного мультика.

Я вспомнила, что читала о банде, которая под этим именем орудует на Лазурке не первый год.

– Почему ты просто не надела колье на шею? – удивилась Председательша.

– Там застежка слабая. Боялась, что упадет. Они, – Гусыня с ненавистью кивнула в сторону рецепции, – уверяли меня, что тут не воруют! Сейфы надежные!

– Надо вызывать полицию, – тихо сказал Павел. Я заметила, как дрогнуло лицо Поля, как вжал голову в плечи Длинный. А сидящий рядом с Ирусиком красавчик и вовсе подскочил с места и испуганно повторил:

– По-ли-ция? – Это было первое слово за весь вечер, которое вызвало его интерес. И тут же защебетал Ирине на французском: – Котик, мне надо идти.

– Ну уж нет. Все остаются на своих местах! – вдруг отчеканила Гусыня. И почему-то посмотрела на меня. – Номер был закрыт, сейф не взломан. Пусть полиция разберется, как это могло произойти!

Алиби

– Фото! У тебя есть его фото? – Блогер Катя уже набивала что-то в телефоне.

– Фото преступника? – изумилась Гусыня.

– Нет, колье! Мне нужны подробности!

Я предпочла бы не знать никаких подробностей, но Машка встрепенулась, как охотничий пес, почувствовавший запах дичи.

– Сколько стоит такое украшение? – повернулась она к Гусыне.

– А вам зачем? – сощурилась та. – Весь вечер нас подслушиваете! Я же видела!

– Я журналист, – только и успела ответить Машка. В дверях появился полицейский – средних лет, полноватый, лысый, с усталыми карими глазами навыкате, он так медленно шел по залу, будто оттягивал момент встречи с потерпевшей. И точно, едва он приблизился, Гусыня начала истошно верещать про украденное колье, правда, о том, что его носила Мария-Антуанетта, умолчала.

– А! Еще у меня пропала сумочка с ключом от номера! Потом нашлась под столом!

Полицейский, вытирая пот со лба, помечал что-то в блокноте. Наконец оглядел притихшую за столом компанию и спросил у Гусыни:

– Почему вы оставили колье в чужом номере?

– Это не чужой номер. Я его оплачиваю. Павел мой помощник.

– Он знал, что вы положите ему в сейф колье?

– Нет, я его не предупреждала.

– Как долго оно там лежало?

– Я положила его перед ужином. Сама ввела код – Павел его не видел. Мы с ним вместе вышли и больше не расставались.

Павел скромно кивнул.

– Кто еще знал, что колье находится у вас в отеле?

– Все знали! – выпалила Гусыня. – Я объявила это как раз перед тем, как мы вышли на террасу. И вот они, – кивнула она на нас с Машкой, – тоже слышали. Катя, ты давно их знаешь?

– Давно, – бодро начала Катя. И, виновато посмотрев на нас, добавила: – Часа два…

К полицейскому подскочил официант и вежливо пропел ему на ухо:

– Вы не могли бы провести разбирательство в фойе? Это нервирует посетителей.

– Пройдемте, пожалуйста, со мной! – обратился к застольной компании страж порядка. И повернулся к нам с Машкой: – Вы говорите по-французски?

Мы говорили. Три года назад я познакомилась в тиндере с парижанином. И за шесть месяцев бурной переписки так подтянула второй иностранный язык, что даже сумела разобрать, какой этот парень унылое говно. Машка за компанию ходила со мной на курсы.

– Пройдемте тоже… – кивнул полицейский.

– Но нам должны принести десерт… – вознегодовала подруга.

– На десерт будет встреча с жандармерией! – улыбнулся ей уже поднявшийся с места Поль.

И эта улыбка примирила Машку с судьбой.

– Между прочим, у меня нет алиби, – шепнула я подруге, когда наша компашка тюремной цепочкой шагала под взглядами посетителей через весь зал. Впереди поступью командора маршировала Ирусик, замыкал процессию Длинный, скорбно свесив и без того унылый нос.

– Все ушли на перекур, а я сидела на пляже совсем одна…

– Но хоть кто-то тебя там видел?

– Нет. Но я видела Поля. Он разговаривал по мобиле со своей бабушкой.

– Отлично! – воодушевилась Машка. И тут же подскочила к саксофонисту, семенящему перед нами вслед за бедной Лизой.

– Можно вас на минуточку? Вы не могли бы подтвердить алиби моей подруги?

Поль аж притормозил.

– Алиби?

Он уставился на меня с любопытством:

– Красивым девушкам не могу отказать. Так это вы украли колье?

– Нет, я одиноко сидела на пляже. Но я видела вас. В шезлонге.

– О как! – еще больше изумился Поль. – Тогда мы находка друг для друга! У меня ведь тоже нет алиби.

И он так ласково посмотрел на меня сияющими голубыми глазами, что на секунду я поверила: да, мы находка!

Но тут же почувствовала себя под перекрестным огнем: Лиза, Катя и Машка чуть не пробили меня насквозь гневными взглядами.

Я поняла, что за внимание этого солнечного симпатяги идет нескончаемое женское сражение. Есть такие типажи – как минное поле. Сверху – цветущий сад из шуток и улыбок. А под ними спрятаны растяжки, на которых тетки подрываются одна за другой. Судя по виду Машки, она уже занесла ногу над опасной проволочкой.

– Ты же хотела необычный день рождения? – шепнула она мне, когда жандарм предложил нам рассесться в каминном зале, увешанном фотографиями гостивших тут знаменитостей. – Вот, пожалуйста, – полицейский допрос.

– Маша! – не выдержала я. – В наших с тобой путешествиях полицейский допрос – как раз самое обычное!

Есть у подруги такой дар – притягиваться к местам преступлений, как гвоздь к магниту. Ну и меня тащить за компанию. Так что будем считать, отдых на Лазурке начался по плану.

Предложение

Жандарм был на удивление краток. Спросил, не видели ли гости чего-нибудь подозрительного. Все промолчали. Расспросил, кто где был во время перерыва. Прицепился к Машке с Катей, не видели ли они кого в отеле: номер Гусыни был как раз на нашем этаже. Те видели только горничную с тележкой, когда выходили из лифта. Она чуть не сбила их с ног.

Жандарм, вытирая вспотевшую лысину платком, отметил это в своем блокноте. Потом торопливо переписал наши телефоны: мне показалось, что больше всего на свете он сейчас мечтает о бокале холодного пива. И ретировался, сказав, что его напарник осматривает комнату с открытым сейфом. Гусыня засеменила за ним следом: составлять заявление.

Мы с Машкой собрались бесславно идти спать, когда к нам подошла Катя. Только тут мы вспомнили о запертом в ванной Бунике.

– Это я виновата! – вздохнула она.

– То есть?

– Ну, с этой кражей. Нинель просила меня ничего раньше времени не писать. А я не выдержала. Вчера выставила в блог, что на заседании клуба поклонников Зельды Фицджеральд будет показана уникальная реликвия, которую носила жена писателя. Потом еще с заседания фотки выставляла. Кто-то и позарился…

– Не получается, – прищурилась Машка. – Ты же не писала, что Нинель положит колье в сейф номера в отеле. Она вообще тебе об этом говорила?

– Нет, конечно. Говорила, что плохо застегивается. Думаешь, это я сперла колье?!

– Пока не думаю. По крайней мере, во время перерыва мы были вместе. Но позариться мог только тот, кто об этом знал. Например, Павлик. С сообщником или сообщницей. Служащий на рецепции. Еще все те, кто слышал ее объявление, то есть сидел за столом.

– Или рядом, – мстительно сказала Катя. – Вон Лена тоже куда-то уходила. Эту компашку за столом я знаю. Как бы они открыли сейф? Там нет таких шустрых.

– Да, загадка. – Мне не понравились сверкнувшие в глазах у Машки огоньки. Загадка действует на мою подругу, как валерианка на котов.

И я не выдержала:

– Разъяснят вашу загадку. Камеры-то на этаже работают.

– Ой, девчонки, извините, – спохватилась Катя. – Получается, я вас в эту историю впутала! Хочу загладить. У тебя же день рождения, – обратилась она ко мне. – Поедем с нами праздновать! Напьемся шампусика по самое не хочу.

– Настроения как-то нет, – вяло сказала я.

– Можно подумать, в вашем номере-скворечнике настроение сразу поднимется! Поль зовет в ночник на яхту Влада Николаевича. Туда, между прочим, все побережье мечтает попасть. Тусуются только самые-самые сливки! «Кристалл» как воду льют.

– Мы для сливок недостаточно богатые, – сказала я, незаметно глянув на свои туфли – на одной подозрительно поблескивала царапина.

– Вы не понимаете. Богатые тут все. На лейблаки на одежке не смотрят. Надо, чтобы у вас было то, чего нет у других. У меня вот есть шарм. И наглость. – Катя тряхнула милыми кудряшками. – У Маши сарказм и выдающаяся грудь. У тебя… – Она оценивающе оглядела меня и махнула рукой: – Да с Полем всех пропустят! Влад Николаевич – его дядя.

– А собаку куда денешь? – Я постаралась не показать, что обиделась.

– С собой возьму. Буник там тоже оригинал. Обычно на яхтах только померанские шпицы да болонки, как у Алиски, зажигают.

Я повернулась к Машке и увидела у нее в глазах мольбу. Редкий случай: в день рождения решение было за мной.

– Черт с ним, пошли! – кивнула я Кате.

В конце концов, Фицджеральды на Лазурке тоже тусили на вечеринках у богачей Мэрфи.

На вилле «Америка»

(Ривьера, 1925–1928 годы)

– Как думаешь, может, нам не стоит их больше принимать? – Джеральд Мэрфи сказал это небрежно, поправляя перед зеркалом воротничок белой рубашки. Но Сара почувствовала в мягком, как всегда заботливо-спокойном тоне скрытую напряженность.

Все зашло слишком далеко. И совершенно запуталось.

Она бросила взгляд за окно – там, внизу, под скалистым обрывом сверкало радостной синевой море и был виден край полосатого зонта на их пляже: год назад Джеральд расчистил его сам, убирая граблями с песка бурые, остро пахнущие йодом водоросли. Чуть не каждый день они валялись здесь веселой компанией, подставив упругие тела солнцу, перешучивались, дразнили друг друга. И в этой острой, брызжущей молодой энергией болтовне вырабатывался особый ток, что начинал бродить в крови. Вот и добродился.

Все повлюблялись друг в друга.

Пикассо, Хемингуэй и Фицджеральд влюбились в нее. Джеральду нравилась Зельда с ее изящной фигурой, пленительно-чувственным лицом, огромной копной светлых волос и мягким, обволакивающим южным выговором. На вечеринках он не сводил с нее ярких синих глаз. Впрочем, Зельда нравилась всем, кроме Эрнеста: они испытывали друг к другу сильнейшее чувство ненависти. Оба ревновали Фицджеральда, который слишком явно поклонялся суровой хемингуэевской мужественности и зависел от перепадов настроения жены. Зельда при этом считала Хэма надутым позером и звала его шаромыгой. А Эрнест при первой встрече с Зельдой отвел в сторону Скотта и без обиняков спросил: «Ты же понимаешь, что она сумасшедшая»? Страсти у этих двоих кипели совсем не любовные.

А она сама…

Сара легким жестом поправила выбившуюся золотую прядь, и из волос выпала длинная хвойная игла: она недавно сидела на своем любимом месте под огромной сосной.

Пикассо, конечно, гений. Но и страшный бабник. Женщины для него – просто мясо. Он готов им восторженно поклоняться – ровно до того момента, пока дама сердца опрометчиво не удовлетворит его неистовое желание. Бедная брошенная Хохлова! Джеральд рассказывал, что видел недавно на набережной безобразную сцену: Пикассо шел с какой-то девицей из бара, а сзади бежала жена Ольга и поносила его разными словами. Нет, Пикассо исключается. Она не так глупа, чтобы превратиться в груду ненужных осколков от сброшенной с пьедестала богини.

А вот из этих двоих – Эрнеста и Скотта… Конечно, ей нравится Хэм. Мужественный, жесткий, уверенный в себе. Такой, каким был ее отец. Да вообще – все мужчины ее юности. Скотт с его солнечным обаянием и мальчишеской милотой слишком хрупок и нежен. А когда напьется – то есть в последнее время практически всегда, – превращается в неуправляемого дебошира. И полного размазню. Неделю назад из-за того, что официант якобы как-то не так глянул на Зельду, бросился в драку и не успокоился, пока его, изрядно побив, не выкинули из заведения. Три дня назад ползал по ресторану на коленях, хватал Джеральда за ноги и умолял: «Не бросайте меня здесь!» Вчера в такси, обидевшись, что на него никто не смотрит, начал засовывать в рот грязные денежные купюры и жевать. Отвратительное зрелище! И ведь знает, как она боится всяческих микробов и моет даже монеты! Сегодня снова напьется и учудит что-нибудь этакое.

И все же…

Сара посмотрела в другое окно – оно выходило в апельсинно-лимонный сад, который притих под тягучим зноем и, казалось, не дышал. Она знала в нем каждый куст, каждое дерево.

Гости часто любовались роскошными мимозами, бесстыдно распахнувшими пахучую сердцевину пионами, изысканно-изнеженными лилиями и ярко-розовыми роскошными гортензиями. Но вырастила их она, Сара. Все, чего она ни касалась, начинало цвести и благоухать.

Бывает и такой дар.

В конце концов, кто они такие? Они просто богаты. А их гости – талантливы и знамениты. Да, собирать вместе таланты – тоже талант. Они с Джеральдом наделены им сполна…

«И все равно мы останемся только их спутниками, – подумала Сара. – Джеральд этого не понимает. Он думает, мы с ними на равных. Или даже немного над. Ведь это мы их собираем.

Но нет. В этом саду они – яркие цветы. А мы лишь садовники. Нельзя лишать себя таких редких, хоть и капризных экземпляров».

Кроме того, Скотт ей нужен. Без него устойчивость их треугольника нарушится. Надо будет объясняться с Эрнестом, который и так мечется между женой и любовницей. Нет, она совсем к этому не готова…

– Мы не можем не принять Фицджеральдов. У них непростые времена. В такие минуты друзей не бросают, – повернулась Сара к мужу.

– Ты умница! Женщины всегда милосерднее мужчин! – солнечно улыбнулся он.

Оба знали, что их диалог – лишь камешек, легким блинчиком проскользнувший над водной глубиной. Но в браке свои правила.

Прием гостей

До прихода гостей оставалось еще несколько часов. Джеральд, как всегда, пошел рисовать. Когда находишься рядом с гениями, тебя подхватывает торнадо их энергии и ты тоже начинаешь лихорадочно творить: талант – штука заразительная. Зельда пишет рассказы, Джеральд рисует, и вполне успешно. Дягилев даже доверил ему оформлять свои балеты.

Она и сама взяла шесть уроков у Пикассо. Но быстро поняла: нет, это не ее. Во-первых, ей никогда не дотянуться до гениев. А быть посредственностью обидно. Во-вторых, у нее есть свой, пусть и более приземленный, талант. Превращать жизнь в праздник.

Сара глянула на солнце – оно еще жарило вовсю, хотя понемногу клонило голову к морю, – и направилась в свою крошечную рабочую пристройку. Оглядела аккуратно разложенные на полках пачки цветной бумаги, банки с клеем, кисточки, ленты, лоскутки тканей.

Она знала, чем занять себя эти два часа.

* * *

Первыми гостями стали Джонсоны, про которых она знала только их фамилию. Утром Джеральд пришел с пляжа и, снимая с шеи мокрое полотенце, виновато улыбнулся:

– Я там назвал гостей, точно не знаю, кто они. Но, представь, две пары американцев, и у одних фамилия Смит, а у вторых – Джонсон! Фантастическая ординарность – как из учебника английского языка. И потом – дама из Смитов так забавно смеется. Широко открывает рот, будто на приеме у дантиста. Оказалось – ее муж на самом деле дантист! Ну разве мог я их не позвать!

– Хорошо! – Сара оглядела длинный стол. – Попрошу, чтобы поставили больше тарелок.

Она привыкла, что люди влипают в их очарование, как осы в мед. Подходят к ним с Джеральдом в кафе, в лавочках, сюсюкают с их обаятельными тремя малышами на прогулке. И часто так и остаются в солнечной орбите Мэрфи, не в силах преодолеть тяготение.

– Ваше обаяние должны исследовать ученые, – почти серьезно заявлял ей недавно Скотт. – Вы новая порода людей. Не знаю, как вы это делаете, но рядом с вами мир кажется ярче, волшебнее, от вас будто идет теплый, нежный, чарующий свет. Но зачем тащить сюда, на ваши прекрасные вечеринки, всех подряд?!

Сара знала, зачем. Невозможно, чтобы компания состояла только из одних людей-молний. Они испепелят друг друга. Всегда нужны те, кто будет восхищаться их блеском. Великим актерам необходимы зрители. Поэтому сейчас она стояла у входа в дом, который поражал гостей новомодной плоской крышей, раскинувшимся перед ним прелестным садом и примостившимся с краю личным огородом – удивительной новинкой для частных вилл.

И выдавала вставшим в очередь гостям костюмы. Мужчинам – смешные турецкие конусообразные шапочки из бумаги, на которые она пришила кисточки, и огромные круглые очки без стекол. Женщинам – венки из цветов, собранных в саду, и накидки на выбор: рядом стояла плетеная корзина с кучей шалей, шарфиков, кусков цветного шелка.

Не могут же они просто чинно сидеть за столом. Это должен быть карнавал!

Хемингуэй уже обвязывал алую шаль вокруг пояса, а другую, ярко-красную, накинул на плечи, как плащ матадора.

Его жена Хэдли неуверенно рылась в корзине. Сара сама удивилась мгновенной неприязни, которая заставила ее отвести взгляд.

Хэдли и в юности не была такой уж красоткой. А сейчас расплылась и больше напоминала мамку веселых обалдуев, которые куролесили тут ночи напролет. Был у нее и еще один дефект, пожалуй, самый страшный в компании Мэрфи. Она не смеялась шуткам. И это при том, что остроумие ценилось в их кружке гораздо выше всех прочих добродетелей, а остроты летали над головами с кучностью стрел при осаде древних крепостей. Даже обычно молчаливая Зельда, если открывала рот, изрекала нечто невероятное, необычное, парадоксально-смешное. А уж у Хэма язык и вовсе как бритва.

Хэдли же в ответ на их шутки только поджимала губы:

– Эрнест, это неприлично!

Проблемы с юмором – тяжелый камень на шее жены в браке с остроумным мужем.

…Скотт с Зельдой пришли последними. Когда Сара услышала гомон и шум еще за воротами, то поняла: там опять что-то происходит.

– Я надеюсь, они не приползли на четвереньках и не начали лаять, как на приеме у Голдвина… – шепнул Саре на ухо Джеральд. Она опять почувствовала в его словах еле скрытое раздражение. И попыталась погасить его мягкой усмешкой:

– Не волнуйся. Фицджеральды никогда не повторяются!

Они и правда стояли на своих двоих, но Скотт – явно нетвердо. Сара подумала, что не пройдет и часа, как он будет мертвецки пьян. Фиц так отчаянно боролся за звание самого большого пьяницы Америки и Европы, что терял человеческий облик уже после нескольких порций виски. В последнее время он не без бравады представлялся гостям: «Скотт Фицджеральд, алкоголик».

Сейчас он смотрел на нее влюбленными мутно-голубыми глазами, а когда она протянула ему бумажную шапочку, вдруг, неловко завалившись, попытался ее облапить и поцеловать.

– Скотт, от тебя плохо пахнет! – отодвинулась Сара: ей было неудобно за эти неуместные объятия перед Зельдой и Джеральдом.

Но Зельда неожиданно посмотрела на нее с вызовом:

– А мне кажется, от него пахнет приятно!

На это проявление супружеской преданности ответить было нечего. Все-таки они странная пара. Сара улыбнулась и протянула Зельде венок:

– Надень. Он будет тебе к лицу!

Надо было идти, вырабатывать то волнующее ощущение чудесной избранности, что и привлекало толпы в их дом.

Через два часа веселье было в самом разгаре. Вокруг каждого из мужчин собрался кружок восхищенных поклонниц, то и дело слышались взрывы хохота. Особенно громкого – возле ее мужа: Джеральд умел шутить так, что это возвышало, а не ранило.

Дородная миссис Джонсон зажала в углу гостиной Пикассо и, игриво размахивая перед его носом веером, со слоновьей грацией кокетничала:

– Так вы меня нарисуете? Нарисуете? Агнес в Миннесоте умрет от зависти!

Скотт, вопреки ее ожиданиям, все еще держался и рассказывал забавные истории хищной стайке молодых девиц, восторгающихся его романом «По эту сторону рая». Судя по возбужденному смеху, каждая мечтала стать героиней его следующего произведения.

Король поп-музыки Коул Портер в гостиной наигрывал на «Стейнвее» свою новую мелодию, кумир женщин Морис Шевалье пытался ее напеть, несколько пар танцевали, русская художница со сложной фамилией – Гон-ча-роффа – черкала карандашом на салфетке, зарисовывая профиль писателя Джона Дос Пассоса. К столу с коктейлями беспрерывно подскакивали гости, как садовые птицы к кормушке, и тут же вспархивали обратно в веселую толпу. Официанты разносили вазочки с черной икрой, рано утром доставленной с Каспия, хрустальные чаши с бренди, – в них радостно плавали желтые персики, – фазанов с красиво переливающимися хвостами и редкое в этих местах американское угощение – горы вареной кукурузы на больших подносах.

Все шло хорошо, и Сара позволила себе выйти на террасу, чтобы глотнуть посвежевшего к вечеру воздуха: внутри было трудно дышать от дыма сигар.

– Давай убежим!

Сара обернулась – за ней, приблизившись вплотную, стоял Хэм. Смотрел он на удивление серьезно, хотя стакан с виски в его руке явно не был первым.

– Тебе не надоело все это? – кивнул он тяжелым подбородком на раскрытую дверь в зал. – Сколько можно пить, болтать ни о чем, кормить всех этих людей. Давай сбежим! Поедем в горы. В Испанию. На корриду. Я же вижу – тебе скучно. Ты не из этой стаи. Джеральд – да. Но не ты!

Сара мягко улыбнулась:

– Как же твоя жена?

– Перестань! В конце концов, мы можем взять ее с собой. Она нам не помешает!

– Ну да. Тебе же с Полин она не мешает? – лукаво прищурилась Сара.

Вся тусовка вот уже второй месяц обсуждала эту захватывающую интригу. Полин, яркая, остроумнейшая журналистка из «Вог», как все опытные охотницы, сначала подружилась с женой Хэма. Вошла в их семью. А потом уже – потихоньку прокралась в постель к мужу. Теперь дамы спорили: знает ли Хэдли про отношения мужа и живущей с ними на вилле подруги и все терпит или, как часто бывает, до сих пор единственная остается в неведении?

Хэм вдруг резко притянул Сару к себе и заглянул ей в глаза так, будто достал взглядом до сердца:

– Не о том говоришь. Ты же знаешь…

Сара молчала. Обаяние Хэма было сродни их с Джеральдом. Хэдли, смеясь, жаловалась, что ее мужа любят все: женщины, дети, собаки.

Вот и Сара… полюбила. В конце концов, легкие увлечения сейчас так же естественны, как аперитив перед едой. Но!

Сара вздохнула. Проклятое пуританское воспитание! При всей внешней свободе их с Джеральдом жизни внутри она была скована родительскими запретами, как цепями. Ей, такой бесстрашной, не хватало смелости в любви. Особенно к этому слишком молодому и дерзкому гению.

– А мой муж? А твои поклонницы и мои поклонники? Слишком много людей потащатся с нами в это бегство! – улыбнулась она Хэму, не подозревая, как пророчески окажется права. И провела рукой по его щеке – такой приятно-щекочущей на ощупь…

– Что? Что вы тут делаете? – вдруг одним прыжком подскочил к ним Скотт и подозрительно обвел их мутными глазами.

Он ужасно ревновал. Но иногда Сара не знала, кого больше: Хемингуэя, которого боготворил, или ее.

– Фиц, иди баиньки, – грубовато сказал Эрнест.

– Я… Я хочу поговорить с Сарой!

– Ей не с кем разговаривать. Ты сейчас – просто большая бутылка виски.

– Сара? Ты же меня не прогонишь? Не поступишь со мной так? – начал канючить Скотт.

– Хэм прав. Тебе надо поспать.

– Вы пожалеете. Вы оба. Ох, как пожалеете!

Фицджеральд, пошатываясь, побрел назад в гостиную, пытаясь наступать заплетающимися ногами только на черные квадраты мраморной плитки пола.

– Как думаешь, он ничего не вытворит? – озабоченно спросила Сара. Сад за ее спиной вдруг вспыхнул развешанными на деревьях разноцветными фонариками, и в их всполохах последние лучи дневного света выглядели неуместно, как задержавшийся гость.

– Конечно, вытворит. Это же Скотт. Зельда не дает ему работать и неукоснительно следит, чтобы каждый вечер он был пьян. Тогда никуда от нее не денется. Она ревнует его к работе, а он ее – ко всем вокруг. И он свято соблюдает ее режим дня. Не люблю слабаков. Пропил свой талант, теперь шумно справляет поминки.

Сара в очередной раз удивилась, как зло и безжалостно отзывается Хэм о Фицджеральде, который столько для него сделал. Собственно, Скотт его и открыл, заставив своего издателя заключить с Эрнестом контракт на книгу, пробил его рассказы в ведущие журналы. Несколько лет назад Фицджеральд был самым модным писателем Америки. А сейчас, похоже, его звезда закатывается…

– Я должна вернуться к гостям! – Сара говорила строго, но глаза ее, окунувшиеся во взгляд Хэма, ласково смеялись.

…В зале продолжалось веселье. Какие-то дамы раскручивали в танце Джона Дос Пассоса: он размахивал над головой шалью, как пращой, Джеральд сам смешивал девицам коктейли, официанты с новыми блюдами на подносах скользили между гостей с маневренностью юрких ящериц. Музыканты, все в поту, наяривали модную в этом сезоне джазовую песенку про бананы.

Сара заглянула в соседний зал. И увидела одиноко застывшую у окна Зельду: та потягивала коктейль и не мигая смотрела на алые отблески заходящего солнца в облаках над морем.

– Скучаешь? – Сара встала рядом.

Зельда не повернула к ней головы и сказала безжизненным, сухим, как пожухлая трава, голосом:

– Этот закат похож на кровь на груди птицы. Тебе не бывает тревожно от темно-красного цвета?

Сара вздрогнула.

– Мне он напоминает подкладочный шелк! – наконец улыбнулась она. – Ты же знаешь, я любою рукоделие.

– А я вижу кровь раненой куропатки, – упрямо сказала Зельда.

Сара на секунду растерялась, потом уже было собралась позвать Зельду взять еще по коктейлю, как в комнату заглянул Джеральд:

– Можно тебя на минуточку?

– Что? – спросила она, подойдя к мужу, который явно был чем-то обеспокоен. Тот, приобняв, вывел ее в гостиную:

– Посмотри!

Между танцующих пар по мраморному, расчерченному на черно-белые квадраты полу на четвереньках ползал Фиц, накрывшись ножным ковриком, как попоной, и громко причитал:

– Сара меня не любит, Сара меня обижает!

Дамы шарахались и подбирали юбки, мужчины смеялись.

– Надо это прекратить! – Сара решительно шагнула к Скотту, но он вдруг на удивление резво вскочил на ноги, сбросив коврик, подбежал к официанту, выхватил с подноса сразу два старинных венецианских бокала: Мэрфи всегда подавали напитки в дорогой, изящной посуде. Бросился на террасу. И, оглянувшись на Сару с Джеральдом с видом капризного ребенка, который ждет, что на него обратят внимание, хотя бы когда он делает несносные вещи, со всей силы швырнул бокалы вниз. Венецианский хрусталь разлетелся по скалам с веселым звоном.

– Скотт, ты перешел все границы. Я хочу, чтобы ты ушел, – спокойно сказал Джеральд.

– Зельда! Мы уезжаем! – прокричал Фиц, обращаясь к мелькающим в проеме двери теням в гостиной. И перевел глаза на Сару.

Она молчала. Да, Фицджеральды талантливы. Да, они очень яркие. Но если честно, ей хватает путаницы и в своей жизни.

Странный разговор

Почти все гости уже разъехались, когда какая-то странная женщина – Сара не видела, с кем она пришла, – вдруг шагнула к ней в вестибюле.

Странным в этой женщине было то, что Сара при всей своей наблюдательности не могла понять, сколько ей лет. Гладкое лицо с румянцем, блестящие карие глаза навыкате, может, слишком красные плотоядные губы. Да и фигура неплоха, хоть и полновата: пышная, гордо выпирающая из кораллового платья грудь, тугие бедра.

Но в посадке головы, в легкой сгорбленности спины, неуловимо тяжеловатой походке проступал другой, более зрелый возраст. Как на картине после реставрации – у дамы будто был второй слой.

Она внимательно оглядела Сару и вдруг сказала:

– Вы отлично выглядите!

– Спасибо.

Это явно был не дежурный комплимент, а начало разговора.

– Но можно я скажу вам одну вещь как женщина?

Сара выдержала доброжелательную, чуть настороженную паузу.

– Наша красота так недолговечна… Я ведь правильно поняла, что вы на пять лет старше своего мужа? Читала об этом в какой-то газете.

Это был удар по больному. Когда-то родители Джеральда Мэрфи восстали против их брака как раз поэтому: из-за вопиющей разницы в возрасте. И хотя сейчас они оба были молоды и хороши собой, Сара нет-нет да и задумывалась: а что будет через пять лет? Через десять? Двадцать? Сохранит ли она эту свежесть, эту юность кожи, этот гладкий живот, легкую походку, которой сейчас восхищаются все мужчины? И главное – сохранит ли она свою привлекательность? Женщины стареют быстрее. Тревожные мысли проходили, как рябь по воде. Незнакомка бросила в эту воду увесистый камень.

– Чего вы хотите? – спросила Сара с присущим ей прямодушием. Очень уж странным был этот разговор.

– Видите ли, я хорошая подруга и помощница профессора Сержа Воронова. Может быть, вы о нем слышали?

Сара усмехнулась:

– Безусловно!

На Лазурном Берегу – да, пожалуй, и во всем мире – не было человека, который бы о нем не слышал. Французский профессор русского происхождения Воронов пересаживал мужчинам половые железы обезьян и тем самым возвращал им молодость. Медицинский мир раскололся на его пылких сторонников и непримиримых противников. Газеты – даже американские – были полны репортажей с операций и фотографий дряблых стариков, превратившихся в бравых мужчин. Бульварные журнальчики печатали карикатуры, в магазинах появились пепельницы в виде прикрывающей гениталии обезьяны с надписью: «Воронов, ты меня не возьмешь!» – буквально вчера Сара видела такую у кого-то из дягилевских танцоров. Из всех ресторанчиков неслась популярная песенка «Monkey-Doodle-Doo» из фильма «Кокосовые орехи» со словами: «Если ты стар для танцев – вставь себе железы обезьяны». А в барах стали подавать коктейль «Обезьянья железа» из джина, апельсинового сока и гренадина с анисовым ликером. Та еще гадость, кстати.

Ученый-экспериментатор Воронов, пообещавший даровать эпохе джаза вечную молодость, стал суперзвездой. А уж когда выяснилось, что весной он купил здесь, на границе с Италией, замок князей Гримальди и организовал там обезьяний питомник… Отныне ни одна вечеринка на Ривьере не обходилась без шуток и шепотков: кто из знаменитостей и поваливших к Воронову миллионеров пересадил себе яички обезьян. Называли президента Турции Ататюрка, премьер-министра Франции Клемансо, голливудских звезд, английских лордов. Даже удивительно, что они с Джеральдом еще не встретились с таким оригиналом.

– Не хотели бы вы посетить профессора? – Дама будто услышала ее мысли.

– Вы увидите там много интересного!

– От чьего лица вы передаете приглашение? – Сара удивилась такому необычному способу знакомства.

– Ой, извините, это не совсем по правилам этикета. Просто профессор попросил меня узнать, интересен ли вам в принципе такой визит. И раз уж я здесь оказалась… Безусловно, профессор пришлет вам с мужем официальное приглашение и будет рад видеть вас своими гостями.

Сара не знала, стоит ли соглашаться. Конечно, предложение соблазнительное. Все их любопытные друзья мечтали попасть на эту виллу за высоким забором. Но только чтобы потом всласть посмеяться в своем злоязыком кругу.

– Спасибо за предложение, – сказала Сара, так ничего и не решив. – Я должна посоветоваться с мужем. Мы собирались в небольшое путешествие. Но я надеюсь, мы с профессором обязательно встретимся.

– Отлично, – сказала дама. – Сейчас он в отъезде, оперирует одного из принцев в Каире. Но послезавтра будет здесь. Я думаю, вы не пожалеете о визите. Профессор как раз работает над пересадкой женских яичников. Результаты очень обнадеживающие! – Дама улыбнулась по-змеиному и, попрощавшись, двинулась к выходу: в ярком свете фонарей под ее ногами в страхе разбегались тени. Вдалеке ждало черное авто.

Сара, убедившись, что странная визитерша уехала, почти бегом подбежала к зеркалу. Неужели с ней что-то не так? Может, она покрылась морщинами за то время, что принимала гостей?

Она заглянула в зеркало. Нет. Из мерцающей глубины на нее смотрела все та же прекрасная, нежная, веселая Сара с сияющими зелеными глазами, загорелой кожей и блестящими волосами цвета темного золота.

– Мне не нужны яичники обезьяны! – пропела Сара своему отражению. И показала самой себе язык.

Но вечером, когда она, уже в кровати, смеясь, пересказала этот странный разговор Джеральду, он неожиданно заинтересовался:

– Сара! Мы должны пойти! Такой случай нельзя упустить! Представь, мы потом можем распустить слух, что я пересадил себе тестикулы обезьяны! Наклеим мне на руки, ноги и грудь шерсть и скажем, что я стал обращаться в павиана!

– Боюсь, этот розыгрыш разрушит твою мужскую репутацию. Все поклонницы сбегут! – улыбнулась Сара. – Впрочем, как хочешь. Мне самой любопытно.

– Надо спросить у Пикассо, что такое этот Воронов, – добавил раздумчиво Джеральд.

– Почему у Пикассо?

– Он с ним хорошо знаком. Дружил с его первой женой. Они вместе ходили в какой-то оккультный кружок, занимались алхимией, древнеегипетской магией. Потом Пабло и к этому Сержу захаживал. Рассказывал очень восторженно.

– Слушай! – аж подскочила на кровати Сара. – Ты видел, какие у него волосатые ноги? Может, наш замечательный Пикассо так любвеобилен, потому что пересадил себе семенники павиана?

Они с Джеральдом на секунду уставились друг на друга – и спальня огласилась дружным хохотом. Вот почему их пару никогда никому не разбить. Они привыкли вместе смеяться перед сном.

Вечеринка на яхте

(Лазурка, 2013 год)

Никогда не понимала, почему громадины, похожие на положенные на бок дорогие особняки, называют яхтами. Яхта в моем представлении – что-то тонкое, летящее, с парусом. Но знаменитая набережная Миллиардеров под Ниццей, куда Катя завезла нас на своей старенькой «Хонде», была похожа на городок из завалившихся вилл.

– Говорят, чем больше машина, тем меньше мужское достоинство хозяина. Бедные миллиардеры! – хмыкнула циничная Машка. – Судя по размерам яхт, у них там просто кнопки!

Мы подкатили к светящейся махине, напоминающей чрево кита. Чудовище стального цвета, с лестницами-зубами в разинутой пасти – у кита, вообще, есть зубы? – уже заглотило немало народу.

Со всех трех палуб неслась бодрая музычка из разряда «умца-умца», слышались нетрезвые голоса, а в окнах – язык не поворачивается назвать это иллюминаторами – скользили тени официантов с подносами.

Два внушительных охранника в белоснежных кителях на трапе заулыбались Кате с Буником, как родным, а на нас уставились с подозрением. Катя милостиво кивнула:

– Это со мной!

И, шагнув на борт, мы попали во взбитые сливки европейской элиты.

Что вам сказать? Оказалось, сливки не очень отличаются от мутной пены обычных ночных клубешников. Все так же пьют, нюхают, трахаются в неположенных местах.

Разница лишь в качестве потребляемых продуктов. Наливают здесь не просекко, а «Кристалл», едят не креветки, а устриц, обжимают не стриптизерш, а элитных моделек и слушают модную группу не в записи, а живьем. А так…

– Ничего особенного! – наконец сказала я, когда мы после Катиной экскурсии поднялись на третью палубу. Наша новая знакомая даже обиделась.

– Ну, не знаю, девчонки, чем вас тогда удивить. Человечество вообще не сильно преуспело в разнообразии своих пороков. Но тут хотя бы, куда ни плюнь, попадешь в миллиардера. Вон тот задохлик у стойки – в первой тридцатке списка Форбс. Парень, что пьет у бара, – сын российского суперолигарха. А это…

Вдруг Буник на руках у Кати истошно засучил – нет, закобелил – лапами, увидев белую болонку Зефирку с накрашенным розовым ухом. На этот раз собачка, похожая на воздушное облачко, прогуливалась по палубе на коротком поводке, который был намотан на огромную ручищу толстяка с приплюснутой физиономией: по ней будто ударили утюгом. Неуклюжий амбал и аристократичная крошка Бишон фризе составляли контрастную пару.

Буник, вырвавшись у Кати из рук, кинулся к розовоухой красотке и беспардонно попытался на нее вскарабкаться.

– Зефирка, ко мне! – взвизгнул толстяк и подхватил на руки свое распустившее слюни сокровище. – А тебя, Катерина, я предупреждал. Держи кобеля покрепче, раз он не умеет себя вести!

– Да ты вокруг оглянись! – огрызнулась Катя. – Здесь все кобели так себя ведут.

– Ну вот я же на тебя не запрыгиваю! – пробурчал, все еще тяжело дыша, толстяк. – Хотя ты мне вполне симпатична.

Мы прыснули от смеха.

– А где Алиса? – спросила Катя.

– Тут где-то бегает. Сгрузила мне сокровище, – он нежно потрепал Зефирку по розовому уху, – и усвистала пить шампанское с какими-то клиентами. Ладно, увидимся!

И толстяк устремился к столу, на который официант как раз поставил свежую порцию устриц. Буник проводил сучку своей мечты тоскливым взглядом.

– Поубивала бы тех, кто красит собакам уши! – прошипела им вслед Машка. – Что за быдловатый дядька?

– Да ладно! Быдловатый! Бабловатый! Знаешь, сколько у него денег? Это Алисин папик. Или, как она его называет, Масик.

– Чем же Масик зарабатывает?

– Маша! Это самый неприличный вопрос на Лазурке. Что-то такое мутит в Италии. Кличка у него – Жирлускони.

Я засмеялась.

– А Алиса?

– Алиса откуда-то из Прибалтики. Когда-то была известной баскетболисткой. Потом ее за что-то из команды вытурили. Приехала во Францию. Говорят, сначала туалеты в отелях драила. Потом за счет нестандартного роста поднялась. Здесь мосластые и губастые в тренде. У нее 41-й размер ноги, но считается – интересная. Наверное, в постели. А выйдет из койки – и поговорить не о чем. Да разве мужикам говорящие бабы нужны? Короче, заарканила она Жирлускони, заставила его купить ей галерею. И прямо из сортира стала специалистом по современному искусству. А что, и там, и там— одно говно. Девка хорошая, но ревнивая. Молодых и красивых рядом не терпит. Здесь ведь девочки дружат до первого каплуна. Как появляется – сразу начинают общаться только с интеллигентными и страшными, вроде меня. Ой, простите, отбегу, вон тот упырь обещал в блог рекламку дать! – И Катя рванула к массивному дядьке, который стоял у бара, держа за задницу юную красотку. Завидев нашу подругу, мужик лапищу с задницы красотки снял и переложил ее на Катину. Я поняла, что реклама требует жертв.

– Тоска смертная! Ну, еще по коктейлю, и пойдем! – вздохнула Машка: она так и не увидела здесь Поля. Местных миллиардеров мы списали со счетов сразу – слишком много длинноногих моделек роилось рядом.

Оказалось, зря.

Взбитые сливки неожиданно заинтересовались нами, как коты, выросшие на элитном корме, – вареной курочкой. Очевидно, мы напомнили папикам их молодость, когда девушки носили еще те лица и сиськи, которые достались им от природы.

Не успели мы допить коктейли, как нас уже два раза пригласили пройти осмотреть каюту, два раза – отправиться на виллу, а один неумеренно пьяный господин предложил просто:

– Девчонки, давайте потрахаемся!

Все кавалеры были крайне изумлены нашим отказом. А последний так и не смог прийти в себя. Он таскался за нами, что-то бурча, а потом схватил за руку проходившего мимо затрапезного приятеля в футболке с принтом DeepPurple и громко завозмущался:

– Нет, прикинь! Я ей говорю: «Девчонка! Пошли развлечемся!» А она: «Не могу, у меня сегодня день без мудаков!» Ты такое слышал? Я!!! Я ей говорю!!!!

– Кто этот жуткий тип? – спросила Машка у пробегающей мимо Кати. – Тоже миллиардер?

– Это?! Это Митек. Местный чмошник. Ходит сюда с парочкой таких же неудавшихся художников побухать и понюхать на халяву. Но как выпьет – строит из себя. Скидывайте его, а то к вам никто не подойдет!

Но скинуть Митька оказалось непросто. Есть такая категория – мужчина-репей.

– Бежим! – наконец вскричала Машка, увидев длинный коридор в яхтенное нутро. И все шесть выпитых коктейлей на двоих весело погнали нас вперед. Сзади мы услышали шаги, Машка рванула ручку первой попавшейся каюты, она подалась, мы влетели внутрь. И остолбенели.

У иллюминатора во весь свой баскетбольный рост воздвиглась Алиса, перед ней стоял молодой человек: он едва доставал ей до плеча. При виде нас подруга Кати вздрогнула и заслонила собой партнера, чтобы мы не разглядели его лица.

– Ничего, ничего, продолжайте! – разрешила Машка. И мы выскочили в коридор.

– Наверняка очередное дарование, чьи извержения таланта оплачивает Жирлускони. Как страшно жить! – хмыкнула Машка и добавила:

– Кстати, репей отстал! Путь свободен!

Мы быстро взлетели по трапу на третью палубу.

И уткнулись прямо в Митька.

– О! Мои кошечки! – пьяно обрадовался он. – Как вы меня нашли?!

Спас нас Поль. Он чуть не врезался в Машкину грудь, когда шел от бара с двумя коктейлями.

– Девчонки без алиби! – улыбнулся он. И, скользнув взглядом по прилипале, милосердно добавил:

– Присоединяйтесь! Митек, это наши! Мы с ними по одному делу проходим!

Компашка Поля расселась на шезлонгах вокруг бассейна.

Длинный потягивал виски. Бедная Лиза, взяв у Поля коктейль, глянула на нас с неудовольствием. Зато крепыш с кудрявой золотой бородой – я узнала в нем весельчака, что тормозил наше такси во время шествия на улице, – тут же повернулся к Машке:

– Где я мог тебя видеть?

– В кутузке. Больше мы здесь еще нигде не были.

– За что сидели?

– Отравили клофелином мужика, задававшего идиотские вопросы. А ты?

– За убийство по неосторожности. Я очень неосторожный, особенно если со мной отказываются потанцевать. А! Вспомнил! Вы были в такси, которое я остановил одной левой! Эти злые глаза нельзя забыть! Если что, меня зовут Марк. Пошли! – И он протянул Машке руку. Та помедлила, но, увидев, что смеющийся Поль тащит с шезлонга вяло упирающуюся Лизу, тоже вскочила.

– Пойдешь с нами? – спросила меня.

Я покачала головой. Танцы в стиле третий лишний – не мое. Уж лучше буду оплакивать свою одинокую судьбу вместе с вдовой Клико. Я поднялась, направилась к бару.

Но одиночество длилось недолго.

– Подержи Буника! – кинулась ко мне Катя: она обладала удивительным талантом находиться сразу везде. – Я быстро подкаст вон с тем мужиком запишу!

И не успела я моргнуть, как лохматый ком уже перебирал лапами у меня на коленях.

– Шампанского! – светски улыбнулась я бармену, больше похожему на хиппующего громилу: одна половина головы выбрита, а вторая – покрашена в фиолетовый цвет. Но тут какой-то парнишка со всей дури налетел на меня сзади. Я оглянулась: парень с остренькой лисьей мордочкой что-то пробормотал, а Буник вдруг щелкнул челюстями – и чуть не откусил несчастному его курносый нос.

Парень в ужасе отскочил. А я, поправляя расстегнувшуюся от удара сумку, увидела, что под ногами валяется целлофановый пакет.

Наклонилась, подняла: в нем лежала очень старая синяя тетрадка. Машинально перелистнула несколько хрупких страниц – какие-то схемы и еле видный текст то ли по-французски, то ли по латыни.

– Извините, тут кто-то уронил! – обратилась я к бармену. – Возьмите, вдруг хозяин вернется.

Бармен повертел мою находку в руках. И небрежно закинул ее в ящик.

Буник в это время залез мордой в тарелку с орехами и увлеченно зачавкал.

Во избежание новых эксцессов я отступила к диванчику в темном углу. И, только плюхнувшись на него, заметила, что там уже кто-то сидит. Это был потрепанный приятель чмошника Мити в футболке с Deep Purple. Он недовольно зыркнул на нас с Буником и отодвинул на край тарелку с лобстером.

– Что ты тут расселась! – услышала я голос Машки. Она слишком быстро бросила своего золотобородого кавалера. – Здесь полно беспризорных миллиардеров, а ты обнимаешься с дворовым псом!

Машка скинула Буника с моих колен. И уселась рядом с видом на Поля: там, у бассейна, он как раз суетился вокруг Лизы – пододвигал шезлонг, заботливо подавал подушку для ног. Даже Длинный отвлекся от своего виски и плеснул его в Лизин стакан.

– Нет, вот скажи! – не выдержала подруга. – Что в них такое есть? То, что привлекает мужиков? Лиля Брик. Саломея. Гала. Или вот эта Лиза. Они же страшненькие! Почему все мужчины на них западают?

– Медицина не знает ответа на этот вопрос, – пожала я плечами.

– А я знаю. Они умеют наводить чары. Почему на фотках все эти фан-фаталь такие уродливые, а современники описывают их как необыкновенных красавиц? Через фотографию чары не передаются. И на женщин не действуют. Такая ловушка природы. Есть же цветы, которые привлекают избранных мошек особым запахом. Только те сядут, а цветок хап! – закрывается и их сжирает. Так и эти!

В этот момент к бедной Лизе подошел еще один молодой человек. Наша бледная моль тут же встрепенулась, повела блеклыми крылышками, изящно забросила одну ногу на другую. Что на женском языке означало: новый парень ее заинтересовал.

Это был высокий, атлетически сложенный брюнет с лицом героя голливудских вестернов: скуластым, мужественным и бесстрастным.

– Интересно, кто этот туповатый красавчик? – спросила Машка.

– Артур, – вдруг подал голос из угла потертый мужик.

Я подумала, что прилипалы обычно знают всех по именам и могут рассказать родословную каждого именитого гостя. Это помогает им выживать.

– Если король Артур, информации было бы достаточно, – тоном училки отбрила незнакомца Машка. – Мне интересно, кто он, а не как его зовут.

– Сын владельца этой яхты.

– И чем занимается?

– Этим и занимается. Прожигает денежки папы. Гоняет на яхтах. Понравился?

– Нет. Не люблю нахлебников, – Машка не удержалась от издевки. – Я бы лучше познакомилась с его папой.

– Могу устроить, – сказал мужик. И, сделав большой глоток виски из стакана, добавил: – А вы правда такие наивные? Или это хитрый ход?

Влад Николаевич и пустота

– То есть вы – тот самый Влад Николаевич, владелец заводов, газет, пароходов и этой яхты? – переспросила Машка, когда взаимное представление состоялось. – Футболочку потрепанную для конспирации носите?

Я попыталась разглядеть лицо собеседника, но оно было скрыто густой тенью.

– Почему? – вдруг обиделся тот. – Мне ее сам Гилан подарил. Еще есть с автографами всей группы. Когда я их к себе на юбилей приглашал.

– Что же вы делаете тут один, в темном углу?

– Жизнь прожигаю! – усмехнулся он.

– Как-то невесело, – заметила я.

– Думаете, так веселее? – кивнул мужик на группку еле стоящих на ногах парней у стойки бара и обжимающиеся парочки по углам. – Не-а. Быстро надоедает.

– Зачем же вы это устраиваете? – удивилась Машка.

– Положение обязывает. Русский олигарх должен показательно швырять деньгами – иначе никто не поверит, что они у тебя есть.

– Вам какое дело, кто что подумает? С деньгами можно уже ни от кого не зависеть.

– Э-э, Маша. Как раз без денег можно ни от кого не зависеть. Деньги – это кандалы.

– Давно хотела посмотреть на настоящего кандальника… – хмыкнула Машка и сделала широкий жест рукой: – Вот, значит, как это выглядит!

Я подумала, что подруга перебирает в панибратстве. Но тут вспомнила ее теорию о правилах общения с успешными мужиками. «У них три возраста, – просвещала меня Машка. – Зеленая юность. Когда их надо только хвалить. Зрелость – когда их надо задирать и высмеивать. И старость, когда их опять надо только хвалить. Тут главное – правильно определить период».

Период Машка определила правильно. Влад Николаевич придвинулся к нам: я обратила внимание, какие холодные, прозрачно-голубые у него глаза. Он уставился на Машку:

– А ты смешная.

Я поняла, что мы сейчас станем заложницами удивительного Машкиного дара. Стоило ей несколько минут поговорить с любым человеком – и он начинал ей исповедоваться.

Так и произошло.

– Видишь ли, Маша. Тут есть одна загогулина. В детстве я очень любил книжку «Граф Монте-Кристо». Только не понимал: на черта он потратил столько времени на всю эту месть? Выжил, разбогател – живи в свое удовольствие!

А потом понял. В тюрьме я, конечно, не сидел. Но, скажем так, пришлось на время лечь на дно. А там со дна, девчонки, та-акое открывается! Короче, жена – сучка, партнеры – сволочи, друзья – говнюки. Дожрали остатки моего бизнеса. И – фьюить! – он пьяно присвистнул, – свалили. Решили, не всплыву.

Ну, трудностями я только раззадорен. Как видите – все не только вернул, но и приумножил. Вот, думаю, теперь никого у меня на шее нет, наконец заживу, как хочу. Огляделся – а ничего не хочется. Какой толк в желаниях, если они рраз! – и сразу исполняются? Этот, граф Монте-Кристо… Он ведь от скуки за месть взялся. Чтобы было для чего жить. Самое страшное, Маша, – когда не можешь ничего захотеть.

– Сейчас заплачу от жалости. Влад Николаевич…

– Просто Влад.

– Хорошо, просто Влад. Чего ныть? Пошлите всех на фиг и займитесь чем-то для души. Тем, что интересно именно вам.

Влад – уже без Николаевича – взглянул на Машку, как смертельно больной на вдруг подавшего ему надежду врача:

– А что мне, Маша, может быть по-настоящему интересно?

– Ну, не знаю. Что-то, где не купишь результат. Творчество. Начните рисовать картины. Или напишите своего «Графа Монте-Кристо». Про дно, про возвращение… Можно без фамилий, а то до презентации не доживете.

Влад Николаевич даже не засмеялся – заклекотал:

– Если слух пойдет, будто я мемуары зарисовываю, я не то что до презентации – до вечера не доживу. Нет, этот жанр мне вреден по жизненным показателям.

– Ну, сокровища какие-нибудь начните искать. Библиотеку Ивана Грозного. Шапку Мономаха. Или она не терялась?

Влад Николаевич быстро взглянул на Машку. Прищурился, как будто заподозрил ее в злом умысле. Потом вздохнул:

– Хлопотное дело. Везде одно. Пус-то-та. Пелевин хорошо об этом написал. Нет, Маша. Пойду накатанной дорожкой.

Он достал что-то из кармана и рассыпал по стеклянному столику порошок.

– Угощайтесь! А вообще, девчонки, с вами весело. Давайте закатимся ко мне на виллу…

– Третий, – сказала Машка.

– Что?

– Вы третий, кто нам это предложил. Нет, мы не употребляем. Ни наркотики, ни нетрезвых олигархов.

– Гос-споди! – нарочито схватился за выбритую под ноль голову Влад. – Откуда вы только такие тут взялись?

– Где Буник?! – неожиданно подскочила к нам Катя и, увидев, кто сидит рядом, тут же расплылась в льстивой улыбке:

– Ой, не узнала. Богатым будете!

Только теперь, заглянув под стол, я поняла, почему Буник все это время сидел тихо. Он спер со стола лобстера и сладостно его дожевывал.

– Катюша! Ну у тебя и подруги! – пьяненько хохотнул олигарх.

И уставился куда-то мне за плечо. Я проследила за его взглядом.

Он смотрел на Лизу. Она стояла на краю бассейна, раскинув длинные руки. Вдруг вскрикнула:

– Я – Чайка!

И прыгнула в воду.

– Истеричка! – фыркнула Катя: она увидела, что Поль тут же сиганул следом. За ним последовал Артур. Через несколько секунд в бассейне было не протолкнуться.

– Забавная девица… – задумчиво сказал Влад. Встряхнул головой, будто снимая наваждение. Полез в портмоне, достал визитку и протянул ее Машке:

– Вот. Раз своих желаний не имею, могу выполнить ваши. Звоните, если что-то понадобится.

– Девки, вы даете! Я его визитку с прямым телефоном получила только через год знакомства! – не без зависти заметила Катя, когда мы отошли от бара.

– Не думаю, что она нам пригодится, – отмахнулась Машка. – Все, Катя, мы поехали в люлю. Глаза слипаются…

– Жалко. Тут еще будет фейерверк и лазерное шоу. А хотите, отвезу вас завтра в деревню Сен-Поль-де-Ванс? На могилку Шагала. У Алисы – ну, баскетболистки с собачкой – там галерея, я обещала рекламу снять. Все равно вы туда потащитесь. А так Буника мне подержите…

– Мы с утра собрались на виллу Ротшильда. – сказала я. – Там какая-то выставка.

– Королевских украшений из частных собраний. Я про нее писала. Но я поеду к Алиске в обед, так что…

– Отлично! Давай свою визитку! – обрадовалась Машка. Она не любила добираться куда-то своим ходом.

Катя полезла в сумочку. И тут у нее затрезвонил мобильник.

– Председательша звонит! – пояснила она. Послушала взволнованное бульканье. Заохала: – Да ты что? Не может быть! Какой ужас! Ирусик, а где она сейчас?

И подняла на нас фиалковые глаза:

– Блин! Вот Гусыня невезучая!

Невезучая Гусыня

Гусыня подъезжала на своей машине к вилле. И с опаской смотрела на мрачную громаду, застывшую на горе. Вилла была уединенная, окруженная обширным парком так, что соседей не видно. Ее мужу именно это в ней и нравилось. А Гусыне – нет. Она боялась огромного пустого дома, темнеющих аллей с призрачным белым светом фонарей, тревожного запаха эвкалипта в густом ночном воздухе.

И даже присутствие садовника, который поначалу жил в небольшом домике у въезда, ее не успокаивало. Садовника она тоже боялась.

Гусыня вздохнула. Нажала на кнопку электронного ключа от ворот. Почему-то кнопка не сработала. Наконец с третьей попытки ворота открылись. Машина покатила по аллее и заехала в гараж, который стоял отдельно от дома.

Теперь надо было пройти по хрустящей гравием дорожке, зайти в темный дом и быстро зажечь везде свет.

Она сама уволила всю прислугу, кроме приходящей уборщицы. А сейчас об этом пожалела. Все-таки приятнее, когда в доме есть хоть одна живая душа.

И зачем она задержалась в городе? Сначала долго сидела в полиции: там некому было принять у нее заявление. Потом беседовала с полицейским. Потом зашла в бар, выпила две порции коньяка и тупо таращилась в телевизор на стене.

То, чего она боялась, началось.

…Никто не знал, в каком ужасном положении она находится. Богатые – народ безжалостный. Неудача на Лазурке – хуже дурной болезни. Как только появится ее запашок, всех как ветром сдует. А Нинель так хотела проникнуть в круг избранных! Поэтому на людях изображала веселую вдову.

А дома – хотя какой это дом! – рыдала в подушку.

…Полгода назад ей позвонил муж и велел прилететь в Ниццу.

Она сразу почувствовала неладное. Обычно они встречались раз в году в Лондоне. Шли в ресторан. Красиво ужинали. Утром Георг привозил к ней в номер пачку каких-то бумаг. Нина их подписывала, не вникая в содержание. И на следующий день улетала. Такое было условие.

Нину это вполне устраивало.

…Они познакомились с мужем в студенчестве. Тогда Гусыня еще была не гусыней, а высокой, тростниково-тоненькой девушкой с гордо вскинутой головкойна лебединой шее. И хотя на их факультете иностранных языков было полно завидных невест, Георг выбрал ее. Квадратно-кряжистый, мускулистый, черноволосый, старше их всех почти на десять лет, он приехал в Москву из Сербии и, как шептались, прямо с войны. По-русски говорил хорошо, только с легким акцентом. Ухаживал по-мужски немногословно и не по-московски заботливо.

– Повезло, – завистливо вздыхали подружки. – Замуж за иностранца вышла.

Но никаким везением замужество не обернулось. В Сербии были разруха и безработица. Родни у Георга не осталось. Жили в Москве на стипендию, а по ночам муж грузил товары на складе. Так он говорил. Пока Нина не нашла дома пистолет.

Деньги в семье появились, а мир – разрушился. Они стали ругаться, и Нине казалось, это от того, что она не может забеременеть: простудилась как-то, искупавшись в проруби, и вот…

Но дело было не в этом. Дело было в пистолете и связанном с ним бизнесе.

Однажды Георг вдруг исчез. Зато через неделю в квартиру вломились какие-то парни, перевернули все вверх дном, приставили к горлу нож. Правда, потом отпустили. Нина плакала так искренне, что даже бандюки поверили: муж ее бросил.

А через два года Георг объявился.

Сказал, что живет теперь во Франции. Разводиться с ней не хочет. Для чего-то там в его бизнесе она нужна.

– Но ты можешь чувствовать себя свободной. Деньги я буду присылать. Только бумажки мне кое-какие подпишешь… – предложил спокойно, как чужой.

Нина возмутилась, накричала. А когда первый транш неожиданно упал ей на карточку, изумилась. И условия Георга приняла.

Чем занимается муж, Нина, как женщина умная, решила не уточнять. Статус и деньги – что еще надо? Вместе с такими же недоженами ходила по косметологам, состояла в благотворительных фондах, выгуливала наряды на светские вечеринки или духовно окормлялась на лекциях модных поп-интеллектуалов. Там, кстати, с Павликом и познакомилась. Мужчины в ее жизни возникали, но не задерживались: денег на альфонсов Нина жалела. А большая светлая любовь не случилась.

Единственное, чего Нина боялась – рано или поздно Георг захочет жениться по-настоящему. Молоденьких голодных сучек вокруг вьется, как комаров. Поэтому и на Лазурку летела с опаской.

Оказалось, опасалась не того.

На вилле под Ниццей ее встретил совсем другой человек. Подтянутый, уверенный в себе Георг, которому деньги придавали победное мужское сияние, осунулся, позеленел, на лице проступили морщины.

– Что с тобой? Ты болен? – спросила.

– Не дождешься! – огрызнулся муж. – Слушай внимательно. Мы разводимся. На многое не рассчитывай. Оставлю квартиру и дом в Москве. Дам немного денег. Дальше – сама-сама.

– Еще чего! – возмутилась Нина. – По закону мне вообще положена половина того, что у тебя есть!

Георг посмотрел на нее тяжело. Так что холодок пробежал между лопаток. Потом сказал спокойно, без выражения:

– Зря ты про закон. Не хотел бы я повторить судьбу одного своего партнера.

– То есть?

– Стать вдовцом. Ладно, завтра поговорим. Иди спать!

Но поздно вечером, когда она уже расположилась в гостевой комнате второго этажа, неожиданно позвал:

– Нина!

Она спустилась.

Георг сидел за кухонным столом, пьяный, перед ним стояли бутылка водки и тарелка с французскими сырами. При виде Нины он быстро опрокинул еще одну рюмку, взял кусок сыра, понюхал, сморщился:

– Какое говно!

И кивнул на стул:

– Садись!

Не спрашивая, налил ей водки. Долил себе. А когда они, не чокнувшись, выпили, криво усмехнулся:

– Хочешь, что-то покажу?

Вышел, пошатываясь, из кухни. Вернулся с истертой зеленой бархатной коробочкой. Открыл. Там лежало сапфировое колье с бриллиантами. Старое и дорогое – Нина знала толк в камнях.

– Красивое? – спросил Георг. – Говорят, французская королева его носила. Эта… Мария-Антуанетта. И еще жена Фицджеральда.

– Откуда оно у тебя? – спросила Нина. И сразу пожалела. Георг нехорошо прищурился.

– Тебе зачем? Просто хотел показать. У меня тут еще кое-что есть. Посерьезней. Но пока… – Он закатил глаза к небу, посидел так, будто выискивая глазами бога, чтобы посоветоваться. Потом хмыкнул:

– Нет, еще рано. Я проскочу!

Георг потянулся к бутылке, но над столом рука замерла:

– Короче, дело такое. У меня тут проблемы. Надо срочно все продать. Развестись быстро не успеем. Подпишешь мне документы. Я тебе за это что-нибудь подкину. Да вот, ожерелье возьми.

Он пьяно хохотнул:

– Будешь королева Дудкино. Или как там твой коттеджный поселок называется… Может, и лучше, если ты его отсюда увезешь. Только не трепи никому! И не показывай пока. Для тебя же спокойнее.

– Что случилось? Это опасно? – спросила Нина. Ей вдруг стало неуютно в дорого обставленном, но по-гостиничному бездушном доме.

– Видно будет. Завтра документы подпишешь и сваливай. Я потом с тобой свяжусь.

И вдруг уставился на нее мутными, покрасневшими глазами:

– А помнишь, Нинка, как мы в общаге на днюхе у Лешки зажгли?

…Вечером следующего дня она уже улетела. Вместе с колье. А еще через неделю ей сообщили, что муж вышел на яхте понырять с аквалангом. И утонул. Хотя Нина отлично знала, что Георг плохо плавает. И ни за что в жизни не полез бы под воду.

Поначалу она почувствовала радость освобождения. Наконец-то! Она богата и свободна. Ведь развестись они не успели.

Прилетела на Лазурку, по-хозяйски велела перепуганной прислуге распаковать вещи. Утром проснулась. И с ужасом поняла: она не имеет ни малейшего понятия, что делать дальше.

О муже Нина не знала ничего. Чем зарабатывал, с кем вел бизнес, сколько у него недвижимости, в каких банках держал счета. И, наконец, на что ей жить прямо сейчас?

Обычно деньги просто падали ей на карточку. Как раз вчера был такой день. Но деньги не пришли.

Да, у нее были небольшие накопления. Но, прикинув цены и расходы, Нина поняла, что это – слезы. А с учетом того, как загадочно Георг погиб…

Нина перерыла весь дом. В ящиках стола и карманах пиджаков не было даже чужих визитных карточек. Ничего, что бы давало хоть какую-то зацепку. То ли Георг все зачистил, то ли вел дела с теми, кому не нужны визитки. Прислуга говорила, что гостей в доме за два года, что здесь жил Георг, никогда не бывало. Женщины иногда приходили. Но одноразовые – только на ночь. Завещания муж не оставил. Полицейские передали ей вещи. В бумажнике было несколько карт, пин-коды от которых она не знала. Мобильник не нашли…

Даже огромный бронебойный сейф в подвале не оправдал надежд: пока вдова официально не вступила в права наследства, компания его вскрывать отказалась.

Нина даже не знала, кого звать на похороны. Cоболезнования ей никто не выразил. Поэтому Георга тихо кремировали, а урну Нина поставила в подвал на полку рядом с инструментами.

– Ситуация очень сложная, – сказал ей нотариус, которого она наняла открыть наследное дело. Это был пожилой грустный еврей с седыми кудрями волос, похожий на старенького пуделя.

– Я проверил. Официально у вашего мужа почти ничего нет. Несколько банковских счетов, доступ к которым вы получите в лучшем случае через полгода. Если не появятся другие наследники, конечно. Но на многое я бы не рассчитывал.

– Он же был богатым человеком! – вскинулась Нина.

– Он был богатым человеком, прятавшим свое богатство. Нам с вами предстоит его найти.

– Но эту виллу я хотя бы могу продать?

– Увы, – адвокат поднял на Нину печальные собачьи глаза. – По документам вилла принадлежит не вашему мужу, а учрежденному им слепому трасту.

– Что значит – слепому?!

– Бенефициары не знают, что являются бенефициарами.

– А попроще?

– Попроще – неизвестно, на кого этот траст оформлен. Обычно это объявляется после смерти учредителя. Но я навел справки. Ваш муж передал траст в управление не юридической компании, а частному лицу.

– Ну так позвоните ему!

Нотариус посмотрел на Нину с сочувствием:

– Все не так просто. По трагическому совпадению на следующий день после смерти вашего мужа управляющий этого траста попал в аварию. Сгорел в своей машине.

– Господи! – ошалело выдохнула Нина. – Что же мне делать?

Нотариус вздохнул:

– Вы хотя бы примерно представляете, чем занимался ваш муж?

– Не-ет.

– Я тоже. Но опыт подсказывает… Ваше наследное дело – это ящик Пандоры. Вы уверены, что хотите его открыть? Может, вам стоит вернуться на родину?

Нина представила, как возвращается: без денег, без статуса, без профессии. Продать колье – кому? И вдруг оно краденое?

– Нет уж. Я поборюсь за наследство! – горделиво вскинула она голову. И в этот момент, сама не заметив, превратилась из дамы с лебединой шеей в Гусыню.

– Что ж, будем искать. – вздохнул нотариус.

* * *

…Страшный звонок раздался сегодня утром.

Деньги к этому времени у Нинель почти закончились. Зато появились связи. Она поймала местных светских львиц на крючок из Павлика. Этот похожий на червячка профессор, как златоуст: когда он рассказывал, слушатели готовы были пойти за ним, как за дудочкой крысолова. А знал он все на свете, включая альковные тайны знаменитостей от древних греков до правителей ХХ века – дальше предпочитал не заглядывать. Такой удивительный дар. Пришлось вызвать профессора в Ниццу за свой счет. И пригласить местных влиятельных дам во главе с Ирусиком на цикл домашних лекций «Тайные оккультные практики любовниц гениев».

Пришли все.

Теперь Павлик должен был помочь продать колье. Нина решила потихоньку предложить украшение всесильному Владу Николаевичу. Только сначала устроить в ресторане маленькую презентацию.

А утром ей позвонили.

– Ваш муж Георг остался нам кое-что должен. Вам лучше это отдать, – раздался металлический голос с неопределяемого номера.

– Но у меня ничего нет! Я не знаю о его делах и сама сижу без денег! – запаниковала Нинель.

– Лучше отдать, – повторил голос. И абонент отключился.

Так и случилось, что в день рождения Зельды Фицджеральд у Нинель Гусь наступил полный трындец. Влад Николаевич не пришел. Колье украли.

А ей нужно одной возвращаться в пустой страшный дом.

Страшная находка

…Нинель быстро добежала по дорожке от гаража до виллы. Открыла дверь, заскочила внутрь, чтобы выключить сигнализацию.

Табло не горело.

Это было странно. Вырубили электричество?

Нина в панике щелкнула выключателем. Свет зажегся.

Она постояла у входа, прислушиваясь. В доме было тихо.

Она поспешно закрыла дверь на ключ. И пошла через гостиную, со страхом ожидая: вот-вот кто-то выскочит и ударит ее по голове.

Но никто не выскакивал. Нина подошла к лестнице, уже собралась подняться в спальню. И вдруг замерла на месте. На ступеньке что-то краснело. Кровь?

Нина отшатнулась. Потом вгляделась. Это был красный лепесток от герани, которая стояла на полочке в лестничном пролете. Но как он сюда долетел?

Нина зачем-то подошла к горшку, потрогала землю. Потом, сжавшись от напряжения, стала осторожно спускаться.

Тренажерный зал был пуст. Нина прошла через хозяйственный блок. Толкнула дверь комнаты, в которой стоял сейф.

И остолбенела.

Массивная дверь была открыта. Сам сейф – пуст.

Нина постояла секунду. И опрометью, скачками бросилась вверх, лихорадочно доставая из кармана телефон.

Ей казалось, за ней гонятся: сердце стучало, как тяжелые шаги.

– Полиция? Меня ограбили! Взломали сейф. Записывайте адрес! – затараторила она.

– Бригада выезжает, – ответил ей женский голос.

Нина выдохнула. Машинально посмотрела на руки: пальцы были в земле. Опустошенно побрела в ванную. Медленно, заторможенно открыла дверь.

И заорала так, что крик испуганно заметался по дому:

– А-а-а-а!

В ванной на полу лежал мужчина с дыркой в центре лба. И кровь растеклась под его головой.

Визит к Фицджеральдам

(Ривьера, 1925–1928 годы)

Утром на подносе в гостиной Сару и Джеральда ждали два белых конверта. В одном было приглашение от профессора Сержа Воронова на обед.

В другом – коротенькое извинение от Фицджеральда:

«Друзья, простите, я вел себя, как последняя свинья!»

Сара вздохнула. Письмо означало примирение. А она уже настроилась немного от Фицджеральдов отдохнуть.

– Заедем к ним? Мы все равно собирались в Ниццу, это по дороге. – Джеральд не мог долго злиться.

За это тоже Сара его любила. Легкий характер – большая редкость. Может быть, даже слишком легкий. Джеральд несся по жизни на своем обаянии, как на паруснике, казалось, его ничто не может глубоко задеть. Иногда она думала – даже ее измена.

Почему-то сегодня эта мысль ее уязвила.

– Я от них устала. Они оба очень странные. И Скотт ужасно слюнявит мне щеку, когда лезет целоваться, – начала Сара.

Но на этот раз милосерднее оказался Джеральд.

– У них и правда тяжелые времена, – сказал он, распахивая дверь в сад и делая вид, что не расслышал последнюю фразу. Утренняя свежесть ворвалась в дом вместе с нежным запахом пионов: они доверчиво тянули головы к молодому солнцу, забыв, как безжалостно оно будет поджаривать их в полдень. – Скотт тут со мной откровенничал. Зельда не может забыть свое… гм… увлечение, Скотт не может забыть, что оно у нее было. И оба несчастны. Он не в состоянии писать.

– Скотт не в состоянии писать, потому что все время пьян, а работает только трезвым, – проворчала Сара, завязывая пояс на шелковом халате. – Эрнест прав – он убивает свой талант. Но если ты так хочешь… Что ж, примем их снова. Все-таки Фиц – самый выдающийся писатель современности.

Джеральд кивнул. Из этой пары ему больше хотелось видеть у себя Зельду. Но зачем говорить об этом жене?

Чемодан за дверью

Всю дорогу, пока их автомобиль вилял на крутых поворотах дороги, Сара пыталась понять, что именно вызвало неприятно-тревожный осадок от вечеринки, который не покидал ее с самого утра. К выходкам Фица она привыкла, дело было не в нем. Или в нем? Надо разобраться: Сара с ее прямотой не терпела размытой неясности.

Но когда они подкатили к вилле Фицджеральдов и прошли по дорожке между белых и розовых олеандров ко входу, то увидели выставленный за дверь кожаный чемодан.

Это был верный признак того, что Фицджеральды поссорились. Каждый раз, когда они ругались, Зельда собирала вещи и выставляла чемодан за дверь. А через какое-то время служанка заносила его внутрь. Это значило, что супруги помирились.

– Может, все же не пойдем? – взмолилась Сара.

Но тут дверь виллы распахнулась. Из нее выскочила взъерошенная Зельда в коротком розовом платье, у которого была разорвана ленточка на плече. И уставилась на Мэрфи невидящим взглядом: кажется, она даже не сразу их узнала.

– Детка, ну успокойся! – послышался голос Скотта. – Я ведь уже попросил у тебя прощения! Хотя даже не помню, за что. Ну же! Ты ужасно некрасивая, когда злишься!

Он подскочил к двери. И вместе с Зельдой замер в проходе.

Сара чувствовала такую неловкость, будто застала Фицджеральдов не за ссорой, а за занятиями любовью. Впрочем, похоже, для этой пары такие драмы были вроде предварительных ласк.

После вспышки ненависти обычно у них наступал период нежной любви.

– Друзья! – первым пришел в себя Скотт. – Как я рад, что вы пришли! Виноват, перед всеми виноват! Проходите, расскажите же мне наконец, что такого я выкинул! Подозреваю, что-то совсем ужасное!

И ласково улыбнулся Саре:

– Не смотри на меня так! Ты же знаешь – пьяный не соображаю, что творю. Но до завтрака я всегда в порядке!

Скотт трезвый и Скотт пьяный действительно были два разных человека. Насколько отвратителен казался Фицджеральд, набравшийся виски, настолько же он, лишившись выпивки, был притягательно-обаятелен, мил, заботлив. И еще очень красив. Лицо античного златовласого бога. Мускулистая фигура. Один из приятелей так про Фица и сказал: прекрасно вылепленная голова на теле портового грузчика.

Сара лукаво подумала: если бы он оставался трезвым хотя бы несколько дней в неделю, перед ним трудно было бы устоять.

– Проходите, что же вы! – Зельда опять превратилась в красивую кошечку, кокетливо поправила ленточку на плече, пнула стоящий на дороге чемодан и скомандовала Скотту: – Может быть, ты предложишь гостям что-нибудь посущественней своих дурацких извинений?

– Конечно, предложу. Только сам пить не буду. Надо когда-то и работать, – неуверенно начал Фиц. Но Зельда его перебила:

– Ты опять? А мне что делать? Смотреть, как ты, выкатив глаза, разглядываешь чистый лист бумаги?! Роман нельзя высидеть, как курица яйцо. Может, ты сначала придумаешь, что тебе писать?

– Не трогай его, пусть работает! Мы отлично развлечемся без него! – нарочитым театральным шепотом просвистел на ухо Зельде Джеральд, и Сара отметила, как его взгляд задержался на ее загорелом голом плече.

Через час, выпив вместе с неустоявшим Фицем шампанского и по паре коктейлей, они веселой компанией уже грузились в желтое авто Мэрфи, составляя план на вечер. Он не слишком отличался от других вечеров.

– Поехали ужинать в Ниццу! – предложил Джеральд, пытаясь завести истошно кашляющую машину.

– По-моему, твой лимузин подхватил испанку. Как бы нас не заразил! – фыркнул Скотт, распахивая перед Зельдой заднюю дверцу и усаживаясь рядом. И тут же похлопал Джеральда по плечу: – Отличная идея, едем! Слышали, сюда на днях прибыла Айседора Дункан? Говорят, остановилась в Ницце.

– Наверное, хочет пересадить себе матку обезьяны. У этого, как его… профессора Воронофф! – неожиданно зло выпалила Зельда.

Сара с Джеральдом переглянулись. Они так и не сказали друзьям о странном приглашении. А Зельда продолжила, развернувшись к Скотту – в коротеньком платьице-матроске она была похожа на невинную гимназистку в воображении пылких юнцов:

– Скучаешь по ней? Ведь этой старушке ты писал записочки всего через год, как мы поженились?

Сара заглянула ей в глаза – и вздрогнула.

Вот что ее беспокоило: Зельда! Подмеченный еще вчера у окна ее возбужденно-блестящий, подозрительный, магнитом затягивающий в себя взгляд.

Как бы не повторилась ужасная прошлогодняя история…

Сумасшедшая ночь

(год назад)

– Ну давай, Зельда, ходи! Передвигай ноги! Шажок, еще шажок! – Сара крепко держала Зельду за талию, приобняв за плечи. Но та все равно то и дело грузно валилась набок, рискуя увлечь Сару за собой. А ведь казалась такой воздушно-невесомой. Но когда Скотт или Джеральд пытались ей помочь, Зельда в гневе отталкивала их руки.

Час назад, ровно в три ночи, к ним в апартаменты отеля – вилла «Америка» еще только строилась – ворвался Фиц. Лицо его было странного оливкового цвета: так проступала бледность сквозь загар.

– Там, там… – стуча зубами, говорил Скотт. – Зельда…Она…

– Что? Она жива? – испуганно спросил открывший дверь прямо в пижаме Джеральд.

– Жива. Но ей плохо. Она лежит и не шевелится. Снотворное. Она выпила слишком много снотворного…

– Посиди в гостиной, я оденусь! – скомандовала Сара, выглядывая из спальни в спешно накинутом халате. Она даже не стала спрашивать, почему Скотт поехал не к врачу, а к ним. Во-первых, боялся огласки: папарацци и так дежурили около их дверей день и ночь. Во-вторых, привык, что Мэрфи играючи решали все их самые трудные проблемы.

Но тут уже было не до игры.

…Зельда в нарядном голубом платье, раскинув руки, лежала в кровати на смятых простынях, ее побелевшее лицо было так ярко накрашено, что напоминало страшную маску. Глаза закатились, казалось, она не дышит.

– Зельда, Зельда, очнись! – бросился к ней Скотт, но Сара отодвинула его в сторону, приложила к недвижимой груди ухо: нет, она дышала! Но пульс на руке был еле слышным.

– Сколько таблеток она выпила? – спросила Сара: жизнь на Юге и трое беспокойных детей – двое мальчишек и дочка – дали ей много разных умений, в том числе умение оказывать первую помощь.

Скотт кивнул на столик рядом с кроватью – там стоял пустой флакон.

– И еще виски, – виновато выдохнул он. На полу у кровати и правда валялась бутылка, из которой вытекла янтарная лужица. – Нет, она выпила не все, там было немного. Я тоже приложился. Потом пошел работать к себе в кабинет. А когда вернулся…

– Ее надо поднять и перетащить в ванную. Дальше я сама! – скомандовала Сара.

В ванной она влила в рот полуобморочной Зельды кувшин воды. Заставила ее вывернуть содержимое желудка. Облила ей голову холодной водой. И Зельда стала оживать. Она выпрямилась, пошатываясь. Брезгливо откинула с лица волосы – от них пахло рвотой. С недоумением уставилась на себя в зеркале: красная помада и тушь размазались по щекам.

– Что это? – спросила у отражения.

– Не волнуйся. Тебе нужно выпить растительного масла! – попыталась Сара довершить начатое воскрешение.

Но Зельда неожиданно дернулась, вырвалась из ее рук:

– Отстань! Что ты понимаешь!

И вдруг горячечно выпалила:

– Он предатель! Подлый предатель! Вот кто! Все мужчины – трусы! Лучше бы он разбился! Поняла? Лучше бы разбился! И убери свое масло, от него рожают евреев!

Тогда-то Сара и поймала впервые этот безумный, блестящий, затягивающий темный взгляд.

Но он сразу потух. Зельда пошатнулась, прикрыла глаза: из нее с этим криком будто вышел весь воздух, Сара еле успела подхватить ее в падении. И до самого утра ходила с Зельдой вверх-вниз по лестницам, не давая уснуть.

Это была тяжелая ночь.

Джеральд и Скотт суетились рядом, и Саре было мучительно видеть, как, не говоря прямо, Фиц делает вид, что все это дурацкое недоразумение, пьяная выходка, ошибка.

Хотя все четверо отлично знали, что у ошибки есть имя. Французский летчик Эдуард Жозан.

Игра вне правил

Сара вспомнила, как увидела их в первый раз: они сидели на пляже: загорелые, только что вышедшие из моря: капли воды переливались на их спортивных телах. Зельда так нежно склонила голову на могучее плечо Эдуарда, а он так крепко обнял ее за талию, что, казалось, воздух искрится от бешеного тока их крови, а вокруг этой пары разлито сияние.

Сара уже слышала разговоры о новом увлечении Зельды, но не придавала им значения. Здесь все в кого-то влюбляются. Но сейчас поняла: возможно, все зашло гораздо дальше обычного.

Эдуард был совсем не похож на Скотта: темноволосый, мускулистый, молчаливо-мужественный. Они познакомились в баре, где отдыхали после полетов французские летчики и куда забрели Зельда с Скоттом. Бармен представил им красавчика лейтенанта, и после довольно неуклюжей беседы – Жозан не очень хорошо говорил по-английски – Скотт сам пригласил его в гости. Эдуард, жадно глядя на зеленоглазую Зельду, с радостью согласился.

Так завязалась эта странная дружба. Скотт наконец получил возможность работать после обеда. А Зельда с Эдуардом – побыть вдвоем. После полудня они уходили на море купаться: оба были прекрасные пловцы. Потом весело обедали, вечером ездили танцевать; иногда Скотт отправлял их на танцульки вдвоем.

Будто не видел, как сверкают золотые глаза Жозана, когда он смотрит на вдруг расцветшую, повеселевшую, бесшабашную Зельду. А может, нарочно поддерживал это увлечение? По крайней мере, так утверждал Хэм, которому Скотт не без мазохистской сладости вывалил эту историю в первую же их совместную поездку.

– Он может писать только об одной героине – о Зельде. И ему надо, чтобы с ней все время что-то происходило. Кто-то точно сказал: Фицджеральд – новеллист, а Зельда – новинка. Вот он и провоцирует ее на все эти безумства. А она бешено ревнует его к славе и ко всякой прошмыгнувшей мимо юбке, – зло говорил Саре Хемингуэй.

Как бы то ни было, год назад все побережье шепталось, а Скотт делал вид, что ничего не происходит. И даже когда Жозан, рискуя жизнью, пролетел над их домом, чуть не задев крылом красную черепичную крышу, чтобы сбросить Зельде записочку с неба, ничуть не обеспокоился. Он считал: они с Зельдой спаяны друг с другом настолько прочно, что делает их неразделимыми, как сиамские близнецы.

Но он ошибся.

Зельда нарушила правила их кружка: не влюбляться всерьез. Все скользили в своих увлечениях, как водомерки над речной гладью. А она ухнула с головой.

В один из вечеров Зельда зашла в кабинет, где Фиц сидел перед початой бутылкой розового вина: роман опять не шел. И буднично сказала волнующим глубоким контральто:

– Я люблю Жозана. Мне нужен развод.

Это был удар такой силы, что Скотт даже не сразу его осознал. Ошалело спросил:

– Опять напилась? Шутишь?

Но Зельда не шутила. Несколько дней они непрерывно скандалили. Скотт кричал:

– Ты предала наше доверие! А как же Скотти?

Их дочери к тому времени исполнилось три года, и почти все время, пока родители занимались своей жизнью, она проводила с гувернанткой, так что аргумент не сработал.

Зельда стояла на своем.

Наконец Скотт сдался и сказал, что им нужно поговорить втроем. Пусть Жозан объяснится и подтвердит, что готов взять заботу о Зельде на себя.

Тут-то и выяснилось неожиданное. Мужественный летчик испугался семейных разборок. А может, он уже чутким летным ухом уловил в Зельде эту внутреннюю поломку, пугающую диковатую странность. Словом, встречаться с взрывоопасной парой Жозан не стал. Написал Зельде прощальное письмо. И улетел – перевелся в другую часть. Говорят, Зельда так горевала, что Скотт месяц не выпускал ее из дома. Потом вроде бы все улеглось. Он даже сказал Саре недавно:

– Все наладилось. Мы с Зельдой снова близки.

И вот – эта склянка со снотворным…

* * *

– Идите, выпейте что-нибудь, не мешайтесь под ногами! – наконец прогнала Сара растерянных Скотта и Джеральда, каждую минуту попеременно спрашивающих:

– Ну что? Как она?

А у Зельды при виде мужа каменело лицо и стыл взгляд.

Утром ей стало лучше, и Мэрфи уехали.

Больше они ни разу об этом не говорили – будто и не было никакой сумасшедшей ночи.

Но в отношениях Фицджеральдов что-то сломалось. А может, в самой Зельде. Сара слышала истории о ее странных взрывах истерического смеха за закрытой дверью ванной. О диких выходках даже для этой самой эпатажной пары побережья: недавно в матросском пабе Зельда вскочила на стол и принялась так истово танцевать, что задрала юбку до головы, показав всем трусы и голый живот. Несколько раз, когда за рулем был Фиц, они с Джеральдом замирали. На самом крутом вираже серпантина сидящая рядом с мужем Зельда, хитро прищурившись, хлопала его по колену:

– Не дашь мне прикурить сигарету? Ну же, я хочу сейчас!

Казалось, она и сама может вывернуть руль в пропасть.

Недавно Хэм, который невзлюбил Зельду с первой встречи, в сердцах сказал Саре:

– Как Фиц может с такой жить! Она же сумасшедшая!

Сара вспомнила эти истории. Ту ночь, тот взгляд. И про себя признала: возможно, Эрнест не так уж неправ. Золотая девочка-праздник была с червоточиной внутри.

* * *

– Нет, только не в Ниццу! Надоело. Хэм что-то говорил про пикник в горах. Надо телефонировать им из какого-нибудь кафе! – Сара щелкнула застежкой сумочки, доставая зажигалку для Зельды, и скорчила Скотту уморительную рожицу: что, съел?

Не хватало только опять оказаться в центре смерча их семейной ссоры. Сколько можно всех утешать, мирить, развлекать и баюкать! В конце концов, она имеет право сделать что-то приятное и для себя. Например, прислониться к надежному мужскому плечу. Хэм с радостью его подставит. Даже солнце, чтобы светить, нуждается в передышке.

На вилле Ротшильда

(Лазурка, 2013 год)

– Ты должна была дать мне сегодня передохнуть! После вчерашнего у меня раскалывается голова. А эта гидша орет, как потерпевшая! – проныла Машка.

Мы стояли в одной из комнат прекрасной виллы Эфрусси де Ротшильд. Старинные тиары, серьги, колье слепили нас бриллиантовым блеском из витрин. А гид – дама средних лет, косившая под трудного подростка, в чем ей помогало короткое платьице с кокетливо подмигивающим розовым черепом на груди и всколоченные белые волосы с бордовыми перьями – громко вещала нашей группе:

– Как известно, французская королева Мария-Антуанетта, супруга короля Людовика XVI, очень любила бриллианты. Заставляла мужа ей их покупать, хотя казна была пуста. Словом, жила не по средствам. Собрала самую большую коллекцию ювелирных украшений в Европе. За что потом оба и поплатились. Народ возмутился, во Франции разразилась революция. Так что, мужчины, не покупайте женам слишком много бриллиантов. – игриво обратилась она к нескольким замученным экскурсиями мужичкам, которые от такого предположения приосанились. Женщины засмеялись, и только какой-то подросток тоскливо переминался у следующего выхода, ожидая, когда от бабских побрякушек все двинутся в другие залы.

А гид продолжила:

– Во время революции часть драгоценностей королевы была утрачена. Ее, как понимаете, растащили революционеры. Но кое-что Мария-Антуанетта успела собрать в сундучок и переправить в Вену своему племяннику, австрийскому императору. Правда, самой надеть украшения уже было не на что – 16 октября 1793 года ей отрубили голову. Драгоценности достались ее дочери Марии Терезе Французской, а потом были распроданы и разошлись по частным коллекциям. Судьба большинства украшений неизвестна, но кое-что иногда всплывает. В этой экспозиции вы можете впервые увидеть любезно предоставленные анонимным владельцем уникальные серьги с бриллиантами по 14 каратов, которые стоят около 4 миллионов евро. Они выставлены в соседнем зале. А в этом зале мы обратим внимание на…

– Бабах! – вдруг раздался грохот. И тут же истошно взвыла сирена, ударяя нас по ушам.

Зашедшая в зал женщина в мусульманском платке в ужасе смотрела на инвалидную коляску, которую она не удержала: сидящий в ней дедушка в цветастой арафатке наехал на витрину с коронами. Но, невзирая на шум, только улыбался и дружелюбно покачивал головой.

В зал немедленно вбежали двое охранников, к коляске подскочила перепуганная пожилая служительница, до этого мирно дремавшая на стульчике. Вокруг сгрудились экскурсанты.

– Да выключите вы сигнализацию! – заорала Машка, у которой и так бились в голове все выпитые вчера на яхте коктейли.

Охранник что-то сказал по рации. Звук мгновенно стих, будто на нас сверху упала тишина. Но тут в зал быстрым шагом вошел полицейский: молодой, высокий, с отличной выправкой, мужественным лицом, с острой черной бородкой и мягкими оранжево-янтарными глазами в тени длинных ресниц. Из-под рукава белой форменной рубашки выглядывал хвост татуировки дракона.

«Классные парни охраняют тут порядок!» – подумала я.

А полицейский уже распоряжался:

– Все отойдите от витрины! Что случилось? Я проезжал мимо, мне поступил сигнал о проникновении.

– Вон женщина… Задела витрину коляской, – пояснил охранник.

– Случайно? – строго спросил он.

Женщина что-то залопотала по-своему.

– По-французски понимаете? По-английски? – спросил полицейский.

Сиделка испуганно мотала головой.

– Все свидетели происшествия подойдите сюда! Ничего не пропало?

– Нет, нет! – затараторила служительница.

Полицейский осмотрел витрину, не касаясь ее. Закашлялся. И отдал распоряжение охранникам:

– Стойте рядом до приезда наряда. Я сейчас вызову. Вдруг витрина все же повреждена. А вы пройдемте со мной! – приказал он сиделке. И, увидев под хиджабом ее бессмысленные перепуганные глаза, приглашающе махнул рукой. – Надо составить протокол.

Несчастная покорно покатила подопечного вслед за красавцем-полицейским: тот, покашливая, передавал что-то по рации на ходу.

– Внимание! Продолжаем! – хлопнула в ладоши гид.

Но мы с Машкой решили плюнуть на лекцию и всех опередить. Первыми заскочили в соседний зал, пока вокруг драгоценностей Марии-Антуанетты не собралась толпа. И с недоумением уставились на круглый постамент в середине зала.

Красная бархатная подкладка под толстым стеклом была пуста.

– А где серьги? – требовательно спросила Машка у сидящей между двумя залами служительницы, бдительно наблюдающей за русской группой.

– В самом центре! – недовольно ответила она.

– Там только пустая подушка.

Служительница наконец обернулась, смерила нас недоверчивым взглядом. Поднялась, прихрамывая, сделала несколько шагов до соседней комнаты. И вдруг по-мышиному отчаянно пискнула:

– Ук-ра-ли!

* * *

– То есть ты поняла? Мы видели похитителей! Инвалид с теткой заставили отключить сигнализацию, фальшивый полицейский отвлек на себя внимание, а кто-то под шумок вытащил в соседнем зале серьги. Обалдеть! – захлебывалась Машка журналистским восторгом, пока мы вместе со всей группой ждали настоящих стражей порядка.

– И нас опять поволокут в участок! – вздохнула я. – Что-то давно мы там не были.

– Становимся свидетелями-рецидивистами. Между прочим, это ты меня сюда потащила! – мстительно сказала Машка.

Утром при подъеме она оказала мне жесткое сопротивление. Все-таки вчера мы перебрали халявной «Вдовы Клико». Я убедилась в этом, открыв сумочку, чтобы достать из нее очки. На дне лежало маленькое зеркальце на потемневшей от времени золоченой ручке.

Оно было размером с круглую дольку лимона. Минуту я рассматривала его с тупым недоумением. Потом жалко проблеяла:

– Маша! Надо бросать пить. Я цапнула чужое зеркальце и даже не помню, где.

– Покажи!

Я протянула Машке находку. Она стала вертеть ее, как завзятый криминалист.

– Старое, наверное, еще начала прошлого века. Ручка – простая позолота. Где ты могла его стащить?

– Говорю – без понятия! Я и сумку-то почти не открывала. Один раз у бассейна – пудреницу искала. Потом в баре – доставала салфетку, чтобы вытереть Бунику пасть… Может, случайно прихватила со стойки? Что же теперь делать?

– Забудь. Не думаю, что оно ценное.

– Но, может, дорого владелице как память.

– Хорошо, давай спросим у Кати, что начинающему клептоману делать с добычей, – сказала Машка. – В крайнем случае, пожертвуешь его в коллекцию Ротшильдов.

* * *

Я еще раз оглядела сокровища, которые собрала сто лет назад взбешенная Беатриса де Ротшильд. Муж совершил самое страшное, по мнению Ротшильдов, преступление: он не только изменял жене, но и чуть ее не разорил. Тут уж Беатриса не стерпела и мужа выгнала. А чтобы как-то успокоиться, купила эту землю, взорвала голые скалы, сменила 20 архитекторов, создала девять уникальных садов и построила полную изящества виллу. «Нашим бабам проще – раскурочат мужику машину, и порядок», – подумала я, но оформить глубокую мысль не успела.

Двое полицейских вошли в зал, и один из них спросил прямо с порога:

– Кто обнаружил пропажу?

Глянув в их простоватые лица, я отметила, что фальшивый страж порядка был гораздо интереснее.

– Вот они! – сдала нас служительница.

– А кто распорядился отключить сигнализацию?

– Она потребовала! – злорадно показала на Машку гид.

– Та-ак, – сказал полицейский. – Придется проехать для дачи показаний.

Через полчаса в отделении полиции нас допрашивал уже новый следователь – маленький, щуплый, с умным, очень загорелым и брезгливо насупленным лицом: он был похож на героя Луи де Фюнеса, если бы тот понюхал какую-то гадость.

– Комиссар Бернар Пети, – представился он. Завел наши имена в компьютер и приподнял брови: – Вы и вчера были свидетелями кражи украшений? В отеле Бель Ривес?

– Мы не виноваты, что у вас на каждом шагу крадут! – фыркнула Машка.

– Почему вы попросили отключить сигнализацию?

– У меня от этого шума раскалывалась голова.

– Но вы знали, что похищенное колье принадлежало Марии-Антуанетте? И украденные в музее серьги тоже?

– Мы знаем даже, что Марии-Антуанетте отрубили голову. И что? – Машка была вне себя.

Комиссар внимательно рассматривал нас несколько секунд, будто что-то прикидывая. Потом сухо сказал:

– Вы видели кого-нибудь в комнате с серьгами? Может, кто-то входил, выходил?

– Нет.

– В соседнем зале?

– Тоже нет.

– Опишите похитителей.

– У мнимого полицейского была бородка, а на руке – татуировка дракона, – начала я.

Но детектив меня перебил:

– Не надо. Все только это и описывают. Борода, скорее всего, накладная. Татуировка нарисованная. Если это Розовая пантера, то…

Он прищурился и с плохо замаскированной угрозой спросил:

– Значит, ничего полезного вспомнить не можете?

– Подождите! – вдруг спохватилась я. – У полицейского наверняка аллергия. Может, на цветы – там в вазах стояли. Он все время покашливал – очень характерно для аллергика.

– Мне что, каждому подозреваемому давать нюхать цветочки? – разозлился комиссар, но примету записал.

– Еще там подросток был, – вспомнила я. – Мне показалось, его не очень интересовала экскурсия. И он вроде хотел уйти, а потом вместе с остальными около этой парочки тусовался…

– Удивительная наблюдательность! – хмыкнул полицейский. – Вы видели где-то подростков, которые интересуются экскурсиями?

На этот раз он ничего помечать не стал.

– Подождите! Я слышала, вчера обокрали дом Нины Гусь, хозяйки ожерелья. Там еще труп лежал в ванной. Нашли кого-то? – в свою очередь задала вопрос любопытная Машка.

Бернар Пети тут же вскинулся:

– А вы откуда знаете, что труп был в ванной? Мы в прессу не сообщали.

– Гусыня, ну, то есть, пострадавшая, позвонила подруге, а та рассказала нам. Когда мы были на яхте у Влада Николаевича…

– На яхте «Ювента»? Инте-рес-но!

Его цепкие карие глаза просканировали нас, как рентгеном.

– Как давно вы находитесь во Франции?

– Два дня, – ответила я. И сама удивилась: казалось, мы здесь уже целую вечность.

Комиссару полиции тоже так показалось:

– Вы много успели. Никуда с побережья не уезжайте! – процедил он, явно жалея, что не может прямо сейчас надеть на нас наручники.

На улице вовсю жарило солнце, прохожих в этой части городка не наблюдалось, такси тоже. Не мировой курорт, а выжженная пустыня. Машка тут же набрала номер Кати:

– Блин, мы тут опять влипли. Ты не могла бы за нами заехать?

– А вы где?

– Где всегда. В полиции.

– Господи! Что опять случилось?

– По дороге расскажу. Приедешь?

– Да, я как раз к машине подхожу. Только мне потом надо к бабке Поля заскочить. Буника у нее оставить. Диктуйте адрес.

Возвращение Розовой пантеры

– Катя, а почему все уверены, что тут орудует Розовая пантера? – спросила Машка, когда мы, усевшись в крошечную желтую машинку, рассказали новой знакомой о наших приключениях.

Буник тут же прыгнул ко мне на колени и облизал лицо. Наверное, благодарил за вчерашний лобстер.

– Вы вообще про эту банду что-нибудь знаете?

Мы знали. Пока ждали Катю, Машка залезла в Интернет и почти сразу заорала:

– Ничего себе! Кого мы только что видели!

Оказалось, это самая успешная и неуловимая банда воров драгоценностей в мире. Возникла в начале 90-х годов из выходцев бывшей Югославии, имеющих опыт боев. Всего их человек 160–200, во главе – 20 самых опытных воров, которые поделили страны на зоны влияния. Но точно никто ничего не знает, потому что эти приколисты и выдумщики почти не попадаются, своих не сдают. И любят повторять в кражах сюжеты из старых фильмов. Название банда получила после того, как один грабитель использовал трюк из фильма «Возвращение Розовой пантеры» – спрятал украденный бриллиант в баночке с кремом. Затем на Лазурке они послали привет знаменитому фильму 1955 года «Поймать вора». В 2013 году элегантный мужчина зашел в отель «Карлтон», который показан у Хичкока, – там проходила ювелирная выставка. Погрозил охранникам пистолетом. Спокойно положил в портфель алмазы и украшения на сто три миллиона евро. После чего вышел через черный ход – и исчез.

Через месяц пантеры стащили из сейфа в другом отеле драгоценности, в которых кинодивы должны были пройти по Красной дорожке Каннского кинофестиваля. Потом на закрытом приеме в бывшей вилле миллионеров Мэрфи, друзей Хемингуэя и Фицджеральда, а ныне – знаменитой гостинице Eden Roc, украли с ювелирной выставки колье за два с половиной миллиона евро. И все это практически на глазах у Шэрон Стоун, Орнеллы Мутти, Пэрис Хилтон и кучи других звезд, а также восьмидесяти дежуривших там охранников.

Всего же, как сообщила нам Википедия, «Розовая пантера» совершила ограблений по миру минимум на 500 миллионов долларов. А полицейские окрестили эту банду «воры-джентльмены»: они дорого и со вкусом одеваются, владеют несколькими языками, легко выдают себя за людей из высшего общества, действуют дерзко, изобретательно, с элементами театра. И не прибегают к насилию.

За это Машка и зацепилась:

– Мы прочитали, что Розовая пантера никого не убивает. Максимум в воздух стрельнут или пустят слезоточивый газ. А у Гусыни нашли труп… Как так?

– Жопу подбери! Дома перед мужем будешь ею вилять! – злобно пробурчала Катя и повернула к нам голову: – Ой, девчонки, это я не вам. Дура одна впереди едет. Про труп ничего не знаю. Может, руководство у них поменялось. Пришел какой-нибудь радикал. Или старый лидер умом тронулся.

– Как бы там ни было, кто-то из вашей тусовочки – стукачок. Член банды, – проворковала Машка.

– С чего это? – Катя обернулась так резко, что я испугалась, как бы мы куда-нибудь не врезались.

– Сама подумай. Грабители слишком хорошо все знали. И что Гусыня принесет в ресторан украшение, и что оставит его в номере, и в какое время ее там точно не будет. Ты же про все это в блоге не писала? Но члены вашего клуба об этом знали. Да и про сейф грабители были в курсе. По телику говорили, его так просто не откроешь, нужна особая техника. Ты вот, кстати, про него знала?

– Меня подозреваешь? – хмыкнула Катя. – Я такая, я могу. Там кровью не заляпайтесь – у меня в багажнике труп! Только на самом деле Гусыня с нами не откровенничала и домой никого не звала. Может, только Ирусика. Мы для нее недостаточно элитная компания. А ляпнуть про украшение могла кому угодно.

– Самый подозрительный, конечно, этот лектор, Павлик, – начала Машка. – Он был в курсе всего. Но он уж слишком задохлик. А ты на кого думаешь?

Катя наморщила фарфоровый лобик.

– Не, наши травоядные из литературного клуба спереть что-нибудь, может, и могли бы. Но замочить мужика в сортире – нет. Разве что любовник Ирусика, красавчик Лоренцо. Видели, какие у него кулачищи?

– Для стрельбы кулачищи необязательны, – начала Машка, но Катя ее перебила:

– Все, приехали! Выметайтесь!

Я огляделась. Тихая улочка на холме вилась между зарослями тропических деревьев, из-за которых осторожно выглядывали роскошные виллы. Катя нажала на кнопку звонка у массивных кованых ворот, подхватила на руки Буника. И сказала:

– Я вас познакомлю с бабкой Поля. Только не удивляйтесь. Она странная и немного сумасшедшая.

– А ты откуда ее знаешь? – поинтересовалась Машка, фоткая красивую старинную ограду.

– Я у нее компаньонкой работала. К старичкам зареклась ходить. У них от маразма сексоголизм начинается. Обслюнявят всю! А старушки ничего. С бабкой Поля даже сдружились. Вот, навещаю по старой памяти. Хотя у нее характер… Сами увидите.

Бабушка французской революции

– Хотите меня уморить?! Так я сейчас умру! Вот лягу прямо здесь на пол! И умру! Вам всем на радость!

В центре большой гостиной, заставленной антикварной мебелью, стояла высокая худая старуха с орлиным носом в длинном красно-черном халате. Она взмахивала худыми руками, как крыльями, трясла головой, обвязанной белым полотенцем, и завывала, как актриса из сельской самодеятельности, играющая Медею.

При виде нас мученица с быстрыми птичьими глазами еще больше воодушевилась и поддала страсти:

– Катя! Детка! Как хорошо, что ты пришла! Запишешь мои последние слова. Пусть все знают, что меня убили! Вот они – у-бий-цы!

Две горничные в испуге вжались в старинный резной буфет. Мы с Машкой тоже оторопели. Но Катя расплылась в улыбке:

– Мари! Такая красивая женщина не должна умирать! Вы обязаны нас всех собой радовать!

Как ни странно, от этих слов Мари выдохнула, опустила воздетые руки в струящихся широченных рукавах и лукаво улыбнулась:

– Ты думаешь?

– Бе-зус-лов-но! Ну? Что опять случилось?

– Они не сделали мне уксусной воды для компресса! Ты же знаешь мои мигрени! Они невыносимы!

– Сейчас все исправим! Кстати, Мари, это Маша и Лена, они москвички. А Лена, между прочим, врач.

– Врач? – заинтересовалась хозяйка. – Вот скажите мне как врач, почему на Марс уже летают, а средства от мигрени так и не изобрели?

– Думаю, это происки фармкомпаний и Илона Маска, – сказала я.

– Вот именно! Безобразие! Катя, да спусти ты уже на пол своего Буника. Напрудит, девушки уберут. Идем, сделаешь мне компресс, как ты умеешь! А вы пока чего-нибудь выпейте! Предложи! – кивнула она горничной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.