Аристарх Риддер, Саша Токсик
Игрок-2

Глава 1

Юра протягивает мне руку. Я без особого смущения пожимаю ее и сажусь напротив него за стол. Если его это и удивляет, то виду он не подает.

А удивиться есть чему.

Вряд ли меня таким образом в гости каждый день приглашают. Нормальный человек бы в этом случае рассердился, испугался, возмущаться бы начал. А я как ни в чем не бывало присаживаюсь и жду.

Но Юра относится к тому типу людей, которых смутить в принципе невозможно. Он молча наливает в оба бокала коньяк и салютует своим.

– Ну что, за знакомство!

Коньяк хороший. Не то чтобы я был специалистом того уровня, чтобы на вкус отличать, предположим, крымские сорта от грузинских, а те от армянских. Но уж хороший коньяк от плохого отличить я точно могу.

Так что с удовольствием смакую благородный напиток, ставлю бокал на стол и небрежно закусываю виноградинкой, оторвав ее от большой грозди, лежащей в большом металлическом блюде.

Юра с улыбкой наблюдает за мной. Все это напоминает встречу двух шахматных гроссмейстеров, которые еще до игры прощупывают друг друга. Вот только доски между нами нет.

Есть кое-что более интересное. Жестом фокусника он извлекает из кармана колоду, небрежно тасует ее.

– Сыграем?

У Юры большие ладони с толстыми, грубоватыми пальцами. Он явно привык к тяжелой работе и не похож на пианиста, с которыми обычно сравнивают шулеров.

Сам Юра рассказывал, что он работал и биндюжником, и моряком, и строителем. Причем каждый раз версии его прошлого менялись.

Улыбчивое, открытое лицо, внимательные темные глаза. Удивительного обаяния человек. Притом оно у него исключительно профессиональное. Как говорил герой известного фильма, вежливость – главное оружие вора. В этом отношении обаяние точно так же необходимо всем мошенникам.

– Сыграем? – предлагает Юра, выводя меня из задумчивости.

– Вынужден отказаться, – вежливо улыбаюсь я.

– Отчего же? – приподнимает он брови.

– Денег нет, – простодушно отвечаю.

– Можно без них.

Теперь уже мой черед удивляться.

– Без денег игры не будет. Кто же играет без интереса?

Юра смеется, словно я чрезвычайно удачно пошутил.

– Так можно в долг.

– В долг не играю, – категорически говорю я. – А вот коньяку бы еще выпил. Вкусный коньяк!

Юра складывает колоду стопкой, кладет на стол и поднимает глаза на человека, который меня привез. Тот все это время стоит за моим плечом, не издавая ни звука.

– Видал? – весело спрашивает Юра.

Он радуется так, словно я только что удачно ответил на экзамене или прошел какое-то серьезное собеседование.

– Подходит, – басит молчаливый.

– Вот и я думаю, что подходит. Проспорил ты мне, Грицко. Червонец с тебя.

Юра снова оборачивается ко мне и поясняет:

– Ребята давно тебя приметили. Только думали, что ты на этом деле «сидишь».

Заметив мой непонимающий вид, продолжает:

– Что игроман ты. Иначе зачем человеку твоего положения в карты играть? Поначалу решили, что ты гастролер залетный. А потом проверили – и правда писатель. – Это слово он тянет нараспев. Получается у него «писа-а-ате-е-ель». А после этого еще и хмыкает, удивляясь такому невероятному обстоятельству. – Потом решили, что ты отказаться от игры неспособен. Таких ведь пруд пруди. И адмиралы есть, и директора, и депутаты, и даже прокуроры. Сегодня он при погонах сидит, а завтра в катране последнее просаживает. И ведь не дернется никуда. Свои же с должности снимут и из партии погонят, если всплывет. Да ты же ведь, наверное, знаешь все, чего я рассказываю.

– Знаю, – киваю я. – И то, что я не из таких, тоже верно.

– Вот поэтому, мил человек, есть у меня к тебе предложение.

Юра склоняется над столом, и становится понятно, что именно сейчас начинается тот разговор, ради которого меня сюда привезли. Все, что было до этого, – обыкновенная проверка.

– Присмотрелся я к тебе, – говорит Юра. – Крепко присмотрелся. И то, что я увидел, мне понравилось. Так что сейчас расскажу я тебе один секрет. Если ты думаешь, что я грозить тебе буду, мол, «никому этот секрет не выдавай», то ошибаешься. Кроме нас с тобой, он и даром никому не нужен. Ты можешь согласиться после моих слов, а можешь встать и уйти, и никто тебе слова не скажет. Но только сдается мне, что ты не уйдешь. Не той ты породы. Наш ты. Игрок!

– Ты, – говорю, – не тяни кота за яйца, а то время позднее. А меня в ресторане люди ждут.

Юра чуть заметно морщится. Задел я его все-таки, раздосадовал. Но моментально берет себя в руки.

– Собирается к нам в город человечек один, – говорит он. – Большой человечек, денежный. С такими деньгами, Федор, что тебе и не снилось. Те ребята в Приморской, которых ты обчистил, по сравнению с ним – что детвора в песочнице.

– Ну так и что вам мешает человечка этого в оборот взять? – говорю я. – Только не рассказывай мне, что у тебя своих умельцев не хватает.

– Хватает, – вздыхает Юра. – Вот только знает он их всех наперечет, осторожный. И сам по рождению местный, ялтинский. Бывает он здесь каждый год и приезжает играть. Но играет только с фраерами. Уже несколько лет подряд к себе ни одного «шпилевого» не подпустил.

Догадываюсь, к чему Юра ведет. Я здесь мало того, что человек новый, у меня еще и легенда идеальная. Проверяй меня, не проверяй – окажусь тем, кто есть: член Союза писателей. Здесь в командировке, играю для интереса. Не бывает таких катал. Слишком все гладко.

– Ты, Федор, не сомневайся. – Юра истолковывает мою задумчивость по-своему. – Мы тебя к этому человечку сами подведем. Подадим его, можно сказать, тебе к столу готовеньким. Вышел, обчистил, ушел.

– Так, а мой в чем интерес? – спрашиваю.

– Половина всего, что возьмешь, твое, – говорит он. – И поверь мне, Федор Михайлович, ты таких денег даже представить себе не сможешь. И детям твоим, и даже внукам хватит.

Я смотрю на Юру и понимаю, что он не врет. Причем не врет ни в едином слове. И суммы проигрываются огромные. Не десятки, даже не сотни тысяч.

Где-то у людей по домам, по сараям, по чердакам, в потертых чемоданах, в патефонных коробках, даже в мешках лежат миллионы. И эти миллионы нельзя потратить никаким образом.

Можно гульнуть в ресторане, можно через третьи руки купить себе приличный автомобиль или даже кооперативную квартиру. И все. Можно заказать себе перстень с печаткой и купить жене или девушке норковую шубу, обвесить ее золотыми цепочками. И это потолок.

Как показал подпольный миллионер Корейко, а потом принявший у него эстафетную палочку Остап Ибрагимович Бендер – невозможно быть миллионером в Советском Союзе.

Не радость это, а скорее обуза. Так что я со спокойной совестью допиваю коньяк, встаю из-за стола и вновь протягиваю руку.

– Спасибо, Юра, за приятную беседу. Но я, пожалуй, пойду.

– Я на тебя не давлю, – говорит Юра. – Время есть. Неделя, может больше. Так что у тебя всегда есть возможность передумать.

– Лучше на меня не рассчитывайте, – говорю. – Поищите другой вариант.

Возвращают меня в точности в то же место, откуда и забрали: к крыльцу «Ореанды». На этот раз я еду спокойно на заднем сиденье, правда, по-прежнему в полном молчании. Водитель – молодой белобрысый парень. Даже не оборачивается в мою сторону и никак не реагирует, когда я желаю ему доброй ночи перед тем, как захлопнуть дверь.

Внутри ресторана еще слышны звуки праздничного банкета, но мне туда уже не хочется. Кажется, что какая-то очень важная страница в моей жизни сегодня перевернулась и больше уже никогда не будет открыта.

Не спеша, я иду по набережной, смешавшись с веселой толпой отдыхающих. Жадно ловлю звуки музыки с открытых веранд кафе и ресторанов, которые перебивают друг друга. Вдыхаю свежий морской воздух и слушаю плеск волн.

Повинуясь минутному порыву, подхожу к самому парапету. Туда, где вода плещется прямо подо мной. Достаю из кармана колоду карт. Правильную колоду, без шестерок. И по одной, плоско, точно блинчики, запускаю их в темную воду Черного моря, надеясь больше к ним никогда не прикасаться.

Бросив последнюю, отряхиваю руки и оборачиваюсь.

– Евстигнеев Федор Михайлович? – окликают меня.

Вижу мужчину непримечательной внешности, стоящего возле серой 21-ой «Волги». Автомобиль на набережной – само по себе нонсенс.

Сюда в пешеходную зону просто так не пустят. Да и мужчина на вид, прямо скажем, специфический. Некоторые профессии накладывают на внешность неизгладимый отпечаток. Это я вижу и как писатель, и как игрок.

– Он самый. – Не вижу смысла отпираться. – Чем обязан?

– Позвольте с вами побеседовать, – говорит мужчина.

– О чем?

– О том самом, чем вы только что загрязняли акваторию Черноморского побережья, – усмехается он. – О картах.

* * *

– Витя, там тебя Егоров вызывает.

Голос недавно переведенного из Киева коллеги отвлек следователя ялтинской прокуратуры Виктора Сергеевича Болотина от достаточно тяжких дум. А все дело было в деле – вот уж неловкий каламбур на грани тавтологии, – которое Виктор Сергеевич тащил уже несколько дней. А именно – об убийстве залетных шулеров.

То, что орудует целая банда, стало понятно практически сразу, одиночке такого просто не совершить, плюс экспертиза показала, что убивали жертв минимум двое, и эти двое точно знают, как браться за оружие. Раны на телах жертв даже не говорили, а буквально кричали об этом.

В связи с этим Болотину было даже как-то не по себе от того нелепого наезда на московского писателя, как там его? Евстигнеева, да. Это только на первый взгляд он производил подозрительное впечатление, а на самом деле ну никак не мог ни в чем подобном участвовать.

Но не это было главное. Главным было какое-то звериное чутье, которое, как у хорошего следака, было у Болотина. Виктор Сергеевич нутром чувствовал, что убийство это не последнее.

Вот только сделать ничего было нельзя. Вся местная криминальная или около того шушера выглядела как будто парализованной. Все как воды в рот набрали, и осведомители, которые и являются главным активом в подобных делах, ничем помочь не могли.

Конечно, Болотин не сомневался, что рано или поздно распутает эту ниточку, по-другому и быть не могло, но все равно. Чувство, что из-за него и его нерасторопности могут погибнуть люди, – на шулеров и тому подобную гнусь ему было плевать, – притом люди случайные, вызывало самое настоящее отчаяние.

– Иду, – ответил Виктор Сергеевич и, поправив форменный мундир (его начальник, советник юстиции первого класса Кулемин, был практически педантом), отправился в кабинет.

Пройдя пяток гулких коридоров и поймав на ранних залысинах парочку солнечных зайчиков из окон, Болотин остановился возле обитой дерматином двери.

Еще раз поправил мундир и, постучав, вошел в кабинет.

– Вызывали, Павел Федорович?

– Да, Витя, вызывал, – кивнул Егоров.

Тот был в кабинете не один. В кресле напротив необъятного стола сидел уже пожилой мужчина в ничем не примечательном коричневом костюме. Незнакомец вот вообще ничего из себя не представлял, но Болотин был слишком хорошим следователем, пусть и слишком долго задержавшимся в Ялте, чтобы не понять, что перед ним его коллега. И судя по тому, как с незнакомцем держался Егоров, очень важный коллега, может быть даже особо важный.

Егоров между тем продолжил:

– Витя, познакомься с Олегом Петровичем Федоровым, государственным советником юстиции второго класса и следователем по особо важным делам Генеральной прокуратуры.

– Приятно познакомиться, Виктор Сергеевич, – сказал Федоров и, встав, протянул Болотину руку. Рукопожатие получилось крепким, при этом Виктор успел заметить, что на правой руке у важняка отсутствовал мизинец, а вся ладонь была покрыта паутиной застарелых шрамов.

– Где это вас, товарищ Федоров? – спросил Болотин, имея в виду руку.

– Воевал, – последовал короткий ответ.

Затем Федоров сделал несколько шагов по кабинету Егорова, посмотрел в окно и перешел к главному:

– Я забираю вас в свою группу, товарищ Болотин. Догадаетесь, чем будем заниматься?

– Убийцами шулеров?

Гадать тут было нечего, все и так понятно.

– Верно. Вот смотрите.

С этими словами Федоров достал из своего портфеля увесистую папку с документами и фотографиями.

– Всего за последние семь лет было восемь подобных случаев. Ваш девятый. Везде почерк очень похожий, поэтому все это и объединено в одно дело.

Эпизоды номер один и два. Батуми 1965 год, между эпизодами две недели.

Перед Болотиным были фотографии и показания. Из них следовало, что семнадцатого июля 1965 года в своем дачном домике был зарезан известный грузинский шулер Ираклий Тодуа со своим «вторым номером» и его младшая сестра, девушка семнадцати лет. Спустя две недели в окрестностях того же города – еще одно убийство. И снова катала, на сей раз один.

– По показаниям окружения жертв, убийцы завладели семнадцатью тысячами рублей и золотом на общую сумму еще в сорок тысяч, – добавил Федоров.

Болотин на это только кивнул, ну да, Грузинская ССР очень небедная. Логично, что тамошние каталы могли и золото иметь.

– Дальше, тысяча девятьсот шестьдесят девятый. Клайпеда, Литовская ССР.

И снова взгляд Болотина уперся в две стопки фотографий. И снова жертвами стали каталы плюс женщина, на сей раз официантка подпольного катрана, который держал один из погибших.

– А здесь какая сумма? – спросил Виктор Сергеевич.

– Удалось установить только приблизительно. Убийцы вынесли всю кассу «заведения», в котором произошло первое убийство, скорее всего, там было тысяч пятьдесят. И еще примерно десять тысяч во время второго.

Под номерами пять, шесть, семь и восемь значились зверские расправы с шулерами в Кисловодске и год назад в Туапсе. Общее количество жертв составило аж десять человек.

И вот теперь девятый эпизод. Ялта 1972 года.

– Я так понимаю, что скоро будет и десятый эпизод, – сказал Болотин, когда Федоров закончил, – тут не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понимать логику и видеть, что местом преступления всегда являются курорты и все случаи парные. Может быть, есть еще что-то, что связывает эти убийства?

– Вы задаете правильные вопросы, товарищ Болотин. Часть жертв была, как говорится, залетными. Приехавшими на курорт срубить денег у отдыхающих.

– Понятно, Олег Петрович. Скажу сразу, мы отработали по местным, все как воды в рот набрали, молчат. Никто ничего не знает, не слышал, не видел.

– Это понятно, Виктор Сергеевич, всё как всегда. Если бы было не так, то я бы сейчас с вами не разговаривал.

Болотин хотел еще что-то сказать, но осекся на полуслове. Достал из внутреннего кармана сигареты и уже было собрался прикурить, как вспомнил, где находится.

– Разрешите? – спросил он у Егорова. Начальник молча кивнул и достал пепельницу.

Болотин молча курил, стряхивал пепел от своего «Казбека» в поданный хрусталь и смотрел, как струйка дыма под напором воздуха из кондиционера разносится по всему кабинету.

Затем он со скрипом затушил окурок и сказал.

– Вы знаете, товарищи, я уверен, что нам нужен живец. Кто-то неместный, но при этом успевший сделать себе имя и при этом готовый на сотрудничество. Притом не по принуждению, а добровольно.

– Витя, ты так уверенно говоришь, что складывается впечатление, будто твоя речь о конкретном человеке, – констатировал Егоров.

– Все верно, Павел Федорович, ты на сто процентов прав. У меня есть такой человек на примете. Помнишь, я прорабатывал писателя?

– Ну, допустим, – уклончиво ответил начальник.

– Я тут немного изучил, что он за человек, благо Евстигнеев успел достаточно наследить и в Ялте, и по дороге сюда. И судя по тому, что на него есть, он тот, кто нам нужен. По дороге сюда он вместе с товарищем Бубуном – депутатом Верховного совета, хочу заметить, – вывел на чистую воду двух поездных катал. Потом по приезде сюда отыграл карточный долг случайной знакомой, при этом он еще и выиграл шесть тысяч рублей, к ним мы еще вернемся.

– Это перспективно, – сказал Федоров.

– Более чем, но я еще не досказал. На этом «подвиги» писателя не заканчиваются – а он самый настоящий член Союза писателей, я делал запрос. Отыгрывает еще один карточный долг, на сей раз некоего Владимира Мухина, своего московского знакомого, поэта, который проиграл местным каталам квартиру. Но знаете, что самое интересное?

Собеседники Болотина кивнули, побуждая того продолжать. Виктор Сергеевич выбил из пепельницы новую гильзу «Казбека», закурил и ответил:

– Помните, я говорил, что он выиграл шесть тысяч. Сразу после выигрыша он куда-то отравил эту сумму почтовым переводом. Я сделал запрос и буквально вчера узнал куда. У меня в столе лежит папка с номером дела, Павел Федорович, может, пошлешь дежурного за ней?

Начальник Болотина кивнул, и через пару минут искомая папка лежала у него на столе.

Виктор Сергеевич открыл ее, достал справку и сказал:

– Евстигнеев перечислил весь свой выигрыш на счет детского дома, в котором он был воспитанником. И именно последнее говорит мне о том, что он именно тот человек, который нам нужен.

Следователь по особо важным делам молча подвинул к себе всю папку по Евстигнееву, быстро, но при этом внимательно – Болотин видел, как двигаются его глаза, – прочитал все, что в ней было, и сказал:

– А вы правы. Он именно тот, кто нам нужен.

Глава 2

– Вы знаете, что-то мне совсем не хочется с вами разговаривать, тем более о картах, – отвечаю я.

– А придется, молодой человек.

Из внутреннего кармана пиджака появляется удостоверение. Корочка раскрывается и закрывается так быстро, что создается впечатление, что этому трюку товарищ обучался специально.

– Федор Михайлович, – слышу я знакомый голос, а потом и вижу, как ко мне подходит уже знакомый мент, Болотин, кажется, его фамилия, – не ломайте комедию и садитесь в машину. Нам нужно с вами поговорить.

Делать нечего, это приглашение, от которого трудно отказаться, поэтому я тушу сигарету и ныряю в салон двадцать первой «Волги».

– И о чем же хочет поговорить со мной наша доблестная милиция, – спрашиваю я, когда машина трогается. Никаких грешков за мной нет, и чувствую я себя спокойно.

– Давайте мы лучше приедем на место и поговорим в более спокойной обстановке, – отвечает первый, как его зовут я, кстати, так пока и не знаю, фокус с ксивой не дал толком прочитать ее содержимое.

– Воля ваша.

Дорога по ночной Ялте занимает у нас не очень много времени, минут десять. Ялтинская прокуратура. Все страньше и страньше, как говорила Алиса.

– Виктор Сергеевич, любезный, будь другом и сделай нам кофе, – говорит тот, который пригласил меня, – время нынче позднее, а разговор с товарищем Евстигнеевым нам предстоит долгий.

– Да, конечно, Олег Петрович, сейчас.

Очевидно, это кабинет Болотина, никто другой так спокойно и со знанием дела не мог орудовать в нем. Следователь подходит к несгораемому шкафу, достает оттуда жестянку с днепропетровским растворимым кофе. К открытию завода по его производству я написал небольшую повесть и хорошо знаю как внешний вид упаковки, так и вкус продукта. Пока что он был неплохим.

Вслед за банкой кофе на свет божий появляются стаканы в подстаканниках, электрический чайник и сахарница, внутри которой ожидаемо оказывается кусковой сахар. Не фальшиво белые кубики, а простой советский, желтоватого цвета и который еще вручную надо откалывать от большой головешки. Лет через тридцать это будет уже экстримом, но вкус этого сахара я помнил. Он был очень хорош.

– Давайте знакомиться еще раз, – говорит незнакомец, пока Болотин возится с кофе. – Меня зовут Олег Петрович Федоров, следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры СССР. – Снова достает свои документы, и я изучаю их более подробно. – Кто вы такой, я уже знаю.

– И кто же я, по-вашему?

– Писатель, талантливый карточный игрок и правильный советский человек.

– Как-то второе с третьим не сочетается, вы не находите, Олег Федорович?

– Нет, ничуть. Все зависит от того, из-за чего и для чего вы брали в руки карты. Первый раз когда вы попались в поле зрения крымской милиции, вы помогли разоблачить банду карточных шулеров. Если бы им попались не вы с товарищем Бубуном, то, скорее всего, какой-то простой советский человек, который поехал в Крым отдыхать, приехал бы в Симферополь без штанов. Плюс еще и наших продажных коллег вывели на чистую воду с вашей помощью. Второй раз вы играли с шулерами, чтобы выручить попавшую в беду девушку, а третий раз – чтобы помочь своему приятелю. Ну и как вишенка на торте – ваш денежный перевод детскому дому. Так что я уверен, что вы правильный человек и правильно воспримете мою просьбу.

– Вот как? Что ж, слушаю вас очень внимательно, – отвечаю я.

В это время как раз подоспел кофе. Я дую на обжигающе горячий напиток, отказываюсь от сахара и, видя, что на столе стоит пепельница, достаю сигареты.

– Можно? – спрашиваю у Болотина, и тот кивает.

– Конечно, курите.

– Давайте мы вам сначала покажем кое-что, – говорит Федоров и смотрит на Болотина.

Тот снова кивает, достает из сейфа несколько толстых папок, и передо мной один за другим появляются снимки. Они сопровождаются монотонными объяснениями Федорова, от которых становится жутко.

Жутко не от того, что какие-то ублюдки охотятся на катал, вовсе нет. Это как раз можно понять. Карточный мир в его советском варианте – это всегда яркий ночной фонарь, на который слетаются далеко не мирные мотыльки, а самые настоящие кровососы.

Жутко мне стало от того, с каким хладнокровием убийцы расправлялись с совершенно случайными людьми, вся вина которых заключалась только в том, что они оказались не в том месте и не в то время. Этой жестокостью они мне напомнили легендарную «Черную кошку» братьев Вайнеров. Те тоже резали и стреляли людей почем зря.

Рассказ Федорова закончился, и мы втроем пили уже подостывший кофе и в полной тишине курили.

Сигарета в руке следователя по особо важным делам обожгла ему пальцы, он скурил ее до фильтра, и Федоров снова заговорил, теперь уже обращаясь ко мне.

– Как видите, Федор Михайлович, это звери, а не люди. И нам нужна ваша помощь. Помощь советского человека и мужчины. Мы с уверенностью можем сказать, что это банда все еще в Ялте, они слишком мало, по сравнению с предыдущими случаями, взяли. Так что обязательно попробуют еще раз.

– Подождите, товарищ Федоров. Вы хотите их ловить на живца, – догадываюсь я. – И им буду я?

– Верно. Вы очень точно охарактеризовали свою роль. Именно что ловить на живца.

– Вы знаете, товарищ Федоров, я, конечно, очень ценю вашу откровенность и то, как вы меня охарактеризовали. Но это для меня слишком. Я простой советский писатель. Наверное, небесталанный и даже в какой-то степени смелый. Но то, что вы предлагаете, это чересчур. Очень сильно чересчур. Я не готов к подобному, и мне просто страшно. А страх в подобном деле самый хреновый помощник.

– А ты, Федя, – внезапно Федоров переходит на «ты», – думаешь, нам во время войны страшно не было? Ты думаешь, это у меня откуда? – Он машет перед моим лицом своей искалеченной рукой. – Я же в разведке служил, начиная с финской и заканчивая Квантуном. Меня и финны под Выборгом резали, и немцы под Могилевом из огнемета жгли. Как ты думаешь, мне в июне сорок четвертого было страшно, когда я с простреленными ногами и сожженной рукой оберштурмфюрера СС к нашим тащил? Из моей группы тогда трое остались. Я, Вася Филинов и Сашка Птицын, два совсем молодых пацана, младше тебя. Думаешь, им не было страшно? Думаешь, у Васи руки не тряслись и губы не белели, когда я ему приказал остаться и задержать чуть ли не пехотное отделение. Одному задержать этих сук и дать нам время. Было ему страшно, еще как было. Вася знал, да и я тоже, что на смерть он идет. Однако он только попросил гранаты ему оставить и запасные магазины к шмайсеру. И, думаешь, мне уже после войны не было страшно ехать к его матери, которая на войне четырех сыновей потеряла, и говорить, что это я приказал ему умереть?

Голос Федорова сорвался, и Болотин подал ему воды. Я молча смотрел, как движется кадык этого уже не молодого мужчины.

– И ты сейчас, умный, молодой и здоровый мужик, рассказываешь мне о страхе? О страхе перед кем? Перед кучкой нелюдей, перед выродками, которые убивают тех, кто должен, просто обязан еще жить и жить. Жить, любить, детей растить! Да этих сук давить надо. Давить так, чтобы их гнилые кишки лезли через их поганые рты. Давить так, чтобы другим неповадно было даже думать о том, чтобы поднять на наших, советских людей руку!

Ох, а ведь этот Федоров – настоящий фанатик. И он все еще воюет. Только враги у него теперь другие. Враги другие, а отношение к ним все то же.

И пускай слова он говорит правильные, и внутри я с ними полностью согласен, все равно, такое чувство сейчас, что меня вербуют.

Вот все эти разговоры о страхе похожи на детскую разводку «на слабо». Как в этой ситуации отказаться? Но за всю свою долгую и непростую жизнь я убедился: если чувствуешь, что на тебя давят, тобой манипулируют, то первым делом надо уйти из-под этого давления.

Принимать решения надо с холодной головой. Особенно такие, когда той самой головой рискуешь.

– Хрррр…

– Федор, ты вообще меня слушаешь?! – возмущается «важняк».

– Простите, – резко вздергиваю голову, словно ненароком задремал, – слушаю, конечно. Выродки, давить надо. Вы меня простите, пожалуйста, Олег Петрович. Я понимаю, что дело важное и безотлагательное. Но я двое суток не спал почти, помогал товарищу Бубуну к регате подготовиться. После на банкете выпил немного. Голова сейчас пустая, как свисток. Я не отказываюсь ни в коем случае, но позвольте мне выспаться сначала, а затем мы бы с вами этот разговор продолжили. Сейчас из меня все равно ничего разумного не добьетесь. Хоть даже в камеру помещайте, только отдохнуть позвольте.

– Зачем в камеру, – хмурится Федоров, – что вы такое наговариваете, товарищ писатель. Сейчас вас в гостиницу доставят, отдыхайте сколько угодно. А после мы продолжим беседу.

* * *

После моего эффектного задержания мне пришлось сменить скромный, но уютный флигель на гостиничный номер. Молчаливый водитель довез меня к подъезду, а вид черной «Волги» отбил у дежурной желание отчитать меня за нарушение режима. Ведь приличный советский человек должен возвращаться в гостиницу до 23.00, и никак иначе!

Уже утром, приняв душ и тщательно побрившись, я выхожу на улицу, шагаю к кафетерию с открытой верандой под зонтиками и заказываю кофе.

Крымский кофе – это отдельный разговор. Если на всей остальной территории необъятной страны этот напиток – дань чуждой, подозрительно похожей на буржуазную моде, то в Крыму он автохтонный, сохранившийся еще со времен турецкого владычества, бесстыдно ароматный и бескомпромиссно крепкий.

Когда первый глоток прогоняет из моей головы легкий похмельный туман, я начинаю рассуждать. Если раньше я не верил ни в какую мистику или упругость мироздания, которая раз за разом возвращает меня на путь игрока, то сейчас самое время задуматься об этом всерьез. Ведь меньше чем за сутки я получаю сразу два предложения, которые не дают мне порвать со своим опасным увлечением. И если первое со стороны Юры Одессита я отверг легко, практически не задумываясь, то второе зацепило меня куда серьезнее. И дело даже не в долге каждого советского гражданина помогать правоохранительным органам.

Они же мне еще и фотографии показали. Остальных я не знал, а вот адмирала, его помощников, спортсмена и фальшивого баритона, а также длинноносую Жанну узнал сразу. Они явно не были хорошими людьми, но они не заслужили такой смерти.

Тут действуют, говоря языком современности, полные отморозки. Те, для кого жизнь – копейка. Остановить их – благое дело с точки зрения не только закона, но и совести.

Так почему же я не ответил согласием сразу? Неужели испугался? Я что, трус? Никто не смеет называть Марти Макфлая трусом!

Стоп. Это из истории о другом попаданце. Хотя, как ни крути, характерами мы похожи.

Получается, что я покупаю себе спокойную жизнь ценой жизни других людей. Никогда не мог просто отстояться в стороне, когда кто-то другой рядом подвергает себя опасности. Так что товарищи из прокуратуры меня верно просчитали. Настолько, что аж противно.

И все же, что меня в этом случае смущает? Да только то, пожалуй, что план это их, а не мой собственный. Сколько раз в фильмах обыгрывается одна и та же ситуация: героя, который выступает в роли подсадной утки, все заверяют наперебой, что его жизнь в полной безопасности и все вокруг приглядывают за каждым его шагом.

Потом героя убивают, и все вокруг размахивают руками и говорят: «Ах, ах, ах, как же так, как же мы облажались».

Только мне потом на их запоздалые муки совести будет наплевать. Мне нужен живой Федя Евстигнеев здесь и сейчас. Так что весь их план «внедрения в среду» может гореть синим пламенем. Пускай они профессионалы, а я дилетант, но мне моя личная дилетантская рубашка ближе к телу. И о собственной безопасности я, уверен, смогу позаботиться надежнее, чем товарищи в погонах. Тем более что путь внедрения у меня есть, и значительно лучше, чем у официальных каналов.

Вариант сильный, можно сказать, идеальный. Я почти уверен, что та самая «игра века», поучаствовать в которой Юра меня уламывал, с гарантией привлечет убийц.

Я для них стану не просто подсадной уткой, а целым рождественским гусем, фаршированным денежными купюрами.

Вот только эту дверку я сам за собой закрыл. Мое «нет» прозвучало весьма серьезно и аргументированно.

А вот «да», сказанное на следующее утро, прозвучит, мягко говоря, легковесно.

Они ведь могут и по новой меня начать проверять. Выяснять, что же за обстоятельства такие появились в моей жизни, что я мнение поменял на 180 градусов. А мне такое пристальное внимание к своей персоне, после знакомства со следователем-важняком, совсем ни к чему.

Так что может повлиять на мое решение? Что-то такое, что покажется ялтинскому шулеру Юре достойной причиной.

Другими словами, зачем простому советскому человеку нужны деньги? Внезапная болезнь и необходимость операции для кого-нибудь из родственников? Так сирота я, а сам здоров как бык. И нет в моем окружении никого, ради чьего здоровья я был бы готов в лепешку расшибиться. Тем более что медицина сейчас бесплатная. Разве что лекарства могут понадобиться импортные. Но тут опять же проверить легче легкого.

Квартира у меня в столице имеется, на зависть многим. Жилищные проблемы решать не надо. Автомобиль какой-нибудь? Новый автозавод в Тольятти буквально в позапрошлом году начал выпуск русифицированного «Фиата-124» под гордым названием «Жигули». На непривычно комфортную машину по-прежнему смотрят как на диковинку. На средний советский регион таких приходится всего пара-тройка десятков.

«Жигули» – это показатель полного жизненного успеха, причем личного, а не служебного. Там по-прежнему свою нишу держат «Волги».

Но автомобиль так просто и скоропостижно не купишь. Надо в очереди отстаивать, и этот процесс рискует растянуться на годы. Или какие-то хитрые схемы мутить через комиссионные магазины.

Да и опять же, с чего мне в командировке вдруг вынь да положь может понадобиться новый автомобиль? Это я в столице могу переживать по этому поводу. А в командировке, на отдыхе, зачем? Нестыковка выходит.

Шуба, меха, бриллианты? Это уже ближе к теме. Парень я молодой, впечатлительный. Отчего бы мне не влюбиться в местную красавицу, так чтобы без памяти? А моей избраннице при этом не оказаться меркантильной особой, которая не чужда мирских благ и которая будет с перспективного парня деньги тянуть. А мне, соответственно, эти самые деньги понадобятся в больших количествах.

Так-так, я чувствую, что в своих размышлениях нахожусь на верном пути.

Решительно встаю и направляюсь на Пушкинский рынок. Место это прекрасно сразу несколькими обстоятельствами.

Во-первых, отсюда близко практически до всех ключевых точек города. И до набережной, и до автовокзала, и до Приморского парка, в двухтысячные безжалостно застроенного высотками с панорамными апартаментами, а сейчас просторного и цветущего.

Во-вторых, тут сходятся маршруты практически всех городских автобусов. Если куда-то нужно уехать, проще всего это сделать отсюда.

В-третьих, он не слишком известен приезжим, зато его обожают местные жители. Ялтинцы именуют его не иначе, как «Спартак», по находящемуся поблизости кинотеатру. Если вам нужно приобрести свежих помидоров, душистой зелени, медово-сладких абрикосов, починить ботинки или укоротить штанины брюк, ваш путь лежит на «Спартак».

За цветы приходится отвалить целых 10 рублей. Зато за эту сумму я становлюсь обладателем семи прекрасных темно-бордовых роз.

– Нэ один дэвушка не устоит, – комментирует мою покупку горбоносый продавец.

В здании филармонии мой букет срабатывает лучше любого пропуска.

Внутри пахнет пылью, побелкой и старым деревом. Почему-то именно такой запах всегда стоит в театрах, Дворцах культуры и Домах пионеров. В детстве мне казалось, что именно так пахнет искусство.

В коридорах филармонии полно детворы. Очевидно, закончился какой-то утренний спектакль. Хотя нет, не закончился, выходить никто не собирается. Вероятно, антракт.

Без всякого почтения открываю дверь с табличкой «Не входить! Для персонала!» и шагаю за кулисы.

Пришел я, откровенно говоря, наудачу. Считаю, что отрицательный результат – это тоже результат. Меня с букетом увидят, к расспросам прислушаются, а после пойдут гулять слухи, которые мне только на руку.

Но мне везет. Между сценой и гримерками как оголтелые носятся барышни в желтых трико и такого же цвета жестких юбках, похожих на балетные пачки, с кокетливыми красными косынками на голове.

Проявив немного фантазии, я признаю в них цыплят.

Мужчина с тонкими усиками, в тирольской шляпе и костюме с преобладанием рыжих тонов курит возле закрытого занавеса, украдкой выдувая дым за кулису.

– Не подскажете, Бельскую как найти? – подхожу я к нему.

Он с любопытством поглядывает в мой букет и молча тычет в сторону гримерки.

Захожу туда.

Аллочка сидит в одном из кресел, на которых цыплятам, словно на конвейере, поправляют кучерявые белые парички.

– Евстигнеев, – удивляется Аллочка, – ты что, обалдел? Мне через две минуты на сцену!

– Алла, – говорю я, становясь на одно колено.

Шум в гримерке волшебным образом затихает. Абсолютно все взгляды устремляются на нас. Пухлая женщина, вероятно костюмерша, то ли с испугу, то ли от нетерпения щелкает ножницами. На нее сердито шикают.

– Алла, – говорю я в наступившей тишине. – Я прошу твоей руки и сердца, будь моей женой.

– Евстигнеев, ты что, пьян? – обалдевает она.

Я склоняюсь к девушке, целую ее в щеку и, наклоняясь к уху, шепчу:

– Радуйся, дура. Это все по плану.

Глава 3

– Федя, мне здесь ничего не нравится, сделай что-нибудь. – Аллочка надувает губки, всем своим видом показывая, что она очень недовольна. – Это же ненастоящие камни, я вижу. А ты обещал мне рубины. Сделай с этим что-нибудь, Федя.

– Милая, может быть, ты все-таки выберешь себе что-нибудь? Нет, – я вскидываю руки в защитном жесте, – если тебе не нравятся кольца и сережки, то к свадьбе мы найдем то, что тебе подойдет, но, может быть, браслет или подвеску с цепочкой? Выбери себе что-нибудь, а я пока поговорю с товарищем заведующим.

Мы так громко и старательно изображаем богатых молодых бездельников – а их есть и в Союзе, – что все посетители ювелирного магазина, куда мы с Аллой зашли, в курсе того, что у меня денег куры не клюют, а Алле нужны украшения не как у всех.

А мажоров нигде не любят, а таких тем более.

Вон та молодая парочка – парень, у которого на лице написан тяжелый рабочий день за рычагами трактора (ну, не только на лице, конечно, в основном об этом говорят руки), и его невеста, фигуристая, но при этом простовато одетая девушка, – нас уже тихо ненавидит. Я вполне могу представить сценку двадцатилетней давности, мы в роли стиляг, а они – народных дружинников. Вот буквально вижу я нечто подобное.

Завмагом, очень подвижный человечек с характерными именем и фамилией Яков Соломонович, тоже кое-что видит. Он уже двадцать минут неслышной тенью нарезает круги по магазину, ожидая, что со вкусом одетый молодой человек, я то есть, прекратит заниматься ерундой и приступит к делу.

Что ж, наверное, пора. Мы уже достаточно пустили пыли в глаза. Пора делать следующий шаг.

– Ну что, молодой человек, выбрали что-нибудь? – Голос у этого повелителя ювелирного дефицита чарующий и приятный. Как и внешний вид. Весь он такой располагающий и, безусловно, заслуживающий доверия.

В общем, хороший человек. Такой хороший, что нужно, ну просто необходимо прямо сейчас просто так дать ему рублей двадцать. А лучше пятьдесят, а лучше сто. Что мелочиться, для такого хорошего человека ничего не жалко, тем более какой-то там ассигнации государственного банка СССР. Как не дать, когда перед тобой такой хороший человек?

– Да вот, товарищ заведующий, никак не можем выбрать обручальное кольцо для Аллочки, – вздыхаю я. Девушка чуть ли не шипит на меня, и я тут же добавляю: – На самом деле проблема не только с обручальным кольцом. Аллочка у меня настоящая русская красавица, сказочная царевна… – Это, кстати, чистая правда, девка она что надо. Там, где нужно, у нее много, а где не нужно, совсем ничего. – Но во всем Крыму мы не нашли ничего, что было бы достойно украсить ее платье на нашей свадьбе. Вы же нам поможете? – говорю я и кладу на прилавок свернутую сотню. Кладу как бы невзначай, случайным движением руки.

Надо отдать должное Якову Соломоновичу, с реакцией у него все в порядке. Раз, и всё, было ваше, стало наше.

– Конечно, Федор, – его губы расплываются в улыбке, – как вас по батюшке?

– Федор Михайлович, – говорю я.

– Да, Федор Михайлович, вы обратились к тому, кто вам нужен. Дайте мне секунду, – говорит этот прохиндей и тут же буквально кричит: – Лариса! Лари-и-иса! Покажи, пожалуйста, девушке товар из нашего последнего поступления.

– Иду-иду, Яков Соломонович, – так же практически кричит Лариса, которая еще секунду назад показывала обручальные кольца из классического советского золота, желтого и на вид устаревшего лет этак сорок назад, невесте тракториста. – Если что-то подошло, то оплачивайте на кассе и с чеком подойдете ко мне, – говорит она, убирает украшения и подскакивает к Алле. – Пойдемте, девушка, я вам все покажу.

Надо же, эта мымра с монументальной прической умеет улыбаться, правда смотрится это скорее отталкивающе.

– У нас есть замечательные подвески с рубинами и браслеты с этими же камнями. Вам очень подойдет.

Видно, что Аллочка в хороших руках. А я, влекомый Яковом Соломоновичем, иду в служебные помещения ювелирного магазина. В кабинет заведующего, если быть точным.

– Итак, Федор Михайлович, – начинает завмаг, когда мы оказались в его кабинете, – я так понимаю, что вы хотите по-царски одарить свою невесту?

– Вы очень точно охарактеризовали мою проблему, Яков Соломонович. Да, хочу.

– Похвальное желание. Ваша невеста очень эффектная девушка. Такой красавице действительно нужно самое лучшее.

– И у вас оно есть? Самое лучшее?

– Да, да и еще раз да! Тысячу раз да, молодой человек! Вот смотрите.

Яков Соломонович подходит к стене своего кабинета, отодвигает в сторону репродукцию Репина, за которой обнаруживается сейф. Пара секунд, и вот уже я смотрю на горку камней, которые ни с чем не спутаешь.

– Вот, якутские алмазы с рудника «Удача», лучшие в стране. И не подумайте ничего дурного. Все официально. У меня все бумаги на эти камешки имеются. Уверен, что ваша избранница вполне достойна этих камней.

– Я тоже так думаю, Яков Соломонович. А что насчет металла? Я, знаете ли, считаю наше обычное золото слишком вульгарным и кричащим. Вы уж простите, но ассортимент вашего магазина больше подойдет артистам театра «Ромэн», чем моей невесте.

– И здесь я с вами согласен, Федор Михайлович. Сразу видно, что вы специалист в ювелирном деле. Конечно, к этим камням нужно белое золото, как иначе.

– Да, я думаю, белое золото – это то, что нам нужно.

– Тогда давайте сделаем так. Прямо сейчас составим договор на… – Мой собеседник задумывается и спустя секунду продолжает: – На два обручальных кольца, вашей невесте с бриллиантом, а вам, допустим, с инкрустацией, будет очень сдержанно и солидно, устроит?

– Вполне, – отвечаю я и хлопаю себя по карманам пиджака.

Завмаг все правильно понимает, и через секунду передо мной хрустальная пепельница, запечатанная пачка «Мальборо» и бензиновая зажигалка. Мы оба закуриваем, и, пока отдаем должное американскому табаку, он продолжает.

– Отлично, к кольцам я бы посоветовал серьги с такими же камнями, браслет и колье. Конечно, внешний вид изделий мы с вами еще обсудим, так что ваша невеста точно останется довольной. Как вам? Устраивает такой вариант?

– Вполне, – снова отвечаю я, чувствуя себя попугаем, – сколько это будет стоить? Хотя бы ориентировочно?

– Так, давайте посчитаем. – Яков Соломонович возводит очи горе и начинает в уме считать, беззвучно шевеля губами. – На круг выходит десять с половиной тысяч.

– Это, – делаю паузу, – хорошая сумма, даже очень. За эту деньги «Волгу» можно купить.

– Ну так и камни какие, Федор Михайлович. Лучшие! Не то что на полуострове – во всей республике вы лучше камней не отыщете. Полгода назад Зыкина концерт давала в Ялте, и ей поклонники преподнесли колье из братьев наших с вами красавцев.

А вот это очень серьезная рекомендация. Людмила Георгиевна сейчас на своем карьерном пике и, что не секрет, любит драгоценности до потери сознания.

– Ни слова больше. Меня все устраивает. Могу я оставить задаток?

– Конечно, конечно, Федор Михайлович. Сейчас составим договор, сами понимаете, камни и золото – это товары строгой отчетности, и я вас отпущу. Сколько вы готовы внести прямо сейчас?

– Тысячи будет достаточно или будет лучше, если я заплачу больше?

– Нет, нет. Что вы! Этого более чем достаточно… Ну вот и все, – говорит он через десять минут. Все готово. Пойдемте в кассу.

Яков Соломонович воровато оглядывается, а потом достает из ящика плоскую бутылку Курвуазье и что-то завернутое в фольгу. Через мгновенье кабинет заполнил запах совершенно шикарного балыка. Хоп, а вот и коньячные стопки дополнили натюрморт.

– Давайте по маленькой. За такие камни и ваше будущее семейное счастье грех не выпить.

– Полностью с вами согласен, Яков Соломонович.

Вот только дураки говорят, что Курвуазье пахнет клопами. Он пахнет так, как и должен пахнуть напиток, носящий гордое имя коньяк. И вдвойне дураки те, кто считают, что этот благородный напиток нужно закусывать шоколадом или, не дай бог, николашками. Записывайте; если под рукой нет ручки и бумаги, то запоминайте. Мясо и только мясо. Лучше горячее, но и хороший продукт горячего или холодного копчения тоже подойдет.

Этот балык был именно такой.

Одной мы не ограничились, и я спрашиваю у моего нового знакомого:

– А может быть, вы поможете и с гардеробом на свадьбу? Наверняка у вас есть нужные люди. – И еще пара червонцем меняет своего владельца.

– Ни слова больше, Федор Михайлович. Я все понял и все сделаю.

Яков Соломонович снова наливает, чокаемся, а потом выпиваем. Он цепляет вилкой ломтик буженины и, пока набирает номер, отправляет его в рот.

– Нелли, это ты, золотце? Да, ты меня узнала, солнце мое. Сделай мне приятно, сейчас к тебе приедут два совершенно замечательных человека. Мой добрый приятель Федор и его невеста, Аллочка. Ты бы ее видела. Девочка, конечно, не так хороша, как ты, но она прекрасна. Вот как себе для них все сделай, хорошо?.. Ты ж моя хорошая. Все, обнимаю.

Потом он снова крутит диск телефона и снова говорит. Вот только совершенно другим тоном.

– Дава, ты мне нужен через десять минут у магазина… Что значит ты не можешь? Слушай сюда и делай, что тебе говорят. Я сказал, что ты мне нужен. Это значит, что ты бросаешь все свои дела и едешь сюда. Не заставляй меня звонить твоей матери… Вот, хороший мальчик. Жду.

Завмаг кладет трубку и говорит:

– Сейчас мы тут закончим, а потом мой племянник отвезет вас в салон для новобрачных. У него совершенно шикарная машина. Белая «Волга-Кабриолет». И давайте так: Давид после того, как вы отстреляетесь у Нелли, покатает вас по городу, а вы потом позовете моего племянника шофером на свадьбу. Договорились?

– Делаете свой маленький гешефт, Яков Соломонович, – улыбаясь говорю я.

– Ну а как иначе, Федор Михайлович, как иначе, – фальшиво вздыхает он, – хочешь жить, умей вертеться.

Мы выходим в торговый зал. Помимо залога на побрякушки с камнями, я плачу еще и за покупки Аллы – еще пятьсот рублей как корова языком слизала, – и под взгляды, полные яда, мы выходим из магазина, садимся в кабриолет и едем в магазин для новобрачных.

Там мой кошелек похудел еще на двести рублей, и на этом наш парад мещанства заканчивается.

* * *

Наш транспорт, пафосный до оскомины даже для Ялты, гордо подкатывает к ресторану «Южный». Такой оригинальный способ прибытия чудесным образом позволяет мне сэкономить пятерку на входе.

Швейцар, увидев нас, от удивления вытягивается во весь рост и едва не отдает честь, дернувшись было пальцами к форменной фуражке.

Совсем скоро все лавры «окна в Европу» заберет себе отель «Ялта-Интурист», в самом названии которого присутствует чарующее и запретное «заграничное» содержание. Но это случится только через пять лет. Сейчас громадина недостроенного гостиничного комплекса нависает над городом словно больной зуб. Пока иностранцев размещают в разных гостиницах. И в пафосной «Ореанде», и в чопорной «Тавриде», и в загородной «Украине».

Но самое близкое место к гостям из зарубежья – это гостиница «Южная» прямо возле порта.

Ялта – это не только курортный город, но и морской порт. Здесь часто бывают иностранные моряки и зарубежные специалисты, которые, несмотря на свое идеологически чуждое происхождение, пользуются заметными привилегиями по сравнению с местными гражданами.

С одной стороны, для них нужно показать все достижения социализма в лучшем свете. Они должны или проникнуться нашими идеалами, или по меньшей мере страдать от черной зависти, чтобы потом рассказать всему миру о том, как хорошо жить в СССР.

С другой стороны, как заботливые хозяева, мы должны создать для приезжих иностранцев благоприятные условия. Ведь, вероятно, без импортной музыки, алкоголя и некоторых других «радостей» жизни они не проживут и недели.

И конечно же, нашей стране нужна иностранная валюта, как на государственном уровне, так и для отдельных представителей, далеко не всегда чистых на руку. Именно поэтому вокруг этих гостей, словно стая пестрых тропических рыбок, некоторые из которых вполне зубастые, кружат различные представители мелкого курортного криминалитета.

Конечно, особо опасных элементов сюда не пустят. Жизнь и здоровье иностранных гостей защищены так же, как жизнь членов Политбюро.

Но фарцовщики, валютчики и девушки с пониженной социальной ответственностью чувствуют себя здесь вольготно. Почему их деятельность никто не пресекает? Этот «секрет Полишинеля» известен всем современникам, а вот чуткие души потомков могут его и не перенести, поэтому я лучше промолчу.

Уже от входа я замечаю две компании девушек, внешностью неуловимо напоминающих Аллу. Они также ревниво оценивают мою спутницу, но успокаиваются, услышав из моих уст русскую речь. На их добычу никто не посягает, а соотечественников они милостиво предоставляют другим.

Далее я вижу пару мужчин в блестящих нейлоновых полосатых рубашках, с хитрыми взглядами. А в глубине заведения замечаю большую и, кажется, уже несколько пьяную компанию в дорогих импортных костюмах, несмотря на теплую погоду, а одного даже в кожаном пиджаке с водолазкой под горло.

– А ты мне, случайно, не оставишь это колечко? – с надеждой в глазах спрашивает Алла, добавляя: – Или это тоже часть нашей конспирации?

– Это, конечно, для конспирации, – отвечаю я, – но его я, конечно, тебе оставлю.

Алла порывисто и бурно обнимает меня и, не сдержавшись, целует в губы.

Девушки за соседним столиком, видя такую картину, окончательно успокаиваются и перестают шептаться на наш счет.

– У вас, случайно, нет хереса производства совхоза имени Ковпака? – решительно спрашиваю у официанта.

– Нет, но у нас есть очень качественный, массандровский, – немного смущаясь, отвечает он.

– Что за халтура? – недовольно замечаю я. – А что у вас вообще есть из вин совхоза имени Ковпака!?

Официант еще больше смущается:

– На самом деле у нас ничего оттуда не имеется, но…

– Это просто безобразие! – возмущаюсь, делая своему новому крымскому знакомому рекламу. – Я слышал, что весь командный состав Черноморского флота предпочитает исключительно «Ковпаковский» херес. Ну ладно, принесите тогда «Массандру».

За хересом следует любимое Аллочкой «Новосветское» шампанское и коньяк для меня. Мы ведем себя шумно, много пьем и мало закусываем. В общем, действуем по уже отработанной схеме.

Когда зал заполняется и начинаются танцы, моя спутница приступает к «стрельбе глазами» в сторону мужчин в полосатых рубашках.

Но те, ловя призывные намеки, скромно опускают глаза. Их бизнес, скорее всего, не предполагает шума, а тем более знакомства с барышнями в присутствии их нетрезвых кавалеров. Валютчики, скорее всего. А возможно, фарцовщики, скупающие у моряков презервативы или дамские колготки.

Тогда она переключается на мужчин в элегантных костюмах, и ее «охота» становится гораздо успешнее. Выйдя покурить минут на десять, я, вернувшись, вижу ее танцующей с «кожаным пиджаком».

Подхожу к ним и с чувством глубокого удовлетворения прописываю ему по физиономии. Только в последний момент успеваю подумать, что компания из четверых человек для потасовки все же многовато.

К счастью, милиция прибывает так быстро, словно наряд дежурил прямо за входными дверями. Не удивлюсь, если так оно и было.

* * *

– Ваши фамилия, имя, отчество, – спрашивает у меня усталый лейтенант.

Ночка у него сегодня бурная, КПЗ полным полна. А ведь при его работе надо не просто пьяниц и дебоширов фиксировать, но и проявлять дипломатичность. Мало ли кого по курортным ресторанам наловят. Тут в вытрезвителях и армейские чины случаются, и народные артисты. Так что вести службу надо с пониманием момента, а то останешься в лейтенантах до пенсии, но уже в местах с худшим климатом.

– Евстигнеев Федор Михайлович, – говорю. – Передайте своему руководству, что я прошу встречи со следователем Виктором Сергеевичем Болотиным.

– Знакомствами козыряете, гражданин Евстигнеев? – хмыкает лейтенант.

– Пожалуйста, пригласите Виктора Сергеевича…

От всех дальнейших вопросов я отказываюсь и твержу эту фразу с монотонностью провалившегося резидента, повторяющего: «Требую консула».

Лейтенант даже решается на меня немного повысить голос, но потом расписывается в собственном бессилии, и меня снова помещают в камеру, постепенно пустеющую.

Болотин появляется только утром. Очевидно, раньше его будить не решились, поставили в известность только по появлении на рабочем месте. В отличие от меня, который всю ночь ворочался на узкой деревянной шконке.

– Ты на себя смотрел? – хмуро интересуется он.

– Что, совсем плохо? – спрашиваю.

Утром физиономия и вправду начинает болеть. Двинули мне всего пару раз, зато успешно. Кто-то из компании оказался боксером, так что сейчас у меня распухла губа, и я слегка шепелявил, а левый глаз плохо открывался.

Ерунда, зубы на месте, а остальное зарастет.

– Да уж, видок так себе, – кивает следователь и тут же начинает меня отчитывать: – Что же ты, Федор Михайлович, меня перед старшими товарищами позоришь. Член Союза писателей, москвич. Я о тебе как о человеке высоких моральных правил рассказываю. А ты… – Он открывает протокол и зачитывает: – «Устроил пьяный дебош… приставал к девушкам… ударил по лицу гражданина Твардлидзе…»

– Как-как? – переспрашиваю. – Твардлидзе? И как вы его без запинки то выговорили? И вообще, это вранье. Девушка моя была, а он приставал… И не девушка даже, а невеста…

– Какая, к черту, невеста?! Откуда она у тебя взялась?! Не разочаровывай меня, Евстигнеев! – начинает сердиться Болотин. – Ты что за цирк устроил?! Ждешь теперь, что я тебя выгораживать буду?

Люди часто сердятся, когда чего-то не понимают.

– Это вы меня не разочаровывайте, Виктор Сергеевич, – отвечаю. – Неужели правда до сих пор не сообразили?

Глава 4

– Успокоились? – говорю. – Выпустили, так сказать, гнев наружу? А теперь, гражданин начальник, сами подумайте, как бы еще я мог с вами встретиться, не привлекая к своей персоне постороннего внимания. Взял бы такой, пошел в прокуратуру и давай у всех спрашивать, где же здесь Виктор Сергеевич Болотин сидит.

– Так ты это все учудил, лишь бы со мной встретиться? – недоумевает Болотин. – Тебе не кажется, что это перебор?

– Не кажется, Виктор Сергеевич, совсем не кажется. При всем уважении к вашему профессионализму, который я нисколько не умаляю, вы все-таки привыкли работать с другими людьми.

– Только самодеятельности не нужно, – снова сердится Болотин. – Я своим делом занимаюсь больше, чем ты на свете живешь.

– Знаю, знаю. – Я примирительно поднимаю ладони. – Вы сейчас думаете о том, что каждый дилетант мнит себя Шерлоком Холмсом или как минимум Штирлицем и уверен, что сделает все лучше, чем специалисты. Вот только я не дилетант, и мне с разными людьми приходилось садиться за стол играть. Если вы меня в их среду внедрить собрались, то вряд ли у вас получится. Это люди, которые народных артистов обыгрывают и академиков. Некоторые из них сами могли бы книжки писать или кинорежиссерами стать. Вот только они никогда в это дело не сунутся, потому что там денег больших нет.

– Значит, ты согласен? – вычленяет из моей речи главное Болотин.

– Согласен, – говорю. – Я сразу согласился, только раздумывал, как к этому лучше поступиться.

– И все равно зря ты так, – говорит мне старший следователь. – Понятное дело, писатель, творческая натура, для тебя это видится сейчас приключением, словно ты сам живешь на страницах книжки. Вот только иллюстрации к этой книжке я тебе уже показывал. И самоуверенность твоя может очень и очень плохо закончиться.

– Понимаю, Виктор Сергеевич, – отвечаю я, и от серьезности его тона мне становится не по себе.

Ведь прав он, черт возьми. Для меня все равно в большей степени это сейчас интересная логическая комбинация, интеллектуальная игра. Вот только мы не на щелбаны играем, даже не на деньги. Болотин это осознает, ему по роду деятельности со смертью чаще сталкиваться приходится. А вот я, видимо, еще не до конца.

– Все же я привык сам отвечать за свои действия, а не быть марионеткой в чужих руках, пусть даже и в самых профессиональных, – говорю ему. – Пускай потом и винить, кроме себя, некого будет.

– Ну смотри, – говорит он, – все важные действия обговариваешь с нами. Держишь нас в курсе каждого своего шага. Только так мы сможем тебя прикрыть. А без нашего прикрытия, сам понимаешь…

– Понимаю, конечно. Против нескольких вооруженных бандитов, уже привыкших убивать, я в одиночку ломаного гроша не стою.

Так что дальше мы договариваемся о явках и паролях. И только после этого хмурый сержант выводит меня на крыльцо.

Воздух утренней Ялты свеж и прохладен. Переговариваются в ветвях деревьев птицы. Отдельные, самые упорные отдыхающие уже спешат к пляжу, чтобы занять лучшие места у воды.

Я же, наоборот, шагаю в гостиницу. Спать.

– Не положено, – заявляет мне очень строгая девушка за стойкой администратора.

– Что не положено? – удивляюсь я.

– Ключи выдавать в это время. Это нарушение режима. Ключи выдаются до часа ночи и с семи утра.

– А вы зачем тут стоите? – не понимаю.

– Дежурю, – отвечает она.

– А ключ отдать от моего номера, в котором я живу, не можете?

– Не положено.

– Девушка, милая. – Я поднимаю на лоб темные очки, которые нацепил, дабы не пугать прохожих на улице. – Хулиганы вчера к моей девушке пристали. Я от них насилу отбился. А потом еще в милиции показания давал полночи. Дайте мне уже, ради бога, выспаться.

– Ох! – Она тут же меняется в лице. – Может, вам доктора вызвать?

– Не надо доктора. Ключ дайте.

Поднимаюсь к себе в номер. Выпиваю на сон грядущий две таблетки аспирина, ожидая будущего похмелья, и проваливаюсь в сон.

* * *

Просыпаюсь, когда солнышко уже перевалило за полдень и начинает клониться к горизонту.

Над гардеробом долго не раздумываю, все равно большая его часть будет лежать на прибрежной гальке. Так что, одевшись в серые брюки и рубашку-бобочку, шагаю на Массандровский пляж, заглянув по пути в киоск «Союзпечати» и приобретя колоду карт.

На пляже к этому времени становится чуть свободнее. Самые ответственные отдыхающие уже набрали полезного утреннего загара и сейчас переходят к экскурсиям и посещению достопримечательностей. Кто-то ушел на обед, а кого-то просто прогнал знойный полдень. Так что я без особого труда нахожу себе свободное место и, переодевшись, усаживаюсь на расстеленное в горячую гальку полотенце. На голову водружаю панаму, свернутую из газеты. На нос подсовываю под очки свернутую уголком бумажку, чтобы он не обгорел на солнце. Рядом с собой водружаю открытую бутылку «Симферопольского» пива и принимаюсь раскладывать пасьянс.

Со стороны выгляжу как совершенно точная иллюстрация к определению «фраер отдыхающий, обыкновенный».

Клюет почти сразу, но первые поклевки оказываются бесполезными.

Сначала я с трудом отбиваюсь от продавца чурчхелы. Потом от двух подошедших по очереди дородных дам, предлагающих вприглядку очень недорого частное жилье. Потом от энергичной длинноносой девицы, которая настойчиво требует, чтобы я передвинул ей зонтик. Судя по ее жестикуляции, зонтик находится на другом конце пляжа, но я в ее глазах выгляжу единственным мужчиной, способным на такой подвиг. Потом худой парень с бегающими глазами предлагает мне купить турецкий свитер. Более странной покупки в тридцатиградусную жару даже невозможно себе вообразить.

И наконец я замечаю его. Худой мужчина за пятьдесят, в очках с тяжелой оправой, за которыми подслеповато щурятся большие добрые глаза. Нелепые шорты, больше похожие на семейные трусы. Фотоаппарат «Зоркий» на шее. Как и я, он изрядно переигрывает, но никто вокруг этого не замечает.

– Жарко, – выдает он сакраментальное, останавливаясь рядом со мной и с интересом смотря на карты.

– Угу, – подхватываю я охотно. – Завтра обещали тридцать два.

– Да надо же! – качает он головой с досадой. – Ну что ты будешь делать! Дамочку вон туда направо снесите, там местечко освободилось.

– Какой вы внимательный, – говорю. – Интересуетесь картами?

– Да разве что с внуками иногда, – смущается он. – В дурачка перекинуться от нечего делать. Кстати, не желаете?

– Я буду играть только с Юрой. – Поднимаю голову и с улыбкой смотрю на него.

– С каким Юрой? – изумляется он.

– С тем самым, – продолжаю я все с той же улыбкой.

– Не знаю я никакого Юры. – Очкарик возмущенно топчется возле меня, но не уходит. – Что за чушь… розыгрыш какой-то.

– И все же я предположу, что знаете. – Я возвращаю свой взгляд к картам и продолжаю раскладывать пасьянс. – Если вдруг вспомните, кто такой Юра, передайте ему, что играть я буду только с ним.

Мой посетитель удаляется, что-то возмущенно бормоча себе под нос.

Больше меня чудесным образом никто не беспокоит. А примерно через полчаса ко мне подруливает пара шкетов среднего школьного возраста. Оба в серых кепках, очень серьезного вида.

– Ты, что ли, писатель? – говорит один из них.

– Допустим, – отвечаю.

– С тобой поговорить хотят.

– Кто? – переспрашиваю.

– Кто надо, – важно басит второй.

– Где?

– В беседке. – Первый дергает подбородком, указывая направление.

– Скажите, что я через десять минут подойду.

– Ты не понял, тебя сейчас хотят видеть, – цыкает зубом второй.

– А то что? – открыто ухмыляюсь я. – А ну, валите отсюда, шпана малолетняя. И передайте серьезным людям, что я сказал.

Недомерки переглядываются и молча уходят.

Я, не спеша, одеваюсь, укладываю полотенце и, насвистывая под нос, направляюсь в сторону беседки.

* * *

Беседку окружает толпа зрителей, человек пятнадцать, не меньше. Увидев меня, они с любопытством расступаются. Внутри сидит только один человек. Естественно, это Юра.

– Вот уж встреча! – театрально радуется он. – Вот не ждал, не гадал…

– Это гора с горой не сходятся, – подхватываю я его тон.

– Тут мне птичка нащебетала, что ты сыграть хотел?

Под одобрительное гудение он достает колоду.

– Хотел, – говорю, – во что предложишь?

– А давай в дэбчик!

Играть с Одесситом в деберц, да еще и его колодой, – это такой изысканный способ финансового самоубийства. Все равно что купить акции «МММ», только прогоришь быстрей и надежней.

Но мы же тут вроде как несерьезно играем. Мы же больше разговариваем.

– Давай, – говорю я.

Одессит лихо тасует и предлагает мне сдвинуть колоду. После, той же рукой ловко возвращает сдвинутое на место.

За первые десять минут я лишаюсь двухсот рублей. Зрители разочарованно перешептываются. Некоторые начинают хихикать. Никто не может понять, почему сам Юра снизошел до этого фраера-курортника. И чего ради он тратит на него свое драгоценное время.

– Знатный у тебя фингал, – говорит Юра, ни на секунду не прерывая движение своих рук, – по ночам заместо фонаря светить может. Что, девчонку не поделили?

Это он так осведомленность о моей личной жизни демонстрирует. Ненавязчиво.

– Их, между прочим, четверо было, – говорю. – Если б там в зале рефери оказался, то по очкам я бы выиграл.

Свои «Рей-Бены» я, разумеется, перед игрой снял и отправил в карман. Очки, особенно темные, – это идеальное зеркало, которое демонстрирует твои карты сопернику.

– Ялтинские девчонки – они такие… знойные… – цокает языком Юра. – С ними свяжешься – и вовсе покой забудешь.

Подначивает он меня. С мысли сбивает. Вроде как и без того выигрывает, но это уже привычка, из тех, что стала второй натурой. Милое же дело, соперника из равновесия выбить и на эмоцию вывести. Тогда он и на руки меньше смотрит, да и в карты себе тоже. А злость норовит в глупых ставках выместить.

– Моя не такая, – бурчу я. – У нас серьезно все.

– Серьезно… серьезно… – соглашается Юра. – Так ты что же, осесть в наших краях решил?

– Почему нет? – говорю ему, вроде как с вызовом. – Мне вот домик твой понравился. Я себе такой же хочу.

Народ, прислушиваясь к нашему разговору, похохатывает. С моими результатами не то что на домик рассчитывать – хорошо бы в своих штанах из-за стола уйти.

Юра, судя по всему, приходит к такому же выводу.

– И триста сверху! – выкладывает он на стол червовый марьяж. – Итого пять сотен. Хватит с тебя на сегодня. Не думаю, что с домиком у тебя что-то получится. Откровенно говоря, разочаровал ты меня. Мне про тебя другое рассказывали. Мол, подметки на ходу режешь… А тут…

– Так это ж не моя игра, – развожу руками, – я же преферанс предпочитаю.

– Да? – удивленно щурится Юра. – А это тогда зачем? – Он кивает на колоду.

– Уважение проявить, – говорю, – ну и опять же, тебе ведь понравилось.

– Преферанс дело долгое…

Чувствую, как его охватывает любопытство. Не смутил меня проигрыш, для него это удивительно.

– А мы что, куда-то спешим? – отвечаю ему. – Деберц – твоя игра. Преферанс – моя…

Фразу можно не договаривать. И так все вокруг понимают суть брошенного вызова.

– Садись за третьего, – командует Юра кому-то из зрителей.

Без удивления узнаю Виктора из катрана, с которым я играл за Аллочкины драгоценности. Он держится так, словно видит меня в первый раз.

– Ленинградка, по десять копеек за вист.

– Да хоть по рублю, – безмятежно заявляю я.

– Ну, давай по рублю.

Юрины глаза блестят азартом. Зацепил я его. Таких людей не на деньги ловят. Те им уже не слишком интересны. Их ведет любопытство.

Первый раз я удивляю Юру, когда на восьмерной он внезапно не добирает две взятки. Рука у него верная, и неспроста: раздает ее третий участник, сидящий с нами «за болвана». То есть за игрока, сугубо подчиненного интересам Юры и самостоятельной игры не ведущего.

Но «болван» – он болван и есть. Выложив нужную комбинацию Юре, о нас двоих он особо не думает. А уж вистовать против своего «босса» тем более не решается. Так что он, естественно, пасует. А я вистую в открытую, разделывая Одессита, как бог черепаху.

Он только удивленно приподнимает брови, записывая себе шестнадцать в гору.

Затем следуют три круга беспощадных распасовок, которые начинаю я и продолжают двое остальных игроков, уже беспощадно «выкладывая» колоду и стараясь посадить соперника. Выныриваю из распасов тоже я, сыграв девятерную без козырей, против которой мои оппоненты даже не рискуют вистовать.

Юра становится серьезным и играет крайне осторожно, я бы сказал «жлобски», безбожно занижая заявленную руку, словно знаменитый «начальник станции Жмеринка», и надеясь поймать меня на вистах. Пользуясь этой осторожностью, я спокойно перебиваю его в торговле и, сыграв одну за другой три семерные, спокойно закрываю пулю.

А на следующем круге Одесситу приходит мизер. Приходит с моей раздачи, и тот недоверчиво смотрит в свои карты, потом на меня и после снова в карты.

Мизер коварный, с одним окошком. То есть закроет его Юра или нет – зависит от того, как распределились остальные карты у нас на руках, и в первую очередь от прикупа. Он буравит глазами лежащие на столе две перевернутые карты, а затем машет рукой в духе «сгорел сарай, гори и хата».

Юре слишком хочется узнать, сможет ли он сыграть этот мизер или нет. Выигрыш тут не так важен. Важно «досмотреть» розыгрыш до финала.

– Мизер, – заявляет он.

Прикуп затыкает подозрительную дыру в раскладе, и теперь на руках у Юры абсолютно не берущаяся комбинация. Мы безуспешно стараемся поймать его, давая насладиться торжеством. Ведь это, черт возьми, один из самых приятных моментов во всей игре. Когда твоя «рука» ложится как по нотам, словно недостающие детали пазла, становясь частичкой всеобщей мировой гармонии.

В несколько раздач мы добиваем пулю и принимаемся за подсчеты.

– С вас пятьсот два рубля, будьте любезны рассчитаться.

Только сейчас до Одессита доходит весь комизм ситуации. Пять сотенных бумажек, которые я проиграл ему в деберц, снова меняют хозяина.

– Ты хочешь сказать, что все это просчитал?! – тычет он пальцем в пулю.

– Нет, конечно, – показательно удивляюсь я, – это ведь невозможно. Просто мне повезло.

– Наш человек! – Юра одобрительно хлопает меня по плечу, и народ вокруг отвечает дружным гулом. – А пойдем-ка мы пивка с тобой выпьем, – предлагает он, – не побрезгуешь?

– Категорически за, – говорю.

Мы выходим из беседки и идем по набережной. Никто из собравшихся не оборачивается нам вслед, словно мы вдруг растворились в воздухе. Юра ныряет в узкую улочку, мы проходим несколько домов до перекрестка и упираемся в пивной ларек с длиннющей очередью.

– Подожди, я сейчас. – Он кивает на круглый уличный столик, рассчитанный на стоячего человека.

Насчет «сейчас» я сильно сомневаюсь. Но Юре действительно это удается. Очередь уважительно расступается, а на двух случайно затесавшихся курортников сурово шикают, чтобы те не возмущались.

Главный картежник Массандровского пляжа и окрестностей возвращается ко мне, сияя широкой, мальчишеской улыбкой, неся в одной руке две запотевшие пивные кружки, а в другой – кулек из газеты с соленой рыбной мелочью.

Мы, не спеша, делаем по первому глотку и молча наслаждаемся чувством благости и расслабления, с которым прокатывается по организму свежайшее ледяное пиво.

– Решился все-таки? – спрашивает Юра.

– Решился, – киваю я.

– Ну, тогда за партнерство. – Он легонько стукается своей кружкой о мою.

– А когда игра? – спрашиваю я у него.

– Э-э… не спеши. – Он щурится, словно фокусник, готовый представить публике не только «черную магию», но и все ее «последующее разоблачение». – Надо сначала тебя к нему подвести. Точнее, сделать так, чтобы он сам к тебе подошел. Репутацию тебе создать. Играешь ты хорошо… Красиво… Сегодня на людей правильное впечатление произвел. Но чтобы слух о тебе пошел дальше, надо не со «шпилевыми» играть и не с фраерами пляжными. Нужно тебя выводить в «высшую лигу».

– Это как? – Тут уже я действительно удивляюсь.

– Да намечается здесь человечек один. – Юра снова щурится, любуясь бликами солнца на своей кружке. – Такой человечек, что если ты с ним сыграешь, то вся Ялта будет мечтать с тобой за один стол сесть. Да что Ялта… Все Черноморское побережье!

– Что же за человечек такой? – любопытствую.

Юра достает из кармана газету, разворачивает ее и кладет на стол.

Я смотрю на фотографию, и глаза у меня без преувеличения лезут на лоб.

– Да ладно?! – говорю. – Не может быть! Ты же сейчас не всерьез?!

Глава 5

В газете, которую показывает мне Юра, сразу в глаза бросается заметка: «В Ялте и Феодосии планируются съемки художественного фильма “Плохой хороший человек”».

В составе съемочной группы, который написан через запятую, мое внимание привлекает только одна фамилия. Человек, которого знает без преувеличения весь Советский Союз, от генсека до последнего сопливого пацана: Владимир Высоцкий.

В это время Высоцкий находится в довольно странном положении. Официально он в опале. После того как четыре года назад советская пресса проехалась дорожным катком по его песням дворового и блатного содержания, Высоцкому не дают выступать с концертами, не издают его стихов, а самому явлению «бардовщины» или «менестрельщины» – этакий хлесткий ярлык вешают на всех романтиков с гитарами – после вольницы шестидесятых в стране активно перекрывают кислород.

В то же время Высоцкий – подлинно народный кумир. Его записи есть в каждой семье, его песни знают наизусть, им восхищаются, буквально носят на руках.

Он рок-звезда Советского Союза. Благодаря друзьям и поклонникам своего таланта, Высоцкий продолжает играть в театре и сниматься в кино, скорее вопреки, чем благодаря своей популярности.

И вот с этим человеком, судя по всему, Юра предлагает мне раскинуть картишки.

Да уж, действительно, ярче фигуры для рекламы молодого восходящего таланта ялтинского преферанса не найти.

– Что заробел? – по-своему истолковывает мое молчание Юра. – Не боись. Все мы люди, все мы по одной земле ходим и одним воздухом дышим. Артисты – они самые жирные фраера. Натуры творческие, увлекающиеся, денег у них – как у дурака фантиков, а спустить все могут за одну ночь.

Что-то при этих его словах щелкает у меня в голове. Какой-то факт укладывается в копилку сознания, но общей картинки пока не выдает.

Никакого смущения я не испытываю. Мне с разными людьми приходилось общаться, в какие только компании не заносили меня писательские знакомства. Хотя с Высоцким сталкиваться не приходилось. Я видел его только из зрительного зала, на спектакле «Пугачов» театра на Таганке, в роли Хлопуши. «Проведите… проведите меня к нему! Я хочу видеть этого человека…»

Вся Москва говорила об актере, беснующемся на сцене в кандалах, о его таланте, и я тоже был впечатлен. Но обыграть его за карточным столом – это, можно сказать, забавно.

– Как я с ним познакомлюсь? – спрашиваю.

– За это не беспокойся.

Юра прикладывается к пивной кружке, запрокидывая голову, его кадык дергается. Он с наслаждением пьет.

– В Ялте он даст концерт, – поясняет Юра, выдохнув. – Вход по сотне, но только для своих, для узкого круга. Мне кое-кто из этого узкого круга должен. – Он ухмыляется. – Так туда и за тысячу рублей не попасть. – Так что заодно и послушаешь. Видишь, как повезло тебе. После концерта его к тебе подведут, познакомят. Тут главное – самому не сплоховать, сделать так, чтобы он заинтересовался.

– Он что, в карты играет? – спрашиваю напоследок.

– Все играют, – кивает Юра. – А что еще здесь делать?

* * *

– Да ты охренел? – кричит Болотин.

В состоянии чрезвычайного возбуждения он вскакивает из-за стола и начинает ходить по кабинету. Учитывая достаточно скромные размеры помещения, получается у него не очень хорошо.

Встречаемся мы в лучших традициях шпионских боевиков, все в том же отделении милиции, в которое меня не так давно забирали.

До этого я позвонил с телефона-автомата по условленному номеру, сказал кодовую фразу, и спустя час ко мне прямо к ступенькам гостиницы подъехал личный транспорт в виде милицейской «буханки».

Моя репутация в глазах девушки-администратора при виде бравых милиционеров рухнула окончательно, и я начал опасаться, как бы меня второй раз не выселили из-за предполагаемого конфликта с законом.

Болотин останавливается, экспрессивно взмахивая руками:

– Да ты хоть знаешь, кто это?!

– Актер, – говорю, – певец. Да, знаменитый, конечно, но что их, не единственный же в Советском Союзе.

– Да ладно, это… – морщится он от моей непонятливости. – Он спит с Мариной Влади! Да что ты ржешь-то?!

– Простите, не могу удержаться, – говорю. – Вот уж не думал, что вы настолько ее поклонник…

– Да я не в этом смысле! – психует Болотин. – Ты хоть понимаешь, что она за личность. Она лицо советско-французской дружбы, член компартии Франции. Ей сам Брежнев ручки целует и комплименты отвешивает. Вокруг нее комитетчики пасутся, так что ни вздохнуть, ни пукнуть. И ты собираешься в это влезть.

– Простите, Виктор Сергеевич, но ее компания вместе с Владимиром Семенычем кажется мне все-таки безопасней, чем те упыри, которых вы мне сосватали, как и вся эта операция, в которой я участвую исключительно по вашей инициативе. Вы сами говорили, нужно создать вокруг себя шум… Вот он, шум, лучше не придумаешь. Такой шум даже глухой услышит. А если ваши бандиты такие все крученные да осторожные, то они тоже риски прекрасно понимают и на рожон не сунутся. Сами смотрите, есть ли среди ваших жертв люди известные?

– Нет, – бурчит Болотин.

Снова щелчок, и недостающая часть головоломки становится на место.

– А среди тех, с кем до этого играли ваши жмурики, встречались такие? – спрашиваю. – Надо материалы дел поднять и проверить…

– Не надо, – останавливает меня следователь, – я эти дела столько раз перечитывал, что такое наизусть помню. Ираклий Тодуа играл с Гайдаем.

– Тем, что Кавказскую пленницу снял? – поражаюсь.

– Да, – кивает Болотин, – вот только «Кавказскую пленницу» снимали у нас в Крыму. Но в Грузии тоже много чего снималось. Причем играли несколько раз.

Я тоже слышал, что режиссер знаменитых советских комедий был завзятым игроком. Я бы даже сказал, «запойным».

– А по другим случаям? – Я увлеченно склоняюсь к нему.

– Навскидку не скажу, – следователь качает головой, – надо запрашивать, поднимать связи…

– Шулеры ведь не те люди, которые находятся на виду, – развиваю я свою мысль. – Те, кто по поездам и по паркам шустрит, – это мелкая сошка. Да и их жертвы тоже не горят желанием своими деньгами светить. А так крупные игроки вынуждены показать себя.

Ведь актеры, режиссеры и певцы – это, пожалуй, немногие легальные советские богачи. Они шулеров притягивают, как лампочка мотыльков.

– Связь, конечно, очень поверхностная. – Болотин пододвигает к себе пепельницу, хлопает по карманам, ищет сигареты, выбивает себе из пачки одну и задумчиво закуривает. – Можно сказать, взятая с потолка.

– Но до этого времени у вас не было и такой, правда?

Мою идею он принимает влет и разыгрывает на ходу, как забивающий игрок – подачу.

– В съемочных группах или среди тех, кто занимается концертами, всегда масса всякого разного народа – ассистенты, осветители, люди, которые занимаются реквизитом. Думаешь, один из них может быть наводчиком?

– Предполагаю, Виктор Сергеевич, – отвечаю, – более того, актеры с режиссерами меняются, а этот состав так и катается с одного фильма на другой. Сидит такой тихий неприметный человечек в тени, как паучок, и смотрит, что за публика слетается на звезд. Засветился рядом с ними шулер, его взяли на заметочку – и пасут до тех пор, пока он не возьмет большой куш. Ну а дальше сами знаете.

– Занятная теория, – задумчиво произносит Болотин.

– Если она верна, – говорю, – то это как минимум дает нам фору по времени, а вам – возможность осмотреться в моем окружении. Вдруг этот человек как-то выдаст себя.

– То есть твоя игра с Высоцким – дело решенное? – хмурится он.

– Я бы и без вашего задания от такого не отказался бы, – отвечаю ему.

– Автограф возьмешь, игрок? – хмурясь от смущения, спрашивает Болотин.

– Если выиграю, попрошу на бубновом тузе расписаться.

* * *

К дому, где в Крыму будет выступать Высоцкий, мы с Юрой подъезжаем в начале пятого. Сразу видно, что здесь планируется, вернее, даже происходит нечто значительное, машин на обеих сторонах достаточно узкой улицы как бы не за два десятка. И машины все ну очень непростые. Никаких видавших виды «Запорожцев» или довоенного антиквариата, а если «Москвич», то как минимум 408, а то и 412.

Но основную массу припаркованных машин составляют «Волги», их тут как бы не половина. И посредине этого разгула (мысли сами начинают складываться в слова песен Высоцкого) белый слон – машина самого Владимир Семеныча, белый Renault 16TS. Помню, когда узнал, что помимо «мерсов» и «бэх» у него имелась еще и такая диковинка, то очень удивился.

– Да тут уже все в сборе, – обрадованно говорит Юра, ища место для своей машины. Он не хуже других, поэтому «Волга», да еще и белая, да еще и кабриолет. Умеют люди в Крыму жить, ничего не скажешь.

Калитка была открыта, а вот в дверь пришлось звонить. Через секунду нам открыли.

– Федя, а ты здесь какими судьбами? – с порога спросила меня Майя Кармен, и я сразу же понимаю, к какому другу Высоцкого мы с Юрой приехали.

С Василием Аксеновым и его любовницей Майей Кармен, чей супруг, Роман Кармен, сейчас на вершине славы, я познакомился еще пару лет назад. Как-никак мы с Аксеновым состоим в одном союзе. Сейчас, после конца оттепели, звезда Аксенова светит уже не так ярко, но все равно он пользуется всеми преимуществами обладателя заветной корочки.

И ни он, ни его любовница Майя, невероятно красивая женщина, не скрывают своих связей на стороне. Оба, будучи в браке, отдыхают вместе, и их вторые половины знают об этом. Это уже даже не измена, а нечто совершенно другое.

Вот такая вот «семья – ячейка общества» в исполнении одного из самых талантливых шестидесятников и дочки партийных работников.

Тут как с коммунизмом: если у большинства вопрос хлеба насущного стоит достаточно остро, то некоторые уже давно живут, получая по потребностям и отдавая по способностям. Ну, или в этом случае творческие люди отринули пережитки прошлого и живут руководствуясь новой моралью. Как по мне, это пошло, но не судите, и не судимы будете.

– Привет, Майя, прекрасно выглядишь. Да вот, зашел с другом в гости.

В это время откуда-то сзади послышался голос Аксенова, а потом показался и он сам.

– Юра, рад тебя видеть, Федор Михалыч, здравствуй.

Мы пожали друг другу руки, а потом Василий обратился к моему спутнику:

– Вот я дурак, не сопоставил факты. Юр, ты же мне говорил, что придешь с приятелем из Москвы, который мой коллега. А у нас в союзе лучше всех играет как раз таки Федор Михалыч. Знал бы, что ты этого изверга приведешь, послал бы тебя далеко и надолго, – улыбаясь добавляет он.

– Василий Палыч, я же вас предупреждал в прошлый раз, что все может плохо кончиться. – На моем лице тоже играет улыбка. – Евтушенко-то хоть здесь нет?

Мы с Аксеновым смеемся, и он поясняет Юре и Майе:

– Смешная на самом деле ситуация. Этот молодой щегол со своим другом Мухиным попал как-то на творческий вечер Жени Евтушенко. А потом, когда уже остались только свои, два поэта о чем-то там заспорили, и я сам не понял как, но мы четверо уже за карточным столом и расписываем пулю. Михалыч, сколько ты тогда у нас с Женей выиграл?

– Немного, всего три с половиной тысячи.

– Ладно, нечего вам в прихожей стоять, проходите. У нас самообслуживание, так что сами разберетесь, что к чему. Давайте я вас с Володей и Мариной познакомлю, а то он уже хочет начать.

И без Аксенова с Высоцким тут были и другие представители советского бомонда. Еще один приятель Высоцкого Золотухин, Иван Бортник, которого позже вся страна узнает как Промокашку из «Место встречи изменить нельзя», еще с десяток актеров как театра на Таганке, так и кино.

Ну и конечно, Марина Влади, в этот момент находящаяся на пике своей славы и красоты.

С самим Высоцким и его женой нас знакомит Аксенов, Владимир Семенович в это время уже поддат, но держится молодцом. Мы перекидываемся буквально парой фраз, а потом Влади подает Высоцкому гитару, и шумный, курящий, закусывающий и выпивающий задний двор, где происходит этот певчески-актерско-писательский загул, сам по себе затихает. Гости Аксенова не сговариваясь садятся кто куда, часть облюбовала мебель, а некоторые уселись прямо на траву. Высоцкий берет гитару, садится на специально поданный ему стул и начинает петь.

Большое количество знаковых для всего Союза и того, что пришло ему на смену, вещей он еще не написал, но и без них этот концерт проходит на ура. Вернее, это даже не концерт. Это спектакль, самый настоящий спектакль одного актера. В котором песни живо переплетаются с общением со зрителями.

Вживую, кстати, Высоцкого именно как певца слушать не так комфортно, как в записи, особенно если говорить про пластинку, записанную в Париже: там и записано все отменно, и сведено на высшем уровне. Здесь же слышно, что как исполнитель Владимир Семенович слабоват. Впрочем, все недостатки перекрываются харизмой, которой у него на десятерых.

Да и не может быть по-другому у этого человека, который при всех своих недостатках, которых у Высоцкого вагон и маленькая тележка, был – хотя почему был, пока еще есть – самой настоящей глыбой в нашем искусстве.

А еще я замечаю интересную вещь: задний двор, который снимает Аксенов и где происходит этот домашний концерт, огорожен достаточно высоким забором, – понятное дело, «звезды» тоже хотят пожить как обычные люди. И вот над этим трехметровым забором я вижу сразу несколько магнитофонов, на которые соседи записывают концерт. Интересно, как быстро он разойдется по всей стране.

Последним номером, «в честь Миши Таля, он как раз сейчас лечится в Крыму, и Бори Спасского, который скоро будет играть с Фишером», Высоцкий исполнил свою знаменитую «Честь шахматной короны», ту, в которой «мы сыграли с Талем десять партий, в преферанс, в очко и на бильярде».

Ну а потом концерт закончился, и возобновился фуршет.

– Володя, кстати, насчет преферанса, – сказал Аксенов, обращаясь к Высоцкому.

Тот после своего без малого двухчасового выступления как выжатый лимон, видно, что оно отняло у него много сил. Но при этом актер заметно протрезвел, и взгляд уже не гуляет. Впрочем, это ненадолго, виски и коньяка с водкой тут столько, что хватит на всех с головой.

– А ведь про этого парня я тебе рассказывал, а Юра его взял и привел. Ну помнишь, это тот Евстигнеев, который меня и Женю обул.

– Вась, это потому что ты в карты играешь – примерно как я канкан танцую. То есть очень хреново, и лучше этим заниматься, пока никто не видит. Тебя только лопух не обыграет.

– Ну почему сразу лопух, – дипломатично отвечаю я, – Василий Палыч играет в принципе неплохо, но очень авантюрно и слишком уж надеется на удачу.

– Без удачи в картах никуда, – отвечает Высоцкий.

– Как и в любви, да. Но преферанс это все-таки немного другая игра. В нем расчет тоже важен.

– Вот ты сейчас как Миша Таль говоришь. Тот тоже все больше про расчет говорит.

– Таль очень хорошо играет, – поддакивает Аксенов, – было бы интересно посмотреть, кто кого.

– А знаете что, – оживился Высоцкий, – а ведь это и правда интересно. Васю обыграть невелика наука. Как вам такое предложение: едем к Талю и играем – вчетвером, допустим. Вась, я не про тебя, а про твоего друга. Про Юру Одессита я, в отличие от писателя Евстигнеева, знаю.

– Ты хочешь прямо сейчас все бросить и поехать играть в карты? – вмешивается в разговор Влади. По-русски она говорит с легким акцентом, но он ее только украшает.

– Да нет. У Миши сейчас скучно, Нарзан и стол номер 7. А тут у нас мясо и выпивка. Выбор очевиден. Но вот, допустим, завтра можно и поехать к Талю. Как вам такое?

– Я не против, – улыбаясь говорит Юра, – это будет интересно.

– Я тоже не против, – соглашаюсь я, – чемпионов мира по шахматам и звезд советского театра и кино я еще не обыгрывал. Надо будет, как закончим, сделать вашу с Талем фотографию. Повешу у себя в кабинете как охотничий трофей.

– А ты наглец, Достоевский, – смеется Высоцкий и хлопает меня по плечу, – мне нравится. Вот только я готов поспорить, что это Миша у себя над столом повесит твою голову, а не ты его.

– Пари дело благородное, – тут же подхватываю я, – на что бы нам поспорить?

– Давай так. Если выиграет Миша, то ты должен мне его выигрыш.

– А если я, то вы мне?

– Да что ты выкаешь? Давай на «ты». И да, если ты обыграешь Мишу, то с меня твой выигрыш.

– Я это Василий Палычу говорил – и тебе скажу: ох, зря ты это делаешь. У меня же теперь еще одна цель появилась: выиграть так, чтобы принца датского без штанов оставить.

Мы снова смеемся и жмем друг другу руки. Дело сделано.

Глава 6

Утром следующего дня Юра заезжает за мной в гостиницу, и мы отправляемся за Высоцким.

Сегодня у моего наставника в шулерских делах уже другая машина. Не «Волга» в кузове кабриолет, а «Жигули» первой модели, которую позже в народе прозовут «Копейкой». Машина скромнее и классом попроще.

Хотя скромной она, наверное, кажется только мне. Для всех вокруг это диковинка. Да и Юра катит на ней с невероятной гордостью.

Еще бы, учитывая те очереди, которые надо было отстоять простому советскому человеку, чтобы приобрести автомобиль, гордым владельцем «Копейки» сейчас может стать разве представители партийно-хозяйственного актива страны, такие как сотрудники министерств, первые секретари обкомов или директора заводов.

Злые языки позже будут отказывать этому автомобилю в уникальности, говоря, что «наши купили «Фиат-124» и назвали по-своему. В первых автомобилях, сошедших с конвейера, и правда немало «отверточной сборки». Практически иномарка, да еще какая. Автомобиль года – 1966.

«Фиат-124» и ВАЗ-2101, сестры-близняшки. Специалисты могут говорить про двигатели и тормоза, но с виду – не отличишь! Да и скорость. По сравнению со слабосильными «Москвичами» и тяжеловесными «Волгами» новенький ВАЗ играючи выжимал 140 километров в час, за что его исключительно полюбили высокопоставленные лихачи. Один из таких делился потом, что в начале 70-х гаишники на патрульных «Москвичах» даже не пытались преследовать таких за превышение скорости. Все равно не догонишь, а радаров и фотофиксаций в те времена, понятное дело, не существовало.

У Юры автомобиль тем более непростой. Сиденья обтянуты красной кожей. Под приборной панелью установлен радиоприемник. Руль в цветной оплетке, рычаг переключения скоростей венчает рукоятка из янтаря. Не удивлюсь, если настоящего. Эдакий «полный фарш» образца 1972 года.

По крайней мере, на стоянке у «Ореанды» именно наш автомобиль, а не имеющиеся здесь в достатке «Волги» и «Чайки», облепляют любопытные пацаны, которые, присев на корточки, любуются своим отражением в хромированных колпаках.

Юра прикуривает от встроенной зажигалки и, приспустив стекло до середины, выпускает в него колечки ароматного дыма. Я от сигареты отказываюсь, терпеть не могу курить в автомобиле, да и запах прокуренного салона тоже недолюбливаю, но тут уж, как говорится, хозяин барин.

– Дядь Юр, погуди! – набравшись храбрости, просит один из пацанов.

Благодушно улыбаясь, Юра нажимает на круглый диск сигнала.

«Тру-ля-лю-лю!» – к восторгу пацанов над автостоянкой раздается заливистая трель.

Ждать нам приходится больше получаса.

Вышедший из подъезда гостиницы Высоцкий выглядит хмурым и помятым, словно не спал всю ночь, из-за чего кажется даже ниже ростом. За ним выпархивает Марина Влади. Улыбка ее выглядит слегка натянутой, словно она уступает капризу неких великовозрастных детей, соглашаясь играть с ними в их мальчишеские игры. Вообще, она девочка серьезная, взрослая, и делает всем этим нам большое одолжение.

Они оба в джинсах и тонких летних водолазках, похожи на иностранцев. Хотя я, даже пытаясь анализировать, не могу понять, в чем разница. Просто наши люди, имея даже деньги и возможности, так не одеваются и не выглядят.

Высоцкий буркает что-то приветственное, но неразборчивое, жмет нам руки и лезет в автомобиль.

– Работал всю ночь, – слегка виновато поясняет Марина, – писал.

За руль, кстати, садится она.

Следуя за серым «Рено», наш автомобиль выезжает со стоянки у гостиницы и направляется в горы.

* * *

Михаил Таль, экс-обладатель шахматной короны, один из самых знаменитых людей Советского Союза, лечится сейчас в Крыму, недалеко от Ялты, в санатории «Украина».

Спорт в Советском Союзе всегда занимал особое место, причем не только массовый, дворовый, но и в особенности так называемый спорт высоких достижений. Ведь каждая такая победа – это возможность поднять престиж страны на международной арене. А самих спортсменов, сумевших надрать задницу иностранцам, чествуют не меньше, чем космонавтов.

Каждая медаль, олимпийская ли, мирового первенства или престижного международного турнира, всегда на счету. И конечно, особое место в этом занимают те виды спорта, в которых мы традиционно сильны. Это хоккей, фигурное катание, гимнастика, ну, и, конечно, шахматы.

Советская шахматная школа, без сомнения, десятилетиями лидирует на планете. В тех редких случаях, когда шахматная корона достается кому-либо из зарубежных гроссмейстеров, миллионы болельщиков впадают в уныние. Но ненадолго: очередной шахматный гений возвращает ее в Союз.

Однако Михаил Таль выделяется и в этом исключительном кругу. Его любят не только за победы, но и за дерзкую эмоциональную манеру игры. Он вдребезги разбил легенду о шахматистах как о холодных бездушных людях с арифмометрами вместо мозга. Не зря его прозвали «Флибустьером шахматной доски», «Романтиком» и «Волшебником из Риги».

Он играл пылко, порой интуитивно, из-за чего, к сожалению, нестабильно, показывая то высочайшие результаты, то настоящие провалы на ровном месте.

И жил так же бурно, как и играл. Был отчаянным гулякой и дамским угодником. Это несмотря на слабое здоровье, из-за которого половину времени он проводил в больницах и санаториях.

Я мысленно прокручиваю все это перед игрой. Пускай преферанс – это не шахматы, там бы против Таля у меня не было ни единого шанса, но и здесь стоит понимать, что мне предстоит играть с гениальным стратегом и человеком с идеальной, да еще и тренированной памятью, что в значительной степени снижает возможность финтов, которые я могу против него применить.

Самого Высоцкого я в расчет как игрока практически не беру. Мне кажется, что основной поединок развернется между мной и гроссмейстером.

– О чем задумался? – спрашивает меня Юра.

– О том, как их обыгрывать буду, – отвечаю.

– Как, как, – смеется он, делая транзистор потише. – Весело и подчистую.

– Зачем? – спрашиваю. – Может быть, стоит, наоборот, проиграть? Пусть убедятся, что я честный игрок, не «шпилевой». Это ведь не стыдно и вполне естественно – проиграть экс-чемпиону мира.

– Эх ты, Достоевский! – усмехается Юра. – Руки у тебя золотые, а вот мозги фраерские.

– Как так? – удивляюсь я.

Мне в этой ситуации от Юриных слов ничуть не обидно. Пускай в технике игры я его превосхожу, но вот уникальным навыкам, с которыми игрок может втереться в доверие к кому угодно, начиная с неподкупного прокурора и заканчивая безутешной вдовой, – этому мне еще учиться и учиться. Не зря в криминальном мире даже существует такая специальность – «вор на доверии». Этих людей жертвы сами пускают в квартиры и, можно сказать, отдают им деньги в руки. Без всяких умных книжек, коучей и курсов по психологии такие специалисты могут стать лучшими друзьями моментально для кого угодно.

Как? А как сапожным ножом вырезают печати, неотличимые от оригинала? Как без всяких ксероксов рисуют купюры, которые пропускают даже кассиры с многолетним стажем? Криминальный мир богат талантами, и сейчас со мной в одной машине сидит один из них. Так почему бы мне не поучиться?

– Так почему бы мне не проиграть? – повторяю я вопрос.

– Зачем? – посмеивается Юра. – Ты хочешь их разочаровать?

– Чем разочаровать? – искренне не понимаю. – Они же деньги получат.

– У них этих денег и без тебя – как у дурака фантиков, – смеется он. – Они не знают, на что их потратить. Ну купил ты квартиру кооперативную, ну машину. Бабу свою рыжьем и стекляшками обвешал. И что? И все! Вон тому же Высоцкому – зачем ему деньги? У него куртка из Парижа, джинсы из Милана. Машину ему жена подарила. Да его в любом кабаке до конца жизни будут поить и кормить бесплатно. Он – Высоцкий! Зачем ему эти бумажки?

– Хочешь сказать, что они ему руки жгут? – доходит до меня.

– Именно, – кивает Одессит. – Ведь чувствовать, что у тебя что-то есть, можно только тогда, когда ты это тратишь. Они к нам за эмоциями идут, за адреналином. Ведь разом много денег проиграть – это все равно что с парашютом прыгнуть. Или в бочке с водопада спуститься. Там, за бугром, есть такое местечко: Монте-Карло – специальное созданное для таких людей. Думаешь, туда нищие едут, чтобы разбогатеть? Так нет. Там как раз собираются те, у кого этих денег куры не клюют. Они туда проигрывать ездят. Это вроде как кровопускание такое. В Советском Союзе Монте-Карло нет, зато есть мы.

– То есть, получается, – говорю, – они хотят, чтобы я их обыграл?

– Конечно. – Юра радуется, что я его понял. – И не просто обыграл, а разбил в пух и прах. Без штанов оставил. Ведь только тогда они будут об этой игре вспоминать и знакомым рассказывать. О том, что они с настоящим ялтинским шулером играли. Это, ну не знаю, можно сказать, как с медведем бороться и после этого живым остаться. На всю жизнь впечатление. Ты понял меня, Федор Михайлович?

– Кажется, понял, – киваю.

– Ну тогда иди и покажи им класс.

Наш автомобиль вслед за звездной парой заруливает на стоянку. Приехали.

* * *

С тех пор как профессор Боткин ввел моду на оздоровление в Крыму, это место стало невероятно популярным у столичного бомонда.

Боткин разработал свою собственную уникальную методику, в которую входило лечение с помощью крымского вина и оздоровительного сна на морском побережье. Неудивительно, что у него отбоя не было от пациентов.

Ну а по моему личному ощущению, после промозглого и зимой и летом Санкт-Петербурга солнечная Ялта во всех своих составляющих была универсальной панацеей.

Неслучайно знать Российской империи, да и сама императорская семья, строили здесь свои летние дворцы, сейчас по всем заветам социальной справедливости переделанные в музеи санатории для трудящихся.

Санаторий «Украина» на фоне того же Ливадийского дворца был абсолютным новоделом, однако своей роскошью ничуть не уступал бывшей царской резиденции.

Помпезное здание в античном стиле, с целым каскадом лестниц и аллей, увенчанное статуями. Оно должно было наглядно показывать всем, что вот здесь в отдельно взятом месте Советского Союза коммунизм уже наступил.

* * *

Если Высоцкого и Влади пускают внутрь без всяких сомнений, то ко мне на воротах долго присматриваются, и даже мой членский билет Союза писателей не играет особой роли на чаше весов. Только личное и довольно решительное вмешательство Марины Влади, поднаторевшей в последние годы в борьбе с советской бюрократией, решает вопрос. Ссориться с ней не решается даже седоусый вахтер, и я понимаю, что за этой женщиной Владимир Высоцкий долгие годы находился как за каменной стеной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.