Шуй Жу Тянь-эр
Зимняя бегония. Том 1

Published originally under the title of《鬓边不是海棠紅》

(Winter Begonia)

Author © 水如天儿 (Shui Ru Tian Er)

Russian Edition rights under license granted by 水如天儿

c/o Jumo Culture Media Co., Ltd

Russian Edition copyright © 2024 Eksmo Publishing House arranged through JS Agency Co., Ltd.

All rights reserved

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация:

© Phoebe Yu / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Фейгина Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Чэн Фэнтай был наслышан о Шан Сижуе уже давно.

Шан Сижуй, владелец труппы «Шуйюнь»[1], считался одним из самых именитых артистов китайской оперы и исполнял как амплуа хуадань[2], молодой кокетки, так и девиц в скромных одеждах[3]. Превозносящие Шан Сижуя театралы окружали его словно бесчисленные звёзды в ночном небе: если бы они, выстроившись в кольцо, прижались друг к другу, то обогнули бы Бэйпин[4] двести раз; а сам Шан Сижуй, подобно ледяному месяцу посреди небесного океана, воспарил бы над ними высоко-высоко, озаряя всё вокруг холодным серебристым сиянием – видимый, но недосягаемый.

Если же вы пожелаете узнать, так ли хорошо поёт Шан Сижуй, то жители Бэйпина непременно сошлются на Нин Цзюлана, служившего в придворном театре, его в своё время обожала вдовствующая императрица Цыси[5]. Шан Сижуй с труппой «Шуйюнь» прибыл в Бэйпин, и стоило ему дать всего три представления, как слава о нём тут же разлетелась по городу. Нин Цзюлан, привлечённый громким именем Шан Сижуя, послушав «Космический клинок»[6] в его исполнении, тяжело вздохнул и покорно уступил тому звание лучшего актёра женских ролей.

Кто-то говорил, что Нин Цзюлана так потряс голос Шан Сижуя, так явственно он ощутил его превосходство, что чуть было не помешался. Молодой феникс пел чище старого, к тому же двум красавицам нет места под одним небом, и Нин Цзюлан более не видел смысла выходить на сцену. Другие же перешёптывались, что он, покинув дворец двадцать с лишним лет назад, скопил уже достаточно и решил покончить с оперой, вот и воспользовался Шан Сижуем, чтобы изящно уйти со сцены. Как бы то ни было, такой жест Нин Цзюлана упрочил громкую славу Шан Сижуя. Каждый день в газетах появлялись мельчайшие подробности его личной жизни и сценических достижений. Страстные театралы окружали вход в Китайскую оперу, где выступал Шан Сижуй, и в исступлении выкрикивали его имя. Казалось, что слава его превосходила даже славу президента[7]. Поначалу Шан Сижуй произвёл на Чэн Фэнтая впечатление очередного артиста, чья известность была раздута непомерно, он считал его одной из тех быстро вспыхивающих звёзд театра, что погаснет так же стремительно.

Однако в глазах Чэн Мэйсинь, старшей сестры Чэн Фэнтая, Шан Сижуй был неблагодарным и подлым человечишкой.

В то время Чэн Мэйсинь только дождалась смерти первой жены командующего Цао, и наконец ей воздалось за все страдания – и из шестой наложницы она стала супругой Цао. Командующий Цао тогда штурмовал город на востоке, почти прорвав оборону главнокомандующего Чжана. И однажды на городской стене показался Шан Сижуй в прекрасном театральном костюме, но без краски на лице, и исполнил а капелла арию из оперы «Прощай, моя наложница»[8], снова и снова повторяя несколько фраз. Пел он волнующе и самозабвенно, совершенно не замечая свистящих пуль. Солдаты глядели на него в полном изумлении и даже позабыли, как стрелять. Показывали на актёра пальцем, спрашивая, не безумен ли тот человек. Конечно, безумен… и прекрасен в своём безумии.

Когда командующий Цао, встав под городскими воротами, взглянул наверх, Шан Сижуй как раз выводил строку: «Ханьские войска уж подошли, врагами окружён со всех сторон». И звучало это так, будто он воспевал подвиги командующего Цао – чудно и страшно. Тот, заворожённый, указал нагайкой на Шан Сижуя: «Не стрелять в него! Я желаю получить Юй Цзи[9] живой!» И тогда солдаты, не решаясь стрелять из ружей, потратили лишний час, чтобы проломить городские ворота.

Когда город был взят, Шан Сижуй не спешил вслед за самоотверженной и преданной Юй Цзи перерезать себе горло, а, взяв с собой актрис из «Шуйюнь», днями напролёт бесчинствовал на глазах у Чэн Мэйсинь. Командующему Цао так вскружила голову череда бесчисленных забав, что он и слышать ничего не слышал, и вкуса еды уже не ощущал. Чэн Мэйсинь, украсив резиденцию командующего Цао нарядными актрисами, сама тайно искала встречи с хозяином труппы Шан Сижуем, чтобы вручить ему чек и выпроводить, однако тот дал ей от ворот поворот, чем привёл в неистовое бешенство. К счастью для Чэн Мэйсинь, она выиграла это сражение, однако, стоило кому-то упомянуть дела былые, как застарелая обида вскипала с прежней силой.

Чэн Мэйсинь вышла из семьи, охваченной западными веяниями, принесёнными с Шанхайской набережной, однако жизнь куртизанки, а затем наложницы ожесточила и опошлила её лицо и мысли, и, лишь кто за спиной вдруг вспоминал Шан Сижуя, она тут же находила для него пару неприятных словечек, да ещё и тщательно следила за тем, чтобы никто из мужчин её семьи с ним не якшался. Только вот, кроме супруга, командующего Цао, да младшего брата Чэн Фэнтая никто из мужчин её не слушал. Чэн Мэйсинь постоянно ломала голову, как бы угодить командующему Цао, и не осмеливалась произносить бранные речи перед военным министром, а потому вся тяжесть её забот о нравственном благополучии пала на плечи Чэн Фэнтая.

В этот день после обеда они курили в бэйпинской резиденции семьи Чэн – просторном, с высокими потолками флигеле, обставленном большими эмалевыми вазами с павлиньими перьями, резной мебелью из красного дерева да свитками со сливой, орхидеей, бамбуком и хризантемой, развешанными по стенам, всё это осталось от прежнего хозяина резиденции, какого-то князька. Свет заходящего солнца, проникая внутрь, растворялся в дымке табака, так что вся картина напоминала покрытый пылью старинный натюрморт. Чэн Мэйсинь одной рукой оперлась на столик при кане[10], другой же держала трубку из слоновой кости; впившись строгим взглядом в Чэн Фэнтая, она выговаривала ему:

– Не следует тебе, подобно бэйпинским мужчинам, развлекаться с актёришками! Эти бродяги – подлые болваны, которые только тем и заняты, что приманивают состоятельных людей. Не усвоишь это хорошенько, так старшая сестрица не может обещать, что защитит тебя. Ты меня услышал?

Чэн Мэйсинь упорно стояла на своём, но какими бы ядовитыми ни были её речи, нежный, будто размякший клейкий рис, цзяннаньский говор так ей и не изменил.

Засунув руки в карманы брюк, Чэн Фэнтай согласился с небрежной улыбкой:

– Услышал-услышал, что весёлого может быть с этими актёришками?

Слова эти прозвучали так, словно именно с актёришками никакого веселья не видать. А вот если поменять их на кого-нибудь другого, то тут уже можно было как следует позабавиться.

Чэн Мэйсинь бросила взгляд на сидевшую рядом невестку: жена её младшего брата, вторая госпожа Чэн, выглядела насторожённой. Она постукивала длинной трубкой по краю плевательницы, стряхивая пепел и наблюдая за Чэн Фэнтаем.

Чэн Мэйсинь поспешно сказала:

– Не только с актёришками ничего весёлого не может быть, но и танцовщиц или певичек это касается. Невестка – самая настоящая красавица, родила тебе двух детишек, а тебе всё мало? Нельзя же быть таким неблагодарным человеком!

Она позабыла, что родная мать Чэн Фэнтая, прежде чем стать второй женой в семье Чэн, была именно певичкой. К счастью, Чэн Фэнтая не задели её слова; взяв в руки мандарин, он почистил его и протянул сестре, прищурившись в улыбке.

– Понял я, понял! Старшая сестрица, в кои-то веки ты приехала, а половину нашего разговора ты бранишь актёришек, половину – наставляешь младшего брата. Характером ты всё больше походишь на зятя! – С этими словами он чиркнул спичкой и зажёг трубку второй госпожи. В её взгляде мелькнула лёгкая улыбка, ей очень нравилось, когда Чэн Фэнтай ухаживал за ней с подобной сердечной теплотой, словно безропотно заискивая. Вторая госпожа раздула пламя в трубке и затянулась дымом, однако с губ её сорвалось следующее:

– Думаешь, раз я отпустила служанку, то не могу о себе позаботиться? Господин, который так назойливо спешит услужить другому, вряд ли вызовет почтение.

Чэн Мэйсинь взяла дольку мандарина и со смехом сказала:

– Невестка не осознаёт, как горячо её любит младший брат.

Вторая госпожа взглянула искоса на Чэн Фэнтая, выказывая своё неодобрение, но улыбка на её лице не померкла. Чэн Фэнтай всегда небрежно улыбался, но на сей раз за его улыбкой стояло настоящее веселье. Две эти женщины – одна разговаривала по-шанхайски учтиво, другая царапала[11] слух своим северо-восточным говором – обменивались репликами, будто исполняли театральную комедию. В задней комнате проснулась после дневного сна третья младшая сестра Чача-эр[12]. Протерев глаза, она подняла дверную занавеску и вошла, но, увидев старшую сестру Чэн Мэйсинь, остолбенела и тут же собралась вернуться к себе. Чэн Фэнтай замахал рукой, подзывая её:

– Чача-эр, подойди.

Чача-эр с неохотой подошла к Чэн Фэнтаю, по натуре она была девочкой одинокой, с чистой душой и с самого детства не ладила со старшей сестрой, поскольку презирала характер и замашки последней. Чэн Фэнтай похлопал себя по колену, и Чача-эр тут же уселась на него, в смятении уткнувшись лицом в грудь второго брата, не глядя на Чэн Мэйсинь. Чэн Фэнтай обнял её за талию и встряхнул пару раз, затем, нахмурившись, сказал:

– К нам приехала старшая сестрица, почему ты её не приветствуешь, а? – Однако в голосе брата не было ни намека на упрёк. Чача-эр пробормотала что-то себе под нос, и это можно было расценить как вопрос, хорошо ли поживает старшая сестра.

Будь они в их старом шанхайском доме, Чэн Мэйсинь давно уже начала бы браниться. Однако она хорошо знала нрав Чэн Фэнтая, и, хотя он всегда ревниво оберегал всех сестёр, настоящим светом в оконце для него была лишь эта Чача-эр. Чача-эр смирно, будто маленькая кукла, устроилась в объятиях Чэн Фэнтая. Вместе они прошли через тёмные и страшные годы юности. Чэн Фэнтай хлопотал вокруг Чача-эр, словно наседка возле птенчика, и сердечная привязанность брата и сестры была самой крепкой среди них. Ругать Чэн Фэнтая можно сколько душе угодно, но задеть хоть словом Чача-эр значило ранить Чэн Фэнтая в самое сердце, и он начинал сердиться. Всё переменилось до неузнаваемости, и Чэн Мэйсинь не желала вызвать неудовольствие младшего брата, крупного коммерсанта. Ей оставалось лишь бранить Чача-эр про себя: она обзывала ту дворняжкой, не знающей приличий, точь-в-точь как её мамаша-дикарка, такая же дрянь. С улыбкой она наблюдала, как ласково единокровные брат и сестра обнимали друг друга, сама же подумала презрительно: «Один – сын певички, другая – дочь дикарки с юга, а путь у них в итоге один».

В те годы, когда семья Чэн ещё жила в Шанхае, фабрика отца разорилась, а сам он скоропостижно скончался. Старшая жена, столкнувшись с расстроенными делами, впала в страшную тоску и вслед за отцом повесилась. Все четверо детей семьи Чэн были от разных матерей. Чэн Мэйсинь – старшая дочь от главной жены, тогда ей едва исполнилось восемнадцать лет, затем следовали младший брат и две сестры. Мать Чэн Фэнтая – популярная шанхайская певичка, выступавшая на набережной. Родив сына, она не смогла привыкнуть к семейной жизни и сбежала в Гонконг – вернулась там к старому занятию. Мать третьей сестры Чача-эр как появилась внезапно в их жизни, так и исчезла без следа. Чэн Мэйсинь никогда её толком и не видела, слышала только, что та уехала за границу, во Францию. Имелась ещё четвёртая наложница из бедной семьи и её дочка в пелёнках, да ещё слуги, кормилица, шофёр – вот и вся большая семья. Банк отправил своих людей, чтобы те изъяли все ценные вещи в счёт уплаты долгов: пианино, утварь из серебра, электрические вентиляторы, дошло даже до мраморных умывальников, стоящих в саду, – забрали всё без исключения. Увидев, что происходит, слуги один за другим взяли расчёт, а Чэн Мэйсинь, в одиночку преградив ворота в саду, не давала им уйти, крича так пронзительно, что сорвала голос:

– Неужто всё это время вам плохо платили? Что же вы бежите?!

Однако Чэн Мэйсинь смогла найти лёгкий способ сохранить дом и заплатить слугам за работу – ради этого она пошла в первоклассные куртизанки.

Из всех прекрасных барышень Шанхайской набережной Чэн Мэйсинь нельзя было назвать самой красивой, однако она имела манеры на западный лад, владела английским и носила платья по европейской моде, к тому же умела кокетничать, наслаждаться жизнью и получать удовольствие. Но самое главное – она была старшей дочерью семьи Чэн, фениксом, втоптанным в грязь, и всякий желал попробовать её на вкус. Чэн Мэйсинь всё ещё помнила свой первый раз с давним другом отца – стариком, которого она всегда звала дядюшкой. От него она получила шесть тысяч юаней – шесть тысяч, которые прежде её мать могла проиграть в мацзян за один вечер, она променяла на своё целомудрие.

Чэн Мэйсинь не забыла, как в тот вечер, с трудом сдерживая скорбное негодование, она изо всех сил старалась услужить «дядюшке» ночь напролёт, наутро её усталое тело страшно болело, но она всё же сделала большой крюк, чтобы купить в «Кайсылине»[13] пирог с каштанами и принести его домой. В прошлом их семья всегда завтракала пирожными с молоком, вот и сейчас она хотела позавтракать именно так со всей семьёй. Проистекало это желание вовсе не от любви к младшему брату и сёстрам, она купила пирог ради себя самой. Обладавшая прежде богатствами и почестями и потерявшая всё, Чэн Мэйсинь шаг за шагом погружалась в пучину отчаяния, она готова была отдать жизнь, чтобы вернуть своё положение в обществе. Цена, которую она заплатила той ночью, казалась ей ничтожной.

С пирогом в руках Чэн Мэйсинь распахнула двери в столовую, одна из стен в которой была застеклена. Лучи восходящего солнца, проникая внутрь, освещали Чэн Фэнтая, озаряя его волосы и кожу, и от них будто исходило божественное сияние. Чэн Фэнтай в белой нижней рубашке сидел на столе, обхватив за талию кормилицу Чача-эр и прильнув лицом к её груди, совершенно неподвижный. Чэн Мэйсинь долгое время провела в оцепенении, глядя на них, и от поднявшейся внутри ярости её бросило в дрожь. Она там ублажает старика, молча снося унижение, а Чэн Фэнтай, её единственный младший брат, не то что не разделил с ней эту ношу, больше того – обжимается с кормилицей прямо у них дома! Что за бесстыжее отродье! Неужто она торговала телом ради того, чтобы он продолжал наслаждаться беззаботной жизнью барчука? Нет уж, так просто он не отделается!

Кормилица, едва завидев Чэн Мэйсинь, с пронзительным криком оттолкнула Чэн Фэнтая и выбежала прочь. Чэн Фэнтай в растерянности спрыгнул со стола, почувствовав себя ужасно неловко:

– Старшая сестрица…

Чэн Мэйсинь откашлялась и с вполне миролюбивой улыбкой поставила каштановый пирог на стол, назвав Чэн Фэнтая его английским именем:

– Edwin[14], проголодался? Вели слугам разогреть кукурузные хлопья, и пусть все приходят есть пирог.

За столом Чэн Мэйсинь размышляла, как бы ей выгодно пристроить младшего брата и сестёр. Сёстры ещё слишком малы, хоть и красивы, но продать их решительно невозможно. Младший брат очень красив, даже краше её, но вот жалость – он брат, а какой прок с мальчика? Чэн Мэйсинь перебирала в уме знакомых богачей со всего Китая, пока наконец не вспомнила об одном человеке на северной границе, человеке, который показался ей спасительной звездой.

Чэн Мэйсинь крепко стиснула руки Чэн Фэнтая и со слезами на глазах заговорила:

– Edwin, я подумала… я приглашу в Шанхай барышню Фань Сян-эр – твою невесту с севера. Вы поженитесь.

Чэн Фэнтай злобно нахмурился и едва не выплюнул молоко, потом хлопнул по столу:

– No way![15]

Чэн Мэйсинь снова притянула его к себе:

– Сестрица понимает, что барышня Фань намного тебя старше, да к тому же не городская. Когда прежде отец говорил об этом браке, сестрица встала на твою сторону и была против свадьбы, не так ли? Но… но сейчас всё изменилось, я ничего не могу поделать. У нас есть ещё две сестры, есть семья. Если ты не женишься на ней, всем грозит голодная смерть!

Чэн Фэнтай вскричал:

– Да как я смогу прожить с ней всю жизнь! Ты разве не знаешь – у неё… у неё же перебинтованы стопы![16]

Заслышав перебранку между сестрой и братом, слуги и четвёртая наложница поспешили взять детей и увести их, и они остались в столовой вдвоём.

Какое-то время Чэн Мэйсинь молча лила слёзы, думая, что, если сейчас она не предпримет решительных мер, всё пойдёт прахом. Она расстегнула пуговицы на груди, обнажив следы прошлой ночи, и слёзно взмолилась:

– Ты уже взрослый, ты ведь знаешь, откуда это? Ты знаешь, где была твоя сестра прошлой ночью, с кем, что делала? Ах! Если бы я не пожертвовала собой, мы лишились бы дома и скитались по улицам. Сейчас пришла твоя очередь, верно?

Сердце Чэн Фэнтая заболело от негодования, однако он не вымолвил и слова. На следующий год он взял в жёны старшую дочь семьи Фань, и та стала второй госпожой Чэн. Семья Чэн снова возродилась, став ещё богаче, чем при отце.

Доев последнюю дольку мандарина, Чэн Мэйсинь подумала: «Не придумай я всё так ладно, жили бы сейчас эти два отродья такой хорошей жизнью?» – и со смехом сказала:

– Кажется, третья сестра снова вытянулась. Отчего она всё ещё не ходит в школу?

Чэн Фэнтай ответил:

– Чача-эр нелюдима, я пригласил учителя на дом. Через пару лет, когда ещё подрастёт, тогда и пойдёт в школу, прямиком в среднюю.

Вторая госпожа выпустила струйку дыма и разомлевшим голосом вмешалась в разговор:

– Что хорошего в западных школах? Девчонки и мальчишки путаются между собой и развлекаются. К тому же после окончания школы семья Чэн ни в коем случае не может позволить третьей барышне пойти работать, так какой прок в учёбе? Лучше уж бросьте это дело.

Чэн Фэнтай был совершенно не согласен с доводами второй госпожи, но не захотел с ней спорить, а потому сказал:

– Когда придёт время, тогда и посмотрим, понравится ли Чача-эр учиться, она пойдёт в школу, а если не понравится – вернётся домой. К чему сейчас об этом говорить?

Чэн Мэйсинь с улыбкой обратилась ко второй госпоже:

– Второй братец так балует третью сестру.

Вторая госпожа взглянула на мужа и улыбнулась.

Глава 2

По правде говоря, вторая госпожа Чэн тоже имела о Шан Сижуе своё представление. Она несколько раз рассказывала Чэн Фэнтаю о своём заочном знакомстве с ним. Каждый раз её рассказ слегка отличался от прежней версии, но это обычное дело для подобных историй.

По слухам, когда Шан Сижуй был ещё в Пинъяне, он влюбился в шицзе[17] из театральной труппы – Цзян Мэнпин. В те годы она была известной в своём городе артисткой, особенно хорошо ей удавалось амплуа цинъи – благородных героинь, вместе с Шан Сижуем она собрала труппу «Шуйюнь», завоевав своё место в артистических кругах Пинъяна. Затем Цзян Мэнпин против воли Шан Сижуя завела знакомство с третьим молодым господином семьи Чан – Чан Чжисинем, матушке второй госпожи он приходился старшим двоюродным братом.

Семья Чан была большой и состоятельной, в ней строго придерживались порядка, а братья вели тайную борьбу за имущество, прибегая к различным уловкам и порой ссорясь до крови. Несмотря на то что Чан Чжисинь не был сыном главной жены, однако сколько-нибудь из немалого семейного состояния ему при разделе достанется, только дождаться бы, когда старикашка в последний раз сомкнёт глаза на смертном одре, и тогда он сможет бежать в далёкие края, прихватив с собой и золото, и Цзян Мэнпин. Кто же знал, что, когда старик Чан уже был одной ногой в могиле, люди из труппы, ведомые дурными намерениями, разоблачат эту тайную связь и новость о романе в мгновение ока долетит до ушей Шан Сижуя.

Шан Сижуй, узнав об этом, пришёл в страшную ярость и встал у входа в театр, крича на весь свет о Чан Чжисине, и новость узнал каждый. Братья семьи Чан воспользовались предлогом и подговорили нескольких старейшин и тётушек, чтобы те целыми днями нашёптывали старику Чану слухи о Чан Чжисине. Да ещё разыскали газету, где публиковалась сплетня о третьем молодом господине Чане, который влюбился в актрису и охотно играл для неё на цине[18]. Несколько особенно вульгарных деталей, описанных очень живо, вывели старика из себя. Когда тот скончался, родственники изгнали Чан Чжисиня из семьи, прикрываясь тем, что он опозорил род, и не выделили ему и гроша. По правде говоря, Чан Чжисинь мог тогда бросить Цзян Мэнпин и отрицать их связь, однако он без колебаний во всём признался и, взяв лишь некоторые свои вещи, покинул семью Чан. В то же время Шан Сижуй, видя, что Цзян Мэнпин твёрдо решила остаться с Чан Чжисинем, в ярости использовал различные уловки, чтобы выставить актрису из «Шуйюнь» и лишить места, куда бы она могла приткнуться в Пинъяне. Вскоре Чан Чжисинь и Цзян Мэнпин поженились и покинули город.

Эта версия была очень лаконичной и выхолощенной, к тому же вторая госпожа – человек великодушный: рассказывая историю, она не добавляла ничего от себя. Неважно, насколько правдиво или ложно рассказанное, излагала вторая госпожа Чэн его вполне беспристрастно. Закончив рассказ, она заключила:

– Каждый человек хочет жениться по любви, он же всего лишь шиди[19], который возомнил, будто смеет препятствовать своей наставнице шицзе. Поколотить бы его хорошенько за одно это, так у него ещё хватило наглости во всеуслышание препятствовать их браку. Такой переполох устроил…

Во время учёбы в Шанхае Чэн Фэнтай достаточно насмотрелся на влюблённых, сбегающих вместе, и душа его полнилась романтическими мечтаниями. Вот и история любви Чана и Цзян восхищала его. В ней Шан Сижую досталась роль злодея из пьесы, который желал разлучить возлюбленных. Однако Чан и Цзян, как того и требовал сюжет, жили долго и счастливо, а потому злодей казался не таким уж и ненавистным.

Чэн Фэнтай сказал:

– Этот человек, Чан Чжисинь, может и пригнуться, и распрямиться, не изменяя при этом своим чувствам, характер у него твёрдый, хотелось бы увидеться с ним при случае… А эта Цзян Мэнпин насколько красива?

Вторая госпожа взглянула на него с затаённой ненавистью:

– А ты как думаешь? Весьма красива. И страны завоюет, и города покорит своей красотой. Какая жалость, что она уже занята.

Откинувшись на изголовье, Чэн Фэнтай намеренно зацокал языком:

– Угу! Какая жалость, и впрямь досадно.

Вторая госпожа замахнулась на него трубкой, но Чэн Фэнтай уже был наготове, с хохотом он ухватил трубку и повалил жену.

От Чэн Фэнтая исходил запах табака, и этот запах, смешавшись с французскими духами, превратился в леденящий аромат. Вторая госпожа, которую он обхватил худыми и сильными руками, только почувствовав его запах, тут же обмякла.

Чэн Фэнтай провёл губами по её щеке и со смехом сказал:

– И впрямь досадно, что второй господин тоже уже занят, у него имеется вторая госпожа, – произнеся эти слова, он напустил на себя важный вид под взглядом второй госпожи. – Мне не верится, что Цзян Мэнпин красивее моей жены, моя жена – белокожая красавица. Вот только мне нужно спрятать её как следует: вокруг полно дурных людей.

Вторая госпожа тоже принялась внимательно рассматривать Чэн Фэнтая. Изящные брови подчёркивали худобу его вытянутого лица, кожа словно парное молоко, а ресницы такие длинные и густые, что придавали его облику некую женственность. Когда он слегка исподлобья глядел на кого-то с усмешкой во взоре, насмешливо и лукаво, проявлялась его испорченная до мозга костей натура, и всякая женщина, заметив на себе его взгляд, вспыхивала алым румянцем. Они прожили супругами столько лет, а вторая госпожа по-прежнему не могла устоять под этим пусть и мимолетным, но обжигающим взглядом.

Это был её мальчик – красивый и талантливый, представитель нового времени, который имел обыкновение плести медовые речи – типичный пример золотой молодёжи. По счастью, человеком он был неплохим, умел зарабатывать и вести светскую жизнь, всячески заботился о семье и оказался хорошим мужем. Однако вторая госпожа всё время чувствовала, что упускает что-то, но что, понять не могла… Характер Чэн Фэнтай имел переменчивый – семь пятниц на неделе, – он легко давал волю чувствам. Когда всё шло как ему надо, то и нрав он проявлял мягкий: мог руку подставить под струйку мочи описавшегося ребёнка. Но стоило его грубому нраву вскинуть голову, как он тут же выходил из себя, мог, казалось, и мать родную жизни лишить, не было того, что он не осмелился бы совершить, хотя, пожалуй, в этом и таилась сила его очарования.

Вторая госпожа Чэн с детства знала, что помолвлена с молодым барчуком из шанхайской семьи Чэн, но, когда молодому господину Чэну исполнилось семнадцать лет, ей было уже двадцать два. Она мечтала о свадьбе, а молодой господин Чэн отказался брать её в жёны. Семья Чэн разорвала помолвку! Современные шанхайские веяния ещё не проникли на север, а потому для старшей дочери семьи Фань это стало страшным ударом. Ей было безразлично, как изменился мир вокруг, сама она, женщина императорского Китая, не выйдет замуж второй раз и не последует за вторым мужем. Её хотели сосватать кому-то другому, но она причесала волосы как замужняя женщина и поклялась никогда не выходить замуж, всецело поглощённая мыслью остаться старой девой.

Так прошёл ещё год, и в один прекрасный день от семьи Чэн пришло письмо, в котором её настоятельно просили приехать в Шанхай. К тому времени старшая барышня Фань пала духом и уже не верила, что у них с молодым господином Чэном выйдет что-то хорошее. Она отправилась в Шанхай ради того, чтобы посмотреть в глаза возмездию, которое пало на неё за совершённое в предыдущих жизнях зло.

Был сильный снегопад, она в окружении прислуги, измученная долгой дорогой, пришла в дом семьи Чэн, построенный на европейский манер: особняк с садом, у входа располагался пруд с фонтаном, одежда прислуги – как у иностранцев. Этот другой мир совершенно не вписывался в её собственный. Старшая барышня Фань стояла в саду и рассматривала скульптуру обнажённого мальчика, когда парадные двери европейского особняка распахнулись и оттуда выбежал прекрасный юноша с белой кожей в весьма тонком шерстяном свитере, босоногий. Он направился к ней, его взгляд был полон страстной мольбы и ожидания.

Стоя посреди заснеженного сада, Чэн Фэнтай долго всматривался в её лицо, и снежинки летели на его ресницы, словно он только-только рыдал и не успел смахнуть слёзы, белоснежная кожа и белоснежные ресницы делали его похожим на статую.

Он вдруг улыбнулся как-то растерянно и сказал:

– Жена…

И одно это слово заставило старшую барышню Фань отбросить ненависть, превратило её во вторую госпожу Чэн, которая отдаст Чэн Фэнтаю половину земель семьи Фань, родит Чэн Фэнтаю детей, будет вести для Чэн Фэнтая домашнее хозяйство.

Чэн Фэнтай стал долгом второй госпожи, который она будет возвращать всю жизнь.

Расстёгивая пуговицы на своей рубашке, Чэн Фэнтай водил руками по телу второй госпожи:

– Прекрасная сестрица, давай-ка мы с тобой сотворим девчушку несравненной красоты!

Зардевшись, вторая госпожа тихо выругалась:

– Сукин сын!

Глава 3

За столом для игры в мацзян собрались на партию Чэн Фэнтай и его шурин Фань Лянь, а ещё госпожа и барышня из богатой и знатной семьи[20]. В ярко освещенной двумя люстрами гостиной располагалось шесть таких столов. Как только наступал вечер, люди их сословия начинали веселиться, один за другим они отмечали семейные праздники, рождение детей от наложниц и приглашали гостей на ответные банкеты, брали одну за другой наложниц, которые рожали детей, а, говоря проще, под разными хитрыми предлогами собирались толпой поесть и попить, чтобы ни один день не прошёл впустую.

Чэн Фэнтай играл в мацзян, а Чача-эр, одетая в красное платье западного кроя, сидела подле него и чистила виноград: почистит виноградину и сама съест. Среди этого вавилонского столпотворения она была причудливо спокойна. Чэн Фэнтай то и дело поворачивался к Чача-эр и просил у сестры виноград, поддразнивая её. Чача-эр же не обращала на него внимания, а когда терпение её иссякало, она всё же засовывала ему в рот виноградину.

За смехом и разговорами Фань Лянь позабыл правила и зажёг сигарету. Он только зажал её в зубах и не успел ещё затянуться, как Чэн Фэнтай пристально на него уставился:

– А ну брось. Моя сестра здесь, она будет кашлять.

Фань Лянь с тяжёлым сердцем отбросил сигарету и недовольно сказал:

– Зять! Без обид, но мы с тобой играем, зачем ты привёл сюда третью сестру? В такое позднее время дети должны уже спать.

Чача-эр, услышав, что говорят о ней, перестала есть виноград и в ярком свете ламп устремила на Фань Ляня взгляд огромных карих глаз. Чистый взгляд, подобно стреле, пронзил его холодным сиянием, алое платье ослепляло, порождая в сердце смутную тревогу. Под взглядом Чача-эр Фань Лянь почувствовал себя не в своей тарелке, он давно уже ощущал в этом ребёнке что-то зловещее и мрачное и никогда с ней не заговаривал. Хотя черты лица её прекрасны, от этой красоты веяло ледяным холодом, неизвестно откуда проявившемся, и резала она подобно острию ножа. Поговаривали, что её мать была не из ханьцев, неужели и в самом деле она вышла из народности мяо?[21] Что за ядовитое великолепие!

Женщины, давно затаившие на Чача-эр злобу, тотчас зароптали:

– И правда, второй господин, привели сюда ребёнка, да ещё запрещаете нам курить, это уж слишком.

– Да что там игра в мацзян! Куда только второй господин не берёт с собой младшую сестру. В прошлый раз привёл её на деловые переговоры с нашим господином.

– Второй господин, послушайте, а третья барышня и правда вам родная младшая сестра? Вы совсем друг на друга не похожи, не стоит нас обманывать.

Все присутствующие рассмеялись над скрывавшимся во фразе тайном смысле. Чэн Фэнтай, герой шутки, обвёл их весёлым взором:

– И болтать почём зря вам тоже запрещаю! Эта шутка чересчур бесстыжая! – Он обхватил Чача-эр за плечи. – Сестрёнка, подай мне кость!

Чача-эр схватила первую попавшуюся кость, и на ней остался липкий виноградный сок от её пальцев, Чэн Фэнтай вытер кость об одежду, перевернул её и взглянул: всё сошлось.

– Ага! Теперь поняли, отчего я взял её с собой? Она моя Lucky Star![22]

Отсчитывая ему фишки, Фань Лянь сердито произнёс:

– К чему хвастаться! И у меня младшая сестра имеется, в следующий раз я тоже возьму нашу Цзиньлин-эр с собой.

Чэн Фэнтай спросил:

– Раз уж мы упомянули мою свояченицу, хочу спросить у старшего брата Лянь-эра, отчего мою жену зовут Фань Ю, тебя – Фань Лянь, и только в имени моей свояченицы есть иероглиф «золото»? Разве это не вносит путаницу в порядок ваших имён?[23]

Фань Лянь ответил:

– Когда третья сестра родилась, на наши луга напала саранча, урожай был плохой, и мы понесли большие убытки серебром. Предсказатель объяснил, это из-за того, что в наших со старшей сестрой именах слишком много воды, чем больше воды, тем больше золота в ней потонет, и тут мой отец решил дать третьей сестре имя, в котором будет золото.

Все тут же издали протяжное понимающее «Аа-а-а!». Всяческие пустяки из жизни знатных семей, всплывая наружу, немедленно становились достойным предметом для разговоров.

Барышня по правую руку поинтересовалась:

– Второй господин Фань, у вас на севере есть пастбища?

Госпожа напротив, устремив взгляд на Фань Ляня, со смехом сказала барышне рядом:

– Да что там пастбища! У них ещё имеется несколько гор и собственный караульный отряд. У семьи Фань целая крепость, они словно князья приграничных земель! Та, кто выйдет за второго господина Фаня замуж, станет принцессой!

Барышня, чьи заветные мечты неожиданно высказали вслух, зарделась. Оказывается, за современным джентльменским обликом Фань Ляня скрывалось такое примитивное семейное дело.

Фань Лянь рассмеялся:

– Это когда мы были князьями приграничных земель, в каких годах, сейчас ничего не осталось! Как пришли японцы, отняли у нас большую усадьбу, так наши ребята каждый день с ними бьются. Я человек книги, все эти ружья да винтовки пугают меня ужасно, это не моё. С младшим братом и сестрой я приехал в Бэйпин, разыскали мы старшую сестру, чтобы пожить у родни, спасаясь от бедствия.

Чэн Фэнтай затянулся и, прищурившись, выпустил дым и принялся браниться:

– У тебя ещё хватает совести говорить об этом, трусливая тряпка! Не можешь свою семью защитить, поручаешь это слугам! Будь я на твоём месте, пусть японцы осмелились бы хоть травинки коснуться, посмотрим, что было бы. Все кишки у них наружу повылазили бы!

Фань Лянь со смехом кивнул:

– Это уж само собой. Кто не знает твоего, второй господин Чэн, норова: бандит во плоти.

Госпожа и барышня особого интереса к военным делам не проявляли и, узнав суть дела, тут же принялись подтрунивать:

– Сегодня вечером брат Лянь-эр так и не выиграл, ничего удивительного, что он прибедняется. Не верьте ему! Солдаты семьи Фань сражаются с японцами, разве этого мало? А он учился за границей несколько лет да так привык к райским уголкам, что, вернувшись в пустынную загородную местность, где стоит крепость семьи Фань, тут же сбежал в Бэйпин наслаждаться жизнью.

Фань Лянь улыбнулся, ничего не возразив: видимо, сказанное попало прямо в точку.

Госпожа, сидевшая за другим столом, спросила у Фань Ляня:

– Второй господин Фань, как обстоят дела со свадьбой у барышни Цзиньлин и шестого молодого господина Шэна? Известно вам или нет? Когда же мы погуляем на свадьбе?

Чэн Фэнтай сказал:

– Точно, как дела у Цзиньлин? Твоя старшая сестра как раз позавчера спрашивала меня… О делах вашей семьи она спрашивает у меня. Эге-ге…

Фань Лянь покачал головой и замахал руками, всем видом выражая нетерпение:

– И не спрашивайте, не спрашивайте, не упоминайте больше об этом. Я торжественно заявляю: у моей младшей сестры Фань Цзиньлин и шестого молодого господина Шэна, Шэн Цзыюня, нет ничего, кроме того, что они учатся в одной группе, между ними нет никаких отношений. Свадьба! Откуда там взяться свадьбе?! Что за любители соваться не в свои дела распускают подобные слухи? Портят репутацию моей младшей сестры!

Любитель соваться не в свои дела Чэн Фэнтай гордо вскинул брови, отказываясь сознаваться.

Слова Фань Ляня вызвали всеобщее любопытство и породили множество догадок, присутствующие в гостиной тут же навострили уши, ожидая, что же он скажет дальше, и даже стук костей мало-помалу стих. Однако Фань Лянь не заговаривал, и видно было, что за его молчанием скрывается какая-то причина, говорить о которой неудобно.

Чэн Фэнтай не вытерпел первым (шестой молодой господин Шэн был младшим братом его старого однокашника, и, когда тот прибыл в Бэйпин на учёбу, он взялся его опекать):

– Что случилось с мальчишкой из семьи Шэн?

Фань Лянь ответил:

– Мальчишка из семьи Шэн… Ай! Мало того что моей сестре он не по вкусу, да даже если бы и понравился, наша семья не потерпела бы такого зятя.

– Ай-яй, да ты смерти моей хочешь! Что в конце концов случилось с молодым господином Юнем?

Фань Лянь выкинул одну костяшку и, оглядевшись, изумлённо спросил:

– Как, никто из вас не знает? Шэн Цзыюнь содержит актёришку.

Все разом ахнули и принялись вздыхать о том, что юный студент не уделяет внимания учёбе.

Чэн Фэнтай переспросил:

– Содержит актёришку? Сам ещё подросток, а уже кого-то содержит?

Фань Лянь сцепил руки в знак глубокого разочарования и с горечью в голосе продолжил:

– Ах! Да и кого содержит! Знаете кого? Шан Сижуя! Каждый день бегает в театр, ещё и пишет в газеты рецензии на его выступления и заметки о его жизни, совсем помешался!

Все снова горестно ахнули. Если этот ребёнок попал в лапы прославленного Шан Сижуя, считай, с ним покончено.

Чэн Фэнтай сказал:

– Шан Сижуй? Опять он!

Фань Лянь спросил его:

– Зять не ходит по театрам и всё равно его знает?

Чэн Фэнтай ответил:

– Первый в Бэйпине исполнитель амплуа дань[24], кто же его не знает? Мне много чего о нём известно.

Кто-то рассмеялся:

– И что же второй господин нам расскажет?

– Второй господин Чэн любит послушать сплетни.

Чэн Фэнтай покачал головой:

– Одни представляют его как Су Дацзи[25], другие – как литературного гения Ма[26]. Трудно сказать наверняка. Чача-эр, дай брату ещё одну кость.

Сидевшая рядом госпожа Лю ударила Чэн Фэнтая по руке:

– Не давайте третьей барышне ещё раз вытянуть, так второй господин непременно выиграет.

Чэн Фэнтай тут же обернулся к ней и с улыбкой спросил:

– Тогда, быть может, госпожа Лю нащупает мне одну?

Он нарочно произнёс такую двусмысленную фразу, и все начали подшучивать, они прекрасно знали, что Чэн Фэнтай остёр на язык, и никто не воспринимал его слова всерьёз. Покраснев, госпожа Лю выплюнула возмущённое «Тьфу!». Сидевший вдалеке господин Лю тоже услышал слова Чэн Фэнтая и презрительно улыбнулся. Подойдя к их столу, он как следует толкнул Чэн Фэнтая:

– Второй господин Чэн! Так необдуманно поступаете, берегитесь, а то пойду и доложу обо всём второй госпоже.

Фань Лянь рассмеялся:

– Что говори ей, что не говори – всё одно, куда уж моей старшей сестре смотреть за ним!

Раздался взрыв смеха, а затем разговор снова вернулся к обсуждению пикантных сплетен о Шэн Цзыюне и Шан Сижуе, и о барышне Фань Цзиньлин все позабыли.

Чэн Фэнтай сказал:

– Шэн Цзыюнь приехал в Бэйпин учиться, и вот тебе на, содержит актёришку! Ещё большая трата денег, чем ходить по весёлым домам. Его старший брат как узнал, так принялся на меня возводить напраслину, мол, я дурно на него повлиял. В прошлом письме он спрашивал меня о бэйпинских ценах, не иначе как младший брат постоянно просит прислать денег, он и заподозрил неладное. Братец Лянь, вот ты скажи: этот Шан Сижуй в конце концов Су Дацзи или литературный гений Ма? Какие же разрушения он приносит людям!

В рассказах других людей образ Шан Сижуя непременно обрастал деталями, бо́льшая часть из которых была пустыми слухами – за что купили, за то и продали, и вопрос о его положении оставался открытым. Зато рассказам Фань Ляня о Шан Сижуе можно было верить. Когда произошли истории, поднявшие шум, он как раз был в Пинъяне. К тому же он приходился второй госпоже единокровным младшим братом, так что они с Чан Чжисинем были хоть и не кровными, но всё же родственниками.

Фань Лянь заговорил:

– Как по мне, этот Шан Сижуй и Су Дацзи, и Ма-вэньцай в одном лице. В том году в Пинъяне, ох, что за шум там стоял! Как Шан Сижуй и жена моего двоюродного брата разошлись каждый своей дорогой, так из-за этого скандала артисты в Пинъяне отказались выступать. Пинъян отличается от вашего Шанхая, там все одурманены театром! Какой президент сейчас сменился, простой народ может не знать, но какой артист поёт в каком спектакле – в этом они разбираются лучше, чем в собственной родословной. Как-то раз актёры отменили выступление, так люди вели себя как опиумозависимые: на улицах каждый день были драки – без привычного развлечения все метались в беспокойстве, и дать выход гневу они могли только подравшись.

События того года в Пинъяне они обсудили уже вдоль и поперёк, но всякий раз, как об этом заходил разговор, все тут же увлечённо включались в разговор.

Кто-то спросил:

– Они ведь разъехались, так почему артисты отказались выступать?

Фань Лянь ответил:

– А ты сам подумай! Два главенствующих артиста, у каждого свои поклонники. Они затеяли склоку, а почитатели их разделились на две стороны – да с таким треском, что шума было на весь город! В особенности взбаламутилась их труппа «Шуйюнь», которая тоже разделилась на две группы, грызня внутри царила невыносимая. Отъезд моей двоюродной невестки и двоюродного брата из Пинъяна Шан Сижуй принял слишком близко к сердцу, он взбежал на звонницу и во весь голос принялся распевать свои арии – день и ночь напролёт. Его звонкий голос пролился на город подобно благодатному дождю после засухи, спасая оголодавших пинъянцев. Жители города собрались под звонницей послушать его пение, восторгались им, да так, что все дороги оказались заполонены, торговля в городе остановилась, и главнокомандующий Чжан так перепугался, что взял бойцов и пошёл разгонять людей. Шан Сижуй допелся до того, что начал харкать кровью, он человек упрямый: его уговаривали спуститься, а он подошёл к самому краю, словно вот-вот спрыгнет, – напугал всех до ужаса. Наконец главнокомандующий Чжан лично забрался на звонницу и спустил его вниз, приманив, словно кота.

Раздался вопрос:

– Говорят, что этот Шан Сижуй тогда обезумел, это правда?

Фань Лянь ответил:

– Обезумел или нет – сложно сказать, на мой взгляд, ему в любом случае пришлось несладко. Когда главнокомандующий Чжан спустил его со звонницы, то тут же забрал в свою резиденцию. А потом и я уехал из Пинъяна и больше его не видел.

Госпожа Хань презрительно бросила:

– Главнокомандующий Чжан повстречал настоящего злого духа! Сам на себя беду и навлёк. А то почему, как вы думаете, он проиграл командующему Цао?

Чэн Фэнтай этим очень заинтересовался:

– Госпожа Хань, расскажите-ка подробнее, как главнокомандующий Чжан проиграл моему зятю?

Госпожа Хань только сейчас вспомнила, что здесь шурин командующего Цао, голос её сразу же смягчился, и она рассмеялась:

– Я слышала это от других, не хотелось бы, чтобы второй господин передал это командующему, да и что мы, женщины, в этом понимаем?.. Поговаривают, что в то время силы двух сторон были примерно одинаковы. Вот только Шан Сижуй подослал актрисок с возбуждающим средством, чтобы втереться в милость к главнокомандующему Чжану, тот, одурманенный, лежал на кровати не в силах подняться. А когда стаю драконов лишают головы, солдаты начинают проигрывать, словно горы обрушиваются.

Чэн Фэнтай воскликнул в изумлении:

– Ещё и это успел натворить! Он хозяин театральной труппы или же публичного дома?

Госпожа Хань покосилась на него:

– Думаете, это неправда? И главнокомандующий Чжан не заметил, как командующий Цао увёл у него из-под носа тридцать тысяч человек и конницу? Будь он в трезвом рассудке, разве он не управлял бы своими солдатами и разве пришлось бы ему сдаваться?

Посмеиваясь, Чэн Фэнтай покосился на госпожу Хань, однако вид принял очень серьёзный. Под его взглядом госпожа Хань забыла всё, что хотела сказать, и невольно сбилась. Таким он был, этот Чэн Фэнтай – постоянно, не заботясь о времени и месте, обменивался взглядами с барышнями и госпожами, а другим только и оставалось, что обливаться холодным потом, наблюдая за этим.

Фань Лянь уставился на Чэн Фэнтая и пару раз кашлянул, словно желая сказать: «Зять, ты бы остановился, столько народу здесь собралось, рано или поздно мужья тебя прикончат».

Фань Лянь и Чэн Фэнтай как встретились впервые, так сразу и подружились, очень уж они сходились во вкусах, и Чэн Фэнтай для Фань Ляня даже стал роднее старшей сестры. Когда у Чэн Фэнтая случались любовные похождения на стороне, Фань Лянь прикрывал его перед сестрой, крича, что-де вторая госпожа не верит собственному брату и принимает его за пособника преступления.

Кто-то улучил момент и спросил Фань Ляня:

– Так что, сейчас Цзян Мэнпин уже не поёт?

Тот ответил:

– Нет, уже не поёт. Чан Чжисинь полностью её поглотил, как он может позволить двоюродной невестке открыто выступать на людях. Тем более что невестка сама не осмеливается нос показать, боится, что Шан Сижуй разыщет её и принесёт несчастье.

Чэн Фэнтай прыснул:

– Уже несколько лет прошло, как всё случилось, разве у этого Шан Сижуя такое большое влияние и неужто он всё ещё помнит об этом? Да и к тому же, как какой-то актёришка может учинить неприятности ей, родственнице семьи Фань? Откуда у него столько сноровки?

Фань Лянь ему возразил:

– Да ты не знаешь! И у актёришки найдётся сноровка. В тот год, когда всё случилось и между сестрицами вышел разлад, сердце моей невестки сгорело дотла и покрылось льдом, в память о старой любви она уступила ему труппу «Шуйюнь», иными словами, из страха перед ним возместила убытки. Затем, в один прекрасный день невестка под защитой Чан Чжисиня вернулась в актёрскую уборную, чтобы забрать кое-какие вещи, а ребятишки, которые учились там игре, завидев её, так обрадовались, что принялись громко кричать, как назло, эти крики услышал Шан Сижуй и от ярости едва не задымился, выпрыгнув из-за занавески, он набросился на супругов и выволок их на улицу. Чан Чжисинь – барчук, как он мог это вынести, его достоинство втоптали в грязь! А тогда они с Цзян Мэнпин оба ни черепички не имели над головой, ни клочка земли под ногами…

Чэн Фэнтай, всегда обожавший совать нос в чужие дела, с досадой воскликнул:

– Эх, жаль, меня там не было, уж я как следует проучил бы этого актёришку. Прямо-таки ба… – Он хотел сказать «базарная баба», вот только Шан Сижуй не был женщиной, и он исправился: – Прямо-таки поколотил бы его.

Фань Лянь рассмеялся:

– И как бы ты его проучил? Он бранится так, что уши вянут, ты просто не слышал, как Шан Сижуй умеет ругаться.

Чэн Фэнтай гневно усмехнулся:

– Попробовал бы он! – И добавил: – И ты, будучи тогда в Пинъяне, спокойно наблюдал, как Шан Сижуй притесняет других?

Фань Лянь поправил очки и улыбнулся:

– Во-первых, это же ссора между любимыми – нехорошо посторонним вмешиваться. Когда Чан Чжисинь уезжал из Пинъяна, он не желал моей помощи. К тому же Шан Сижуй, конечно, гадкий человек, но всё-таки его жаль, а у меня рука не поднимется на упавшего!

По натуре своей Фань Лянь был индивидуалистом, он заботился только о себе, за склоками и препирательствами он предпочитал наблюдать со стороны, и даже актёришка не мог так просто вызвать его неудовольствие, и в этом Чэн Фэнтай совершенно от него отличался.

Чэн Фэнтай пренебрежительно усмехнулся, сомневаясь, что Шан Сижуй достоин жалости: услышав историю с начала до конца, узнав, с какой силой Шан Сижуй вымещает ярость, он не мог разыскать в своём сердце ни местечка для жалости. Шан Сижуй сам не нашёл в себе жалости к шицзе, которая склонялась к нему подобно цветку, ищущему любовь у бегущего ручейка, да и слишком много в этом мире людей, вызывающих жалость, – у каждого найдётся слёзная история. В то время Чэн Фэнтай ненавидел Шан Сижуя так же сильно, как своего врага, и никакие достоинства последнего не могли этого исправить.

Шан Сижуй был человеком, тонущем в слухах и перетолках, каждый его поступок окружал ореол таинственности, и они с Чэн Фэнтаем находились очень далеко друг от друга.

Глава 4

Кроме слухов и сплетен, которые доносились до Чэн Фэнтая по извилистым галереям высшего света, ему приходилось уже соприкасаться с Шан Сижуем, правда, косвенно. Однажды он проводил сделку для одного человека – принимал партию шёлка высшего качества, который доставляли из Цзяннаня в Манчжурию. В Бэйпине шёлк был транзитом, и в день прибытия груза хозяин Ли из лавки Жуйфусян лично прибежал в резиденцию Чэн Фэнтая получить товар, невзирая на адскую жару. Чэн Фэнтай подозвал рабочих, чтобы те подготовили стремянку и он мог открыть коробки и проверить товар, однако хозяин Ли замахал руками, сказав, что в этом нет нужды, он возьмёт всего два платья.

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Разве нельзя послать приказчика за ними? Ради двух платьев почтенный господин шёл сюда в такую жару, это ведь не воротнички для матушки-императрицы.

Весь в поту, хозяин Ли отёр лоб и замахал веером:

– Невелика разница. В своё время мне приходилось помогать императрице Ваньжун[27], суть та же.

Чэн Фэнтаю стало очень любопытно, и он решил разузнать побольше. Хозяин Ли приказал спустить ящик из камфорного дерева с красным ярлыком на нём, в таком большом ящике лежало всего лишь двенадцать женских ханьфу, два пояса-полотенца и два носовых платка. Хозяин Ли надел очки и одну за другой разложил вещи на столе, с особой тщательностью разглядывая каждый стежок и кончик нитки, одновременно обращаясь к рабочим, прибывшим из Ханчжоу с товаром:

– Следует хорошенько осмотреть прибывший товар, таков уж порядок, придётся вас затруднить просьбой вернуть ящик на место.

Перевозчик товара рассмеялся:

– Уж знаем-знаем! Порядок! Некоторые платья девушки из нашей вышивальной мастерской шили девять месяцев, хозяин, вы только взгляните, золотые нити ссучены из настоящего золота, ни одной поддельной, а взгляните на эти павлиньи перья…

Чэн Фэнтаю становилось всё любопытнее; подойдя, он расправил одно из платьев, оно было пышным и роскошным: по красному атласу пущены золотые фениксы, чьи перья можно рассмотреть в мельчайших деталях; кисточки у бахромы подобраны жемчугом, который на вид казался настоящим. Семья Фань считалась самой богатой за Великой стеной, но на их свадьбе со второй госпожой на ней не было подобного роскошного платья. На одном из костюмов кружились в танце сотни бабочек среди вышитых облаков цветов. Шёлковые крылья бабочек мягко играли со светом и казались живыми. Вышивальщицы, несомненно, вложили в эту работу всё то мастерство, которое они постигали в течение жизни, чтобы создать из разрозненных лоскутков полные очарования полотна.

Чэн Фэнтай восторженно прищёлкнул языком:

– И правда исключительная работа! Неужто император с матушкой-императрицей собираются вернуться ко двору?

Хозяин Ли рассмеялся:

– Куда им! Неужели второй господин не разглядел? Это ведь костюмы для сцены.

Чэн Фэнтай подумал про себя: «Тогда неудивительно, что цвета такие яркие». Но какому именитому артисту Пекинской оперы, блещущему талантами, предназначались такие роскошные костюмы, он не знал. Чэн Фэнтай сказал:

– Говорят, в Бэйпине есть один знаменитый артист, прежде он выступал в труппе «Наньфу»[28], сейчас покинул дворец; сперва он был близок с министром финансов, затем переметнулся к принцу Баци, это для него? Разве он не отошёл от дел? Он, кажется, не поёт больше?

Хозяин Ли ответил:

– Нет, это не он. Вы-то говорите о Нин Цзюлане, который служил в «Грушевом саду»![29] Господин Нин в своё время был любимчиком вдовствующей императрицы Цыси, покинув дворец, он уже не может позволить себе подобных трат… Второй господин, вы угадайте, сколько стоят эти костюмы?

Чэн Фэнтай поразмыслил и ответил:

– По-моему, около тысячи…

– Около тысячи! Да этого едва хватит на несколько жемчужин да золотых нитей! – Хозяин Ли с выражением муки на лице вытянул руку с четырьмя пальцами и замахал перед лицом Чэн Фэнтая.

Чэн Фэнтай изумлённо рассмеялся:

– Это что за восходящая звезда? Тратит деньги похлеще моего.

– Он появился недавно, а уже именитый артист – Шан Сижуй. Второй господин наверняка знает его. – Хозяин Ли не нашёл торчащих ниток и, сложив платья в стопку, вернул их обратно в ящик.

– Шан Сижуй из Пинъяна? О да, уж я-то знаю! – сказал Чэн Фэнтай и вздохнул. – Ну и времена пошли: те, кто трудится в поте лица, и на кусок хлеба не в силах заработать, а уличные фокусники, которые выступают на сцене, купаются в деньгах!

Хозяин Ли бросил на него взгляд и подумал: скажи об этом нищий человек, который занимается тяжёлым трудом, ещё куда ни шло, но ты-то, Чэн Фэнтай, постыдился бы вздыхать о нынешних временах! Благодаря сумятице и отсутствию порядка, воцарившимся сейчас, ты, воспользовавшись всеобщей суматохой, смог нажить такое состояние нечестным путём. Он рассмеялся:

– В чём-то другом Шан Сижуй не пускает людям пыль в глаза, он тратится лишь на театральные костюмы. Главное, чтобы платье было красивым, а сколько даянов оно стоит, неважно!

Чэн Фэнтай посмеялся про себя: «Ох уж эти актёришки!»

Он позабыл, что уже встречал Шан Сижуя лично в компаниях, где играли в мацзян. Однако все знали, что Чэн Мэйсинь не ладила с Шан Сижуем, им также были известны дикий нрав Чан Фэнтая и безумие Шан Сижуя, а потому многие боялись, что, если эти двое столкнутся лицом к лицу, ничем хорошим дело не закончится. Вот поэтому никто и не осмеливался их свести, а когда они оказывались в одном месте, их нарочно разводили по разным углам.

Смыв макияж, Шан Сижуй тут же превращался в спокойного утончённого юношу, по молодости лет его лицо ещё сохраняло нежную ребяческую округлость, он постоянно ходил в поношенном одноцветном халате, не привлекая к себе внимания. Несколько раз он проходил мимо Чэн Фэнтая – тот его не замечал. Зато Шан Сижуй знал его, слышал, как тот подтрунивал над другими или громко шутил. Куда бы он ни пришёл, там сразу же поднималась весёлая суматоха. Этот мужчина постоянно улыбался, даже не имея на то причины, его сияющий взгляд обольщал других, он был бо́льшим актёром, чем сами актёры, и больше их походил на человека, который зарабатывает на еду лицом.

Впервые они столкнулись лицом к лицу в тереме «Хуэйбинь».

Тем вечером Чэн Фэнтай, взяв с собой Чача-эр, отправился налаживать деловые связи с двумя старикашками. Иными словами, они собрались вместе поесть и выпить за праздной болтовней. Старикашки не в силах были съесть и выпить много и быстренько закончили дружеский ужин, предложив пойти в театр. Чэн Фэнтай не питал особого интереса к подобным развлечениям, он-то хотел сыграть одну-две партии в мацзян или выпить лёгкого вина с какой-нибудь красавицей. Однако нехорошо было отвергать предложение почтенных старцев. Чэн Фэнтай спросил, куда они хотят пойти, и старики, словно заранее сговорившись, в один голос назвали терем «Хуэйбинь»:

– Сегодня вечером Шан-лаобань[30] выступает с «Опьянение Ян-гуйфэй»[31] заключительным номером, это никак нельзя пропустить.

Второй добавил:

– Именно так, вот я три дня не слышал голоса Шан Сижуя и спать не могу.

Чэн Фэнтай подхватил тросточки стариков и со смехом сказал:

– Ладно. Мы пойдём слушать оперу.

Чача-эр во все глаза смотрела на старшего брата, словно желая спросить, куда они отправятся, но так и не заговорила. С тех пор как семья Чэн прибыла в Бэйпин, они, следуя обычаям того места, где им довелось жить, посетили многие представления, сыгранные в частных домах, однако настоящую традиционную китайскую оперу Чача-эр ещё не слышала. Чэн Фэнтай потрепал сестру по затылку:

– Отведу тебя в одно оживлённое место, там ты ещё не бывала.

В тереме «Хуэйбинь» уже зажглись фонари, над воротами висела вывеска, которая гласила: «Шан Сижуй», и три этих иероглифа были выведены с той яростью и безобразием, коими наделяла носителя этого имени молва; сбоку примостилось имя актёра, который играл с ним в паре, – крохотное, оно выглядело чрезвычайно жалко, словно прибившийся к богатой родне бедный родственник. Внутри театра всё расплывалось от стоявшего там табачного дыма, одобрительные возгласы волнами накатывали на входящих, и казалось, что театр вот-вот взорвётся от оживлённых криков. Водитель Лао[32] Гэ вышел из машины и, ещё издалека разглядев на кассе объявление: «Распродано», прошептал Чэн Фэнтаю на ухо:

– Второй господин, вы оперу не слушаете, а потому не знаете, как обстоят дела. Откуда взяться лишним билетам на представление Шан Сижуя? Даже на стоячие-то места цены задрали до двадцати восьми юаней, и те все распроданы подчистую.

Чэн Фэнтай спросил:

– Билеты никак не достать?

Лао Гэ ответил:

– Никак.

Чэн Фэнтай взглянул на стариков в машине и сказал:

– Иди в ложи и спрашивай одного за другим, нам нужно место, а деньги не вопрос.

Лао Гэ переговорил с человеком в билетной кассе, затем со слугой, который разносил чай, и, вернувшись ни с чем, сообщил:

– Поспрашивал многих, все как один говорят, что ни за какие деньги билеты не достанут.

Чэн Фэнтай нахмурился:

– Быть не может! Значит, просто не договорились о цене.

Лао Гэ воскликнул:

– Второй господин, деньги не помогут! Вице-министр Хэ и начальник управления Ли слушают сегодня оперу, точно не попасть!

Говоря по существу, богатство и влияние людей, которые могли себе позволить сидеть в отдельной ложе на выступлении Шан Сижуя, было достаточным, чтобы не продавать свои места за пару даянов на полпути к представлению. Купеческие обозы Чэн Фэнтая объездили и север, и юг, во всем Китае не осталось места, куда не дотянулась бы его рука, даже под носом у японцев он несколько раз проходил туда и обратно, но кто бы мог подумать, что сегодня он столкнется с мелким актёришкой – и проиграет. Вот уж и правда позор!

Один из старичков, сидевших сзади, положил руку на плечо Чэн Фэнтаю и сказал со смехом:

– Разве билеты на Шан-лаобаня можно купить, просто пожелав? Не лучше ли второму господину Чэну воспользоваться славой командующего Цао.

Услышав это, Чэн Фэнтай всё понял, оказывается, два старика не смогли забронировать себе ложу, вот нарочно и попросили его о встрече сегодня, желая при помощи шурина командующего Цао проскользнуть на представление. Шан Сижуй прославился не просто так, располагая лишь деньгами, место на его выступление не достать, тут не обойтись без связей с сильными мира сего.

Чэн Фэнтай был шурином командующего Цао, воспользуйся он славой своего зятя, никто ему и слова не скажет. Стоило ему раскрыть своё положение управляющему театра, он немедленно получил особую ложу, оставленную специально для главнокомандующих и начальников уезда. Несколько человек расселись в ложе бельэтажа, перед ними поставили чай, фрукты и закуски. Чэн Фэнтай смотрел по сторонам во все глаза: в ложе наискосок он увидел величественного вице-министра Хэ со всей семьёй, а с самого края примостился Шэн Цзыюнь. Шэн Цзыюнь и четвёртый молодой господин Хэ были однокурсниками в университете; разумеется, сам он билет достать не мог, вот и попросил четвёртого Хэ взять его с собой. Он был в студенческой форме с чёрным стоячим воротничком и сидел по струнке, будто слушая лекцию. Но выражение лица его выдавало: опьяневший от счастья, он пытался сдержаться, но не мог – эту болезнь уже не остановить.

Фань Лянь говорил, что Шэн Цзыюнь содержал актёришку, и это всецело захватило его. Чэн Фэнтай свирепо уставился на него.

Представление началось, а Шан Сижуй ещё не появился. Давали спектакль без боевых сцен, только с пением и актёрской игрой. Чэн Фэнтай ловко щёлкал дынные семечки, а когда те закончились, взялся за арбузные. Ни одного слова из того, что пели на сцене, он не разобрал, ему было неинтересно происходящее. Когда отец был жив, по воскресеньям члены семьи наряжались и отправлялись на концерт, и, как только лампы в зале гасли, его тут же охватывала дремота. Ему не передалось от матери призвания к музыке. Однако порой Чэн Фэнтай любил послушать Шопена или Бетховена и даже пригласил учителя музыки для младших сестёр – не для того чтобы развить у них художественный вкус, но дабы воссоздать обстановку их шанхайского дома. Щёлкая семечки, он прочувствовал всю прелесть китайской оперы: на сцене выступают, а в зале едят, всё устроено очень свободно, не так, как в западной опере, где нужно сидеть с чинным видом, – это было вполне в его духе.

Два старичка уже опьянели и, мотая головами, мурлыкали себе под нос мелодию, составляя дуэт с актёрами, выступающими на сцене. Чэн Фэнтай покончил с семечками и принялся за вяленые сливы, а когда съел их все, всё равно остался голодным, ведь в ресторане, исключительно из заботы о стариках, он только пил да беседовал с ними, но толком не поел. Он щёлкнул пальцами, желая, чтобы ему подали горячие мелкие пельмени в бульоне, но слуга, наклонившись, его не расслышал, и Чэн Фэнтаю неловко было повторить.

Один из старичков заметил, что Чэн Фэнтай скучает и не знает, чем себя занять, с улыбкой спросил:

– Второй господин Чэн, вызвались составить нам компанию на представлении, а сами приуныли?

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– Честно говоря, ни слова не разберу.

Другой старичок подхватил:

– Верно. Второй господин Чэн ведь шанхаец, наверняка ему по душе шанхайские сказы таньхуан[33] да шаосинская опера?[34]

Чэн Фэнтай ответил:

– Такое я тоже не слушаю. Покойный отец учился на Западе, и мы с сёстрами с самого детства слушали западную музыку. А в этой опере… я плохо разбираюсь. Хотя и грим, и люди выглядят довольно живо и любопытно.

Старикашка с улыбкой оправил бороду.

– Судя по словам второго господина, вы понимаете в лучшем случае половину происходящего, – заметил он затем и вздохнул. – Мир так изменился, молодёжь уже не любит слушать оперу. У молодых господ и барышень из моей резиденции уже нет желания слушать китайскую оперу, они любят ходить туда, где нет арий… Как же это называется?

Второй пришёл ему на помощь:

– Драматический театр. Это ведь драматический театр?

– Да-да, драматический театр, драматический театр! Скажи-ка, ничего из того, что оставили предки, им не нравится, уезжают всему учиться у людей с Запада, так и страну погубить недолго.

Заговорив о больном, оба старичка тяжело вздохнули. Немного погодя интерлюдия подошла к концу, и вышел Шан Сижуй в ярком наряде и гриме гуйфэй[35], от жемчуга на его голове у зрителей зарябило в глазах. Глядя на него, Чэн Фэнтай подумал, что Шан Сижуй в переливающемся всеми возможными цветами образе выглядит очень худым и маленьким. Зато Чача-эр охватило несравнимое волнение, она вцепилась обеими руками в чашку с чаем и не отрывала от Шан Сижуя взора. Сверкающий драгоценностями, он казался ей невыносимо прекрасным, а его острый ясный взгляд резал подобно ножницам.

Стоило Шан Сижую выйти на сцену, как люди принялись бросать даяны и драгоценности на сцену, громкие одобрительные выкрики накатывали волнами. Он ещё не запел, а зрители уже оказали ему радушный приём, вот так обходились с Шан Сижуем поклонники.

Чача-эр впервые увидела подобную забаву, и в её взгляде мелькнул большой интерес. Чэн Фэнтай улыбнулся и проверил карманы: денег с собой не было, к тому же кидать деньги скучно, часы тоже не кинешь – сломаются. Он снял со среднего пальца золотой перстень, облицованный жадеитом, и положил в руку Чача-эр со словами:

– Давай, Чача-эр, тоже брось-ка.

Чача-эр подошла к перилам и, перегнувшись, прицелилась перстнем в Шан Сижуя и бросила. У неё перед глазами стоял только Шан Сижуй, и бросок её оказался чересчур метким. Перстень угодил Шан Сижую прямиком над бровью, так что он даже качнулся от удара. Взгляд его стремительно скользнул по ложе Чэн Фэнтая.

Чэн Фэнтай подумал про себя: «Дело дрянь!» Золотой перстень был весьма тяжёлым, чего доброго, от такого удара и синяк останется. Чача-эр смешалась, быстро подбежала к брату и схватила его за руки, перепугавшись. Старички, напротив, расхохотались:

– А третья барышня какая везучая-то! Силы в руках у неё немало, да и меткость не уступает!

Чэн Фэнтаю показалось это странным, он-то думал, что они заядлые поклонники Шан Сижуя, разве нет? Тогда почему удар по Шан Сижую доставляет им такую радость? Затем пришла другая мысль. Он-то принял это место за шанхайский оперный театр. Здесь же актёры и проститутки – люди одного толка[36], точнее, и не люди вовсе, а игрушки: у кого есть деньги, те могут терзать их как вздумается. От этой мысли Чэн Фэнтаю стало неуютно; дома, в Шанхае, отец воспитывал его так, что за каждую поданную чашку чая слуг пристало благодарить, а потому в глубине души он очень не любил соотечественников, делящих весь мир на высшее и низшее общество. Он похлопал Чача-эр по спине, призывая её сесть, и сказал:

– Ничего, Чача-эр, мы же это не нарочно, подожди чуть-чуть, и старший брат отведёт тебя к нему извиниться.

Двое старикашек в поведении Чэн Фэнтая усмотрели что-то своё и незаметно обменялись понимающими усмешками, подумав про себя, что извинения всего-навсего предлог. Неужели второй господин Чэн ищет оправданий, дабы прогуляться за кулисы? Страдания Шан Сижуя, казалось, ранили Шэн Цзыюня в самое сердце, выругавшись, он поднялся на ноги, чтобы посмотреть, где же сидит главный зачинщик этого безобразия. Чэн Фэнтай, склонившись, разговаривал, и лица его было не разглядеть. Шэн Цзыюнь продолжал рыскать взглядом в поиске виновника. Договорив, Чэн Фэнтай повернулся и поймал его взор, так что Шэн Цзыюню ничего не оставалось, кроме как подойти и поздороваться.

– Второй брат Чэн.

Старикашки поправили очки и осведомились:

– А это кто?

Чэн Фэнтай ответил:

– Младший брат моего старого товарища по университету, шестой молодой господин из шанхайской семьи Шэн, Шэн Цзыюнь, сейчас учится в Бэйпине.

Старикашки, наслышанные о семье Шэн, тут же принялись наперебой расхваливать таланты Шэн Цзыюня, и тот, с покрасневшим от стыда лицом, одну за другой возвращал им любезности.

Чэн Фэнтай сказал:

– Будет вам, сейчас начнётся представление, молодому господину Шэну нужно возвращаться на своё место.

Шэн Цзыюнь согласно кивнул, и только он повернулся, как Чэн Фэнтай ухватил его за манжету и, наклонившись, прошипел в самое ухо:

– Подожди-ка, я ещё задам тебе пару вопросов!

Сердце Шэн Цзыюня бешено заколотилось.

На сцене Шан Сижуй издал несколько скрипучих звуков и запел, из его гортани полились ясные и мягкие звуки, модуляции его голоса напоминали пение иволги. Эту оперу, «Опьянение Ян-гуйфэй», Чэн Фэнтай уже смотрел несколько раз за компанию, но едва мог разобрать и пару слов: «Взошла луна над островом, и явился там заяц яшмовый[37] с востока. Покинула луна тот остров в море, и мир вдруг разделился пополам».

А дальше Чэн Фэнтай уже не помнил. Хотя Чэн Фэнтай слов не разбирал, сперва молча слушая этот голос, он мало-помалу начал понимать смысл и тихонько стал напевать себе под нос. Тут он обнаружил ещё одно преимущество китайского театра перед западным: визгливые звуки хуциня[38] бодрили слушателей, не позволяя тем, кто ничего не понимал в происходящем, провалиться в дремоту.

Зазвучал высокий голос, и вдруг зал охватило волнение. Многие, возмутившись, вставали со своих мест и покидали зал, а некоторые и вовсе принялись свистеть.

Чэн Фэнтай не понимал, что происходит, а старикашки, сидевшие поблизости, с досадой вздохнули:

– Ай! Где это видано! Хорошо же «Опьянение Ян-гуйфэй»!

Другой добавил:

– Глаза б мои не глядели. Мы тоже пойдём!

Они попрощались с Чэн Фэнтаем, условившись о следующей встрече, на их лицах читалось глубокое разочарование.

Чэн Фэнтай, проводив их до выхода, спросил со смехом:

– А что с этой пьесой не так? Что вызвало такой большой гнев батюшек?

Один из старикашек ответил:

– Этот Шан Сижуй, полагаясь на своё амплуа, переделал в либретто всё, что только можно и нельзя, его изменения раздражают и других артистов, и театралов, поэтому его многие и недолюбливают. Я такого ещё не видел, а сегодня вот довелось поприсутствовать!

– Когда-то давно он давал концерты в Шанхае, и шанхайцы, заметив этот его порок, тут же прозвали его лукавым оперным духом, а он ещё и гордится этим! Хорошо же вышло «Опьянение Ян-гуйфэй»! На всё покушаются! Так и страну вскоре погубим!

Зрители, которые вместе с ними выходили из дверей театра, услышав эти слова, хором принялись с ними соглашаться, да ещё добавили и свои бесчисленные жалобы. Чэн Фэнтай не понимал их критики и, учтиво усадив старикашек в машину, вернулся в ложу к сестре.

Глава 5

Бо́льшая часть зрителей удалилась, и в зале остались лишь Шэн Цзыюнь да ещё несколько страстных театралов, пустые тарелки и чашки на столах громоздились в полном беспорядке, люди ушли, оставив чай стынуть, и атмосфера воцарилась чрезвычайно унылая и мрачная. Любители театра, подобно Тан Минхуану[39], отличались крайней непостоянностью: в жаркую пору они выказывают обожание тысячей разных способов, а в пору отчуждения бросают героиню-гуйфэй в беседке Байхуа скучать в одиночестве. Однако Ян-гуйфэй в исполнении Шан Сижуя была не из тех, кто принимает подобное близко к сердцу, происходящее вокруг он будто и не слышал, а пел на сцене во весь голос. Только он наклонился, чтобы отпить вина, как разъярённый мужчина в штанах и короткой куртке с чайником, полным крутого кипятка, приблизившись к сцене, что было сил окатил им Шан Сижуя:

– Чтоб тебя, завывающая дрянь! Грязная шлюха!

Шэн Цзыюнь на втором этаже закричал:

– Шан-лаобань!

Шан Сижуй отступил на шаг, бросил на мужчину косой взгляд и, собравшись, продолжил петь. Играющий на хуцине мастер тут же под него подстроился. На театральных подмостках действовало следующее правило: если актёр поёт, мастер ему аккомпанирует, а уж ранен он смертельно, истекает ли кровью, это аккомпаниатора не заботит.

Мужчина же, обнаружив, что его выходка не помешала выступлению, взбесился ещё сильнее и обеими руками схватился за поручни, собираясь запрыгнуть на сцену и побить Шан Сижуя. Только тогда до Чэн Фэнтая дошло, что изменения, внесённые Шан Сижуем в текст пьесы, и впрямь разгневали общественность, и заядлые театралы, не согласные с подобной самодеятельностью, захотели проучить его. Шан Сижуй выглядел точь-в-точь как изнеженная барышня, что от малейшего дуновения ветерка свалится с ног, где уж ему выстоять против оплеухи здоровенного мужика, чего доброго, зашибёт ещё насмерть! Разве Чэн Фэнтай с его характером мог остаться безучастным наблюдателем? Он рванул к помешавшемуся театралу и, ухватив того за плечо, оттащил от сцены:

– Господин, не переживайте вы так, давайте-ка поговорим!

У обезумевшего театрала даже глаза налились кровью, он обернулся и, тыча пальцем в Шан Сижуя, принялся браниться:

– Эта шлюха позорит имя Ян-гуйфэй!

Прежде поговаривали в шутку, что тревожиться о делах давно ушедших – только прибавлять себе лишние печали. Однако вот тебе, сегодня Чэн Фэнтай лично убедился в правдивости этого выражения. Кости Ян-гуйфэй истлели тысячу лет назад, но сегодня вдруг нашёлся человек, готовый бесстрашно броситься на её защиту, если бы дух Ян-гуйфэй прознал об этом, то неминуемо разрыдался бы в голос, тронутый подобной преданностью.

Чэн Фэнтай рассмеялся:

– С чего бы это? Как какой-то актёришка может опозорить Ян-гуйфэй? Если кто и опорочил Ян-гуйфэй, так это её снохач-свёкр![40]

Но Чэн Фэнтай только подлил масла в огонь своими шуточками, и как тут не сказать, что он сам нарывается на неприятности? Гнев охватил обезумевшего театрала с новой силой, и, заревев, он ударил со всей мочи кулаком. Удар пришёлся по щеке Чэн Фэнтая, и из уголка губы, разбитой о зубы, заструилась кровь. Тот был человеком учёным, дельцом и не умел драться, но тут его охватила ярость, и он ударил театрала сам не зная куда, наугад, да так метко и свирепо, что из носа безумца фонтаном хлынула кровь, забрызгав Чэн Фэнтая.

Работники театра, увидев, что дело принимает дурной оборот, стали разнимать мужчин, они оттащили Чэн Фэнтая и усадили его на стул, суетливо принявшись хлопотать вокруг него. Только сейчас они вмешались в происходящее, а до этого просто наблюдали за импровизированным представлением, засунув руки в карманы. А всё потому, что владелец театра распорядился преподать Шан Сижую урок, дабы тот, вкусив горечь унижения, не смел больше менять либретто, ведь в последние дни из-за его причуд зрители с бранью покидали спектакль, не досидев до конца, и театр недополучал чаевые! Владелец театра и сам подумывал о том, чтобы поколотить актёра, но сегодня ему предоставилась возможность загрести жар чужими руками. Кто же знал, что шурин главнокомандующего Цао подобно герою бросится на помощь, получит боевое ранение, да ещё и шум поднимется знатный.

Владелец театра, приказав доставить под конвоем помешавшегося театрала в полицейское управление, решил извиниться перед Чэн Фэнтаем лично.

Чэн Фэнтай, прижимая к уголку губ смоченное в ледяной воде полотенце, криво усмехнулся, глядя на него:

– Изволили сейчас явиться? А где вы все были раньше? Открыли лавочку, а сами забросили все дела и наслаждаетесь представлением? И как вам, понравилось?

Владелец театра неустанно рассыпался в извинениях. Со второго этажа спустились Чача-эр и Шэн Цзыюнь. Чача-эр со спины обхватила брата за шею, уткнувшись ему в волосы. Чэн Фэнтай потрепал её по руке:

– Ну-ну, отпусти-ка меня, отпусти, а то задушишь ещё второго брата.

Шэн Цзыюнь взглянул на Чэн Фэнтая, но тот не удостоил его взором. Тогда Шэн Цзыюнь со спокойной душой отправился хлопотать о Шан Сижуе, подойдя к сцене, он задрал голову и проговорил:

– Шан-лаобань, Шан-лаобань! Не пойте больше! Не пойте! Все уже разошлись!

Владельцу театра, который по-прежнему беспокоился о самочувствии Чэн Фэнтая, льющиеся в уши звуки хуциня и пение и эта Ян-гуйфэй так опротивели, что он обернулся к сцене и, сделав полупоклон, сказал:

– Шан-лаобань, будет вам, все зрители уже разошлись!

Чэн Фэнтай гневно на него воззрился:

– Как это разошлись?! А второй господин не зритель? Пойте! Пойте до конца! Не напрасно же меня поколотили! – И приказал работникам театра и Шэн Цзыюню: – Вы все садитесь со мной и слушайте!

Под давлением Чэн Фэнтая, который злоупотреблял властью, данной ему именем главнокомандующего Цао, Шэн Цзыюнь, владелец театра и сотрудники расселись. На душе у них было неспокойно, досматривать спектакль им пришлось в пустынном зале, посреди неразберихи, в странном расположении духа. Каждый из них сегодня вечером поступил дурно: один содержит актёра втайне от семьи, другие же стояли в стороне, когда требовалась их помощь. Они украдкой поглядывали на Чэн Фэнтая, опасаясь его гнева, и оперу слушали невнимательно, совершенно ею не наслаждаясь. Единственным, кто чувствовал себя совершенно непринуждённо, был Шан Сижуй.

Чэн Фэнтай, глядя снизу на его движения, слыша его пение, по-прежнему не разбирал ни слова, а просто смотрел на этого человека. Только что его облили кипятком, а у него не пропало желание петь, и он не просто пел, а отдавался этому делу всей душой, пел для одного лишь ему известного слушателя – так, словно никого в зале и не было. И тогда Чэн Фэнтай, казалось, наконец понял, как Шан Сижую в его-то годы удалось стать первым среди актёров, как он побеждал своим пением и игрой. Шан Сижуй был тем самым Шан Сижуем из слухов и легенд. Во всей своей красе!

Спектакль окончился. Шан Сижуй встал на колени и поклонился зрителям со сложенными руками, как полагалось девицам в прошлом. Чэн Фэнтай захлопал в ладоши и, следуя этикету традиционного китайского театра, во весь голос крикнул ему: «Хорошо!»

Вернувшись за кулисы, Шан Сижуй, так и не смыв краску с лица, снял головные украшения и, расправив одежды, принялся горестно вздыхать. Во время спектакля актёры надевали пышные одежды, и безумец его не ошпарил, но платье испортил. От чая на ткани осталось пятно, которое ничем не вывести. Шан Сижуй не понимал, чем так прогневал любителей театра, он ведь просто добавил к тексту пьесы несколько фраз, и весьма недурных, как он сам считал. Почему же тогда зрители сегодня столь сильно негодовали? Шан Сижую казалось, что с ним обошлись ужасно несправедливо.

Чэн Фэнтай набросил на локоть испачканный в крови пиджак и повёл сестру за кулисы, за ними последовали Шэн Цзыюнь и владелец театра. Завидев Чэн Фэнтая, Шан Сижуй отложил театральный костюм и поднялся.

Владелец театра, подняв руку, представил Чэн Фэнтая словами:

– Шан-лаобань, это второй господин Чэн.

Оттого что два этих человека пользовались блестящей славой в Бэйпине, представлять их полными именем и фамилией было бы неуважением.

Шан Сижуй подумал про себя: «Как мне не знать младшего брата Чэн Мэйсинь?» – и, кивнув, с лёгкой улыбкой назвал второго господина Чэна. Говорил он опустошённо и бессильно, словно больной, что совсем ослаб, и голос его, срывающийся и хриплый, разительно отличался от того, что звучал со сцены.

Образ Шан Сижуя в голове Чэн Фэнтая сложился по большей части из сплетен и кривотолков, и, когда взгляд его скользнул по запахнутому нижнему платью актёра, ему почудилось, что одна из красавиц древности переодевается прямо у него на глазах, – видение насколько запретное, настолько же и манящее. Он постоянно слышал праздные разговоры о Шан Сижуе и сегодня, увидев его так близко, особенно им заинтересовался.

– Шан-лаобань, вы, должно быть, испугались сейчас.

Шан Сижуй со смехом ответил:

– Премного благодарю второго господина, что выручили меня, однако второй господин пострадал из-за меня, я и правда виноват.

Чэн Фэнтай спросил:

– Так, оказывается, Шан-лаобань всё видел? А смотрелись так, будто ничего и не произошло, вы ни разу не сбились.

Шан Сижуй подумал про себя: «Да я не только твою драку видел, но и то, как ты лузгал семечки, имел счастье лицезреть, а ещё хихикал весь вечер без остановки. Вдобавок подговорил девчушку швырнуть в меня что-то. Но, раз в конце вечера ты заступился за меня, мы в расчёте». При мысли об этом сердце Шан Сижуя отчего-то болезненно сжалось, он слегка нахмурил брови, и взгляд его скользнул по Чэн Фэнтаю. Играя, он возносился над всем происходящим вне сцены, словно в небеса, как в тот год в Пинъяне, когда он стоял на башне городской стены и оставался бесконечно далёким от пальбы ружей и пушек, разрывавшей воздух. Но что же произошло сегодня? Что такого особенного в младшем брате Чэн Мэйсинь?

Шан Сижуй опомнился и со смехом ответил:

– А, твёрдость духа – это у нас профессиональное, нас этому учат.

Шэн Цзыюнь наконец не выдержал и, не обращая внимания на Чэн Фэнтая и его «пару вопросов», встал прямо перед Шан Сижуем и, пристально всмотревшись в его лицо, взволнованно сказал:

– Твоё лицо… будет синяк.

Шан Сижуй позволил ему взять себя за подбородок и слегка улыбнулся:

– Я ещё грим не смыл, где там разглядеть синяк.

Чэн Фэнтай подтвердил:

– Синяк будет. Это… и правда моя вина. – Он подтолкнул Чача-эр в спину, та вышла вперёд и сказала:

– Сестрица, прости. Я не нарочно тебя ранила.

Шан Сижуй, которому принесли извинения, так изумился, что не стал уже разъяснять, что сам он братец, а не сестрица, и поспешно сказал:

– Барышня чересчур учтива, как я смею принять от вас извинения. Это Сижую следует благодарить вас за награду и за вашу поддержку.

Чача-эр всё глядела на него, ничего не говоря.

Взрослые обменялись учтивыми, ничего не значащими фразами, и Чэн Фэнтай сказал:

– Шан-лаобань, как снимите грим, я вас отвезу, снаружи меня ждёт машина.

Шан Сижуй ответил:

– Премного благодарен второму господину, но не буду утруждать. Сегодня, как назло, мне нужно срочно освободить гримёрку, много вещей необходимо собрать.

Чэн Фэнтай поражённо спросил:

– Освободить гримёрку? Вы больше не поёте?

Шан Сижуй проговорил:

– Пою. Но не здесь.

Владелец театра, почуяв в его словах неладное, осторожно присоединился к расспросам:

– Шан-лаобань, что это вы говорите, куда вы собрались? Разве мы где-то за вами недоглядели?

Глядя на него, Шан Сижуй спокойно проговорил:

– Вы были очень обходительны. Это всецело моё желание уйти.

Владелец театра понял, что Шан Сижуй разгадал его сегодняшний замысел, когда он попустительствовал драке, дабы загрести жар чужими руками. Но Шан Сижуй не стал ничего объяснять, позволяя ему сохранить лицо и щадя их приятельские отношения. Владелец ради приличия пытался ещё отблагодарить Шан Сижуя подарками, увещевал его, затем прислал людей, чтобы те помогли собрать костюмы и реквизит, и снова заверил его в преданности.

Шан Сижуй сказал:

– Не стоит церемоний, я возьму лишь то, что мне причитается. Однако хотел попросить вас взять с собой одного человека, того дядюшку, что играл сегодня на хуцине, очень уж он мне понравился.

Хозяин театра тут же заявил, что, если сам старик согласится, терем «Хуэйбинь» не станет возражать.

Шан Сижуй обернулся к Чэн Фэнтаю и с улыбкой произнёс:

– Все эти закулисные мелочи наверняка смешат второго господина.

Чэн Фэнтай улыбнулся:

– Раз Шан-лаобань весь в хлопотах, Чэн откланивается.

Шан Сижуй кивнул:

– Ах, кругом такой беспорядок, не смею вас задерживать, – договорив, он повысил голос и кликнул: «Сяо[41] Лай», и тут же подбежала одетая в голубое нарядное платье девушка с толстой косой.

Шан Сижуй приказал:

– Подбери-ка одно из моих пальто, что получше, и принеси второму господину.

Чэн Фэнтай принялся отнекиваться, говоря, мол, не стоит, у входа его ждёт машина, да и на улице не так холодно. Но пальто мигом принесли, и Шан Сижуй, взяв его за воротник, расправил пальто и накинул на Чэн Фэнтая.

– Надеюсь, второй господин не погнушается.

Облачённый в пальто, Чэн Фэнтай потянул сестру, чтобы и она попрощалась, а Шэн Цзыюнь продолжал заботиться о Шан Сижуе. Выходя из дверей, Чэн Фэнтай обернулся и сказал:

– Молодой господин Юнь, пойдём-ка вместе.

Шэн Цзыюнь пришёл в некоторое смятение, взяв Шан Сижуя за руку, наказал тому беречь себя и поплёлся за Чэн Фэнтаем.

Сев в машину, Шэн Цзыюнь затаил дыхание, ожидая расспросов Чэн Фэнтая. С тех пор как он связался с Шан Сижуем, незаметно для самого себя потратил очень много денег, спуская их на роскошные корзины с цветами, покупая головные уборы и украшения, и вовсе не потому, что Шан Сижуй просил его об этом – он делал это по собственной воле. Ему казалось, что только так, истратив много денег, он сблизится с Шан Сижуем. Однако где студенту найти деньги? Вот он и сообщал домой, в Шанхай, о различных злоключениях, которые якобы с ним происходили, так неужто его сейчас раскроют?

Всю дорогу Шэн Цзыюнь просидел, обхватив себя руками, в ожидании того самого вопроса Чэн Фэнтая, но тот не заговаривал, а сидел, прижав палец к губам, украдкой над чем-то посмеиваясь. Неизвестно, о чём он думал. Когда автомобиль подъехал к усадьбе семьи Чэн, Чэн Фэнтай потянул сестру из салона, а Лао Гэ приказал отвезти Шэн Цзыюня в университетское общежитие. Шэн Цзыюнь не мог более выносить лезвия меча, занесённого над его головой, не выдержав, он высунулся из окна машины и, улучив момент, задал вопрос:

– Второй брат, так о чём вы хотели меня спросить?

Чэн Фэнтай, помолчав, опомнился:

– Что я хотел тебя спросить? О, да я и позабыл уже. Поговорим в другой раз.

Вернувшись домой, Чэн Фэнтай первым делом вручил Чача-эр няньке, чтобы та уложила её спать, а сам отправился в столовую перекусить. Затем он тайком прокрался в спальню, но вторая госпожа ещё не спала. Она курила, ледяным взором смерив Чэн Фэнтая с разбитой губой. Служанка помогла Чэн Фэнтаю раздеться, и вторая госпожа, увидев, какое пальто с него сняли, резко стукнула мельхиоровой трубкой о плевательницу. Не сказав мужу ни слова, она снова набила трубку табаком.

Чэн Фэнтай пощупал уголок рта, отослал служанку и, скинув кожаные ботинки, заполз на лежанку. Отняв у второй госпожи трубку, он со смехом произнёс:

– Будешь на ночь много курить – не уснёшь.

Изначально он думал насмешить вторую госпожу парой слов, чтобы та отошла от гнева, но вопреки его ожиданиям вторая госпожа смотрела всё так же холодно, бороться с ним она не стала, а, отвернувшись, легла спать.

Тут-то Чэн Фэнтай и сообразил, что до неё уже дошли вести о том, что произошло сегодня, и он нагло завалил жену, принявшись лапать и водить руками по всему её телу, докучая ей до невозможности. Вторая госпожа не вынесла этих приставаний и, скинув одеяло, села прямо и с ледяным выражением лица процедила:

– Второй господин бравировал всю ночь, играя в героя, откуда у вас ещё только силы есть?

Чэн Фэнтай с улыбкой ответил:

– Я могу бравировать и геройствовать всю ночь напролёт лишь с тобой. Куда уж мне до прочих мест!

Вторая госпожа холодно усмехнулась:

– Поменьше неси всякий вздор! Мне и невдомёк было, что второй господин, оказывается, умеет драться! И какую же роль на этот раз сыграл Шан Сижуй? Ты думаешь, он никогда не видал человека, который вступил в драку ради него, дабы показать себя во всей красе, покичиться своими силами? Он повидал множество таких! А ты и рад скакать перед ним! Не будь ты вторым господином Чэном, хоть бы тебе мозги вышибли ради него, он и не взглянул бы на тебя! А ты ради него бросился под тумаки и свист разгневанных зрителей? Больше суй свой нос куда не следует!

Её ругань Чэн Фэнтай пропустил мимо ушей, к тому же она сама сейчас лезла не в своё дело. Да и такое ли большое дело он наворотил? Такой уж у него характер, нрав героя, что не может не вступиться за слабого, кто что на это скажет? Только он собрался принять недовольный вид, как вторая госпожа, опередив его, заговорила о другом:

– Не то у меня положение, чтобы вмешиваться в твои дела! Можно ли со мной считаться? Я прибежала к тебе через пол-Китая, заплатила по твоим долгам своим приданым, чтобы стать твоей женой. Тебе же некуда было метнуться, вот ты, зажав нос, через силу и женился на мне. Я была несведущей деревенской девицей, ни талантов, ни наружности, разве я достойна тебя, второго господина Чэна?!

Едва услышав о делах былых, Чэн Фэнтай тут же смягчился, рассмеялся и в шутку завернул вторую госпожу в одеяло с головой. Вторая госпожа заговорила о больном, глаза и кончик носа у неё покраснели, она всё ещё была не в настроении, и её вид вызывал у Чэн Фэнтая жалость.

Чэн Фэнтай проговорил:

– Почему, как только что-то тебе не по душе, ты сразу заговариваешь об этом? Не нужно больше упоминать о тех делах. То, что я женился на тебе, – самое большее благословение в моей, Чэн Фэнтая, жизни, и я всегда помню о тебе. Что до случившегося сегодня вечером… и это больше не будем вспоминать, я поступил необдуманно. Не слушай глупости, которые болтают, к тому же я и правда не начинал драку.

Он всё сказал, больше ему нечего добавить. Вторая госпожа тайком проронила слезу, она сама не знала, отчего плачет: то ли из-за нежности Чэн Фэнтая, то ли из-за накопившегося подавленного гнева. Супруги лежали вдвоём на кане долгое время, вторая госпожа придвинулась поближе, положив голову на плечо мужа, и ласково заговорила:

– Чача-эр скоро исполнится тринадцать, она уже взрослая девушка, впредь не выводи её так открыто в люди.

Чэн Фэнтай кивнул в знак согласия.

Глава 6

Спустя несколько дней богатые и знатные бездельники, что проводили свою жизнь в развлечениях, снова собрались в игорном доме как следует повеселиться. Чэн Фэнтай рассказал Фань Ляню о произошедшем в тереме «Хуэйбинь», а также о резких словах, которыми его отчитала вторая госпожа, и, выслушав его рассказ, Фань Лянь даже захлопал в ладоши от радости:

– Сестрице и впрямь мужества не занимать! Обычно, глядя на то, как ты блажишь, я так и хочу тебя отругать, но не смею. И вот старшая сестра доставила мне радость!

Чэн Фэнтай со смехом сказал:

– Только попробуй хоть слово мне сказать! Я весьма признателен твоей сестре за её спокойный нрав, но ты-то что о себе возомнил!

Фань Лянь возразил:

– Нельзя такие слова произносить, в тот год, когда старшая сестра забрала своё приданое… Хо-хо! Разве можно назвать подобное приданым, скорее уж разделом семейного имущества! Взяла с собой столько золота и серебра, да ещё антиквариата в придачу, а мне оставила лишь голые стены, которые и с места-то не сдвинуть. Сказал ли я брату хоть что-то? Это ведь тоже можно расценить как чуткость с моей стороны по отношению к тебе, зятёк! Не забывай, что я для тебя сделал.

Чэн Фэнтай со всей силы хлопнул его по спине:

– Сам содержишь любовницу, да ещё говоришь что-то? Говорю же, управы на тебя нет!

Фань Лянь ударил его в ответ:

– Оказывается, я один здесь содержу любовницу? Это ты мне ещё что-то говоришь?!

Вечер проходил в доме в китайском стиле, в бывшей резиденции зятя императора. Многие из княжеских дворов и чиновничьих усадеб Цинской[42] династии теперь скупили поднявшиеся богатые дельцы. Они двое, болтая и перешучиваясь, как раз обогнули две галереи, когда Чэн Фэнтай краем глаза увидел молодого человека в белой куртке китайского кроя, что сидел в павильоне напротив пруда. Изящный и утончённый, завидев издалека Чэн Фэнтая, он улыбнулся ему и кивнул.

Чэн Фэнтай, силясь разглядеть, кто это, сказал:

– Что это за юноша читает там книгу? Как… А! Выглядит совсем как молодой актёр.

Фань Лянь, поправив очки, взглянул в ту сторону и весело произнес:

– Это не просто какой-то молодой актёр! Зять! Очки мои тебе одолжить, что ли? Ты ради него подставился под тумаки, а теперь не узнаёшь?

На лице Чэн Фэнтая отразилось замешательство, и Фань Лянь хлопнул его по плечу:

– Это ведь Шан Сижуй!

Чэн Фэнтай нахмурился и, внимательно вглядевшись, покачал головой:

– Разве он? Не похож, совсем не похож.

– Да где же это не похож?

– В тот день, когда мы виделись, он двигался и вёл себя точь-в-точь как женщина, обликом был – вылитая Ян-гуйфэй. Сегодня же вдруг стал молодым кабинетным учёным.

Фань Лянь кивнул:

– Так и есть. Он же актёр.

Чэн Фэнтай остановился посреди галереи и продолжил внимательно разглядывать Шан Сижуя.

После ужина хозяин вечера объявил о начале игр, и в гостиной, состоящей из трёх проходных комнат, принялись декламировать сказы под барабан и играть в мацзян и бридж, а сад превратился в площадку для танцев – развлечения были на любой вкус, и в резиденции воцарилась чрезвычайно оживлённая атмосфера. Чэн Фэнтай только сыграл две партии в бридж, как Фань Лянь увёл его играть в мацзян. Шан Сижуй же сидел вместе с хозяином дома в боковой ложе, слушая сказ под барабан и отбивая ритм, подпевая себе под нос, любое представление ему нравилось, и в любом представлении он что-то да понимал.

Хозяин вечера, господин Хуан, был стариком лет за шестьдесят, живя в большой усадьбе цинской постройки, он заполонил весь дом мебелью западного образца, носил однобортные кофты китайского кроя и ел европейские блюда, оставаясь где-то посреди между китайским прошлым и современными веяниями, и в этом они с Чэн Фэнтаем были очень похожи. Господин Хуан уже заметно постарел, глаза его заволокло мутной пеленой, а лицо напрочь лишилось всякого сияния. Шан Сижуй же, напротив, весь светился юношеским очарованием и свежестью. Они сидели, прильнув друг к другу, и выглядели словно пожилой отец и младший из сыновей. Господин Хуан взял ладонь Шан Сижуя и с улыбкой сказал:

– Быть может, и Шан-лаобань выступит для нас разок со сказом под барабан?

Шан Сижуй ответил:

– Ремесло от ремесла, как гора от горы, далеки, я ведь не попаду в ритм, разве будет это успешным выступлением?

Девица, что выступала под барабан, слегка наклонив голову, пристально посмотрела на них, прислушавшись к разговору. Господин Хуан схватил Шан Сижуя за руку и потряс её, рассмеявшись:

– Неужто ты его не узнаёшь? Это ведь Шан Сижуй-лаобань.

Девица, ужасно изумившись, ещё раз взглянула на Шан Сижуя, и взгляд её заблестел:

– Как же я могу не узнать! Я ведь страстная поклонница Шан-лаобаня! – И, притопнув ножкой, укоризненно добавила: – Ай-яй! Господин Хуан, вы что же, позвали меня сегодня, чтобы поиздеваться? Чтобы я осрамилась перед актёром?

Все дружно расхохотались. Шан Сижуй тоже рассмеялся и, вызволив руку из хватки господина Хуана, поприветствовал девицу, сложив ладони:

– Ну что вы, помилуйте! Как я и сказал, ремесло ремеслу рознь. Девица стоит на другой горе, вы ведь тоже артистка.

Было известно, что Шан Сижуй обычно проводил досуг сдержанно, к тому же, дабы сберечь голос, редко участвовал в подобных шумных приёмах. Говоря по правде, его нельзя причислить к людям, ищущим чувственные наслаждения. А потому многие из присутствующих лишь слышали имя Шан Сижуя, но никогда не встречали его в повседневной жизни, и сегодня, увидев его истинное лицо без краски, не давали ему прохода. Они один за другим подходили к Шан Сижую, подыскивая слова, чтобы завести с ним разговор, и кончилось всё тем, что он обязан быть спеть хоть разок. Шан Сижуй не хотел петь, в последние дни похолодало, и у него обострилась старая болезнь, горло не повиновалось ему как прежде. Но ему было не отвертеться, к тому же, как бы его ни расхваливали, он всего лишь актёр, который призван украсить собой оживлённый вечер, это его прямая обязанность.

Шан Сижуй не спеша поднялся и заговорил:

– Что дамы и господа желают послушать? Как насчёт «Веера с персиковыми цветами»?[43]

Никто из присутствующих не возразил. И Шан Сижуй запел. Голос его, подобно звону разбитого серебряного кувшина, вдруг ворвался в дом, и звуки танцевальной мелодии в саду оказались заглушены оперной арией. Молодёжь прекратила танцевать и оглянулась туда, откуда доносилось пение. Этим вечером, пришедшимся на позднюю осень, луна ярко сияла в небе, окружённая россыпью звёзд, и кристально-чистый голос, казалось, взмывал к небесам, лаская слух освежающей прохладой и погружая в неизведанное. Какой там вальс или серенады! В сравнении с Шан Сижуем они никуда не шли, и танцевальная мелодия немедленно распалась на хаотические пошлые звуки, от которых вяли уши. Только ледяной голос Шан Сижуя был в силах выразить всю прелесть этого пейзажа, где в лунном свете играл ветерок, подобно тому как Чанъэ[44] во дворце Великого холода[45] развевающимися рукавами соединяет небеса и землю своей мелодией.

Все разговоры в игорном зале постепенно стихли, и люди обратили слух к пению Шан Сижуя. Этот голос настолько полнился чистотой, что, казалось, разогнал весь дым и чад, заполонивший гостиную. Чэн Фэнтай, зажав в зубах сигарету, застыл. На сей раз, слушая пение Шан Сижуя, он оказался охвачен непостижимым чувством, словно вдруг повстречал старого друга – по крайней мере, на сердце у него стало так же тепло.

Как раз когда ария подошла к концу, в зал вбежала целая стайка молодых господ и барышень, прежде танцевавших в саду. Девица, её возглавлявшая, смерила Шан Сижуя пристальным взглядом, а затем бросилась к господину Хуану и, повиснув у него на шее, принялась ластиться:

– Папа-папа-папочка, отдай нам ненадолго этого актёра, всего лишь на минутку!

Господин Хуан стряхнул её с себя:

– Зови его Шан-лаобань!

– Хорошо-хорошо, Шан-лаобань, Шан-лаобань. Я заберу Шан-лаобаня с собой, а потом верну тебе! – сказала она и поцеловала отца в щёку.

Парни и девушки, ничего больше не желая слушать, вытолкали Шан Сижуя за дверь. Господин Хуан прикоснулся к щеке, на которой всё ещё ощущался поцелуй дочери, и сказал собравшимся вокруг:

– Что за странности! Когда это молодёжь разбиралась в китайской опере?

Кто-то со смехом ответил:

– Так они не разбирались, потому что вживую не встречали хорошего актёра. А услышав такого мастера, как Шан-лаобань, увидев его прелестную, девичью наружность и совершенную игру, разве могли они устоять?

Присутствующим показалось, что в этих словах затаилась необъяснимая двусмысленность. Господин Хуан, казалось, был совершенно согласен с высказаванием и, поглаживая бороду, хитро поглядывал на гостей.

Чэн Фэнтай наблюдал, как Шан Сижуя в сопровождении пышной свиты выводили из гостиной, и он, болезненно-худой, в чисто-белом, силуэтом напоминал только-только заиндевевшую плакучую иву – такой же утончённый и хрупкий. Барышня Хуан, которая прижалась к нему вплотную, в сравнении с ним выглядела круглой и толстой, от неё веяло грубостью и неотёсанностью, словно от большой и глуповатой старшей сестрицы. Их путь пролегал мимо комнаты, где играли в мацзян, и барышня Хуан, едва завидев Чэн Фэнтая, тут же подбежала к нему и, обхватив за шею, сказала:

– Второй братец Чэн, выйди через минутку и потанцуй со мной.

Чэн Фэнтай, которого от её резкого движения качнуло вперёд, едва не обжёг ладонь сигаретой. Поспешно сделав пару затяжек, он затушил окурок ногтем:

– Не пойду!

Барышня Хуан закапризничала:

– Ну отчего же, отчего? Ты ведь так хорошо танцуешь!

Чэн Фэнтай ущипнул её за щёки и со смехом проговорил:

– Верно! Раз я уже прекрасно танцую, какой смысл ещё танцевать? Сейчас я хочу поупражняться в игре в мацзян!

Кто-то со смехом вмешался в их разговор:

– Пусть барышня не путает второго господина, он сегодня не привёл с собой младшую сестру, ему недостаёт его счастливой звезды. Как сел за игру, так всё проигрывает, даже глаза уже покраснели, ему ни в коем случае нельзя покидать стол для игры.

Барышня Хуан тут же гордо вскинула подбородок:

– Тогда, Фань Лянь, ты иди!

Фань Лянь был сегодня противником Чэн Фэнтая в игре, он пристально всматривался в разложенные костяшки, сосредоточенный до невозможности, и казалось, что глаза покраснели и у него:

– Я тоже не пойду!

Барышня Хуан резко подняла брови, которые шли вразлёт, подобно листочкам ивы:

– Эй! Ты!

Кто-то со смехом добавил:

– Братцу Ляню сегодня везёт как никогда, кажется, он сейчас зятя без штанов оставит! Он тем более не выйдет из-за стола! Пусть барышня отправляется развлекаться на улицу, здесь такой дым и смрад, как бы вы не закашлялись.

Барышня Хуан пристальным взглядом окинула Фань Ляня, отпустила Чэн Фэнтая и ушла в сад веселиться дальше. Спустя короткий миг вновь зазвенел ясный голос Шан Сижуя, но что он пел, было непонятно, кажется, «Куртизанку Юй Танчунь»[46].

Чэн Фэнтай закурил сигарету и покосился на Фань Ляня:

– А ты чего не пошёл танцевать? Испугался, что барышня Хуан положит на тебя глаз?

Фань Лянь уставился на него:

– В чужом доме ты болтаешь всякий вздор! Я не пошёл, потому что хочу отыграть у тебя всё проигранное прежде. Ну а ты в таком плачевном положении не отдаёшь своих позиций – и правда без штанов пожелал остаться?

Чэн Фэнтай сказал:

– Я? Мне просто не по нраву играть с малышнёй.

Вторая жена господина Хуана, которая сидела за соседним столом, услышав эти слова, обернулась к ним:

– Что-то в ваших словах не сходится! Нашей барышне в этом году исполнилось семнадцать. А сколько второму господину Чэну? Двадцать два или двадцать три? Разница всего несколько лет, а уже кичитесь тем, что жизнь повидали.

Чэн Фэнтай вздохнул:

– Не в возрасте дело. Я всегда казался себе старым, да и достаток мне позволяет стать отцом барышни Хуан.

Эта фраза явно предназначалась для того, чтобы позаигрывать со второй женой господина Хуана. Та отвернулась, чтобы скрыть усмешку, а затем похлопала Чэн Фэнтая по спине:

– Стать её отцом – не слишком ли много вы захотели?

Фань Лянь вздохнул вслед за ним:

– А мне всегда нравилось путаться с тобой, вот теперь и я чувствую, что постарел.

И оба снова дружно вздохнули.

Чэн Фэнтай в свои молодые годы уже успел почувствовать, как менялось отношение к нему с изменением его положения в обществе, к тому же он вращался в коммерческих кругах, в одиночку отстаивая семейное дело, и душой уже состарился. Фань Лянь, сын наложницы из семьи старого порядка, с детства привык подстраиваться под обстоятельства и вырос юношей прозорливым и смышлёным, хорошо ладящим со всеми. Хотя мужчинам было чуть больше двадцати, они отлично вписывались в общество людей средних лет, лавируя в этих кругах словно рыбы в воде, и никто не смел глядеть на них свысока.

Вечер продолжался, минуло уже десять часов, а из сада то доносился, то смолкал голос Шан Сижуя. Чэн Фэнтай проиграл уже больше трёх тысяч юаней, отсидел себе весь зад, да и голова у него потяжелела. Он залпом допил остатки чая, погасил окурок и поманил к себе одного из племянников жены Хуан:

– Поди-ка сюда! Пусть племянничек сменит меня на пару партий, мне нужно отойти, разрешить кое-какое большое дело.

Вторая жена господина Хуана снова собралась его ударить:

– Какой он тебе племянничек? Он старше тебя на три года! Вот уж и правда, наглость, какой не видано!

Фань Лянь, охваченный волнением, застучал по столу и громко крикнул:

– Зятьку не дозволено уходить! Ты просто проигрываешь, вот и задумал сбежать якобы в уборную!

Чэн Фэнтай схватил две фишки и постучал ими о голову Фань Ляня.

В саду, увешанном разноцветными фонариками, девушки и парни уже бросили танцевать и собрались кружком, слушая пение Шан Сижуя. Чэн Фэнтай всмотрелся в их лица и понял, что все опьянели от восторга и больше любуются выступавшим, чем слушают его пение. Серебристо-белое одеяние Шан Сижуя само по себе не привлекало взгляда, но приколотая к груди веточка ярко-красной зимней сливы, алевшая на снежно-белой кофте, бросалась в глаза. В руках он держал складной веер, расписанный прекрасными разноцветиями, которые можно встретить по всей Поднебесной. Такое выступление даже утомительнее, чем игра на сцене, потому что спрятаться негде, приходилось петь без остановки.

– Барышня Хуан, я и правда уже не в силах больше петь.

Барышня Хуан ответила:

– Тогда давайте потанцуем! – и протянула руку Шан Сижую, приглашая его на танец.

Шан Сижуй остолбенел и приглашения барышни Хуан не принял, уж лучше он ещё раз споёт, чем отправится танцевать:

– Тогда… я спою для господ и барышень ещё один отрывок.

Чэн Фэнтай находил происходящее забавным, эти студентики и барышни нового образца не знают ни стыда, ни совести, так они скоро сведут Шан Сижуя в могилу. Решившись снова самоотверженно броситься на выручку актёру, он пробился сквозь толпу и со смехом сказал:

– Господин Хуан ждёт Шан-лаобаня уже битый час, а вы всё ещё его удерживаете. Разойдитесь-ка, вон с дороги, придёте потом в театр и там послушаете. – И дабы избежать словесной перепалки с барышней Хуан, он крепко ухватил Шан Сижуя за руку и бросился прочь. Барышня Хуан, которая было обрадовалась, что заполучила сразу двух мужчин, а в итоге не удержала ни одного, в порыве злости топнула ногой.

Тонкое запястье Шан Сижуя, за которое ухватился Чэн Фэнтай, холодило, словно выточенное из яшмы. На лице актёра застыло отстранённое выражение, словно временами он находился не здесь, а в своих мыслях, да и говорил он медленно, не спеша. Шан Сижуй совсем не походил на того коварного соблазнителя из слухов и перетолков, да что там, он казался ещё большим интеллигентом, чем Фань Лянь и Шэн Цзыюнь, эти два студента.

Чэн Фэнтай провёл его по мостику, пересекающему сад, к пруду в укромном уголке. С улыбкой он сказал:

– Шан-лаобань и впрямь пошёл у них на поводу, пели больше часа, даже по голосу я понял, что вы до смерти устали.

Улыбнувшись в ответ, Шан Сижуй хотел что-то сказать, но горло ему не подчинялось, нахмурившись, он всхлипнул пару раз. Чэн Фэнтай замахал руками:

– Ох! Не говорите ничего. Я тоже сбежал ото всех. Давайте просто побудем здесь немного в тишине и покое.

Он подозвал проходившую мимо служанку и с лёгкой улыбкой обратился к ней:

– Побеспокою барышню просьбой, сделайте-ка чашечку горячего чая.

Вскоре служанка принесла чай, и Чэн Фэнтай собственноручно передал чашку Шан Сижую. Тот никогда не пил чай и не ел ничего вне дома, опасаясь, что кто-то задумает навредить его голосу, и это вовсе не было мнительностью с его стороны, когда-то именно таким способом подставили его учителя и близкого друга Нин Цзюлана. Коль ты попал на эту ярмарку тщеславия, ступай по ней с особой осторожностью. Однако сегодня, когда Чэн Фэнтай протянул ему эту чашку с чаем, он почему-то почувствовал себя в безопасности. Усевшись на каменную лавку, он принялся неторопливо пить чай, и горлу сразу же полегчало. Чэн Фэнтай, собрав пригоршню камней, встал на берегу пруда и начал пускать по воде блинчики, яшмовое блюдо, подобно которому застыл на водной глади лунный свет, разлетелось вдребезги от его метких ударов. Двое мужчин сидели в безмолвии и прохладе, не произнося ни слова. Издалека долетал шум веселья, оттеняя их спокойное пребывание здесь, у лотосового пруда, над которым гулял свежий ветерок, и их охватило чувство, будто они во сне.

Шан Сижуй глядел на силуэт Чэн Фэнтая, залитый лунным светом, и думал, что младший брат Чэн Мэйсинь совсем на неё не похож. Прямодушный и жизнерадостный, участливый и с рыцарским сердцем, да ещё в придачу и вырос бо́льшим красавцем, чем Чэн Мэйсинь… И в самом деле неплох. Чэн Фэнтай вдруг обернулся и встретился с ним взглядом, улыбаясь, он перекидывал камешки. Они помолчали ещё немного, пока вдруг не заявился кто-то. Пришедший, хлопая в ладоши, с громким хохотом сказал:

– А! Так вот где скрывается второй господин Чэн! Твой шурин по всей Поднебесной кликнул людей, чтобы схватить тебя!

Чэн Фэнтай вскинул бровь, глядя на Шан Сижуя, и горько усмехнулся:

– Мне пора возвращаться, кажется, сегодня я и впрямь останусь без штанов. А вы?

Шан Сижуй ответил:

– Вернусь с вами. Я отказывал господину Хуану столько раз, сегодня непременно нужно продержаться до конца.

Чэн Фэнтай с улыбкой проговорил:

– Тогда садитесь рядом со мной, даю слово, что никто не посмеет снова куда-то вас отослать.

Шан Сижуй кивнул.

Глава 7

Чэн Фэнтай вошёл в зал для игры в мацзян, за ним, не отставая ни на шаг, следовал Шан Сижуй. Все в комнате подняли на них глаза, не понимая, о чём эти двое вообще могут говорить друг с другом. Племянник семьи Хуан уступил Чэн Фэнтаю место, с улыбкой доложив, что выиграл две партии, а проиграл одну. Чэн Фэнтай схватил пригоршню фишек и засунул ему в карман, выражая благодарность, затем попросил поставить рядом ещё один стул и усадил на него Шан Сижуя. Чэн Фэнтай закурил и спросил:

– Шан-лаобань, сыграем?

Шан Сижуй ответил:

– Я не очень-то умею.

Чэн Фэнтай проговорил:

– Если не умеете, это ничего. Просто посидите рядом, вытащите для меня кости – этого будет достаточно.

Когда пришло время тянуть кости, Шан Сижуй замешкался, не осмеливаясь что-то сделать. Все эти богачи, швыряющиеся серебром и золотом, за одну игру делают ставку, ради которой ему пришлось бы петь много месяцев, и, если он вытянет неверную кость, откуда ему взять денег, чтобы возместить проигрыш. Чэн Фэнтай сказал:

– Ничего. Вытаскивайте любую. Я и так проигрываю всё время, бояться уже нечего.

Фань Лянь с улыбкой добавил:

– Верно, пусть братец Жуй вытащит любую, что попадётся под руку. Чем раньше вы отправите моего зятька на тот свет, тем быстрее он заживёт новой жизнью.

Шан Сижуй помедлил в нерешительности, выбрал одну кость и сжал её. Чэн Фэнтай раскрыл его ладонь, взглянул – и тут же радость озарила его лицо. Забрав костяшку, он бросил её на стол и громко расхохотался:

– Кости сошлись! Я выиграл! – Затем крепко схватил Шан Сижуя за руку и изо всех сил затряс: – Я как чувствовал, что моя удача ко мне вернётся!

Он уже слишком долго не ощущал запаха победы и потому радовался совсем как ребёнок.

Шан Сижуй подумал про себя: «Ну конечно, никто не посмеет командовать мной, когда я сижу рядом с тобой, ты один делаешь это за всех». Все кости, которые он затем вытаскивал для Чэн Фэнтая, как одна, приносили победу, и помощь его была ещё весомее, чем присутствие Чача-эр. За соседними столами прекратили играть, все сбежались посмотреть на Чэн Фэнтая, который наконец поймал удачу за хвост, и на его новоявленную Lucky Star. Противники Чэн Фэнтая по игре в мацзян в один голос принялись роптать, осуждая его за то, что он жульничает, прибегая к помощи со стороны.

Чэн Фэнтай со смехом сказал:

– Не болтайте всякий вздор, таковы правила игры со мной. Лучше сами найдите человека, который будет тянуть для вас кости.

Кто-то рассмеялся:

– Да где уж нам отыскать такого благодетеля, что согласится нам помочь? Или же Шан-лаобань пересядет к нам?

Шан Сижуй не успел ничего ответить, как Чэн Фэнтай крепко прижал его руку к столу:

– Пересаживаться запрещаю! Просто сидите здесь!

Фань Лянь помахал Шан Сижую и проговорил:

– Братец Жуй, а братец Жуй, почему помогаешь только моему зятю, а меня не замечаешь? Мы ведь двое – старые друзья. Ты иди-ка ко мне, я отдам тебе твою долю.

Чэн Фэнтай взглянул на Фань Ляня и, не говоря ни слова, снял сапфировое кольцо и вложил его в руку Шан Сижуя. Проделано это было весьма впечатляюще:

– Думаешь, если у тебя есть для него деньги, то у меня их не найдётся?

Все дружно расхохотались.

Шан Сижуй просидел подле Чэн Фэнтая до глубокой ночи, говорил он немного, больше с улыбкой слушал, о чём болтали другие, но то и дело к нему подбегали гости, находя всяческие предлоги, чтобы перекинуться парой слов. Несмотря на то что эта компания с удовольствием перемывала ему косточки за его спиной, при встрече они восхваляли Шан Сижуя как кинозвезду – каждому не терпелось подойти и прикоснуться хотя бы кончиками пальцев… к этой популярной диковинке. Они были людьми, влачившими бессмысленное существование, и сплетни приносили им хоть какую-то радость, в конце концов, за их болтовнёй не стояло подлого и омерзительного умысла, и ехидничали они не нарочно. Чэн Фэнтай знал, что и его обсуждают за спиной не меньше, чем Шан Сижуя, ведь многих волновал юноша, прибывший из Шанхая в Бэйпин, сколотивший состояние и погрязший в любовных интригах, разговоры о нём всегда полнились волнующими подробностями.

Чэн Фэнтай только выиграл две партии в мацзян, когда подошёл начальник комиссариата полиции Чжоу с сигаретой в зубах.

– Так Шан-лаобань, оказывается, сидит здесь, я искал тебя, – сказал он, бросив взгляд на Чэн Фэнтая. Тот притворился, что не заметил его. Шан Сижуй собрался было встать, чтобы уступить место начальнику комиссариата Чжоу, но он остановил его, придержав за плечи.

– Того мерзавца, который давеча докучал тебе в театре, я приказал немного проучить, он всё ещё в тюрьме. Собираюсь держать его там до тех пор, пока Шан-лаобань не отойдёт, как ты на это смотришь? – Начальник Чжоу сжимал плечо Шан Сижуя, незаметно поглаживая его. Шан Сижуй словно этого не замечал, его лицо не дрогнуло при словах начальника Чжоу, он с досадой воскликнул:

– На самом деле всё это пустяки, мы, играя на сцене, через что только не проходили… Отпустите того человека поскорее!

– Как это пустяки? Подчинённые говорят, что, когда его доставили, он был как красная тыква-горлянка, все видели кровь!

Шан Сижуй с улыбкой проговорил:

– Вот на этом и закончим, разве разумно держать под замком человека, который и так пострадал от побоев?

Начальник комиссариата Чжоу, глядя на макушку Чэн Фэнтая, с ледяной усмешкой сказал:

– Так или иначе, кого-то мы должны посадить. Того, кто бил, мы арестовать не можем, остается лишь битый.

Чэн Фэнтай, и бровью не поведя, взял костяшку, притворившись, что не слышал сказанного, однако подумал, что именно так репутация Шан Сижуя и оказалась подпорчена. Людей, защищавших и превозносивших Шан Сижуя, было слишком много, и стоило хоть чуточку оскорбить его, все те, кто ухаживал за ним, тут же раздували из мухи слона, поднимая знатный шум. Но когда новости об этом передавали из уст в уста, непременно находился человек, который обвинял Шан Сижуя в том, что он не выносит чужого мнения и использует свою власть над людскими сердцами для притеснения других. Быть популярным актёром и в самом деле непросто.

Шан Сижуй находил неудобным спорить с начальником комиссариата Чжоу и сидел молча, пока начальник Чжоу не обнял его и не удалился. Почти все присутствующие на вечере знали, что пару дней назад Шан Сижуя окатили кипятком, но упоминать об этом в его присутствии было неловко, они боялись его смутить. Однако Фань Лянь знал, что актёр – человек добродушный, без предубеждений, поэтому спросил с улыбкой:

– Братец Жуй, за что на этот раз? Сфальшивил или ошибся в строках?

Шан Сижуй надолго задумался, прежде чем ответить:

– К тембру никаких вопросов быть не может, ты и сам знаешь мой тембр. Скорее всего, проблема в тексте…

– Но кто же поменял слова?

Шан Сижуй неторопливо проговорил:

– Да я и поменял их.

Фань Лянь аж поперхнулся:

– Отчего же не использовал либретто Лэй Сяохая?

– Не так хорошо, как написанное Ду Ци.

Фань Лянь подумал: «Да уж всяко лучше того, что ты насочинял». Этот Шан Сижуй знает не больше семи или восьми иероглифов, а всё туда же, разве то, что он посмел изменить текст пьесы, не блажь с его стороны? Он ещё дёшево отделался, раз его облили просто кипятком, будь это азотная кислота, и её оказалось бы мало. А всё потому, что в глазах страстных театралов «театр» – святое и возвышенное существо!

– Я помню, когда ты только приехал в Пекин, то исполнял вместе с Нин Цзюланом «Принцессу Хуа»[47], Ду Ци заполнил пропуски превосходно, я до сих пор могу вспомнить строки оттуда.

Кто-то со стороны вмешался:

– Тогда почему же об этой пьесе не говорят?

Фань Лянь с улыбкой сказал:

– Братец Жуй и Нин Цзюлан давали её только в прошлой резиденции принца Ци. – И он предложил Шан Сижую следующее: – Братец Жуй, почему бы снова не пригласить Ду Ци, чтобы он встал на страже твоего либретто?

Один из игроков спросил:

– Кто такой Ду Ци, что в нём исключительного?

Все принялись высмеивать несчастного, потешаясь над тем, что он даже Ду Ци не знает. Чэн Фэнтай вслушивался в их разговор и думал: «Я тоже не знаю никакого Ду Ци, даже будь он лучшим из лучших в своём деле, не знать его – уже какой-то страшный грех?» Он спросил Фань Ляня:

– Ну кто это, объясни в конце концов!

Фань Лянь объяснил ему:

– Что касается Ду Ци, он и правда выдающийся человек. Племянник Ду Минвэна, Ду-таньхуа[48]. В своё время Ду Минвэн по высочайшему указу императрицы Цыси дописал недостающие строки для театральной труппы «Наньфу». Свою двадцать восьмую оперу, «Заставу Фэнъюэ», он написал одним взмахом кисти после того, как осушил два кувшина вина «Чжуанъюаньхун», и этим завоевал расположение вдовствующей императрицы! Она расхваливала Ду-таньхуа, называя знатоком естественности в песне, а сам он не уступал Гуань Ханьцину![49] Ду Ци – родной племянник Ду Минвэна, которому тот передал все свои знания, однако способностей дяди ему не досталось! Братец Жуй, я давно не видал седьмого молодого господина.

Шан Сижуй, склонив голову набок, слушал, как Фань Лянь посвящает в подробности жизни Ду Ци, он и не подозревал об их тесной дружбе с Фань Лянем:

– Ду Ци влюбился в одну барышню, что выступает в театре, и помчался за ней во Францию.

Услышав эти слова, все немедленно оживились.

– Что за распутство, его семья наверняка согласия на это не давала!

– Когда это произошло? Мы ни о чём подобном не слыхали!

– Каково происхождение этой барышни? Как она, выступая в театре, смогла добраться до Франции?

– В один из дней Ду Ци пришёл ко мне домой и сказал, что его очаровал голос Фань Алин и он может поставить нас сыграть вместе, но для этого ему нужно уехать во Францию, чтобы учиться у неё… Об остальном я и сам не очень-то знаю.

Все тут же принялись гадать, когда это в Бэйпине пребывала актриса с чарующим голосом по имени Фань Алин. Чэн Фэнтай всё понял раньше прочих, едва сдерживая смех, он назвал Шан Сижую какое-то английское слово, спросив:

– Не её ли тогда отправился навестить Ду Ци?

Шан Сижуй кивнул:

– Верно.

Следом прыснул со смеху Фань Лянь, а за ним разразились смехом присутствующие здесь господа и дамы, знакомые с современными веяниями. Шан Сижуй, поняв, что сказал что-то не то, оробел и, вспыхнув от смущения, шёпотом спросил Чэн Фэнтая:

– Над чем вы все смеётесь? Что не так с барышней Фань?

Чэн Фэнтай всё никак не мог отдышаться:

– Едва ли её можно назвать барышней.

– А кто же она?

Чэн Фэнтай задумался, не зная, как лучше объяснить. У Шан Сижуя перед глазами стоял лишь театр, прочее не тревожило его ум: ни какой сегодня день, ни какая эпоха. Он слишком отстал от этого мира, ни сном ни духом не ведал о необыкновенных занимательных диковинках, что пришли с Запада.

– Она… – Чэн Фэнтай вдруг нашёлся с ответом и продемонстрировал руками: – Это как иностранный хуцинь, но прижимают его к шее.

– И как же он звучит?

– Как раз сейчас в саду и танцевали под фаньалин[50].

Шан Сижуй, вспомнив звучание скрипки, покачал головой:

– Она не подойдёт. Струны чересчур тяжёлые, в них совсем нет просвета, они не поддержат звучания голоса! – Он глубоко вздохнул. – Ду Ци поехал напрасно.

Чэн Фэнтай не понимал профессиональных словечек и, с улыбкой глядя на Шан Сижуя, подумал, что он и впрямь забавный актёришка, способный рассмешить, к тому же ещё малость наивный и глуповатый.

Шан Сижуй сидел без дела, наблюдая за игрой Чэн Фэнтая, однако губы его беспрестанно шевелились – он что-то нежно напевал себе под нос. Чэн Фэнтай прислушался: оказалось, это отрывок из оперы. Правду говорят, хорошего певца без упражнений не получится. Да вдобавок Шан Сижуй всё время складывал руки под столом в жесты – те, которыми Ян Юйхуань[51] из «Опьянения Ян-гуйфэй» собирала и подносила к носу цветы, чтобы насладиться их ароматом. Прошло совсем немного времени, а Чэн Фэнтаю уже казалось, что Шан Сижуй вовсе не походит на прежнего сдержанного и отчуждённого юношу, сейчас рядом с ним сидел весёлый актёр, словно выступающий на сцене!

Чэн Фэнтай уже выбрал кость и только собирался ею пойти, как Шан Сижуй вдруг окликнул его:

– Не ходите этой!

Чэн Фэнтай удивился:

– Что?

Шан Сижуй повторил:

– Не ходите этой, лучше вон той.

Чэн Фэнтай, засомневавшись, проговорил:

– Так Шан-лаобань умеет играть в мацзян?

– Уже что-то понял, просидев здесь полвечера.

– Научились, только лишь наблюдая за игрой?

Услышав, что Чэн Фэнтай сомневается в его предположении, Шан Сижуй тотчас почувствовал, что его прижали к стенке. На самом деле, не зная наверняка, как обстоят дела, он никогда не стал бы болтать лишнего с другими. Однако, сам не ведая отчего, с Чэн Фэнтаем он чувствовал себя совсем иначе, словно они смело могут говорить обо всём. Вот он и не стал церемониться – стыд-то какой! Шан Сижуй выдавил из себя «угу», никак не различая и не поясняя своё мнение, лишь расплылся в неясной улыбке. Чэн Фэнтай взглянул на него и сказал:

– И всё же послушаю Шан-лаобаня! – Он пошёл костью, на которую указал Шан Сижуй, и спустя короткое время кости пошли одна за другой – Чэн Фэнтай выиграл.

– Шан-лаобань и правда очень одарён.

Шан Сижуй улыбнулся ему.

Всего Чэн Фэнтай сыграл десять с небольшим партий, выкурил немало сигарет и напился чаю и на сей раз и правда пошёл справить естественную нужду. Только он сделал шаг, как Шан Сижуй бросил шлифовать своё искусство и поспешил за ним.

В галерее Шан Сижуй нагнал Чэн Фэнтая и зашагал рядом с ним, опустив голову. Чэн Фэнтай улыбнулся про себя: «Велел ему держаться рядом, так он и в самом деле не отходит ни на шаг, этот маленький актёр такой послушный!»

– Шан-лаобань, снаружи холодно, вы бы лучше остались внутри. Я мигом вернусь.

Он зашёл в уборную. Хотя Чэн Фэнтай и обещал «мигом вернуться», он по-господски неторопливо помочился, перебросился парой шутливых фраз со служанками внутри, выкурил сигарету и лишь после этого вышел. Выйдя, он сразу же увидел Шан Сижуя, который стоял на прежнем месте, в галерее, дожидаясь его! В эти предрассветные часы было особенно прохладно, и в лунном свете казалось, будто Шан Сижуй весь заледенел, даже красные лепестки на веточке сливы, приколотой к лацкану его куртки, затвердели и выглядели ужасно хрупкими, и в самом деле превратившись в драгоценную брошь.

Чэн Фэнтай с досадой воскликнул:

– Вы слишком уж покладисты! Разве я не попросил вас вернуться и подождать меня внутри?

Он схватил Шан Сижуя за руку и повёл его в комнату.

Шан Сижуй нерешительно проговорил:

– Второй господин Чэн, есть одно дело, о котором нам лучше бы поговорить наедине.

Чэн Фэнтай с непонимающей улыбкой сказал:

– Тогда говорите скорее. Как в Бэйпин пришла осень, стало по-настоящему холодно.

– Это касается того дня.

– Какого дня?

– Когда меня окатили кипятком… Я знаю, этот человек задел второго господина, но его уже и побили, и бросили в тюрьму, пусть его отпустят!

Чэн Фэнтай и думать забыл о безумце, с которым они подрались, кто же знал, что Шан Сижуй всё ещё переживает о нем.

– Разве начальник комиссариата Чжоу не сказал, что его отпустят тогда, когда Шан-лаобань отойдёт от гнева?

Шан Сижуй смущённо проговорил:

– Да я и не злюсь вовсе! Я выступаю на сцене больше десяти лет, чего только не повидал, и кирпичи в меня кидали! Но бросать из-за этого людей в тюрьму – такого закона нет.

Чэн Фэнтай сказал:

– Даже если и так, Шан-лаобань должен обсудить это с начальником комиссариата Чжоу. Отпустят человека или нет, от меня никак не зависит.

Шан Сижуй подумал, что начальник комиссариата Чжоу говорил официальным тоном, и с лёгкой улыбкой проговорил:

– Мы с начальником комиссариата Чжоу не очень-то близки, вряд ли он прислушается ко мне.

Для Чэн Фэнтая его слова прозвучали так, словно у него с Шан Сижуем, напротив, отношения весьма близкие.

– Второй господин, выйдет ли у вас что-то?

Чэн Фэнтай подумал немного и улыбнулся:

– Выйдет. Я подмажу, где надо, нет ничего невозможного.

Шан Сижуй поблагодарил его и собрался уже уйти, но Чэн Фэнтай окликнул его:

– Эй, Шан-лаобань, и это вся ваша благодарность?

Шан Сижуй не знал, как ещё выразить свою признательность. Чэн Фэнтай шагнул к нему, снял веточку сливы с его булавки, а затем вставил её в лацкан с левой стороны своего сшитого на западный манер пиджака, затем серьёзно взглянул ему в глаза и улыбнулся:

– Вот это может считаться благодарностью. Давайте скорее вернёмся в дом!

Чэн Фэнтай не различал, с кем флиртовать, увидев красивого человека, он тут же принимался подшучивать над ним. Вернувшись, они сели на свои места, и никто не обратил на них внимания. Только Фань Лянь заприметил, что веточка сливы, приколотая к кофте молодого актёра, вдруг оказалась на пиджаке мужа его сестры. Он всё глядел на веточку, и Чэн Фэнтай, заметив это, тут же сказал:

– Шурин, что это сегодня ты всё время на меня смотришь?

– Смотрю на тебя, потому что зятёк очень уж хорош… с этой маленькой веточкой красных цветов.

Чэн Фэнтаю эти слова чрезвычайно польстили.

Глава 8

После вечера в доме Хуана Чэн Фэнтай ещё несколько раз встречал Шан Сижуя на различных сборищах. Они здоровались и перебрасывались парой шутливых фраз, которые вызывали улыбку у присутствующих. Шан Сижуй теперь тоже играл в мацзян, однако это не вошло у него в дурную привычку, он садился за стол только после долгих уговоров и то лишь для того, чтобы сыграть две-три партии. С одной стороны, потому, что он боялся потерять деньги – проиграй один раз этим господам и дамам, и несколько дней придётся выступать впустую. На самом деле он был не из тех, кто подсчитывал средства, всеми доходами ведала его служанка Сяо Лай, однако каждый раз, когда он просил у неё денег, чтобы сделать ставку в игре, та немедленно менялась в лице, и Шан Сижуй начал всерьёз её опасаться. Едва взглянув на игру Шан Сижуя, Чэн Фэнтай сразу же понял его стеснение в средствах, и когда они оказывались за одним столом, Чэн Фэнтай всеми правдами и неправдами не давал Шан Сижую проигрывать, а тот ничего и не подозревал, поэтому Шан Сижую очень нравилось играть с Чэн Фэнтаем.

Для общества дружба Шана и Чэна хоть и стала неожиданностью, однако была вполне объяснимой. Несмотря на то что между ними стояла преграда в лице Чэн Мэйсинь, они не принимали её всерьёз и, будучи обладателями лёгкого, беззаботного нрава, мигом поладили друг с другом.

Чэн Мэйсинь ничего не знала о том, что у неё за спиной её родной брат спелся с Шан Сижуем. Она в поте лица исполняла роль достопочтенной супруги командующего Цао, у которого в придачу ко всему осталось трое детей от первой жены, требующих внимания. Прежде любившая пускать пыль в глаза, наслаждавшаяся красивой жизнью, общавшаяся со всеми, Чэн Мэйсинь теперь решила «стереть все белила и явить себя миру без краски». Она редко появлялась на вечерах, где играли в мацзян, а если и приходила, то без прежнего блеска и великолепия. В глазах всего общества она бросила проституцию и вышла замуж, намереваясь стать благопристойной супругой. Лишь Чэн Фэнтай, её младший брат, с которым она росла вместе, прекрасно понимал, отчего она так себя ведёт: положение её в семье Цао оставалось весьма шатким, и, раз уж она хотела прибрать к рукам семейные дела, нужно было следить за слугами, подкупать личную охрану, да к тому же трое детей никак не желали её слушаться, и ей ничего не оставалось, кроме как вести себя сдержаннее, однако, чтобы пройти это испытание, выпавшее на её долю, требовалось немало времени.

На сей раз вечер игры в мацзян проходил в доме вице-министра Цяня, и Чэн Мэйсинь в серебристо-сером ципао[52], с бриллиантовыми серьгами, вальяжно покачивая бёдрами, появилась в доме с опозданием. Сперва она подошла к госпоже Цянь, которая встречала гостей, а затем отправилась в зал, где увидела за столом для игры в мацзян Чэн Фэнтая и Фань Ляня. Завидев её, Фань Лянь заволновался пуще Чэн Фэнтая и приподнялся в полупоклоне, окликнув старшую сестрицу и собираясь уступить ей место. Чэн Мэйсинь давно не видала младшего брата, и потому ей непременно хотелось сыграть с ним хоть разок. Чэн Фэнтаю как раз достались хорошие кости, и он громко крикнул Фань Ляню:

– Ты, сидеть! Не двигаться!

Другой их сосед по столу привёл кости в порядок и с улыбкой сказал:

– Ладно вам, вы же родственники, вам следует играть за одним столом, лучше уж я уступлю место.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Труппа «Шуйюнь» (кит. 水云楼) – досл. «терем Водяных облаков». В Китае словом 楼 обозначаются места для увеселений и развлечений.

Вернуться

2

Из-за запрета, наложенного императором Цяньлуном в 1772 году, практически все роли в китайской опере исполняли мужчины. Этот запрет был связан с тем, что игра женщин в театре считалась вредной для общественной морали.

Вернуться

3

Амплуа цинъи (кит. 青衣) – роль скромной девушки или благопристойной замужней женщины.

Вернуться

4

Бэйпин (кит. 北平) – название Пекина с 1928 по 1949 год.

Вернуться

5

Вдовствующая императрица Цыси (кит. 慈禧太后) – маньчжурская императрица, фактически правившая Китаем с 1861 по 1908 год.

Вернуться

6

«Космический клинок» (кит. 宇宙锋) – одна из пьес традиционного китайского театра, повествующая о евнухе Чжао Гао, который захватил власть при династии Цинь и тем самым погубил её.

Вернуться

7

С 1912 по 1949 год во главе Китайской Республики стоял президент.

Вернуться

8

Одна из пьес китайской оперы, в которой наложница остаётся верна своему императору до самого конца и кончает с собой, когда он умирает.

Вернуться

9

Юй Цзи (кит. 虞姬) – возлюбленная наложница генерала Сан Юя, который провозгласил себя правителем западного Чу. История их любви легла в основу оперы «Прощай, моя наложница».

Вернуться

10

Кан (кит. 炕) – китайская печка-лежанка, на которой не только спали, но и готовили пищу, и проводили досуг.

Вернуться

11

Для северных диалектов китайского языка свойственна эризация – добавления суффикса – эр в конце слов.

Вернуться

12

– эр (кит. 儿) – суффикс, который добавляют к имени, образуя тем самым уменьшительно-ласкательную форму.

Вернуться

13

«Кайсылин» (кит. 凯司令) – шанхайская кондитерская, основанная в 1928 году и существующая до сих пор.

Вернуться

14

Edwin (англ.) – Эдвин.

Вернуться

15

No way (англ.) – «Ни за что!»

Вернуться

16

С начала X до начала XX века в Китае практиковалось бинтование стоп маленьким девочкам (в особенности дочерям аристократических семей). Крошечная стопа говорила о престиже будущей невесты.

Вернуться

17

Шицзе (кит. 师姐) – старшая соученица, сестрица-наставница.

Вернуться

18

Цинь (кит. 琴) – семиструнный щипковый музыкальный инструмент.

Вернуться

19

Шиди (кит. 师弟) – братец-наставник (о младшем по возрасту соученике).

Вернуться

20

В мацзян (или маджонг) играют строго четыре человека.

Вернуться

21

Мяо – группа народов, проживающих в Южном Китае, Северном Вьетнаме, Лаосе, Таиланде и Мьянме.

Вернуться

22

Lucky Star (англ.) – «счастливая звезда».

Вернуться

23

Во многих китайских семьях детям принято давать имена с одинаковым иероглифом. Так, имя Фань Ляня пишется как 范涟, (Лянь означает «идти рябью, течь, проливаться»), имя второй госпожи, жены Чэн Фэнтая, Фань Ю – 范游 (Ю означает «плавать»), а их младшую сестру зовут Фань Цзиньлин – 范金泠 (Цзинь означает «золото», а Лин – «журчать»). Во всех трёх именах (Лянь, Сян и Цзиньлин) и в фамилии Фань есть ключ «вода» 氵.

Вернуться

24

Амплуа дань – женские роли.

Вернуться

25

Су Дацзи (кит. 苏妲己) – любимая наложница последнего императора династии Шан. По преданию, её телом завладела злобная лисица-оборотень, и вместе с жестоким правителем она послужила причиной падения династии Шан.

Вернуться

26

Ма-вэньцай (кит. 马文才) – «литературный талант Ма», второстепенный герой предания «Лянчжу», злодей, который желал разлучить влюблённых.

Вернуться

27

Императрица Ваньжун (кит. 婉容皇后) – последняя императрица Китая из династии Цин, жена императора Сюаньтуна (Пуи).

Вернуться

28

Труппа «Наньфу» (кит. 南府) – «Южная резиденция» – труппа, состоящая из дворцовых евнухов, созданная при цинском императоре Цяньлуне.

Вернуться

29

«Грушевый сад» (кит. 梨园) – название придворной музыкальной труппы, основанной ещё императором Сюань-цзуном из династии Тан.

Вернуться

30

Лаобань (кит. 老板) – устаревшее обращение к актёрам столичной оперы.

Вернуться

31

«Опьянение Ян-гуйфэй» (кит. 贵妃醉酒) – пьеса, повествующая о трагической любви танского императора Мин-хуана (Сюань-цзуна) и его наложницы Ян-гуйфэй. Увлёкшись своей наложницей, император позабыл о государственных делах. В отличие от оперы «Дворец вечной жизни», где Ян-гуйфэй томится в ожидании императора, в «Опьянении Ян-гуйфэй» она наслаждается вином.

Вернуться

32

Лао (кит. 老) – «старый, старший, почтенный», добавляется к имени.

Вернуться

33

Таньхуан (кит. 摊簧) – вид песенного сказа, распространённого в приморских районах Цзянсу и Чжэцзяна, со временем развился в театральное представление.

Вернуться

34

Шаосинская опера (юэцюй) – образовалась из песенных сказов, распространённых в уезде Шэнсянь провинции Чжэцзян. Сам жанр оформился в 1906 году.

Вернуться

35

Гуйфэй (кит. 贵妃) – «драгоценная супруга, наложница императора».

Вернуться

36

В Китае издревле игра в театре считалась низким занятием, так, актёры не могли занимать государственные должности.

Вернуться

37

Яшмовый заяц, или лунный заяц (кит. 玉兔) – по легенде, живёт на Луне и толчёт в ступе снадобье, дарующее бессмертие.

Вернуться

38

Хуцинь (кит. 胡琴) – китайская скрипка.

Вернуться

39

Тан Минхуан (кит. 唐明皇) – 685–762, также известен, как император Тан Сюань-цзун.

Вернуться

40

Ян-гуйфэй (кит. 杨贵妃) – наложница времён династии Тан, одна из четырёх признанных красавиц Древнего Китая. Сперва она была женой принца Шоу-вана, одного из сыновей императора Сюань-цзуна, однако затем сам император положил на неё глаз и сделал своей наложницей. Конец Ян-гуйфэй трагичен: император приказал задушить возлюбленную, дабы успокоить восставших.

Вернуться

41

Кит. 小 – уменьшительно-ласкательный префикс, добавляется к имени.

Вернуться

42

Династия Цин – 1644–1911 гг.

Вернуться

43

«Веер с персиковыми цветами» (кит. 桃花扇) – пьеса Кун Шанчжэня, потомка Конфуция в шестьдесят четвёртом поколении, который жил при императоре Канси (1661–1722). Пьеса рассказывает историю любви учёного Хоу Чаоцзуна и куртизанки Ли Сянцзюнь, а веер с персиковыми цветами, подаренный учёным возлюбленной в честь обручения, становится безмолвным свидетелем как их любви, так и гибели империи Мин.

Вернуться

44

Чанъэ (кит. 嫦娥) – богиня Луны в даосизме. По преданию, Чанъэ выпила эликсир бессмертия, который принадлежал её мужу, стрелку Хоу И, и вознеслась на Луну, где и вынуждена жить в полном одиночестве.

Вернуться

45

Гуанханьгун (кит. 广寒宫 – дворец Великого холода, лунные чертоги) – обиталище Чанъэ на Луне.

Вернуться

46

«Куртизанка Юй Танчунь» (кит. 玉堂春) – пьеса, в основу которой положена история Юй Танчунь (настоящее имя – Су Сань), жившей при династии Мин. Мэй Ланьфан, знаменитый актёр пекинской оперы, в девятнадцать лет прославился благодаря именно этой пьесе, отправившись с ней в Шанхай.

Вернуться

47

«Принцесса Хуа» (кит. 帝女花) – вымышленная история любви минской принцессы Чанпин и Чжоу Шисяня. Изначально пьеса была создана в форме куньцюй (куньшаньские мелодии, одни из древнейших в китайском искусстве), однако современная её версия основывается на пьесе кантонской оперы.

Вернуться

48

– таньхуа (кит. 探花) – титул, который добавляли к фамилии обладателя третьего места на государственных экзаменах в Академию Ханьлинь (династии Мин и Цин). Дословно переводится как «искатель цветов».

Вернуться

49

Гуань Ханьцин (кит. 关汉卿) – годы жизни 1210–1280, один из четырёх великих юаньских драматургов, творивших в жанре цзацзюй.

Вернуться

50

Фаньалин (кит. 梵阿玲) – устар. cкрипка, произошло от англ. violin.

Вернуться

51

Ян Юйхуань (кит. 杨玉环) – «Нефритовое колечко» – настоящее имя Ян-гуйфэй.

Вернуться

52

Ципао (кит. 旗袍) – женское платье со стоячим воротником и широкой правой полой.

Вернуться