Виржини Гримальди
Это останется с нами

Дорогая читательница, дорогой читатель, добро пожаловать к Жанне, Ирис и Тео.

Надеюсь, вы почувствуете себя здесь как дома. Спасибо, что читаете меня! ♥

С дружеским приветом,

Виржини Гримальди

Серене, Софи и Синтии, несомненно и безотказно моим

Трещины есть во всем.

Так внутрь проникает свет.

Леонард Коэн

Не стоит бояться счастья – это просто хорошее время, и оно быстро проходит.

Ромен Гари

Virginie Grimaldi

IL NOUS RESTERA ÇA

© Librairie Artheme Fayard, 2022

Photo Pascal Ito © Flammarion

© Клокова Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Пролог
Жанна

Тремя месяцами ранее

Накануне великого дня Жанна не спала всю ночь. Она поправила пучок и приколола вуаль слегка дрожащими руками, что сильно усложняло задачу. Она решила готовиться в одиночестве, хотя все настойчиво предлагали составить ей компанию. Она осознавала важность поворотного момента, который навсегда запечатлевается в памяти, и непременно хотела посвятить ему всю себя, без остатка. Июньское солнце, проникая через окно, заливало дубовый паркет спальни. Эта золотистая лужа была ее любимым местом в квартире. Она появлялась поздним утром, когда лучи протискивались мимо печных труб на крыше здания напротив. Жанна обожала топтаться на ней, ощущая ступнями нежное тепло. Однажды Пьер застукал ее, когда она стояла лицом к окну, закрыв глаза и раскинув руки, залитая светом. Совершенно голая. Ей было так стыдно, что захотелось просочиться в щели между паркетинами, но Пьер рассмеялся и сказал:

– Я всегда мечтал жениться на сурикатше.

Это было невероятное, оригинальное, почти безумное предложение руки и сердца. Четвертое с момента, когда они стали жить вместе. Предыдущие она отвергла, свирепо защищая свою свободу. Нежась в солнечном свете, соблазненная фантазией мужчины, принимающего ее странности, она сказала «да». Часы в гостиной подали голос, напоминая, что она опаздывает. Жанна бросила последний взгляд в зеркало и вышла из квартиры. Она решила пройти пешком две улицы до церкви, наплевав на реакцию окружающих. На нее озирались. Какая-то молодая девушка сняла Жанну на телефон. Ее наряд привлекал внимание. Жанна ничего не замечала, одержимая единственной мыслью: через несколько минут она будет с Пьером. Наверное, он уже там, в красивом сером костюме, который она сама выбрала.

Паперть была пуста, все вошли внутрь. Жанна разгладила ладонями длинное платье, пытаясь унять дрожь. Ноги едва держали ее. Она надела на лицо улыбку и миновала деревянные двери.

Церковь была битком набита людьми. Скамеек не хватило, и по бокам расставили стулья, но многим пришлось стоять. Все смотрели на Жанну, а она медленно шла к нефу, глядя только на Пьера. Ей вдруг показалось, что сердце вот-вот вырвется наружу, проломив грудную клетку. Органист играл что-то незнакомое, хотя она выбрала «Аллилуйя» Леонарда Коэна. Священник стоял за алтарем, сцепив пальцы в замок.

Движение справа привлекло внимание Жанны. Сюзанна жестом указывала ей на свободное место на первой скамье. Она улыбнулась и пошла дальше – к мужчине, которого любила.

Музыка смолкла, когда она оказалась рядом. Стало тихо. Жанна долго смотрела на лицо Пьера. Длинные ресницы, круглый подбородок, прямой лоб. Она всегда любила смотреть на него, черты его лица стали ее пейзажем, лучшим украшением жизни. Как ей теперь обойтись без него? Священник откашлялся, готовясь начать церемонию. Она мельком улыбнулась ему, вспомнив отца Мориса, который пятьдесят лет назад обвенчал их в этой церкви, подняла черную вуаль, взялась за гроб, наклонилась и запечатлела на губах мужа прощальный поцелуй.

Тео

Двумя месяцами ранее

Я нашел старую тачку. Какой-то парень спросил, можно ли повесить рекламу в булочной. Я как раз глазировал кофейные эклеры.

Он сказал Валери: «Это срочно, мне очень нужны деньги».

Она отказала – ненавидит, когда прилавок завален бумагами, и всегда посылает людей с рекламными листовками или объявлениями куда подальше. Я догнал мужика уже на тротуаре. Его внешность – часто мигающие глаза и ладони размером с лопату – вызывали скорее желание сбежать, чем довериться ему, но он нуждался в бабках, а я в обиталище…

Он ждал на стоянке после закрытия. Памятуя про объявленную цену, я не ожидал ничего хорошего, но это оказалось хуже самого худшего. Белый «Пежо-205», одно крыло помято, остальные немногим лучше. На капоте и багажнике пришпандорен логотип «Феррари». Заднее стекло сплошь залеплено наклейками всех цветов и размеров. Я попросил показать двигатель – капот еле открылся, но с места машина тронулась, а остальное не имело значения.

– Сто евро, – предложил я.

– Триста – и это не обсуждается, – ответил он.

– Твоя развалюха далеко не уедет, не стоит она трех сотен.

Его глаз судорожно заморгал – похоже, он угрожал мне на азбуке Морзе.

– Я сказал «не обсуждается», так что не отнимай у меня время. Берешь или нет?

Я еще раз обошел машину и проверил сиденья, они оказались в приличном состоянии.

– Двести евро и один кофейный эклер. Все, что могу предложить, дружище.

Он опустил голову, и я посмотрел на его ладони. Лучше бы не отвлекался: одной оплеухой он мог бы отправить меня на орбиту, следом за Тома Песке[1]. Он протянул мне руку:

– Пусть будет 200, эклер оставь себе, я на диете.

Он зачеркнул свою фамилию в техпаспорте, и мы заполнили договор продажи. Он дважды пересчитал купюры, убрал их во внутренний карман куртки – треть моей первой зарплаты! – а перед тем, как уйти хлопнул меня по плечу так сильно, что я чуть не лишился руки. Бросив сумку на заднее сиденье, я приклеил букву «А» и стартовал.

Парижские улицы забиты, я то и дело торможу на красный свет. За рулем я впервые с тех пор, как получил водительские права, – в столице передвигаюсь на метро.

Завтра будет два месяца, как я работаю. В старших классах учителя уговаривали учиться дальше, но у меня не было выбора. Имея сертификат о профессиональной подготовке, я получаю около половины минимального заработка. В кондитерской сразу предупредили: на постоянную работу после получения диплома не рассчитывай. Но работы хватает. Я способный – там, где жил раньше, все обожали мои пирожные, требовали их при каждом удобном случае, а меня не надо было уговаривать. Наверное, теперь скучают по ним.

Кто-то сигналит, в зеркале заднего вида беснуется молодой парень в ретроавто. Поворачиваю ключ в замке зажигания, жму на газ, машина кашляет, пробую еще раз, она заводится, когда загорается желтый. Я трогаюсь и машу скандалисту. Он в ответ поднимает вверх средний палец.

В Монтрее оказываюсь с наступлением ночи. Нахожу место на улице Кондорсе, напротив домика с синими ставнями. Достаю из сумки сандвич, купленный у Валери за два евро. Она собиралась его выбросить, но на вопрос: «Можно заплачу завтра?» – раздраженно зашипела. Руку даю на отсечение, что скупердяйка использует туалетную бумагу с обеих сторон.

Начинается дождь, проверяю дворники – не работают. Плевать… Я не собираюсь ездить на этой колымаге. Устраиваюсь на заднем сиденье, кладу голову на рюкзак, накрываюсь пальто, втыкаю наушники и слушаю последний диск Гран Кор Малада[2]. Закуриваю самокрутку, которую берег с утра, и закрываю глаза. Давно так хорошо себя не чувствовал. Сегодняшнюю ночь не придется спать в метро. За двести евро я купил дом.

Ирис

Месяцем ранее

В два года я упала с деревянной лошадки, катаясь на карусели. Отец плохо меня пристегнул, его отвлекла моя мать, которая, сидя на скамейке, кричала, чтобы он держал меня крепче. Я сломала запястье, мне сделали операцию и наложили швы. Мама злилась на отца, папа злился на мать, я злилась на лошадку. Так появился мой первый шрам.

В шесть лет, не желая уступить кузену пальму первенства, я что было сил мчалась на войлочных коньках по бабушкиному паркету. Моя нижняя губа «расступилась» без вмешательства Моисея[3]. В больнице ее склеили кусочками пластыря. Добро пожаловать, шрам № 2.

В семь лет абрикосовый пудель наших соседей откусил кусочек от моей икры. Шрамов стало три.

В одиннадцать лет, на уроке английского, я согнулась пополам от сильной боли, не дослушав вопрос учительницы.

Она приняла это за уловку, чтобы не отвечать, и не отпустила меня в медицинский кабинет. На следующее утро меня прооперировали по поводу аппендицита, и я стала любимицей училки, которая чувствовала себя виноватой. Привет, шрам № 4.

В семнадцать лет мне удалили родинку на щеке. Она выпирала и уродовала лицо, казалось, что к коже прилип «Коко Попс»[4]. Мне сделали пять обезболивающих уколов и наложили шесть швов. Это был мой пятый шрам.

В двадцать два года я проснулась однажды утром с болью в копчике, из-за которой могла передвигаться только как тюлень на ластах. При осмотре врач обнаружил абсцесс, последовала немедленная операция. Анестезия подействовала слабо, я думала, что умру, но, проснувшись, увидела потолок и убедилась, что жива. В течение трех недель толстая повязка смягчала боль, когда я садилась. Шрам № 6 занял свое место.

В двадцать шесть лет я загорала на пляже, порыв ветра вырвал из песка зонт моего соседа, и он ударил меня по голени. Бедняга рассыпался в извинениях и… пригласил меня на ужин, но я предпочла уехать с пожарными в больницу. Честь имею, шрам № 7.

В тридцать лет я встретила Жереми. И получила восьмой шрам.

Сентябрь

1
Жанна

Жанна опустила поварешку в гусятницу и задумчиво наблюдала, как расходится мякоть овощей.

За пятьдесят лет у них с Пьером выработались стойкие привычки. Она всегда просыпалась первой, выдернутая из сна мрачными мыслями. Так и родилась с этой неистребимой меланхолией, набрасывавшей непроницаемый покров на любые хорошие новости и радостные моменты. Иногда, без всякой видимой причины, она чувствовала, как у нее в животе разверзается бездна и засасывает ее. Она сжилась с этим, как с фоновыми шумами.

Жанна тихонько вылезла из постели, налила себе чаю и перешла в другую комнату, где всегда шила в ожидании, когда встанет Пьер. Они вместе завтракали, вместе собирались и вместе уходили, каждый на свою работу. По вечерам она возвращалась следом за ним, он заходил в булочную, она – в кулинарию, они вместе готовили ужин и вместе смотрели какой-нибудь фильм или передачу.

Уже три месяца Жанна распускала, петлю за петлей, полотно привычек. Множественное число стало единственным. Та же обстановка, те же часы, но все звучало в пустоте. Даже меланхолия исчезла, как будто вся жизнь была тренировкой траура, с которым ей теперь придется бороться. Она стала бесчувственной.

Будин залаяла, когда в дверь позвонили. В дверях стоял почтальон с заказным письмом в руке.

– Пожалуйста автограф, мадам Перрен!

Она выполнила просьбу, пока Будин увлеченно обнюхивала обувь посланца. Эта псина идеально подражала хрюканью свиньи.

Жанна не стала вскрывать конверт, она знала, что в нем. То же, что и в двух предыдущих. На последний звонок она тоже не ответила. Банковскими счетами занимался Пьер, и он не скрывал от нее, что в последние месяцы их финансовое положение стало неустойчивым.

Жанна и Пьер принадлежали к так называемому среднему классу. Зарплаты позволили им в 1969-м купить четырехкомнатную квартиру в XVII округе и жить комфортно – без излишеств, но и не ущемляя себя. Раз в год они путешествовали и делали пожертвования в несколько ассоциаций. Выход на пенсию повлиял на ритм жизни, они отказались от дальних поездок, стали покупать меньше рыбы и мяса, и дела со счетами наладились.

Пенсия по случаю потери кормильца, которую она теперь получала вместо пенсии Пьера, резко ухудшила дело. Банковский консультант посочувствовал Жанне и предложил выход – продать квартиру, что было исключено. Это была не ее, а их квартира. Пьер все еще жил в комнатах, в запахе трубочного табака, пропитавшем стены, в кухонной двери, которую он однажды весенним днем выкрасил в зеленый цвет, и она все еще могла разглядеть в окно его сутулый силуэт.

Жанна положила конверт на буфет в прихожей и позволила Будин забраться к ней на колени, включила телевизор и наугад выбрала канал. Что угодно, только не тишина. На экране молодой человек показывал покупателям комнаты, а голос за кадром озвучил цифры того, что он представил, как бурно развивающийся вид жилья. Заканчивался сюжет слоганом: «Снимайте квартиру на паях – и ваши дела пойдут на лад!»

2
Тео

Как и каждый четверг, меня будят мусорщики. Шесть утра. Я утыкаюсь головой в подушку, которую стащил в «Монопри». Никто ничего не заметил, хотя пришел я с плоским животом, а вышел «на пороге родов». Я не стал хамить, взял самую дешевую. Это был вынужденный шаг: первую ночь я спал головой на рюкзаке и заработал жуткую кривошею. Мой нос смотрит строго влево, а передвигаюсь я боком, как в «Лебедином озере хромоногов». Я не слишком привередлив и привык спать где попало. Хуже всего было в метро – не из-за кафельного пола, а из-за страха: однажды трое воришек хотели отобрать у меня телефон, и я думал, что пропал. В собственной машине куда удобнее.

Я брожу по соцсетям, как и каждое утро. Пришло сообщение от Жерара – его я не открываю. Других нет. Они быстро меня забыли.

Дом с синими ставнями все еще спит, мне нравится представлять себе жизнь в нем. В лицее учителя вечно ругали меня за рассеянность, называли мечтателем. Я не мечтаю, а убегаю. Реальность – моя тюрьма.

За синими ставнями я представляю в спальнях мягкие ковры, в которых утопают ноги, не такие грубые, как коврики в моей машине. Запах ванили, горящих свечей. Фоном звучит музыка, классическая или что-то в этом роде. Ключи на комоде в прихожей, под ним тапочки. Чашка дымящегося кофе на журнальном столике. Мать на диване, все еще в пижаме, по пятому разу читает Ромена Гари. Отец насвистывает в ду́ше. Сын спит под пухлым одеялом на собственной, а не краденой подушке. Кошка мурлычет, растянувшись на животе у хозяина. Черт, черт, черт! Мое воображение подобно рождественскому фильму.

Ищу мотивацию, чтобы встать и одеться. Каждую ночь я раздеваюсь перед сном и накрываюсь старым пальто, которое дал мне Ахмед, когда я уходил. Каждые две недели я стираю в прачечной Красного Креста. Чищу зубы водой из бутылки, умываюсь в пекарне, в обеденный перерыв. Дважды в неделю бесплатно моюсь в муниципальных банях и пользуюсь случаем, чтобы побриться. Всегда ненавидел немытое тело, больше всего мне не хватает регулярного горячего душа. И людей, для которых я бы что-то значил.

Я все еще пребываю в раздумьях, когда меня ослепляет свет. Чей-то кулак бьет по крыше, я понимаю, что это копы, и быстро открываю дверь, потому что стеклоподъемники давно «сдохли».

– Национальная полиция, ваши документы, пожалуйста.

Хочу ответить шуткой, но воздерживаюсь – вряд ли оценят.

Их двое, вполне симпатичные. Объясняют мне, что я должен исчезнуть. За два месяца у меня набралось двенадцать предупреждений, хотя я регулярно перемещаю машину с места на место, но этого недостаточно.

– Вы не можете здесь оставаться.

Я объясняю, что не делаю ничего плохого, что просто хочу отдохнуть, что каждое утро езжу на работу по 9-й линии метро, что прихожу домой вечером, чтобы поспать. Бесполезно – они хотят, чтобы я убрался.

– Почему вы выбрали эту улицу? – спрашивает тот, что помоложе.

Я пожимаю плечами. Они заявляют, что отгонят машину на штрафстоянку, но я их больше не слушаю. На втором этаже дома напротив открываются синие ставни.

3
Ирис

Я смотрю двенадцатую по счету квартиру, еще более жалкую, чем предыдущие одиннадцать, но и здесь победа проблематична. Агент по недвижимости не утруждается, он и двух фраз не сказал, работу за него делает рынок. Человек двадцать толпятся на лестнице, каждый жаждет написать свою фамилию рядом со стареньким звонком. Цена просто неприлично высокая, но какая-то молодая женщина заявляет, что может платить больше. Шумно возмущается бородатый претендент, другие, в том числе я, предпочитают не гнать волну и не высовываются из страха быть обойденными. Я исподтишка наблюдаю за остальными и пытаюсь по одежде и манере держаться определить размер жалованья. У скольких досье лучше моего? Наверняка у девятнадцати.

В Париже мои сбережения быстро растаяли. Студия, за которую я плачу понедельно, выходит дешевле номера в гостинице, но долго я так не протяну.

Агент закрывает дверь вожделенной конуры и убирает бумаги в сумку.

– Мы изучим документы, буду держать вас в курсе.

Я бегу вниз, оставив надежды на седьмом этаже. Никто не сможет за меня поручиться, работаю я неполный день… Не знаю, зачем хожу на просмотры. У меня больше шансов найти Ксавье Дюпона де Лигоннеса[5], чем квартиру.

Заглядываю к бакалейщику купить что-нибудь на ужин. Есть буду наедине с экраном, как всегда.

Мой сосед по лестничной клетке открывает дверь, услышав мои шаги, хотя я стараюсь вести себя бесшумно, но слух у него острый, как у крысы, а дыхание такое же зловонное.

– Кто ты такая?

– Снимаю эту квартиру, проживу здесь несколько дней. Мы виделись утром.

– Выпить у тебя есть?

– Кажется, остался апельсиновый сок.

Он громогласно хохочет.

– За педика меня держишь?

Ключ где-то на самом дне сумки, я перетряхиваю содержимое, но не нахожу его. Сосед не отстает, я слышу, как он приближается.

– А сигаретка найдется?

– Извините, не курю.

– Ну и дела, моя соседка – недотрога! – восклицает мужик, апеллируя к окружающему пространству.

Я решаю не указывать ему, что это слово не используют с доисторических времен и сегодня за него можно получить максимальный срок, но, боюсь, он не поймет.

Сосед распаляется, а я наконец нащупываю металл, вставляю ключ в замочную скважину, вхожу, поворачиваюсь лицом к входной двери, собираю все свое мужество, вздергиваю подбородок, выпячиваю грудь и шепотом выдаю лучшую из возможных реплику:

– Возвращайся в свою пещеру, кроманьонец!

4
Жанна

– Я посидела над счетами. Положение так себе.

Жанна наклонила лейку и полила землю в горшке с дипладенией[6]. Несмотря на хмурую погоду, на ней появлялись все новые бутоны глубокого розового цвета. Осень была у дверей, а она никогда не любила это время года, которое знаменует конец теплых деньков и бросает под ноги мертвому сезону ковер из красных листьев. На этот раз, впервые в жизни, приближение октября не повергло ее в грусть. Июль и август она прожила в состоянии полного безразличия и не пыталась задержать лето. Отныне все месяцы обрели одинаковый вкус.

– Знаю, ты сейчас смеешься, думаешь, я шучу, но я никогда не была серьезнее: я поработала со счетами. Все когда-то делаешь впервые, я потратила ровно 4 часа 12 минут, и вердикт обжалованию не подлежит: у меня не получится прожить до конца месяца на 200 евро, даже если свести расходы к минимуму.

Жанна вытащила из сумки мягкую тряпочку и принялась протирать таблички. Не торопясь, нежно почистила бронзовые буквы эпитафий: «Нашему профессору», «Нашему любимому дяде», «Любовь моя, мы всегда будем вместе». По раз и навсегда заведенному порядку напоследок она оставила фотографию на стеле. Погладила кончиками пальцев лоб, глаза, рот, вспоминая, какой была на ощупь его кожа. Самый сладостный и одновременно самый болезненный момент. Несколько мгновений отдохновения души, за которыми неизбежно следовало жестокое разочарование.

– Ты возликуешь, услышав от меня, что был прав. Нам следовало откладывать деньги на старость. Ну что же, ты всегда был предусмотрительнее меня.

Трезвый взгляд Жанны на конечность человеческого существования имел одно безусловно положительное следствие: она твердо, обеими ногами, стояла на земле Настоящего. «Начну завтра, на рассвете, не раньше…» – так она себе говорила, а предложение Пьера поэкономить звучало как слово на иностранном языке.

– Что, если я умру первым? – с тревогой спрашивал он. – Зарплата у тебя невысокая, так что пенсия будет просто смешная. Что станешь делать, дорогая?

– Это не в твоих интересах, – обычно отвечала она. – Не забыл, что я старше тебя всего на три месяца?

Жанна сложила тряпку и присела на ближайшую скамейку. Будин растянулась у ее ног. Ветер шевелил ветви плакучей ивы, и она задумалась, намеренно или нет посадили на кладбище это дерево.

– Не думала, что однажды ты исчезнешь, – прошептала она.

Жанна еще долго рассказывала Пьеру о новостях своей и окружающей жизни, причем все сюжеты излагала в мельчайших подробностях, как всегда делал при жизни ее муж. Сколько раз она теряла нить сюжета, когда он пускался в рассуждения? Не сосчитать… Родители Жанны приучили дочь открывать рот только в случае крайней необходимости. И вот теперь, в 74 года – дожили! – она пересказывает надгробному камню содержание передачи о том, как опасен повышенный сахар в крови. Жанна и телефонную книгу цитировала бы, стань это предлогом подольше оставаться здесь. Ей больше всего на свете не хватало разговоров с Пьером.

Она одинаково сильно любила делиться с ним своими мыслями и обсуждать социальные проблемы. Пьер знал и понимал ее лучше всех на свете, предвидел ее реакции, угадывал состояние души. Если они смотрели фильм и какая-то сцена потрясала ее (чаще всего – рождение ребенка), она краем глаза замечала, что Пьер поворачивает голову, кладет руку ей на бедро, давая понять: «Да-да, понимаю, я здесь, с тобой…» Как она вынесет эту жизнь без него?

Жанна встала, только когда день начал клониться к закату. Она вернулась к могиле мужа и приложила ладонь к фотографии.

– До завтра, дорогой. Не волнуйся, я найду решение.

* * *

Дома Жанна подобрала с пола почту и машинально вскрыла полученное письмо. Текст на белом листке бумаги был отпечатан типографским способом.

Зима 1980-го

Пьеру не удается развеять печаль Жанны. В 37 лет она осиротела. Ее мать два долгих года боролась с раком и вот умерла, вскоре после отца, которого на пороге 60-летия унес сердечный приступ. На похоронах Жанна и ее сестра Луиза держатся за руки, как в детстве. Жизнь Жанны продолжается, она каждое утро уходит на работу в мастерскую и каждый вечер возвращается к своему Пьеру, но горе стерло с ее лица привычную нежную улыбку. Пьер всеми силами пытается развеселить жену, водит ее в театр и в кино, везет в Страну басков, но она безутешна. Однажды ему в голову приходит идея. С четырьмя лапами, длинным телом и висячими ушами. Жанна влюбилась мгновенно и взаимно. Она решает назвать псину Колбаской и улыбается впервые за много недель.

* * *

Ноги у Жанны стали ватными. Сердце вознамерилось проломить грудную клетку. Она упала на диван и перечитала письмо еще два раза. Не подписано. Фамилию и адрес напечатали на этикетке, приклеенной к конверту.

Содержание письма было на удивление точным и потому пугающим. Кто мог его прислать? Все, кто был в курсе этой истории, так или иначе ушли из жизни.

Жанна так встревожилась, что пошла прилечь ненадолго. За те несколько секунд, что она читала текст, прошлое выступило из тени. Она удивительно ясно увидела Пьера с собакой на руках. Он задержался после работы, и она волновалась. Смерть родителей сделала ее уязвимой: она ждала, что все, кого она любит, тоже исчезнут. Пьер не произнес ни слова – он воспринял и перенял ее реакцию, – просто наклонился и поставил на пол маленького зверька. Тело в форме кровяной колбаски, мотающийся из стороны в сторону хвост, цокот когтей по паркету и нос-пуговка, принюхивающийся ко всему окружающему, положили конец ее сомнениям. Пьер доверительным тоном сообщил: «Один клиент хотел с ней расстаться. Я подумал, что бедолаге понадобится любовь и ты сумеешь отдать ей все, что осталось у тебя в душе». Это был один из счастливейших моментов их жизни.

5
Тео

Я подписался на Тиндер. Не знаю, что на меня нашло – я всегда говорил, что ни за что не зайду ни на один сайт знакомств. Я не слишком верю в любовь, но это как с Богом – надеюсь, однажды мне докажут мою неправоту.

Итак, я расположился в своем «авто» и, как и каждый вечер, задавался вопросами, глядя в потолок: Зачем мы здесь? Для чего жить, если все равно придется умереть? Почему я не родился в другой семье? Гаснет ли в холодильнике свет, когда закрывается дверца? – и вдруг почувствовал себя еще более одиноким, чем обычно, а ведь мое «обычно» – уже максимум.

В булочной Валери слушает радио «Ностальжи», и плей-лист полностью оправдывает название: весь день покойники воспевают жизнь. Сегодня во второй половине дня, во время передачи о сайтах знакомств, позвонила куча народу, и все заявили, что именно там нашли свою Великую Любовь. Вот я и зарегистрировался в Тиндере, когда чувство одиночества стало невыносимым.

Я разместил на сайте единственный снимок, который нравится мне самому, – спиной к фотографу, лицом к заходящему солнцу. Его сделала Манон, когда мы приехали в Сеньос[7], выскочили из автобуса и рванули на пляж. Я тогда впервые увидел море.

Стоило выдать всю полагающуюся информацию, как по экрану поплыли женские лица. Сначала было забавно. Кто-то хохотал, кто-то занимался аэробикой, йогой, пилатесом. Одни робко улыбались, другие явно перебрали с количеством фильтров, эти позировали с котом, те – всегда с подружками, многие – видимо, поклонницы Дюрера – изображали ожившую Меланхолию[8].

Я включаюсь в игру и делаю случайный выбор. Иногда ржу, например над некой Марией, у которой во всех декорациях одно и то же выражение лица, или над «Женни65» – она лежит на диване, в дупель пьяная, с бутылкой у губ, не женщина – живая реклама. Забулдыга и Диван. В общем и целом – удовольствие средненькое, как будто выбираешь наимоднейшую кепку на вещевом сайте. Может, дело в том, что я и сам не то чтобы красавец и знаю, что внешность – не главное, или Манон все еще живет у меня в голове, но ощущения скорее неприятные. Я чувствую себя еще более одиноким, думая об одиночках по ту сторону монитора. Собираюсь закрыть приложение и вдруг получаю уведомление. Совпадение! Девушка, которую я лайкнул, лайкнула меня в ответ.

Из чистого любопытства открываю окно. Псевдоним «Белла», 19 лет. Снимок ступней, зарывшихся в песок. В сообщении сказано, что я могу вступить в контакт. Судорожно размышляю. Я никогда ничего подобного не делал. Первая фраза не так важна, если я никогда ее не увижу, давайте представим, что она окажется женщиной моей жизни…

Она реагирует быстрее меня.

– Привет, все зовут меня Беллой, но ты можешь сам выбрать другое имя, прямо сейчас.

Не знаю, что делать, рассмеяться или отвалить. Она не оставляет мне выбора.

– Извини, я новичок, прочла где-то эту фразу, и она показалась мне забавной, а сейчас написала и поняла: отстой! Ты на самом деле Наруто или это псевдоним?

– Персонаж из манги.

– Знаю… Неудачно пошутила.

Я невольно улыбаюсь. Сам я – спец по неудачным репликам, чувство юмора у меня странноватое, нравится не всем. Надеваю гарнитуру и отвечаю: «Меня зовут Тео».

6
Ирис

Я прихожу к мадам Болье точно в положенный час, открываю дверь и громко, как учила наставница в день инструктажа, подаю голос:

– Добрый день, это я, Ирис!

Она отвечает из гостиной:

– Это ты, шлюшка?

Настроение у нее бодрое.

Четыре утра в неделю я провожу по два часа в обществе дамы с отъездом башки. Готовлю завтрак, помогаю прибраться, иногда веду прогуляться. Следующая помощница сменяет меня после обеда и дожидается возвращения ее дочери с работы. Мадам Болье нас не различает, что очень практично, и называет одним и тем же именем.

Следующий мой подопечный мсье Хамади обезножел после того, как его сбила машина. Потом я бегу к Надие, она чуть старше меня, но ее убивает рассеянный склероз.

– Утомительная у вас работа? – спрашивает она, наблюдая, как я глажу платье.

– Не жалуюсь.

– И давно вы занимаетесь этим неблагодарным трудом?

Я жму на кнопку, утюг плюется паром, и вопрос остается висеть в воздухе. Слава богу, а то я совсем не умею врать. Никогда не умела. Скажу правду, ей захочется знать больше. Десятилетний сын Надии читает, лежа на животе на диване. Идеальный способ сменить тему.

– Что за книга? – спрашиваю я.

– «Красное и черное», – отвечает пацан не поднимая глаз.

Улавливаю сарказм и решаю поддержать игру.

– Закончишь, переходи к Прусту. Это легкое чтиво, но оно подготовит тебя к встрече с «Тинтином».

Он наклоняет голову и встречается со мной взглядом. Я читаю в нем недоверие и высокомерное презрение. Мальчик захлопывает книгу, встает и уходит из гостиной, но я успеваю увидеть на обложке фамилию Стендаля. Его мать пожимает плечами.

– Повезло, что я знаю его с рождения, не то решила бы, что сына подменили! В его возрасте я читала «Великолепную пятерку» Энид Блайтон.

– А я задавала трепку моей Барби за свидания с Кеном.

Она хохочет, берет свои трости, поднимается и тоже покидает комнату.

Когда я выхожу от Надии, на улице все еще жарко. Она живет в XVII округе, до моего дома оттуда час пешего хода. На тротуарах полно народу, все возвращаются с работы – в разном темпе, в зависимости от степени усталости. Кажется, по статистике около десяти миллионов французов одиноки. Разглядываю окружающих, пытаясь определить, у кого из них нет близких. Является ли размашистая походка желанием поскорее увидеть родных? Если человек тащится медленными шагами, значит ли это, что он оттягивает вечерний тет-а-тет с собой любимым? Я только что в течение шести часов составляла компанию одиночкам. Какая ирония… Стою на переходе, а когда человечек на светофоре зеленеет, иду дальше – не торопясь, нога за ногу.

7
Жанна

Жанна три месяца не переступала порог второй спальни, впервые так долго обходясь без шитья. Она раздвинула шторы, впустила в комнату свет дня и как будто вернулась в знакомое место после долгого отсутствия, хотя чувствовала себя одновременно своей и чужой. Она обвела взглядом машинку, оверлок, кусок бежевой вискозы с меловыми пометками, провела пальцем по деревянному рабочему столику, доставшемуся от матери, погладила ладонью стопку отрезов на стеллаже, покрутила в пальцах катушку ниток. Это было ее логово, ее убежище. Спроси кто-нибудь несколько месяцев назад, без какой комнаты в квартире она никогда бы не сумела обойтись, ответ дала бы мгновенно: без второй спальни. И все-таки решение было принято.

Она надела плащ и вышла на улицу. Пальцы нащупали в кармане квадратные листки бумаги с текстом объявления. Какое-то время назад почерк у Жанны изменился, стал неразборчивым, буквы будто жались друг к другу, но когда она писала этот текст, очень старалась. Виноват был артроз, обострявшийся в дождливые дни. Раньше она все время жаловалась на боли в костяшках, считала их свидетельством упадка сил и увядания. Началось со зрения, на пороге сорокапятилетия. Однажды утром она проснулась в зыбком тумане и ужасно запаниковала: с ней случилось что-то серьезное, зрение не падает так резко, – но офтальмолог успокоил и переубедил ее, сказав, что это частое явление. Жанна смирилась с очками, восприняла их как уступку: отныне ее организм нуждается в подпорках, чтобы осуществлять функции, с которыми до сего момента справлялся самостоятельно. Чувство ущемленности росло по мере того, как во рту появлялись коронки, приходилось следить за уровнем холестерина в крови, пить препараты от высокого давления, а потом заменить тазобедренный сустав и носить ортезы. Десять лет назад опухоль в правой груди свела все эти огорчения до уровня досадных помех, но после выздоровления они вернулись – медленно и коварно, заняв прежнее место. Жанна клялась себе не заморачиваться и в конечном итоге не просто смирилась с ними, но и научилась радоваться: жизнь вошла в прежнюю колею. Сейчас она не думала ни об артрозе, ни о гипертонии – только о зияющей пустоте, оставленной уходом Пьера. Мельчайший кровеносный сосуд, самая крошечная клеточка, миллиметр кожного покрова стоял навытяжку и собирался с силами, чтобы дать коллективный отпор тоске. Чувство потери казалось непобедимым.

Торговец свежими овощами, числивший Жанну среди вернейших покупательниц, позволил прикрепить объявление у кассы. Продавец в табачном киоске указал на доску, которую специально завел на такой случай, но уточнил, что на нее мало кто обращает внимание. Бакалейщик тоже не стал возражать, а вот булочница отказала. Жанна никогда не умела настоять на своем – она поблагодарила, извинилась, пожелала хорошего дня и уже собиралась толкнуть дверь соседнего парикмахерского салона, когда ей на плечо легла чья-то рука.

8
Тео

Я вхожу в булочную в три минуты восьмого утра и удостаиваюсь «теплого» приема от Валери: «Ты снова опоздал!»

Я не реагирую. В день, когда Бог одарял людей дружелюбием, Валери опоздала к началу. Отвратительнее этой женщины только деревянный шпатель, который отоларинголог сует вам в рот, чтобы посмотреть горло. Знай она причину опоздания, не говнилась бы так из-за трех жалких минут. Вчера вечером я вернулся в Монтрей и не нашел своей машины. Я выполнил «предписания» легавых и припарковал ее на другой улице, но залез на «зебру» и – вуаля! Я позвонил на штрафстоянку, там подтвердили, что тачка у них и мне следует отправиться в комиссариат и взять у них ордер на возврат. Я так и сделал, но они потребовали оплатить все штрафы – за неправильную парковку, отсутствие техосмотра, страховочной квитанции, лысую резину. Я сказал, что схожу за банковской картой, и исчез. Ночевал в метро, проспал час или два, дольше не смог – утратил навык, а утром заскочил на стоянку забрать вещи. Объяснил дежурному: «Там вся моя жизнь!» – но он не пожелал слушать. В результате я остался при телефоне, бумажнике и шмотках, в которых был. Напяливаю рабочую одежду и присоединяюсь к моему наставнику Филиппу в холодильной камере. Сегодня утром мы трудимся над «Наполеонами». Филипп молчун, на вопросы отвечает бурчанием или жестами, но оживляется, когда речь заходит о выпечке, и его бывает не остановить. О пирожных он говорит как о живых людях – один раз я застукал его, когда он что-то им шептал! Филипп не устает повторять, что пирожное, сделанное с уважением и любовью, всегда вкуснее других. Мой учитель немножко чокнутый, за это я его и люблю.

Филипп знает, что я не спец по слоеному тесту, мне не слишком удается и мраморное, не говоря уж о том, что прямую линию я провожу как обкурившийся придурок. Один мой школьный учитель говорил, что я пишу как свинья, и то и дело лишал меня перемены и заставлял выводить буквы. По средам я встречался со специалисткой по психомоторике, очень миленькой и приятной, но потом переехал, и занятия пришлось прекратить. Почерк у меня и правда ужасный, иногда я сам с трудом разбираю написанное, но в этом нет ничего страшного, сегодня редко кто пишет ручкой на бумаге. Даже в учебном центре разрешено пользоваться компьютером.

Филипп наблюдает, как я глазирую торт шоколадом, мы оба сосредоточенны и собранны. Я так и вовсе напоминаю себе томатную пасту.

Натали присоединяется к нам в лаборатории и начинает с порога:

– До чего же трудно с людьми!

Мы с Филиппом не интересуемся деталями – знаем, что она сама все выложит. Раздражила ее до невозможности женщина, попросившая разрешения повесить объявление рядом с прилавком.

– У меня булочная или справочная? Мне платят за хлеб, а не за объяснения туристам, где взять проспекты! Хочет сдать комнату, пусть имеет дело с риелтором, будь она неладна! Не хватает мне только…

Не дослушав словоизвержения Натали, бросаю кондитерский мешок и мчусь к выходу, догоняю пожилую даму на тротуаре и касаюсь рукой ее плеча.

9
Ирис

Мой телефон завибрировал около четырех. На улицу я носа не высовывала – отказалась от этого по субботам с тех пор, как живу здесь. Хожу на работу, смотрю квартиры, бываю в бакалее, булочной и прачечной. Полеживаю на раскладном диване, смотрю фильм про гигантского спрута и задаюсь вопросом: с каких пор моя собственная жизнь стала менее захватывающей, чем существование моллюска? Кульминационным моментом дня, наравне с обнаружением кусочков клубники в полуденном йогурте, становится сообщение:

«Веселого дня рождения, Ирис! Будь счастлива в твои тридцать три с собственными зубами!»

Маму не колышат приличия: поздравление на каждый следующий день рождения она списывает с предыдущего, меняя только цифру. Я отвечу: «Спасибо большое, цел.» – как и SFR[9], тоже приславшей поздравление. Ни у кого другого нет моего нового номера телефона.

На экране спрут – вернее спрутиха – готовится разродиться, а в памяти всплывает вечеринка по случаю моего тридцатилетия. Жереми заехал за мной после работы, я очень удивилась: он уже два дня должен был гулять по Лондону. Мы встречались три месяца, а мне казалось – всю жизнь. С первой встречи я уверовала: наши пути сошлись, чтобы слиться воедино. Он завязал мне глаза и посадил в машину, а снял повязку у себя дома, и я увидела всех своих близких, скандировавших: «Сюрприииз!» Родители, брат, тетя, кузены, коллеги и три любимые подруги: Мари, Гаэль и Мел. Он собрал всех, кем я дорожила. Друзья пели и танцевали, мама подарила бабушкин браслет, а Жереми весь вечер не сводил с меня влюбленного взгляда. Никогда еще я не получала такого потрясающего подарка!

Новое вибрирование телефона вырывает меня из объятий сладких воспоминаний. Вытираю слезы со щек, глядя на умирающую мамашу-спрутиху, открываю сообщение, думая, что это снова мама или дурацкая реклама, но ошибаюсь. Написал хозяин студии, где я живу.

Мы никогда не встречались. Я плачу онлайн понедельно, ключи он изначально оставил в почтовом ящике, общаемся мы в личке. Зовут его вроде бы Жиль, если не врет.

«Добр. д. Должен вернуться в мою квартиру. Вы оплатили по воскресенье, можете съехать в пон-к. Хорошего дня».

Я недоуменно перечитываю несколько раз. Как это возможно? Я сразу задала вопрос, доступна ли квартира на средний срок, он сказал «да» и добавил, что и ему так удобнее – не придется каждую неделю возиться с новыми жильцами. Чувствую себя несчастным моллюском, встряхиваюсь, чтобы ответить:

«Здравствуйте, Жиль, я удивлена, вы говорили, что квартира в моем распоряжении на определенный срок. Я упорно ищу жилье, но мне потребуется еще некоторое время. Могу ли я на вас рассчитывать?»

Он отвечает через час, и я все это время пялюсь в экран и спрашиваю себя, отменит он свое решение или выкинет меня на улицу. Ну вот, новое сообщение:

«Добр. д. Должен вернуться в мою квартиру. Вы оплатили по воскресенье, можете съехать в пон-к. Хорошего дня».

Тот же текст. Наверное, он не понял. Не теряю надежды:

«Спасибо за ответ, прошу вас, подождите еще немножко, скажем месяц. Могу заплатить всю сумму авансом».

На этот раз он реагирует мгновенно.

«Добр. д. Должен вернуться в мою квартиру. Вы оплатили по воскресенье, можете съехать в пон-к. Хорошего дня».

Делаю последнюю попытку – из принципа:

«Можете дать мне неделю или две, чтобы я успела найти жилье? Прошу вас о помощи».

Жду несколько минут, глядя на три точки на экране. Жиль пишет:

«Добр. д. Должен вернуться в мою квартиру. Вы оплатили по воскресенье, можете съехать в пон-к. Хорошего дня».

Замираю на мгновение, пытаясь осознать, что приговор окончательный: через два дня я лишусь крыши над головой. Мои пальцы печатают ответ, не посоветовавшись с разумом:

«ОК, хорошего дня, темная личность по имени Жиль».

* * *

Остаюсь в прострации, вся энергия мозга направлена на поиск решения. Идти мне некуда. Совсем. Кроме Мел, я никого в Париже не знаю, но ее втягивать не хочу. Домой я ни за что не вернусь. И опять в памяти картинки праздника по случаю моего тридцатилетия. Никогда бы не поверила, что наступит день, когда мне будет не к кому и некуда пойти.

Встаю, надеваю куртку, кроссовки и сбегаю по лестнице. Сегодня все-таки мой день рождения, пусть нет свечей, пирожное я съем обязательно.

10
Жанна

Молодой человек был одет в черную поварскую куртку и «шарлотту»[10] на голове. Говорил он быстро, с легким акцентом, который Жанна не смогла опознать. Тулуза? Байонна? Она хорошо знала юго-запад страны – они с Пьером часто ездили туда в отпуск. Жанна предпочитала Страну басков с ее лесистыми горами, величественным побережьем и несравненным сыром. Жанна подняла руку.

– Не тараторьте, юноша, я не поняла ни одного проклятого слова!

– Я услышал, что вы сдаете комнату, мне как раз нужно жилье, сколько вы за нее хотите?

Жанна не предвидела ничего подобного. Она составила объявление, не представляя, сколько нужно просить за комнату, уверенная, что поиск займет много времени и еще не факт, что удастся найти подходящего жильца. Эта мысль даже вносила успокоение в ее душу. Подумав несколько секунд, Жанна решила, что будет справедливо попросить ту сумму, которой ей не хватает на дожитие каждый месяц.

– Двести евро.

– Заметано! Беру!

Жанна долго смотрела в лицо претенденту. Взгляд у молодого человека был кроткий, входивший в странное противоречие с нахмуренными бровями. Он внушал доверие, но Пьер часто ругал ее за простодушие. В последний раз, открыв дверь постороннему, она купила у него десять томов какой-то энциклопедии.

Над дверью булочной звякнул колокольчик. На улицу вышла темноволосая женщина с картонной коробочкой в руке, остановилась и начала рыться в сумке.

– Сколько вам лет, молодой человек?

– Восемнадцать.

– Вы работаете здесь?

– Ну да, я подмастерье кондитера.

– Мне нужны гарантии. Можете принести три последние ведомости на зарплату и рекомендацию от вашего нынешнего квартиросдатчика?

Он кивнул, но не сразу. Жанна вытащила из кармана листок с объявлением и протянула ему.

– Здесь есть мой номер телефона, позвоните, когда соберете документы.

Он поблагодарил, повернулся, чтобы уйти, передумал и посмотрел Жанне в лицо.

– Мадам, мне правда нужна квартира! Я пока не знаю, где она находится, но готов поселиться там и каждый день пересекать Париж, добираясь до работы. Я смогу платить за комнату, правда, хотя зарабатываю немного, но намерения у меня самые серьезные. Прошу вас, дайте мне шанс.

– Простите, что вмешиваюсь, но… вы сдаете комнату?

Жанна и молодой человек одновременно повернулись на голос. Брюнетка из булочной с улыбкой смотрела на Жанну. Ей очень шла стрижка каре, лицо не портила даже потекшая тушь под зелеными глазами.

– Собираюсь, – ответила Жанна. – У меня в квартире есть свободная комната, и я ищу жильца.

– Им стану я! – мгновенно отреагировал молодой человек.

– Не уверена… – подала реплику Жанна.

– В каком она квартале? – спросила брюнетка.

Жанна указала на одно из окон четвертого этажа в доме, отстоявшем от булочной метров на пятьдесят, не больше.

– Ух ты! – хором воскликнули «претенденты».

– Мадам, я тоже очень заинтересована, – заявила брюнетка. – Очень и очень. Жилье необходимо мне немедленно. У меня приличная зарплата, я скромная, сдержанная и честная. Заслуживаю доверия. Вы не пожалеете, если согласитесь взять меня на постой.

Жанна колебалась. Лицо молодого человека приобрело замкнутое выражение, лицо женщины дышало надеждой. Разрываясь между чувством справедливости и жалостью, она протянула объявление молодой женщине и повторила то, что сказала ее конкуренту:

– Я изучу ваше досье.

– Так нечестно, я был первым! – возмутился ученик кондитера.

Молодая женщина упрямо мотнула головой.

– Извините, я правда в безвыходном положении.

– Ладно, чего уж теперь… Мне в жизни никогда не везло.

Он крутанулся на каблуках и скрылся в булочной. Молодая женщина еще раз извинилась и тоже отправилась по своим делам. А Жанна вернулась в овощную лавку, заглянула к табачнику, бакалейщику и сняла объявления.

11
Тео

У меня очередной облом. Я готов был предоставить фальшивую рекомендацию от «предыдущего владельца квартиры» – уверен, она сдала бы мне комнату, но, как назло, влезла эта придурочная. У меня нет никаких шансов против ее реальной зарплаты. Я заметил, как на меня смотрела старуха! Я вызывал доверие. И дом совсем рядом с работой! Нет, это было бы слишком хорошо, а такой вариант не для меня. Я разнервничался и неудачно себя подал, значит, все пропало. Мне часто повторяли, что я слишком быстро воспламеняюсь, все мои психоаналитики и психологи сходились на этом. Один назвал меня гиперактивным, остальные пришли к выводу, что виновата «ситуация». Ох как же меня смешила эта их манера подменять нормальные, настоящие слова эвфемизмами! Как будто слова способны ранить сильнее фактов.

С первым моим специалистом, доктором Леру, я встретился в шесть или семь лет: он играл на телефоне, а мне вручал бумагу с карандашами и говорил: «Рисуй, дружок…» Потом был доктор Волан, очень милый человек, который на самом деле хотел мне помочь, вот только я не желал с ним разговаривать. Еще я помню доктора Банжеллуна, самого депрессивного человека Вселенной. На каждом сеансе он повторял, что мир дурно себя чувствует, человечество пропало, жизнь бесполезна, раз мы все умрем. Я покидал его кабинет, пропитанный оптимизмом из песни Адель. В подростковом возрасте со мной работал доктор Мерни. Мы встречались несколько лет. Во время сеансов он курил и всегда выглядел растрепанным. Он смешил меня, хотя настроение у него часто менялось, он то улыбался, то корчил козью морду. Как-то раз я вошел в кабинет и увидел, что он сидит, положив ноги на стол.

– Знаете, почему я так сижу? – поинтересовался он.

– Нет.

– У меня чирей на заднице.

В другой раз я отменил наше свидание в последний момент, потому что сильно простыл и почти лишился голоса, и он был сильно недоволен. Заявил, что не может всегда быть в моем распоряжении, что мне остается позвонить, когда я буду готов соблюдать взятые на себя обязательства. Не знаю, что на меня нашло, но я вдруг разорался – фигурально выражаясь, конечно, поскольку из горла вырывался жалкий писк. Он молча слушал мой «сип души» на тему: «Мне осточертело, что вы обращаетесь со мной как с коровьей лепешкой, я требую уважения!» – а потом очень спокойно предложил связаться с ним, когда голос восстановится и перестанет напоминать пищалку в животе у плюшевого щенка. Он скоро вышел на пенсию, о чем я жалел, потому что был не против наших встреч. Последним специалистом стал доктор Фабр. Этот выходил в приемную, приглашал меня в кабинет, устраивался в кресле, закрывал один глаз, устремлял на меня другой и не шевелился до конца сеанса. Не моргал. Я заранее составлял свой рассказ, иначе на сеансе царила бы мертвая тишина. Иногда я корчил ему рожу или делал козу, но он не реагировал – как чучело, и «оживал» только на последней минуте. Никогда не платил дороже за сеанс наблюдения за спящим.

В кармане джинсов подает голос телефон, я иду в сортир и закрываюсь в кабинке: Филипп терпеть не может, когда я в рабочее время пялюсь на экран. Это Белла. Мы обменялись номерами после первого разговора, и я тогда же ушел с сайта. Она предлагала обменяться еще и фотографиями, но я предпочел подождать. Она свою все-таки прислала, чего я совсем не ожидал. Белла – настоящая секс-бомба, длинноволосая и крутобедрая. Если увидит меня, сразу исчезнет.

«Привет, малыш, скучаю по тебе. Я на английском, препод ужасно нудный».

У меня крутит живот, когда я читаю сообщения, и уже неделю вспоминаю Беллу по несколько раз на дню. Я поклялся себе больше не влюбляться, слишком больно бывает расставаться. Придется сказать, что мне не нравится прозвище «малыш». Так звала меня мать. Отвечаю Белле сразу – полунебрежно-полузаинтересованно, убираю телефон, нащупываю листок с объявлением и тороплюсь написать сообщение, пока Филипп не разъярился.

«Мадам, мне очень жаль, что я вспылил и нагрубил вам. Поверьте, я не из плохих парней. Обещаю платить каждый месяц и ничем вам не мешать. Музыку буду слушать через наушники, а курить – на улице, могу печь для вас разные вкусности, у меня хорошо получается. Не хочу врать: я не смогу предоставить вам рекомендацию от нынешнего квартирного хозяина, потому что он… это метро. С наилучшими пожеланиями, Тео Рувье».

12
Ирис

Вся моя жизнь уместилась в чемодане. Том самом, что подарил Жереми в одну декабрьскую пятницу. Вскоре после моего дня рождения мы узнали о болезни отца, и эта новость потрясла нас. Жереми ждал меня после работы. Я хотела одного – упасть на диван с пакетом чипсов, включить телевизор и смотреть сериал, на который реагируют лишь поверхностные слои мозга, но увидела его и воспряла. Он жил в Ла-Рошели, я – в Бордо, встречались мы редко и очень друг по другу скучали. Он не повез меня домой, съехал на объездную дорогу и пресек все попытки выяснить, куда мы направляемся. До него я пережила долгий роман с мужчиной, который был жутко примитивен по части сюрпризов, и теперь получала истинное удовольствие от приключения.

– У меня никаких вещей с собой нет! – запротестовала я, когда мы добрались до аэропорта.

Он достал из багажника зеленый чемодан, купленный специально по случаю путешествия.

– Я положил все, что требуется, ничего не забыл.

Мы провели в Венеции волшебный, выпавший из реального времени уик-энд. На два дня я забыла о больничных коридорах и взгляде отца. Мы бродили, ели, занимались любовью, снова ели, фотографировали, опять ели, заходили в музеи и соборы, ели, смеялись, ели, предавались любви, ели, спорили, ели.

На обратном пути, в самолете, он протянул мне коробочку. Внутри лежал ключ.

– Хочу, чтобы мы жили вместе, – шепнул он.

У меня в груди случился фейерверк. Я очень сильно его любила.

Из Бордо я уехала только полгода спустя, чтобы до последней минуты не расставаться с отцом.

На третьем этаже я останавливаюсь перевести дух. Лифт в доме Надии сломался в тот самый день, когда мне приходится тащить тяжеленный чемодан. Задача – добраться до девятого этажа без выкрутасов вроде тех, что творит Вин Дизель в блокбастерах.

На пятом этаже меня обгоняет мужчина примерно вдвое старше меня, перепрыгивающий через ступеньку, как Марио[11]. Он вежливо здоровается – без намека на одышку!

На шестом этаже я понимаю, что готова расстаться с проклятым чемоданом.

На седьмом со мной решают расстаться мои легкие.

На восьмом начинаю молиться. Бесценные мои «жабры», простите мне все выкуренные сигареты, как мы прощаем тем, кто загрязняет окружающую среду, и не вводите нас во искушение, но избавьте от «Мальборо». Аминь.

На девятом, открывая дверь квартиры Надии, я не дышу, а сиплю как проколотая шина, зато улыбаюсь как покоритель Килиманджаро.

Она на кухне – готовит тажин. Аромат соуса из слив и миндаля мгновенно напоминает о моей подруге Гаэль, обожавшей колдовать над этим блюдом. Гоню прочь ее образ, пока не поддалась ностальгии.

– Переезжаете сюда? – интересуется Надия, взглянув на чемодан.

– Конечно, разве я не сказала?

Она смеется и почти падает в свое инвалидное кресло.

– Это день без… – сообщает она. – Ноги держат меня несколько минут и отказывают.

– Ничего, завтра будет полегче.

Я, конечно же, осознаю всю бессмысленность этой фразы, но, произнося нечто подобное, чтобы морально поддержать человека, мы пытаемся обмануть собственное бессилие. Расхожее выражение «такова жизнь…» чаще всего звучит в момент смертельной угрозы.

– Нет, серьезно, – не отстает Надия, – почему вы с чемоданом?

Кровь бросается мне в лицо, я глупо хихикаю – как всегда, когда вру. Ответ для Надии я приготовила дома и заучила наизусть, как стих в школе.

– В нем одежда, которую я должна передать подруге, к которой поеду после работы.

Жалко, что это неправда, но два часа спустя, отработав у Надии, я иду вниз по лестнице и понятия не имею, где буду ночевать.

Останавливаюсь на пятом этаже и захожу в квартирное приложение, чтобы проверить сообщения: ни один из двадцати «сдатчиков» не ответил.

На четвертом делаю «привал» и размещаю новые запросы. Мимо пробегает Марио.

На третьем я провожу маркетинг цен на гостиничные номера, проверяю банковский счет и оставляю один этаж на принятие решения.

На втором нахожу отель с доступной ценой, хотя отзывы сообщают о проблемах с гигиеной и недостаточном комфорте. «Единственная звезда, которую вы здесь найдете, – морская!» В моем положении не до выпендрежа, и я заказываю номер.

На первом посылаю эсэмэску:

«Добрый день, мадам, спешу напомнить, что очень хочу снять у вас комнату. Уверяю, если бы я не оказалась в трудном положении, никогда не вмешалась бы в ваш разговор с молодым человеком, который наверняка тоже нуждается в крыше над головой. Если вы еще не выбрали между нами, я пойму, если вы отдадите предпочтение ему. С уважением, Ирис».

Октябрь

13
Жанна

Жанна приходит на кладбище точно «по расписанию» – на это свидание она старается не опаздывать. Утром она побывала в парикмахерской и привела в порядок концы своих длинных волос, которые закалывает в пучок, собираясь на улицу. Раз в сезон, когда луна прибывает, длину уменьшают на несколько сантиметров.

Мирей, уже двадцать лет обихаживавшая голову Жанны, поинтересовалась, как дела у Пьера, она забеспокоилась, что давно его не видела. Вопрос причинил острую боль, Жанна не сумела ответить: «Он умер…» – и сказала: «Я его потеряла…» – эти слова очень точно выразили ее чувства.

* * *

На скамейке рядом с могилой Пьера сидела женщина с прямой спиной и пустым взглядом. Жанна поздоровалась, ответа не дождалась, но не огорчилась: ее ждал Пьер. Она погладила ладонью его фотографию, наклонилась к уху мужа и заговорила тихим голосом:

– Я ищу тебя повсюду, милый. В скомканных простынях, в запотевшей душевой кабине, в зеркале, за шторой, во взгляде Будин, в звуке шагов на лестнице, в рубашках на вешалках. Ищу в моих воспоминаниях, в программе телеканалов, в песне, в вибрирующем голосе, в дуновении ветра, в треске молний, в солнечном ожоге. Я ищу тебя во флаконе твоего одеколона, в начатом тюбике зубной пасты, в списке твоих незаконченных дел, в автоответчике. В кассетах, отснятых во время последнего отпуска, в так и не разобранных фотографиях. Я ищу тебя на углах улиц, на террасах кафе, в очереди в бакалею. Я ищу тебя, когда звонит телефон, когда стучат в дверь, когда открывают почтовый ящик. Я ищу тебя в три минуты первого ночи, в семь тридцать четыре утра, в полдень, в восемнадцать семнадцать, в двадцать один ноль шесть. Я ищу тебя в моей спине, в моей шее, под моими руками, у моего живота. Я ищу тебя повсюду и нигде не нахожу. Я потеряла тебя, мой любимый.

Жанна вытерла щеки и повернулась к скамейке. Женщина исчезла. Она обобрала сухие листья с цветов, полила их, начистила таблички и села.

– Я обещала, что найду решение с квартирой, и сдержала слово. Не уверена, что ты одобрил бы идею, но я долго думала и поняла: выбора нет, придется сдать вторую комнату. Я все равно больше не занимаюсь шитьем – просто не хочется, вот и снесла все вещи в подвал, а Виктор помог мне поставить комод и кровать. Жиличку зовут Ирис, она социальный помощник и показалась мне серьезным человеком. Придет сегодня вечером.

Жанна помолчала, глядя на фотографию мужа, он не ответил, и она продолжила.

– Мне не очень-то спокойно, ведь я ни с кем никогда не жила, кроме тебя. Виктор считает, что я поступаю правильно, мол, будет не так одиноко. Но я не чувствую себя одинокой. Я чувствую себя «без тебя».

Жанна снова замолчала, борясь с подступающими слезами, решила приберечь бессмысленные рассуждения для себя и перешла к сплетням, услышанным от Мирей. Пьер обожал сплетни. Он всегда возвращался из салона, где бывал чаще Жанны, с кучей сплетен о жизни квартала. У мадам Мино новый любовник, мсье Шмидт попал в скандальную историю. Младшие Лироны снова пошалили…

Они хихикали как гадкие дети, перемывая кости соседям.

Небо нахмурилось, когда Жанна попрощалась с мужем до завтра, обмотала шею шарфом, надела на Будин поводок и пошла к выходу, горбясь сильнее обычного. Чувство вины за полуправду давило на плечи.

* * *

В почтовом ящике ее ждало новое письмо. Она заскочила в квартиру и вскрыла конверт, даже не сняв плащ.

Весна 1993

Посмотрев в кинотеатре «Привидение», Жанна идет к парикмахеру, чтобы сделать стрижку а-ля Деми Мур. Она долго колебалась, но в конце концов решилась, сказав себе: «Ничего, отрастут!» Она ничего не сказала Пьеру – хотела сделать сюрприз, он всю жизнь видел ее только с длинными волосами. Жанна редко ходит в салон – у нее нет «своего» мастера, выбирает наугад и попадает на парикмахершу, которая часто делает эту модную прическу. На пути домой Жанна чувствует себя на редкость хорошо. Теперь она легкая, как Деми Мур. Пьер уже вернулся с работы, и Жанна, как подросток, разрывается между нетерпеливым ожиданием и опаской. Он удивленно разглядывает ее, просит покружиться, даже зажигает свет, чтобы лучше видеть, а потом говорит: «Ты великолепна! Новая прическа подчеркивает форму подбородка и красоту прямого носика. Знаешь, кого ты напоминаешь?» Жанна в восторге. Она не сомневается, что муж сейчас сравнит ее с Деми Мур, но подыгрывает ему и качает головой: «Нет…» Пьер взволнованно улыбается, как человек, придумавший великолепный комплимент, и говорит: «Мирей Матье!»

* * *

Жанна успела забыть этот смешной эпизод. Она смеется и вдруг понимает, что должна немедленно присесть. Ноги вот-вот откажут. Второе письмо взволновало ее даже сильнее первого: она надеялась, что оно придет, и боялась получить его. Автора она опознать не могла, но это не имело значения. За несколько секунд Жанна перенеслась в исчезнувший мир.

14
Тео

Не могу прийти в себя. Когда старуха позвонила и сказала, что комната моя, я решил, что она ошиблась номером. Последний раз удача улыбнулась мне то ли два, то ли три года назад, на игре в лото в обществе охотников. Мы с Манон, Ахмедом и Жераром – последний слишком молод для своего имени – болтались без дела, проходили мимо зала для вечеринок, увидели, как люди пялятся в карточки с числами, и захотели поучаствовать. Мы взяли одну карточку на четверых – так вышло дешевле. Это был последний тур с самым крупным выигрышем. Нам не хватало номера 63, чтобы закрыть все поля. Сидевшая рядом женщина, «забывшая дома брови», ждала номер 31. Перед ней лежало штук десять карточек и намагниченные жетоны, которые она подтягивала к себе специальной палочкой. У нас не было ни черта, но мы победили! Когда выпал № 63, мы прыгали от радости, будто выиграли финал чемпионата мира по футболу, бегали по залу, обнимали незнакомых людей, но мгновенно успокоились, узнав, каков выигрыш. Я и сейчас хохочу до слез, вспоминая лица наших приятелей, когда мы вернулись… с живым свином. Он стал нашим талисманом и получил имя Бордо Шеснель[12]. Я иногда думаю о нем, если вдруг погружаюсь в воспоминания, но стараюсь делать это как можно реже, потому что мама всегда говорила, что слезы – удел слабаков.

Звоню в домофон, и дверь открывается. Вижу почтовые ящики, дворик с деревьями и мусорные баки. Не понимаю, куда идти дальше, но тут из окна первого этажа высовывается мужик и спрашивает: «Вам помочь?» – а я даже имени хозяйки не знаю.

– Мне нужно к даме с пучком…

Он захлопывает окно и тут же выходит из красной двери с котом на руках, будто телепортировался, как инопланетянин, и представляется Виктором Джулиано, консьержем здания. Кажется, он в курсе дела.

– Мадам Перрен живет на четвертом этаже, поднимайтесь по лестнице.

Он указывает мне дорогу, я благодарю и собираюсь последовать совету, но дядька удерживает меня за руку.

– Имейте в виду, она очень милая дама.

– Ясно…

– Ведите себя с ней как положено, – не отстает он.

– Хотите сказать, что я не должен удушить мою квартирную хозяйку подушкой во сне или сожрать ее мозг? Очень жаль…

Виктор отшатывается, я успокаиваю беднягу: «Шутка, я никогда не любил мозги!» – он сдавленно хихикает, мол, понял. Притворяюсь, что верю, хотя консьерж пялится на меня, как индюшка на мясника накануне Рождества.

Старая дама открывает дверь, просит подождать на коврике и кладет к моим ногам два прямоугольных куска ткани.

– Теперь входите.

Я оказываюсь в маленькой прихожей, но дальше меня не пускают.

– Наденьте, пожалуйста, коньки!

– Что-что?

Она указывает пальцем на два куска войлока и объясняет, что это, конечно же, не «коньки», а что-то вроде тапочек для защиты паркета.

– Если останетесь в ботинках, будете скользить на войлоке, но можете и разуться. Это натуральный дорогой паркет, я за ним ухаживаю, но он очень капризный. У вас нет сумки?

Я качаю головой, становлюсь на… «лыжи» – так будет точнее! – и следую за хозяйкой к моему новому жилищу. Зовите меня Тео Канделоро.

Комната небольшая и не очень светлая, но сойдет и так. Тут есть одноместная кровать, комод, письменный стол и белый ковер – его, похоже, соткали из волос с задницы Пер-Ноэля[13]. Скольжу к окну и выглядываю в окно, оно выходит во двор.

– Устраивайтесь, все остальное я покажу вам потом, – говорит хозяйка, закрывая за собой дверь.

Наконец-то один! Сбрасываю кроссовки и падаю на кровать. Не могу перестать лыбиться как придурок, когда же еще, если не сегодня? У меня есть дом. Дом. Это чудо. Будь здесь больше места, я сделал бы тройной лутц. Я был уверен, что женщина из булочной перебила у меня это место. Это карма. Попыталась пролезть без очереди, не пожалела меня, ну и я не буду.

Хватаю телефон, чтобы поделиться радостью с друзьями, но в последний момент передумываю. Я не давал о себе знать с момента отъезда и не стану дразнить их, пока она еще там. Лучше напишу Белле, у меня со вчерашнего дня нет от нее новостей. Обычно мы пишем друг другу, как только появляется возможность, а по вечерам, когда ей нечего делать, общаемся часами. Она заботится о больном отце, изучает историю искусств и работает официанткой. У нас очень много общего. Она доверилась мне, рассказала то, что никогда никому не говорила, и я тоже открыл ей мои секреты. Кажется, она и правда меня понимает. Вчера я послал ей свою фотографию – она давно просила. Мне было не по себе: что, если Белла найдет меня противным? Но она ведь сказала «я тебя люблю», и у меня дрогнуло сердце. Нечасто я слышал эти слова. И не подозревал, что можно привязаться к человеку, которого ни разу не видел.

«Привет, Белла, как дела? Угадай, откуда я пишу <3».

Нажимаю на клавишу «Отправить», и в этот момент кто-то звонит в дверь. А потом до меня доносятся два голоса. Приоткрываю дверь, высовываю голову и вижу женщину, «встающую на лыжи». Она поднимает глаза, и я узнаю конкурентку из булочной с зеленым чемоданом.

15
Ирис

Я с детства не ходила в «паркетных тапках». Бабушка, натерев полы, всегда заставляла нас с кузеном надевать их, и мы играли в «кто доскользит дальше». Он был на два года старше и намного наглее. В моем характере уже тогда присутствовал соревновательный дух, и я делала все, чтобы не дать ему победить. Один раз «поцеловалась» со стеной, и на лопнувшую губу пришлось накладывать специальный пластырь, а за залитый кровью свеженатертый паркет меня лишили «Клуба Дороти»[14].

Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с парнишкой из булочной, улыбаюсь, и он закрывает дверь.

– Я решила принять на постой вас обоих – у меня две свободные комнаты. Идемте, покажу, где вы будете жить. Кстати, меня зовут Жанна.

Я следую за хозяйкой по коридору до моего нового пристанища. Комната не очень большая, но здесь есть все необходимое, а на кровати лежит притягательно-пухлое одеяло, зовущее прилечь и отдохнуть. Жанна оставляет меня одну и предлагает через десять минут обсудить условия и правила совместного проживания. Я за две минуты освобождаю чемодан от вещей, их немного, одежда на несколько дней да зубная щетка. Собиралась я как в тумане и далеко вперед не заглядывала, а сейчас я мечтаю только о горячем душе: гостиничная лейка плевалась слабенькими теплыми струйками. Я смотрю на белые шторы, явно сшитые вручную, на обои в облачках и спрашиваю себя, сумею ли однажды почувствовать себя здесь как дома. После Ла-Рошеля[15] это моя первая попытка где-то осесть. Я взяла на вооружение технику «пошаговых действий» и двигаюсь на ощупь, не зная, как сложится каждый завтрашний день. Я понимаю, что проживу в этом доме в лучшем случае полсрока, и все-таки чувствую успокоение, потому что обрела приют. Пусть и ненадолго.

Толкаю дверь гостиной – и на меня нападает свирепый зверь. Бегу к первому попавшемуся на глаза «убежищу» и вспрыгиваю на зеленый бархатный диван на глазах у изумленных соседей по квартире.

– Не бойтесь, милая, Будин просто хотела познакомиться и приласкаться.

– Не думала, что вы держите сторожевого пса.

Парень издает смешок и комментирует:

– Никогда не видел такого могучего питбуля.

– Будин – не питбуль! – восклицает Жанна, подхватив собачку на руки. – Она – карликовая такса. Ну-ну, дорогая, не слушай этих глупых молодых людей.

«Собачья» фобия появилась у меня в семь лет: абрикосовый пудель соседки пробрался в наш сад и принял мою икру за пулку жареного цыпленка. Я попыталась вырваться, дергая ногой в разные стороны, но пес не желал расставаться с добычей. На крик прибежал отец и избавил меня от агрессора. Результат – несколько швов и панический ужас при виде любого представителя псовых, независимо от размеров. Когда Жереми сообщил, что хочет завести лабрадора, я прошла курс терапии, надеясь справиться со страхом, но ничего не вышло. Он часто напоминал мне, как был разочарован…

На подгибающихся ногах возвращаюсь на пол и присоединяюсь к новым соседям за круглым деревянным столом. Новый сосед указывает мне на диван:

– Вы кое-что потеряли.

Потеряла? Странно… Встаю, провожу ладонью по подушкам: диван пуст.

– И что же я, по-вашему, потеряла?

– Чувство собственного достоинства, – очень серьезно откликается он.

Миленькое будет сожительство…

16
Жанна

После ухода Пьера у Жанны появилась привычка рано ложиться. Она изо всех сил пыталась сохранить прежний распорядок жизни, но некоторые правила утратили смысл. С Пьером они всегда досматривали фильм до конца, потом обсуждали его, обменивались впечатлениями, а иногда какая-нибудь сцена вызывала у них целый рой воспоминаний. Теперь все изменилось. Ни экрану, ни книгам не удавалось полностью завладеть ее вниманием. Разум и дух пребывали в другом измерении, где главным действующим лицом был Пьер.

Этим вечером Жанна легла еще раньше обычного, возможно, из-за вселения «сонанимателей». Она никак не могла избавиться от странного ощущения и уже много недель сбегала от него в сон, как в убежище, даже прибегала к помощи выписанного врачом снотворного, если долго не могла отключиться. Только так ей удавалось заглушить буйную печаль, укротить ее, ввести в приемлемые рамки и отдышаться перед встречей с бушующим морем дневной реальности.

Жанна больше не чувствовала себя «у себя». Вот о чем она думала весь вечер. За столом с ней сидели незнакомцы – какими бы милыми они ни казались! – и вся квартира, а следовательно, то, что она олицетворяла, изменило свою природу. Она приняла поспешное решение, подгоняемая страхом перед финансовыми проблемами, не сообразив, насколько все серьезно. Эти люди будут пить из тех же стаканов, что пил Пьер, класть головы на подушки в его наволочках, касаться тех же дверных ручек. А молодая женщина, та вообще умудрилась потоптать ногами диван в том месте, где он обычно сидел.

Жанна потянулась погладить Будин, занявшую половину Пьера в кровати, и собака шевельнула хвостом. Дать задний ход Жанна не могла – они подписали договор. Молодой человек поблагодарил ее раз десять, а Ирис с трудом сдерживала слезы, когда ставила подпись. Потом они сочинили подобие устава, чтобы сосуществовать мирно и интеллигентно. Все трое впервые оказались в подобной ситуации, каждый выдвинул свои предложения, и они проголосовали. Сошлись на следующем. Посетители не приветствуются, хозяйственные обязанности – по расписанию, свою комнату каждый убирает сам, шум строго запрещен, комнаты – частное пространство, куда не имеет права доступа никто, кроме их обитателей, в холодильнике и шкафу каждому будет отведена полка, совместные трапезы необязательны, плата вносится 5-го числа каждого месяца. Сон всех жильцов – святое дело. Правила будут меняться в течение совместного проживания. Так были заложены основы.

В самом конце собрания Жанна предложила вместе поужинать. Тео поблагодарил, но отказался – сказал, что перед уходом из булочной перехватил сандвич, Ирис согласилась, и они съели суп из китайской тыквы со вкусом каштана и киш лорен, приготовленные хозяйкой, подумавшей, что жильцы вряд ли успеют купить продукты. Жанна и Ирис обменялись несколькими банальными фразами. Потом молодая женщина убрала со стола и ушла к себе, а перед этим высказала настоятельную просьбу: «Мне бы не хотелось, чтобы моя фамилия фигурировала на домофоне!» Жанна удивилась, но тем не менее согласилась.

Она забылась глубоким сном, а в три ночи ее разбудил какой-то шум. Жанна встала, надела носки, халат и тихонько открыла дверь в коридор. Звук усилился. Она подошла ближе, стараясь не ступать на скрипучие половицы, приложила ухо к косяку третьей комнаты и убедилась в правильности догадки: Ирис плакала.

17
Тео

Я пришел на работу раньше обычного, и у Натали чуть глаза не выпали, так что я почти увидел ее мозг. Дорога от дома до булочной заняла ровно четыре минуты.

От дома. Давненько я не произносил ничего подобного. Впервые я попал в приют в пять лет и о том дне помню одно – как крепко сжимал кулачки, даже ладони поранил ногтями, и как ужасно кричала мама, когда меня забирали. Еще помню, что меня больно лягнул Жасон, один из старших мальчиков, которому не понравилось, что я не поздоровался. Никогда не забуду мой рюкзачок с головой коалы, с которым уходил из дома…

Вчера я подписал первый в жизни договор аренды жилья. Однажды у меня будет собственная квартира, я редко мечтаю – фантазии всегда развеиваются, но в эту мечту верю свято. Хочу повернуть ключ в моем замке, открыть мой холодильник, усадить мой зад на мой диван, поставить мою музыку и наслаждаться моей жизнью. Если получу диплом о профпригодности, хочу работать в большом ресторане или чайном салоне – в таком месте, где люди едят, – чтобы наблюдать за их лицами, когда они пробуют мои пирожные. Эти мгновения я люблю больше всего, если для кого-нибудь кашеварю. Момент, когда человек чувствует себя счастливым.

Присоединяюсь к Филиппу в холодильной камере. Он не один и знакомит меня с Лейлой, которая теперь будет помогать Натали за прилавком. Я был не в курсе – у них не принято делиться планами. Филипп отсылает меня к верринам[16], а сам остается с новенькой. Мой телефон вибрирует как очумелый, и я закрываюсь в сортире. Это Белла.

«Ты мне нужен, Тео».

«Тео, пож. это срочно!»

«Я в дерьме!!!»

Пугаюсь и звоню. Сейчас впервые услышу «живой» голос. Пока набираю номер, приходит новое сообщение.

«Не могу ответить, я в больнице».

«Что произошло?»

«Был приступ, он в коме. Мне страшно…»

Белла часто рассказывает об отце. Мать умерла два года назад, и у Беллы не осталось никого, кроме папаши. «Я не переживу, если его не станет!» – то и дело повторяет она.

«Ты мне нужен, Тео».

«Хочешь, приеду?»

Кто-то стучит в дверь. Это наверняка Филипп, так что придется выйти, но Белла отвечает:

«Не сейчас. У меня утром украли кредитную карту, а еще требуют двести евро за папину операцию. Можешь прислать купон PCS?»

У меня скручивает живот, я спрашиваю, что такое «купон PCS», хотя ответ уже знаю.

«Сходи в табачную лавку, спроси купон на двести евро, они дадут тебе код, а ты перешлешь его мне».

«Ладно, Белла. Сейчас займусь».

Филипп барабанит в дверь, но я не могу вот так сразу взять себя в руки. Меня «поимели», а я не понял, хотя слышал кучу историй о мошенниках с сайтов знакомств. Ну как можно быть таким придурком?! Достаточно нежного «люблю тебя», и меня можно брать голыми руками. Я растекаюсь как снеговик от контакта с любовью. За это меня Манон и бросила. Она считала, что я «слишком милый». Когда мы познакомились, я все время орал и любил подраться, но как только начал писать ей комплименты, собирать и дарить цветы, спорить, если мне не нравился ее тон, она ушла, забрав с собой приличный кусок моего сердца.

В дверь колотят что было сил. Я выхожу и вижу Филиппа со скрещенными на груди руками.

– Жаль, ты не гадишь нефтью, стал бы миллионером!

Лейла прикрывает рот ладонью, чтобы не расхохотаться, а Натали ржет во все горло за прилавком. Молча прохожу мимо них на рабочее место. Да пошли они все…

18
Ирис

– Это ты, шлюшка?

– Кто же еще!

Мадам Болье рада мне: с тех пор как я узнала о ее любви к «Скраблу», мы играем. Из-за ее проблем с мозгами правила упростились: слова можно ставить какие угодно и куда вздумается. Иногда она спрашивает, что значит какое-нибудь слово, и я придумываю ответ. «Питвоб» – оранжевый тропический цветок, «мукир» может случиться на людях в жару, а «зуб» – это маленький зебреныш.

Она наблюдает за мной, пока я хлопочу по хозяйству. Сначала я думала, это «надзор», но потом поняла – нет, театральное действо, а ваша покорная слуга – балерина с пипидастром[17]. Мадам Болье одержима навязчивым страхом насчет своего нижнего белья и каждые три минуты спрашивает, достаточно ли у нее «штанишек». Я отвечаю: «Не тревожьтесь, все панталоны лежат в шкафу, на третьей полке». Она довольно кивает, но еще через три минуты диалог повторяется. Дочь моей подопечной я видела всего несколько раз, и она всегда рассказывала, какой энергичной и крепкой была «мамочка» до болезни. «Она участвовала в движении за права женщин, решилась на развод, создала свое предприятие и наняла на работу тридцать человек. Мама была гранд-дамой, и я просто не могу видеть ее в таком… жалком состоянии!»

Иногда туманный небосклон сознания мадам Болье на мгновение проясняется. Сегодня мы встречаемся взглядом, когда я выставляю слово «говноокс» за утроенную стоимость.

– Тебе нравится твоя профессия?

Я киваю и собираюсь поменять тему, но вспоминаю, что она все равно мгновенно все забудет, и решаю не врать.

– Сиделка – не моя настоящая профессия.

– Правда? А какая настоящая?

Я очень давно не произносила этого вслух и не уверена, что у меня когда-то была другая жизнь

– Я кинезитерапевт[18]. Работала с еще двумя коллегами, кинезитерапевтом и остеопатом, у нас была общая практика.

Мадам Болье хмурится.

– Так какого же черта ты не практикуешь?

– Я не могла там оставаться, работу нужно было найти немедленно, а сиделки всегда требуются. И потом…

Я умолкаю, боясь, что слишком разоткровенничалась, но любопытство мадам Болье оказывается сильнее.

– И что? Да говори же!

– Было слишком рискованно работать по той же специальности.

Она долго смотрит на меня, не говоря ни слова, и я ругаю себя – боюсь, что бедняжка захочет узнать больше, а правда закопана так глубоко, что эксгумация окажется слишком болезненной.

Перемена почти неуловима – и все-таки заметна. Взгляд мадам Болье расфокусируется, плывет сквозь меня. Она смотрит в свой «другой» мир и через несколько бесконечно долгих минут спрашивает, что такое «говноокс».

Мой день заканчивается рано, я возвращаюсь в квартиру и не застаю никого из «сонанимателей». За неделю я запомнила их привычки: Жанна приходит не раньше шести вечера, Тео – примерно часом позже. Питбуль тоже отсутствует, чему я очень рада.

Наливаю в чайник воду и включаю газ. Открываю два шкафчика, нахожу чай. Кухонный гарнитур из светлого дерева с синими ручками куплен в 90-х. Все, что на виду, идеально убрано, зато все остальное… О-хо-хо… В ящиках – зона боевых действий. Приборы лежат внавал, макароны и рис валяются между пустыми коробками, а один пакет муки появился на свет раньше меня. «Это организованный беспорядок!» – заявила Жанна, заметив мое изумление. Я не призналась, что в этом мы похожи, побоялась, как бы Жанна не поменяла меня на хозяйственную фею. Знала бы она… Мне платят за то, что я организую чужую жизнь, мою, чищу и убираюсь у других людей, а свою наладить не могу. Я – сапожник без сапог, мясник-веган, лохматый парикмахер. У Жереми был прямо противоположный характер: свои вещи он держал в коробках с наклейками, расставленных в алфавитном порядке. Наливаю кипяток в чашку с изображением Уильяма и Кейт, и тут звонит телефон.

– У тебя все в порядке, дорогая?

– Здравствуй, мама.

– Ты в порядке? – настаивает она.

Голос выдает тревогу. Она знает. Я не успеваю ответить.

– Ирис, мне звонила мать Жереми и рассказала, что ты исчезла два месяца назад. Дело в свадьбе?

19
Жанна

Жанна вошла в здание, не переставая спрашивать себя, хорошая ли это идея. Ей, в отличие от Пьера, всегда хотелось верить в существование другого мира и другой жизни, потому она и восприняла звонок этого человека как знак свыше.

На черной двери позолоченная табличка, на которой написано:

Брюно Кафка

Голос ушедших

Сразу за дверью зал ожидания. Жанна прошла по переплетению ковров и села в кресло с потертой кожаной обивкой.

В детстве ее навсегда впечатлила история соседа, который рассказывал всем и каждому, что они с женой условились: тот, кто уйдет первым, тем или другим способом даст о себе знать оставшемуся. В вечер похорон супруги он ясно ощутил ее присутствие в спальне. Он трижды постучал в стену, подождал, и ровно через три секунды раздались ответные три удара. Маленькой Жанне, уже тогда задававшейся вопросами о смысле жизни и ее конечности, этого оказалось вполне достаточно, чтобы уверовать в идею встречи с… чем-то после великого перехода.

С годами возникло сомнение – несмотря на множество горьких потерь, которые должны были укрепить ее веру в «необычное». Она тем не менее продолжала подпитывать свои надежды, читая свидетельства людей, «общавшихся» с усопшими родственниками или описывавших «посмертный» опыт.

Возможно, господин Кафка окажется тем самым алхимиком, который превратит надежду в убежденность.

Дверь открылась, и Жанне улыбнулся лысый коротышка.

– Мадам Перрен? Я вас ждал.

Жанна встала, пытаясь сдержать дрожь. Собираясь на свидание с чародеем, она надела красную блузку, которая так нравилась Пьеру.

Она вошла в полутемную комнату: ставни на окнах были закрыты, горели свечи. Кафка пригласил ее сесть на диван, сам устроился напротив, по другую сторону круглого стола.

– Я обратился к вам, мадам Перрен, чтобы передать послание. Вашего супруга звали Пьер, я не ошибаюсь?

Жанна молча кивнула, не в силах произнести ни звука, собеседник открыл блокнот, взял ручку и продолжил:

– Пьер хочет вас успокоить: у него все хорошо.

Слезы подступили к глазам Жанны, но она справилась с нервами и спросила:

– Вы его видите?

– Совершенно отчетливо. Он стоит рядом с вами. Чувствуете его руку на вашем плече?

Жанна напряглась, но ничего не ощутила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Тома Готье Песке (род. в 1978-м) – астронавт ЕКА, 10-й астронавт Франции и 552-й космонавт мира. Стартовал 17 ноября 2016 года в качестве бортинженера экипажа корабля «Союз МС-03» и бортинженера экипажа МКС. Вернулся на Землю 2 июня 2017 года.

Вернуться

2

«Гран Кор Малад» – «Большое Больное Тело» (фр.), настоящее имя Фабьен Марсо (род. в 1977-м) – французский слэм-поэт и автор-исполнитель.

Вернуться

3

И простер Моисей руку свою на море, и гнал Господь море сильным восточным ветром всю ночь и сделал море сушею, и расступились воды. И пошли сыны Израилевы среди моря по суше: воды же были им стеною по правую и по левую сторону (Исх. 14, 21–22).

Вернуться

4

Речь о шоколадных шариках «Coco Pops».

Вернуться

5

Гражданин Франции, виконт и граф, подозреваемый в убийстве жены и четверых детей, случившемся в апреле 2011 г. в Нанте. Его имя внесено в базу данных Интерпола, но ни его самого, ни его тела так и не нашли.

Вернуться

6

Дипладения, или мандевилла – вечнозеленая лиана из семейства куртовых. В народе ее называют чилийским жасмином или боливийской розой.

Вернуться

7

Французский курортный городок, расположенный на побережье Атлантического океана.

Вернуться

8

Резцовая гравюра на меди (1514) – одно из наиболее таинственных произведений Дюрера, выделяющееся сложной иконографией и неоднозначностью символов и аллегорий.

Вернуться

9

SFR (Société française du radiotéléphone) – французская компания мобильной связи, обслуживающая миллионы домашних хозяйств во Франции.

Вернуться

10

«Шарлотта» – одноразовая шапочка.

Вернуться

11

Марио – персонаж видеоигр и талисман компании Nintendo, созданный Сигэру Миямото. Впервые появился в 1981 году в игре для автомата Donkey Kong под изначальным именем Прыгун.

Вернуться

12

Luissier Bordeau Chesnel – французская агропродовольственная компания, с 1973 года под своей торговой маркой Bordeau Chesnel она производит рулеты из свинины, курицы, гуся и утки.

Вернуться

13

Рождественский фольклорный персонаж во Франции и других франкоязычных странах (Санта Клаус / Дед Мороз).

Вернуться

14

«Клуб Дороти» – чрезвычайно популярное французское утреннее и дневное детское шоу, которое для многих людей того поколения ассоциируется с 1990-ми и остается главным героем многих французских ностальгических произведений или событий той эпохи. Транслировалось на канале TF1 с 1987 по 1997 год. По сути, это было варьете, в котором сочетались игры для детей, развлекательные программы, концерты, музыкальные клипы, комедийные сценки и трансляции анимационных и игровых сериалов.

Вернуться

15

Портовый город в западной части Франции.

Вернуться

16

Веррин – многослойная закуска или десерт, которые подаются в маленьких стаканчиках-верринах, давших название самому блюду.

Вернуться

17

Метелка для смахивания пыли.

Вернуться

18

Кинезитерапевт занимается диагностикой и лечением заболеваний опорно-двигательного аппарата.

Вернуться