Борис Васильев
Ольга, королева русов

© Васильев Б. Л., наследники, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Глава первая

1

Ольга никогда не видела своей матери. Великая княгиня Берта умерла с первым криком своего первого ребенка, и все прорицатели, волхвы и кудесники впоследствии сошлись во мнении, что в крохотной девочке отныне живут две души и бьются два сердца. Не совсем согласился с этим заключением только православный священник, которого, правда, на радение волхвов никто и не приглашал:

– В ребенке помыслом Божиим отныне две души. Две светлые души, которые вознесут ее на двух ангельских крылах. Но двух сердец в ней нету, ибо противно сие Божьим представлениям.

Великий Киевский князь Олег, конунг русов, пришедших в Киев восстановить справедливость и покарать захватчика Аскольда, не отпускал руки Берты и тогда, когда душа ее уже отлетела к вечно горящим кострам Вальхаллы. Уже омыли и перепеленали дочь, уже чья-то молодая грудь напоила ее молоком, а отец двумя ладонями всё еще пытался согреть холодеющую руку своей любимой жены. Ему что-то говорили, его пытались отвлечь, но все усилия друзей были напрасны.

– Отец.

Никогда прежде никто подобным образом не обращался к конунгу русов и Великому князю Киевскому. Поэтому Олег, вздрогнув, сразу же поднял голову. Перед ним стояла его приемная дочь Неждана, по великой любви отданная замуж за Сигурда, приемного сына князя Рюрика. За нею замерли в почтительном поклоне лучшие его советники и друзья – старый Донкард и воевода Перемысл.

– Прости, конунг, что осмелилась назвать тебя так, но теперь ты знаешь, что значит для дочери отец.

– Ты – великий князь огромной страны русов, – тихо, с одышкой добавил Донкард. – Встань и правь.

– Встань и правь, – повторил немногословный Перемысл.

И, подумав, добавил:

– У тебя теперь две дочери.

– Она успела сказать… – Олег помолчал, прикоснулся губами к холодеющему лбу жены, отпустил ее руку и поднялся. – Она сказала последние слова.

И замолчал, крепко обняв и прижав к себе Неждану. Бояре молчали тоже.

– Ольга – королева русов, – торжественно и тихо произнес Великий Киевский князь. – Она сказала так, Неждана: Ольга – королева русов. Я слышал, ясно слышал ее пророчество.

Олег был потрясен смертью юной супруги, и, как говаривали приближенные, только страх за жизнь дочери не позволил сломаться его великому духу. Девочка была окружена самыми крепкими и цветущими кормилицами-славянками, а великий князь прекратил все распри, войны и походы, чтобы не гневить богов. И впервые улыбнулся в то утро, когда его Ольга впервые ему улыбнулась.

Но это было потом, позже. После похорон, на которые так и не смог приехать отец Берты, конунг рузов с тем же родовым именем – Берт.

– У него подкосились ноги, – сказал прибывший вместо него первый боярин рузов Биркхард. – Будто их отсекли мечом.

– Сын и дочь, – Донкард грустно покачал седой головой. – Берсир и Берта. Две опоры его погибли внезапной смертью.

Неждана и Сигурд не отходили от князя Олега. Детей они оставили на челядь, и всё внимание их было в тот день сосредоточено на осиротевшем конунге.

Пышные похороны Берты собрали множество народа, обитавшего ныне в огромной Киевской державе. Здесь были представители от многочисленных славянских племен, мери и веси, рузов и даже вечно враждующих с русами рогов. И все были немало удивлены, когда Великий князь Киевский Олег величественным мановением руки остановил массовое ритуальное заклание рабов:

– Отпустить на волю именем светлого духа Берты.

После поминальной тризны Олег сразу же ушел в свои покои, сославшись на усталость. Сигурд отправил Неждану домой, а сам пошел за конунгом. Он не хотел его беспокоить, но быть с ним рядом считал себя обязанным. Однако великий князь узнал, что он в соседних покоях, и велел позвать.

– Прости, мой конунг, что я без твоего дозволения… – начал было Сигурд.

– Тебя привело желание разделить не только мое горе, но и мою тревогу, Сигурд, – вздохнул Олег. – С такой тревогой не уснешь, потому что всё равно просыпаешься с нею.

– Ты в тревоге за Ольгу, мой конунг? Но Неждана говорит, что девочка, слава Перуну, на редкость крепенькая, а кормилиц отбирала Альвена.

– Дети крепнут, а мы – стареем. И вместе с нами стареет наша власть. И эту постаревшую власть подхватит сын Рюрика. Просто потому, что больше некому ее подхватить.

– Прости, мой конунг, но Рюрик взял с меня клятву, – тихо сказал Сигурд.

– Я совершенно не знаю князя Игоря, – продолжал Олег, не обратив внимания на тихое напоминание Сигурда. – Что ты мне скажешь о нём, Сигурд? Каков он? От него, а это значит, от его нрава зависит будущее моей дочери.

– У него нет нрава, – подумав, сказал Сигурд. – А если и есть, то он его пока неплохо скрывает. Он живет по правилам, конунг, и очень строго придерживается их.

– Каковы же эти правила?

– Не заводить друзей. Не слушать советников. Не говорить о мыслях своих, намерениях и желаниях.

– Это говорит о неуверенности в себе, – заметил Олег. – Каким же он станет, когда получит власть, Сигурд? Я не доверяю людям без страстей. Что он любит?

– Отроков, мой конунг. Статных и пригожих. Особенно выделяет некоего Кисана.

– Может быть, ему приятно утверждать себя среди них, – задумчиво проговорил великий князь. – А чего не любит?

– В его окружении очень мало женщин. Не то чтобы он не любил их – он поглядывает в их сторону. Но – только поглядывает. Я попробовал подсунуть ему юную рабыню, а он избил ее и прогнал прочь.

– Это естественно в его возрасте.

– Он замыкается в присутствии женщин. И чем они моложе, тем больше он замыкается.

– Неужто он до сей поры – девственник? – недоверчиво усмехнулся Олег.

– Не думаю.

– Значит, первый опыт был неудачен. Это объясняет его поступок с рабыней, но всё проходит, Сигурд. Всё проходит… – Великий князь подавил вздох. – Если женщинами рождаются, то мужчинами становятся. Так не мешайте же ему стать мужчиной.

– Это, возможно, пройдет, – согласился Сигурд. – Но может не пройти другое.

– Что именно?

– Он озирается, точно ожидает ножа в спину. Даже ночью, почему в его опочивальне всегда спит Кисан.

Великий князь помолчал.

– Я подберу для него отрока. Твоя задача сделать так, чтобы он приблизил к себе этого отрока. Да, и еще одно, Сигурд. Весьма важное. Ты помнишь клятву, которую дал Рюрику?

– Дословно, мой конунг.

– Тогда роди сына. Как можно скорее роди сына.

2

Утром следующего дня Олег уединился с Биркхардом и Донкардом. Двумя главными советниками двух осиротевших конунгов. И повелел не беспокоить без крайней нужды.

– Я остановил все походы и прекратил все войны, – сказал он. – Жду ваших мудрых мыслей, как мне поступать далее. У державы ныне один наследник – сын Рюрика князь Игорь.

– Готовить свою дочь Ольгу в жены Игорю, – вздохнул Биркхард. – Я не вижу иного выхода.

– Я бы сказал, что надо готовить Игоря в мужья Ольге. – Донкард позволил себе чуть усмехнуться. – И поступить согласно славянским обычаям, а не по обычаям русов. Славянам это понравится, а русы – поймут.

– Я что-то не улавливаю особой разницы в этих обычаях, – сказал Биркхард.

– Разница в том, почтенный друг наш, что русы отдают своих дочерей в пятнадцать лет, а славяне – по мере их созревания. То есть Ольгу можно будет выдать замуж лет в десять – двенадцать.

– И оставить ее без детства, – горько сказал Олег.

– Взамен это даст ей больше времени, чтобы осознать себя великой княгиней, понять Игоря, зачать от него, родить наследника, после чего можно и…

Донкард выразительно замолчал.

– И убрать Игоря? – закончил его мысль Олег.

Биркхард несогласно покачал головой и нахмурился. Олег молчал, и Донкард позволил себе продолжить:

– Иной ступени для того, чтобы занять Киевский Княжеский Стол, я не вижу.

– Не видишь, потому что ее нет, – проворчал Олег. – А если Ольга полюбит Игоря? Женщинам свойственно влюбляться в своего первого мужчину. А женская любовь к мужчине всегда сильнее ее любви к собственному отцу.

– Сильнее всего – любовь к власти, – осторожно заметил Донкард.

– Для женщины? – насмешливо улыбнулся Биркхард.

– Для принцессы, – внушительно уточнил Донкард. – Именно эту любовь и надо внушать Ольге с детства. Пусть ее почаще называют Ольгой – королевой русов.

– Мне нравится твоя мысль, боярин Донкард, – подумав, кивнул Олег. – Я поговорю об этом с Альвеной. В конце концов, именно она сделала из меня конунга.

– Тут важно не перебрать с патокой, – заметил Биркхард.

Ольга росла среди взрослых, умудренных жизнью людей, которые с радостной готовностью ей подчинялись. Она с детства дышала ледяным воздухом вечно заснеженных вершин власти, недоступных обыкновенному человеку. Подобное дыхание способно было навеки испортить ребенка, но отец как мог исправлял приторный мед воспитания ложкой доброго дегтя, хотя стал навещать дочь не часто с той поры, как только она научилась ходить. Не потому, что безоглядно доверился многочисленным мамкам, нянькам и кормилицам (за которыми, кстати, строго приглядывала пожилая, но еще крепкая Альвена), а потому, что того требовал обычай русов. Да и дел в молодом государстве было предостаточно.

Этим великий князь объяснял себе и приближенным, почему стал непривычно резким, почему так редко и всегда вымученно улыбался, почему густые русые брови, казалось, навсегда сошлись на его переносье. Он постепенно всё больше и больше переставал быть открытым, каким доселе привыкли его видеть, чувствовал это, хмурился еще больше и понимал, что прежнего полета душе уже не вернуть. Что если и не почернела она, то навсегда помутнела, как взбаламученный омут. И что эта поднятая со дна черная муть уже никогда не осядет в нём.

Гибель Берты унесла с собою светлую половину его самого. Он настолько ощутил эту утрату, что еще у смертного ложа, еще сжимая в своих ладонях ее холодеющую руку, дал себе клятву что никогда, никогда более ни одна женщина не войдет в его дом законной супругой. Не только в память своей любви, но и ради того, чтобы у его единственной дочери никогда не было мачехи. Никогда.

Если бы жена родила сына, он не давал бы никакой клятвы. Он вытерпел бы свалившиеся на него боль и тоску одиночества, пока не обрел бы силы преодолеть их. И тогда нашел бы новую жену – то ли из-за тоски по женскому теплу, то ли из соображений государственных, и Берта поняла бы его. И кто бы впоследствии ни родился от такого союза – мальчик или девочка, – этот ребенок всё равно был бы только вторым. Но Берта как бы перелила себя в подаренную дочь, которая навсегда должна была остаться первой. Первой и единственной – навсегда. А от второго брака мог родиться мальчик… Нет, об этом не следует даже думать: он правильно сделал, дав торжественную клятву вдогон отлетающей душе своей единственной любви…

Мальчик – у Рюрика. И уже не мальчик – отроками командует. Значит, править Русью будут Рюриковичи, а не Ольговичи, и вся мечта его, все ходы и труды, все победы и поражения, удачи и неудачи, путы и заговоры – всё напрасно. Киевский Великокняжеский Стол он, как теперь выяснилось, отвоевал для потомков Рюрика, а не для своих внуков и правнуков, потому что женщины не правят на Руси. Не водят дружин, не пируют с ними. Поднимая заздравные чаши, не разговаривают на равных с другими володетелями, не заключают договоров, не завоевывают новых земель, не умеют защищать свои, не способны по-звериному выжидать, сидя в засадах…

А почему бы женщинам не сидеть в засадах, поджидая неосторожного шага зверя? Обычай не велит? Обычай не велит, пока жив муж. Однако если муж умирает раньше жены – она вольна в своих деяниях. Но тогда – зачем ей сидеть в засаде? Засада нужна, пока жива дичь.

Ольге не видать Киевского Княжеского Стола, потому что она – женщина. Только как супруга, как великая княгиня она может быть рядом с этим Столом, рядом с властью – не для того, чтобы делить ее с правителем, а для того лишь, чтобы родить законного наследника. Нового Рюриковича. Всего лишь родить, а, исполнив этот долг, может и исчезнуть, когда он подрастет. Исчезнуть навсегда…

Олег заскрипел зубами от внезапно нахлынувшей волны страха за судьбу дочери… Нет, этого нельзя допустить, но кто, кто остановит Змееныша, коварного, как все Рюриковичи, кто?.. Его сподвижники и он сам стареют на глазах, их прежнюю отвагу глушат ночами ноющие раны. Их время уходит с болью и мукой, и надо успеть, успеть упредить неминуемый удар Игоря. Успеть во что бы то ни стало!

Великий князь залпом выпил кубок вина, встал, прошелся, заглянул в маленькое оконце.

Тускло вставала заря.

Ольга должна быть радом с властью, в этом не может быть никаких сомнений, Донкард прав. Но только для того, чтобы подхватить ее, когда власть выпадет из великокняжеских рук. И эта власть должна выпасть из рук сына Рюрика, как только Ольга родит ему сына. Наследника Великого Киевского княжения.

Олег днем и ночью думал только об этом, не доверяя мыслей своих даже самым близким друзьям. Впрочем, пора забыть это слово. Они были друзьями тогда, когда мечом и отвагой завоевывали княжество для сына Рюрика. Княжество завоевано, но княжить в нём стал Олег. Сначала из-за малолетства Игоря, а потом… С властью не расстаются «потом», власти добиваются, не щадя ни собственных сил, ни собственных подданных, ни собственной совести. А добившись, держат мечами и преданностью вчерашних друзей, ставших важными боярами, защитниками и советниками. Но никакой советник не может быть другом, когда ты стал великим князем. Особенно когда в совете его никто уже не нуждается. В этом смысле Игорь выработал в своей пустоте верные правила. Что там еще в этих правилах неправящего князя?

Первый закон власти – не заводи себе друзей.

Второй закон – не говори о своих мыслях никому. Когда придет срок, скажешь только одному-единственному – тому, кто будет претворять твои замыслы в жизнь.

Олег усмехнулся: именно так говорил Сигурд о его соправителе князе Игоре. Пока это не вызывает тревоги, но всё же следует подумать о дочери в первую очередь.

Следует помнить и второй совет мудрого Донкарда: девочек на Руси, согласно обычаю, выдают замуж по достижении ими зрелости, то есть в двенадцать-тринадцать лет. В этом возрасте девочки еще слишком любят болтать, и никаких тайн им доверять нельзя.

Значит, надо выждать. Надо присмотреться к тому, как молодые относятся друг к другу, понять эти отношения и только тогда решать, что и, главное, как говорить Ольге.

Мало того, эта молодая пара должна родить ребенка. И непременно – мальчика. Законного наследника своего отца.

Он расскажет своей дочери о ее единственном пути к Великому Киевскому Столу только после того, как она родит мальчика и станут ясными все условия этого откровения. Ни на один день раньше. И непременно после ее клятвы, что эта тайна навеки умрет в душе ее.

Но в этой шахматной игре, где не столько король должен быть побежден, сколько королева должна стать победительницей, без короля всё же не обойтись. Олег до сей поры как-то не обращал на него особого внимания, вполне доверившись его первому боярину Сигурду Да и никто не обращал: все, решительно все нити власти были собраны в одной деснице. В деснице князя Олега. А в обеих руках сына Рюрика князя Игоря не было ничего. Ничего, кроме вязкой, обволакивающей пустоты.

Великий Киевский князь Олег как-то забыл учесть самый главный закон власти. Всегда первым заполнять пустоту. Если не своими силами, то хотя бы с помощью верных людей. Любая пустота обманчива: она – всего лишь не занятое тобою пространство.

3

Князь Игорь, в отличие от князя Олега, всегда болезненно ощущал пустоту вокруг себя. Сначала она его пугала, потом – угнетала, потом – раздражала, а затем раздражение уступило место терпению. И терпение это было злым: Игорь ждал своего часа, как зверь ждет в засаде своей добычи. Своего броска, в котором он не имеет права промахнуться.

– Сила – в умении выжидать, мой князь, – как всегда вкрадчивым полушепотом втолковывал ему его наперсник, единственный друг и советник Кисан.

Он был чуть старше князя, всю жизнь сопровождал Игоря, очень редко говорил первым, но всегда был готов к ответу на любой вопрос своего господина. Худенький, ловкий, отлично владеющий мечом, а еще лучше – ножом, он постоянно был где-то рядом, но где именно, определить было затруднительно. Кисан быстро освоил уменье возникать тогда, когда он вдруг требовался князю или когда Игорь попадал в затруднительное положение и, по мнению Кисана, нуждался в его помощи. Перевести неприятную тему разговора, что-то подсказать, отвлечь или принять на себя чужое раздражение.

И еще он обладал редкой способностью ничего не выражать своим взглядом. Всегда одинаково непроницаемым, даже если говорил с Игорем. Никакие чувства никогда не отражались в его бледно-голубых глазах.

В конце концов именно его осторожные намеки превратили физически ощутимую пустоту в ненависть. Мало заметную и почти неслышимую, как негромкие слова самого Кисана.

Так пустота внешняя сложила душу его, неторопливо, день за днем вкладывая в нее очередную горькую песчинку. Песчинки давили друг на друга, тяжесть их возрастала, и под гнетом этой тяжести песчинки превращались в гранит. Камень не очень стойкий, но очень мрачный, почему его так много на кладбищах и так мало в садах.

А пустоту внутреннюю он вскоре научился заполнять сам. С неутомимой помощью Кисана и пригожих, понятливых мальчиков, поскольку девочек юный князь безотчетно побаивался с детства, смущался в их присутствии, мучился от этого смущения, а потому и ненавидел его причину.

Вот уж кто неукоснительно соблюдал законы власти, столь своевременно подсказанные Сигурдом князю Олегу! Соблюдал, точно следуя букве и радуясь, что может применить закон, в котором сам конунг Олег не нуждался, всегда исходя не из правил, а только из сложившихся обстоятельств. Эти законы власти были постепенно, с детских лет внушены Игорю Кисаном, но так, что Игорь всегда гордо считал их собственным открытием. Сигурд сумел выявить их, подсказал великому князю, и они завертелись в голове Олега, когда он начал думать о будущем, в котором его не будет, а потому некому окажется соотнести эти законы с жизненными обстоятельствами. Олег был убежден, что Игорь станет упрямо руководствоваться правилами, не умея или не желая управлять. Он всё время подспудно думал о своем преемнике, почему и оценил эти законы в простом, детском, удобном для ребенка изложении Когда Ольга подрастет, она должна будет запомнить каждое слово, чтобы вовремя воспользоваться противоядием.

Такое противоядие существовало в лице Сигурда, сына Трувора Белоголового и воспитанника самого Рюрика. Когда-то Рюрик взял с Сигурда жестокую клятву по-собачьи служить его сыну Игорю. Охранять, помогать, предостерегать, защищать и умереть ради Игоря и его детей. Детей, но не внуков: Олег знал эту клятву наизусть и не переставал удивляться, как же предусмотрительный и весьма недоверчивый Рюрик не вспомнил о внуках Игоря, принимая суровую даже для варягов клятву Сигурда. Но – он не озаботился о них, и это в известной мере развязывало руки следующему поколению соперников и тайных врагов всего Рюрикова рода.

По крайней мере одна мечта Олега сбылась – Неждана и Сигурд полюбили друг друга, сыграли добрую свадьбу и родили уже двух девочек. Но будет, будет у них наследник, будет, в этом Олег не сомневался, потому что этот наследник в мечтах представлялся ему великим залогом справедливости. И справедливость эта в конце концов обязана была восторжествовать, ибо кровь, пролитая Рюриком, вопиет о возмездии.

Князь Игорь, обидно ограниченный в правах и возможностях, окруженный пустотой со всех сторон, об этих надеждах Олега знать не мог, но чувствовал, как чувствует зверь, что его поджидает опасность, неизвестно, правда, за каким именно поворотом, а потому предпочитал жить прямолинейно, никуда не сворачивая. Быстро и точно исполнял повеления великого князя Олега, молча присутствовал на советах Княжеской Думы (если, конечно, к нему своевременно приезжал гонец с повелением присутствовать), а в особенности любил собирать недоимки со второстепенных славянских поселений. Но если никуда не звали и ничего не приказывали, сидел сиднем в отведенной ему усадьбе, окруженный любезными ему отроками. А вот женщин – в особенности молодых – в усадьбе почти не было.

Зато был Кисан. Надежда и опора.

Сигурд редко бывал в усадьбе своего подопечного. Каким-то образом Игорь сумел создать такую обстановку, что его первый боярин предпочитал появляться в усадьбе по возможности нечасто и задерживался ненадолго.

– С души воротит? – спросил Олег.

– Отроки слишком наглые.

– Укороти.

В то время Игорь еще не полностью растратил запас детского восхищения перед знаменитым воином и воспитанником собственного отца, но Сигурд вопреки совету Олега не стал «укорачивать» его отроков именно потому, что чувствовал: этого запаса хватит ненадолго. Вместо строгого разговора с внушением он уговорил Игоря поехать на охоту. Тот немного поупрямился и согласился, и они поехали вдвоем, каждый со своей свитой. И если сопровождение Сигурда азартно помогало своему господину загонять и преследовать добычу, то отроки князя Игоря только путались под ногами. Вот тут-то и свершилось главное: Игорь пристрастился к охоте, а в помощники отныне отбирал не по пригожести, а по охотничьей страсти.

Игорь никогда не видел Ольги. Когда приглашал навестить ее Сигурд, он угрюмо отказывался, когда приглашал Олег – сказывался больным.

А время шло. Воинственные русы не могли долго сидеть без привычных грабежей, дружина начала ворчать, и Олег, разгневанный упрямством кривичей, постоянно задерживающих дани, повелел наказать своенравных. Сложись подобное ранее, до тяжких Олеговых дум, он бы, по всей вероятности, просто поехал в Смоленск сам, поговорил бы с хорошо знакомым ему безвольным князем Воиславом, пляшущим под боярскую дудку, и дело бы уладилось само собой. Но часто ставшее навещать его дурное настроение оказалось плохим советником: мало того что он послал примучить кривичей самого нерассуждающего исполнителя – своего друга детства воеводу Зигбьерна, он еще сказал в крайнем раздражении:

– Чтоб им впредь неповадно было!

Старательный Зигбьерн не только в пух и прах разнес дружину князя Воислава – он привез его в оковах в Киев на суд самого Великого Киевского князя.

– Я соберу дань, – бормотал донельзя перепуганный таким оборотом дела князь Воислав. – Дай мне две недели, великий князь!..

– Хватит!.. – рявкнул Олег, с утра бывший не в духе. – Ты неспособен управлять собственным народом, князь Воислав, и я отменяю твою власть в Смоленске. Это слишком важная перевалочная пристань, от нее зависит вся торговля по Великому пути.

– А что же будет со мной?..

– Живи в своих поместьях, но в городе не смей более появляться без моего дозволения, если не хочешь угодить в заточение. Отныне править городом Смоленском будет мой наместник.

Так один из самых заметных славянских князей, наследственный вождь могучего племени кривичей, всегда помогавший русам во всех их предприятиях, старательно соблюдавший все договоренности о ремонте судов после волоков князь Воислав решением Великого Киевского князя был лишен племенной власти И славянские князья затаились, понимая, что это – только начало прямого захвата не только их земель, но и их власти.

Князь Воислав безропотно последовал в ссылку, а через три дня после его отплытия из Киева к Олегу примчался встревоженный воевода Ставко, бывший дружинник конунга Олега, сумевший благодаря собственной отваге, решительности и распорядительности стать воеводой русов.

– Прошу тебя, мой конунг, сними опалу с князя Воислава. Он всегда помогал нам, он верный друг, его не в чем упрекнуть. Славянские вожди очень обеспокоены твоим решением, вече шумят…

– Замолчи, воевода!

– Не могу, мой конунг, уж не гневайся. Я – славянин, нас много, и если завтра…

– Ты дал мне клятву, Ставко. С каких это пор славяне начали забывать свои клятвы военным вождям?

Ставко молча отстегнул меч, положил его перед собою и встал на колено.

– Прошу о милости, мой конунг. Сними с меня эту клятву.

– Ты должен изложить причину.

– Я уже изложил ее. Она проста: я родился славянином и умру славянином.

Олег долго молчал, ожидая, когда уляжется яростный приступ гнева. Слишком многим он был обязан своему лучшему дружиннику, а своих долгов конунг русов не забывал никогда.

– Я слишком многим обязан тебе и только поэтому прощаю твою дерзость, – наконец сухо сказал он. – И не вижу причин отменять твою добровольную клятву Поедешь наместником в Псков, я больше не желаю тебя видеть.

Ставко уехал в Псков, дружинники великого князя продолжали ворчать, и Зигбьерн предложил поход на хазар. Из-за их постоянных набегов левобережные славянские племена по-прежнему вынуждены были платить им дань, правда, весьма необременительную. А такой поход не просто освобождал их от этой дани, но и в известной мере сглаживал последствия отстранения князя Воислава от должности правителя Смоленска.

И Олег волей-неволей согласился с доводами Ставко. Однако этот разговор не только не развеял его сомнений относительно славянских племен, но, наоборот, насторожил. Славянские вожди постоянно призывали свои племена к неподчинению, а то и к открытой борьбе с захватчиками-русами. Жрецы и кудесники убеждали в святости этой, угодной богам, борьбы, и Олег понимал, что стоит славянам объединиться, как их огромная армия, вооруженная топорами да рогатинами, погонит вон одетые в добрую броню, но, увы, немногочисленные дружины русов. В этом он видел угрозу для всего народа русов, загнанного некогда в болота Приильменья и наконец-то получившего небывалую возможность жить в прекрасных землях Киева.

Однако Олег отлично понимал, что без преданного славянского окружения ему не удержать власти. И стал смело выдвигать отважных славянских дружинников на командные посты в дружинах, щедро жалуя им боярство.

4

Дружины готовились к походу, за их подготовку отвечали Зигбьерн и Перемысл, а князь Олег занимался только делами внутренними, стремясь оставить их ясными и не требующими немедленных решений. Трудов было много, он никого не принимал, приказав отказывать практически всем. Запрет касался даже старых друзей-русов, но, когда доложили, что свидания с великим князем просит Сигурд, Олег нехотя буркнул:

– Пусть входит.

Вошел муж его воспитанницы, поклонился и остался у порога, ожидая повелений конунга.

– Что-нибудь случилось, боярин?

– Слава богам, нет, но Неждана и я ждем тебя в удобное для тебя время, конунг.

– У меня нет времени. Растолкуй это Неждане.

– Нет времени, чтобы выпить кубок добрых пожеланий? – улыбнулся Сигурд.

Олег впервые оторвался от свитков.

– Говори прямо. А то не приду.

– Есть известия, которые может сообщить только женщина.

Лицо Сигурда сияло от счастья. Олег улыбнулся:

– Значит, вас надо поздравить?

– Я ничего не сказал, мой конунг, я ничего не сказал!

Этим же вечером великий князь нашел время навестить свою воспитанницу.

– Я угадал, Неждана?

– Ты угадал, конунг, – чуть зарумянившись, призналась она. – Надеюсь, что боги на сей раз будут к нам благосклонны.

– Сигурд, вели стражникам внести подарки!

Пировали, поднимая кубки за будущего сына.

Олег был счастлив, как давно уж не был. Со дня смерти Берты.

– Как ты назовешь сына, Сигурд?

– Свенди. Я обещал Рюрику назвать его этим именем.

– Поднимем кубки во здравие Свенди! Он будет великим вождем и прославит ваши имена!

Таким веселым и счастливым Неждана и Сигурд давно не видели своего конунга. Он шутил и первым смеялся своим шуткам, поднимал кубки с фряжским вином, но, прощаясь, тихо сказал провожавшему его Сигурду.

– Приглядывай за Игорем. Тебе приведут отрока, о котором я говорил.

Приглядывать в данном случае означало бывать в усадьбе князя Игоря чаще обычного и интересоваться его делами тоже чаще обычного. Сигурду вскоре доставили пригожего и очень серьезного парнишку, которого ему удалось показать Игорю к месту и как бы случайно. Князю парнишка сразу же понравился, и он повелел принять его младшим дружинником.

Отправив дружину Перемысла, дяди Нежданы, прикрывать левобережные славянские земли, Олег с дружиной Зигбьерна пошел к границам самой Хазарии через Дикое Поле. Крупных стычек с отрядами приграничной стражи не было, хазары словно расступались перед киевскими дружинами, и Олега этот отход хазарских сил к своим границам без сопротивления уже начал беспокоить.

– Вышли вперед усиленные дозоры, – сказал он Зигбьерну.

Зигбьерн и сам понимал необходимость подобного решения, разослал дозоры не только вперед, но и по сторонам, и вскоре головной дозор доложил о мощных хазарских силах, ожидающих на удобном для сражения поле. Олег вместе с Зигбьерном и подвоеводами выехал вперед, лично осмотрел как хазарские войска, так и место, выбранное ими для решительного сражения, после чего сказал Зигбьерну наедине.

– Они готовятся не для боя, воевода. Они готовятся для показа своих сил.

– Мне тоже так показалось, конунг. У нас прикрыта как левая, так и правая рука.

Олег подумал, привычно пошагав по шатру. Сказал:

– Отбери двоих бояр поразумнее, попробуем вступить в переговоры.

– На чём бояре должны стоять?

– Если хазары отменят свою дань, наложенную на левобережных славян, мы уйдем без боя.

Хазары, как и предполагал Олег, без споров приняли предложенные условия, потому что племена левобережных славян всё равно уже не платили дань с того времени, как русы овладели Киевом. Хазарский Каганат ничего не терял, а чтобы воины гибли попусту, не хотел. Единственным условием было подписание договора с Великим Киевским князем. Олег согласился, и для подписания договора к нему прибыло хазарское посольство.

– Знает ли великий воин киевлян, какие народы живут за рассветной границей наших земель? – спросил Олега старший представитель хазар, подписавший с ним вместе договор, на торжественном обеде, данном Киевским князем по случаю этого события. – Там множество племен, кочующих в поисках пастбищ для скота и добычи для себя. Они быстры и беспощадны, как волки, они сжигают поселения, грабят жителей, а молодых угоняют в рабство. Пока мы стоим, наши мечи и стрелы сдерживают их натиск, но я мечтаю о мире меж Киевом и Итилем, дабы у Хазарского Каганата всегда хватало сил, чтобы не допустить хищников в причерноморские степи.

– Отныне ваш враг – это и наш враг, – дипломатично поддержал разговор Олег.

– Наш вечный враг – Византия. Если бы ваша могучая держава показала ей силу свою, мы забыли бы о своих данях с левобережных славянских племен.

– Мне нравится твоя мысль, боярин…

Было много речей и бесед, но Великому Киевскому князю яснее всех запомнились слова о том, что Хазария самим положением своим сдерживает натиск степняков. Он вспоминал об этом на возвратном пути в Киев в беседе с Зигбьерном.

– Тот хазарский вельможа прав: нам следует обратить свое внимание в сторону Царьграда и весьма осторожно воевать с Хазарией. И ни в коем случае не доводить войны до полного разгрома самого государства, оно – щит меж нами и Диким Востоком. Напомни мне, Зигбьерн, чтобы я объяснил Сигурду эту особенность нашего волжского соседа. И не распускай дружинников на отдых после похода. Так легче и быстрее удастся нам достичь границ Византии.

Но случилось так, что разъяснять геополитические задачи Киевского государства на востоке оказалось некому. Последний разговор конунга Олега с мужем его воспитанницы Сигурдом так и остался последним их свиданием в мире сем…

5

Для Сигурда было сущим наказанием, когда ему по настоятельной просьбе конунга приходилось посещать усадьбу князя Игоря. Князь уже ни во что его не ставил, не замечал, не обращался, забывал приглашать к трапезе и даже на его глазах устраивал весьма двусмысленные шутливые свалки со своими пригожими отроками. Однако нужный парнишка был у Игоря на виду (а Кисан, наоборот, на глаза Сигурду старался не показываться), получал частные повеления, старательно выполнял их и столь же старательно докладывал о них Сигурду. Здесь всё было под наблюдением, в отроке, рекомендованном Олегом, Сигурд не сомневался, а потому и резко сократил очень неприятные для него посещения слишком уж перенасыщенной пригожими отроками усадьбы неправящего князя.

Он с удовольствием занимался домашними делами. Поместья, кои в качестве свадебного подарка Великий Киевский князь пожаловал ему и Неждане, требовали хозяйского глаза, да и Неждана третью беременность переносила куда труднее прежних.

– Крупного мальчика носит, – улыбалась Альвена, часто посещавшая их с докладами о здоровье маленькой Ольги.

Но однажды Сигурду пришлось отложить приятную поездку по своим поместьям. Дворня доложила о посетителе. Он ожидал этого посетителя – давно не был в усадьбе князя Игоря, давно не слышал тихих новостей от парнишки, а потому повелел тотчас же принять.

– Князь повелел мне навестить лавку хазарянина на Подоле. А хазарянин дал склянку, но предупредил, чтобы обращались с нею осторожно. В ней, как он сказал, очень сильный яд.

– Ты правильно поступил, и я доложу конунгу о твоем усердии, – похвалил парня Сигурд, разглядывая византийскую, темного стекла склянку. – За тобою никто не следил?

– Нет, великий боярин.

– Ступай прямо к князю Игорю.

– Дозволь еще сказать, великий боярин. Князь Игорь не отрывает глаз от уст ближайшего думца его Кисана. И говорит то, что скажет Кисан.

Отрок ушел, а Сигурд, подумав, повелел седлать коней для себя и небольшой стражи, без которой по просьбе Нежданы не рисковал появляться вне киевских стен. Путь их лежал через Подол, где Сигурд и приказал страже остановиться. Спешился и кружным путем вышел к лавке хазарянина, которого знал, поскольку тот торговал различными снадобьями и травами. Сигурд всегда платил весьма щедро, а потому мог смело рассчитывать на откровенность.

– Это очень сильный яд, – сказал хазарянин, когда Сигурд объяснил ему причину своего посещения. – По признакам похож на змеиный, но действует очень быстро.

– А можно ли распознать, что жертве отравления давали именно этот яд?

– Это очень просто, – усмехнулся хазарянин. – На щеках у отравленного выступают красные пятна.

Сигурд поблагодарил знающего продавца, купил для отвода глаз настой от дурноты и вернулся к ожидавшим его спутникам.

Он хорошо провел день, хотя его неотступно терзала мысль, зачем князю Игорю вдруг понадобился столь похожий на змеиный, но куда быстрее действующий яд. Размышления ни к чему ясному его не привели, и потому он на следующее утро выехал на Игореву усадьбу.

– Ты – ясновидящий, боярин Сигурд? – весело спросил князь. – Я как раз собирался за тобою послать.

Сердце Сигурда не по-доброму защемило, но он заставил себя улыбнуться:

– Так что же я мог почувствовать, князь Игорь?

– Так ведь отрок, которого ты мне привел, утром сегодняшним пред богами предстал.

– Как?!

Сигурд разыграл сильное недоумение, хотя и предполагал что-то подобное. Возможно, за отроком следили, возможно, он сам проговорился – князь был большим мастером расспрашивать…

– Похоже, его отравили. Погляди, если хочешь, в сарай его челядь оттащила.

Сигурд прошел в сарай. На щеках мертвого юноши пламенел странный румянец…

– Как это случилось? – спросил он великого князя, вернувшись в палаты.

– Я не обязан тебе отчетом, боярин Сигурд, – заносчиво ответил Игорь.

– Обязан, – жестко подчеркнул Сигурд. – Я дал клятву опекать тебя до твоего совершеннолетия, ты знаешь наши обычаи.

– Не в наших обычаях смотреть, что там пробует челядь из своих склянок.

– Но в обычаях опекунов смотреть, для чего покупает столь сильный яд его подопечный, князь. Тебе посоветовал приобрести его Кисан?

– Так вот зачем к тебе заходил тот любознательный парнишка, – криво усмехнулся князь.

– С какой целью ты повелел принести яд?

– Чтобы иметь возможность избавиться от чересчур любопытных, – резко сказал Игорь. – Я не задерживаю тебя более, боярин.

– Ты вынуждаешь меня обратиться за помощью к великому князю, – столь же резко отозвался Сигурд – А на его вопрос тебе придется ответить. Ты помнишь наши обычаи – второй вопрос задает уже палач.

Сигурд возвращался расстроенным и даже встревоженным. За отроком в самом деле следили и убрали сразу же, когда донесли князю, что он заходил к Сигурду после посещения лавки хазарянина. Но не это расстраивало его сейчас, не прошедшее – будущее. Он поссорился с Игорем, не забывающим о ссорах, как не забывал о них и его отец. Это было куда опаснее гибели несчастного юноши, и Сигурд решил во что бы то ни стало переговорить с князем в более миролюбивом тоне.

– Ты чем-то обеспокоен, муж мой? – ласково спросила Неждана.

– Погиб парнишка, которого я привел к Игорю, – вздохнул Сигурд.

– Как погиб?

– Отравлен. Странный яд, действует очень быстро. И знаешь, что любопытно? У мертвого – румянец на щеках.

Вероятно, Игорь тоже ощущал некоторое неудобство от размолвки меж ними, потому что на следующее утро от него прибыл гонец с приглашением принять участие в охоте. Сигурд очень обрадовался такому мирному, как ему показалось, разрешению неприятного столкновения и к назначенному часу прибыл на усадьбу князя Игоря.

– Я спала и не проводила его, – горько сокрушалась потом Неждана. – Но кто же мог знать, кто?..

Кто мог знать, что к вечеру к ней приедет сам князь Игорь во главе всей своей охоты? Приедет, спрыгнет с седла и горестно поведает, что ее муж, а его опекун и старший боярин пропал на охоте. Пропал – и всё. Игорь не смог или не пожелал ответить ни на один из ее вопросов.

Неждана была приемной дочерью конунга русов, считала князя Олега отцом, вышла по горячей любви за одного из лучших воинов, а потому не проронила ни слезинки и не потеряла головы от горя. Еще не успела осесть пыль за копытами коня князя Игоря, как она распорядилась тотчас же, без малейшего промедления взять челядь и ценности и перебраться в княжескую загородную усадьбу, где под надежной охраной жили маленькая Ольга, пожилая Альвена и множество мамок, нянек и кормилиц.

То ли от внезапной трагедии, то ли от хлопот с переездом в великокняжескую усадьбу Неждана родила чуть раньше срока. Но родила – мальчика, о котором ее приемный отец мечтал больше, чем они с пропавшим без вести Сигурдом. Игорь прислал на рождение подарки, но сам с поздравлениями не приехал. И Киев замер, расколотый на два лагеря, ощетиненно сидящих каждый на своей усадьбе.

Вскоре вернулся Олег из Хазарского похода. Молча выслушал Неждану, еле сдерживающую рыдания, тихо порадовался новорожденному и тут же вызвал Перемысла. Весьма постаревшего, но еще не утратившего ясности в голове.

– Вместе с дружиной отвезешь мою дочь, нянек, кормилиц, Альвену и Неждану с детьми и челядью в Псков. Скажешь Ставко, что я полностью полагаюсь на него.

В псковском наместнике Ставко великий князь был уверен. Он не принял его прошения о снятии с него клятвы, а славяне – это знали все соседствующие племена – никогда не нарушали клятв. И он был спокоен и за собственную дочь, и за Неждану, и за ее наконец-то родившегося сына, на которого возлагал большие надежды.

Олег с великой честью вернулся из похода на Византию. В знак своей победы он прибил щит к вратам Царьграда, тем самым утвердив не столько политические, сколько экономические права Киевской Руси. Знаменитый водный путь из варяг в греки только после этого похода стал воистину золотой жилой для молодого государства, на которой оно выросло, усилилось и окрепло.

А время шло. Дочь Ольга росла под защитой наместника Пскова воеводы Ставко, руки у князя Олега были развязаны, и если бы покойная Берта родила мальчика, он бы давно нашел способ, как покончить с князем Игорем. Но Берта родила дочь, а он дал клятву. И осталась единственная возможность приблизить дочь к заветному Киевскому Столу: выдать ее замуж за законного наследника этого Стола.

Когда ей исполнилось десять лет, Олег впервые привез с собою в Псков князя Игоря, чтобы их познакомить. Впрочем, какое может быть знакомство между молодым мужчиной и десятилетней девочкой? Этот брак не подразумевал любви…

– Великий князь настаивает, чтобы я взял в жены его дочь Ольгу, – пожаловался Игорь своему наперснику после посещения псковской усадьбы воеводы Ставко.

– Женись, – посоветовал Кисан.

– Зачем? Чтобы связать себя родством?

– Наоборот. Чтобы развязать руки.

Через полтора года была сыграна пышная свадьба: Рюриковичи роднились с Ольговичами, получая в наследство Великокняжеский Киевский Стол. Пировали три дня с питьем и весельем, ряжеными и скоморохами, с заздравными речами, пожеланиями, шумом и ристалищем на площади под княжеским балконом.

И всё же странной выглядела эта свадьба. Великому князю Олегу было невесело, а Игорь вообще, казалось, не умел быть веселым…

По обычаю первую брачную ночь молодые должны были провести в специальном шатре, разбитом подальше от семейных домов. В этом ритуальном шатре никого, кроме них, не было, и даже охрана находилась поодаль.

– Сейчас крикнет, – сказал старший из дружинников, расположившихся у бездымного костерка. – Последний девичий крик – как крик петуха: новый день рождает.

И вскоре впрямь донесся до них последний девичий крик. Только не было в нём счастья и радости. В нём была боль и ненависть.

Князь Олег воевал с дальними соседями и примучивал непокорные славянские племена, стараясь создать прочное государство, поскольку в способности Игоря не верил. Он создавал это государство для дочери и – главное – для внуков. Но всё откладывал свой, продуманный до мелочей, главный разговор с Ольгой, считая, что она еще недостаточно созрела для столь важных решений.

Теперь он отправлялся в походы со спокойной душой. Он был убежден, что, пока Ольга не родит наследника, она – в безопасности. Опасность может возникнуть тогда, когда этот наследник появится на свет и настолько окрепнет, что можно будет уже не опасаться за его здоровье. Опасаться надо будет за жизнь Ольги, но до этого времени Олег рассчитывал всё ей растолковать. Тем более что, судя по донесениям челяди, свидания супругов были весьма редкими, а отношения – весьма напряженными.

Однако время шло, а Ольга так и не заикалась о своей беременности. Князю Игорю было уже достаточно лет, и великий князь, тревожась всё больше, решил вызвать его на откровенный мужской разговор. Он готовился к нему, продумывал, каким образом проще всего подойти к главному, столь деликатному вопросу, чтобы не обидеть не в меру обидчивого Рюриковича, но, как только они встретились с глазу на глаз, все заготовленные подходы сразу же вылетели из великокняжеской головы.

– Ты думаешь, что ты – вечен?

– Вечны только костры Вальхаллы. – Игорь криво усмехнулся. – Я не понял твоего вопроса, великий князь.

– Ольга, я, вся Киевская Русь ждут наследника. Все ждут, кроме тебя. Как ты объяснишь наши ожидания?

– Может быть, проще спросить у моей супруги?

– Ольге не нужно доказывать, что она – женщина. Но тебе, сын Рюрика, придется это доказать. И как можно скорее.

– Я понимаю твои тревоги, великий князь, но не понимаю, при чём здесь мой отец.

– А при том, что он непомерно увлекался зельем берсерков, когда зачинал тебя. А бабы на острове перенянчили тебя, князь Игорь!.. Я знаю о твоих увлечениях, это, конечно, твое дело, но если в течение года Ольга не сообщит мне, что носит в себе твоего ребенка, я приму свои меры.

Игорь невозмутимо пожал плечами:

– Кажется, только христиане верят в чудо непорочного зачатия, великий князь.

Олег глубоко вздохнул, чтобы унять волну всё возрастающего гнева. Игорь держался, как способен держаться человек, чувствующий опору за своей спиной. «Я найду эту опору, – подумал конунг. – Я займусь этим, когда ворочусь из похода…» И сказал, глядя Игорю в глаза:

– Я соберу Княжескую Думу, как только вернусь в Киев. И спрошу думцев: способен ли князь Игорь родить наследника? А коли большинство бояр и воевод решат, что ты ни на что не способен, то ваш брак будет считаться недействительным, Ольга – свободной, а ты…

Олег внезапно замолчал, пожалев, что начал этот разговор до выяснения, кто именно стоит за Игоревой спиной. Кто из бояр переметнулся в его стан вместе со своими дружинами. Это – немалая сила, это – могучая опора в борьбе Игоря за Великокняжеский Стол. И заставил себя улыбнуться.

– Подумай, князь, я пекусь о твоем благополучном правлении, не более того. А сейчас мы поднимем кубки согласия, а разговор продолжим, когда я вернусь из похода.

– Прими мою глубокую благодарность, великий князь, за твое беспокойство о нашем будущем. Я обещаю хорошо подумать над твоими словами.

В знак почтения Игорь впервые вызвался проводить в поход великого князя и его дружину на целое поприще с небольшой личной охраной. Однако выезд этот омрачился происшествием, которое конунг, как и все прочие конунги, счел дурным предзнаменованием: его любимый конь захромал на выезде из Киева, неподалеку от кургана, под которым покоилась Берта. Олег всегда навещал это место, когда отправлялся в поход и когда возвращался. И ныне не пожелал изменить сложившемуся обычаю, а спешился и повел захромавшего коня в поводу. Князь Игорь в знак почтения спешился тоже, и весь путь до кургана они провели в доброй беседе.

– Дурная примета, великий князь. Отложи поход хотя бы на три дня, пока конь не перестанет хромать.

Надо было либо совершенно не знать Олега, либо знать его очень хорошо. Игорь знал очень хорошо: конунг не терпел напоминаний о собственной вере в предзнаменования.

– Дружинники не любят возвращений. Это – еще более дурная примета.

– Ты привык к своему коню, великий князь. Тебе будет неуютно в бою.

– Запасной тоже ломит грудью врага, я приучал его к турнирам и сражениям. Вели держать моего коня на этом пастбище, пока я не вернусь. К тому времени, надеюсь, у него пройдут все боли в сухожилии.

– Я принял твой отеческий совет и три дня после нашей последней встречи ночую у своей супруги, – сказал на прощанье князь Игорь. – Надеюсь, боги помогут и мне и ей исполнить свой долг.

– И я на это надеюсь, – с облегчением сказал Великий Киевский князь и обнял Игоря. – Приглядывай за вятичами и никогда им не доверяй.

– Я буду встречать тебя, великий князь, на этом священном месте верхом на твоем любимом коне.

На том они и расстались.

Поход на юг был очень удачным. Разгромили пограничные заслоны уличей, не потеряв ни одного дружинника, захватили более сотни пленных, которых тут же весьма выгодно продали византийским работорговцам, чтобы не кормить их на обратном пути, взяли богатую дань с побежденных. Задуманное дело было исполнено, и князь Олег уже считал, что растянутое сухожилие его боевого коня – добрая примета.

Игорь со своими отроками ждал его там, где они и договорились встретиться – у кургана, насыпанного над останками Берты. Олег всегда приходил сюда с небольшой стражей, чтобы не беспокоить дух своей жены, да и стража эта, как и отроки Игоря, никогда не пересекала определенной черты, за которую могли переступать только родственники и близкие покойной. Олег приблизился к кургану, удивленно осмотрелся с седла и спросил:

– А где же мой конь? Я не вижу его, князь.

– Прости, великий князь, твой боевой конь переселился на лучшие пастбища. Удачен ли твой поход?

– Боги были к нам благосклонны.

– Кубок прибытия Великому Киевскому князю!

Пригожий отрок поднес Олегу и Игорю одинаковые кубки, наполненные любимым Олегом фряжским вином.

– С прибытием, великий князь!

Князья дружно осушили кубки до дна и бросили наземь, их тут же быстро подобрал ловкий отрок.

– Как моя до…

Великий Киевский князь Олег, прозванный Вещим, так и не закончил последней в своей жизни фразы. Он вдруг зашатался, схватился за горло и, захрипев, рухнул на шею коня.

– Его укусила змея! – закричал Игорь. – Кто-то подбросил великому князю змею! Покарать изменников!..

Готовая к этому кличу охрана Игоря, к тому времени уже окружившая стражников Олега, тут же выхватила мечи, и дело было закончено в считаные мгновения. Трупы охранников были сброшены с седел, и только кровь струилась по лошадиным гривам…

– Доставить тело великого князя в Киев, – спокойно распорядился Игорь. – А этих оставить здесь как нашу искупительную жертву.

По прибытии в стольный град Киев Игорь в первую очередь явился в Княжескую Думу, где с глубоким прискорбием сообщил дежурным боярам о том, что Великий Киевский князь Олег умер от укуса змеи. Бояре восприняли известие с ужасом, но без сомнений и вопросов. Только самый молодой из них – Хильберт, сын воеводы Зигбьерна, ближайшего друга конунга Олега, – сказал с вызывающей твердостью:

– Позволь высказать свои сомнения, князь Игорь. В окрестностях Киева нет особо опасных змей, а великий князь Олег не ходил босиком.

– Значит, я, по-твоему, лгу? – вкрадчиво спросил Игорь.

– Я этого не говорил, – тихо, но упрямо продолжал Хильберт. – Однако эту историю надо расследовать: возможно, кто-то из княжеских отроков подсунул ему змею под седло. Назначь трех бояр, или мы изберем их сами…

– Замолчи!.. – заорал князь Игорь, побелев от гнева. – Ты не веришь моим словам, так поверь своим глазам, боярин!.. Великий Киевский князь Олег, прозванный Вещим, лежит в Большой палате бездыханным!..

И приказал тотчас же собрать всех думцев.

Только после этих распоряжений он поехал в усадьбу княгини Ольги, где и поведал осиротевшей дочери о внезапной кончине отца. Ольга тут же помчалась во дворец, в Большой палате которого лежало тело погибшего великого князя. И первое, что увидела она, подойдя к покойному, были красные пятна на его щеках…

С той поры прошло более двух десятков лет. Игорь стал вторым Великим князем Киевским, любил ходить в походы, порою удачные, порою – не очень, как, например, случилось с походом на Византию. Став великим князем, он совсем редко навещал жену, и Ольга так и не понесла за все эти двадцать лет…

А время шло неумолимо.

Глава вторая

1

По утрам князь Игорь всегда был раздражительным, капризным и весьма неприятным даже внешне. Каким-то помятым, что ли, будто не спал до этого трое суток. О таком его утреннем состоянии знали все, и все давно сделали свои выводы. Гридни молча сносили его внезапные вспышки гнева, дворовая челядь старалась не попадаться на глаза, а старые думцы и молодые фавориты никогда не начинали день с важных государственных дел, даже если дела эти и требовали незамедлительного княжеского решения.

Исключением был только Кисан. Один Кисан. Он смело входил в княжеские покои, тихим голосом начинал что-то говорить (что именно – никто никогда не слышал), и через час-полтора Игорь успокаивался настолько, что челядь вздыхала с облегчением. Но полтора этих часа надо было как-то просуществовать, и все существовали в безмолвии.

– Старый опять не в духе.

Это шепотками переливалось из сеней в сени, из перехода в переход, из палаты в палату. А прозвище Старый к Игорю прилипло давно, еще в отрочестве, и кто назвал его так первым, забылось с годами.

Возможно, что так его нарек сам правящий Великой Киевской Русью князь Олег. Во всяком случае, когда-то давным-давно, в ушедшем прошлом, он не выразил никакого удивления, когда ему донесли о новом негласном прозвище второго лица государства. Только недовольно вздохнул.

– Пересидел он на острове в бабском хороводе. Впрочем, тогда это никак не отражалось ни на внутренних, ни тем паче на внешних государственных решениях: всем ведал Олег, тем самым невольно продолжая хоровод вокруг собственного официального наследника. Хотя в такой роли Игоря доселе никак не видел: ему бы заболеть горячкой или на охоте пропасть, но волею богов все роли перепутались, когда жена Олега Берта родила первенца ценою собственной жизни. Первенцем оказалась девочка, названная родовым именем Ольга. Однако согласно древним обычаям женщина не имела права на княжеский стол. И Олег понял, что сменит его у кормчего весла Игорь, но… Но не мог пересилить ни собственного отчаяния, ни глубокого неприятия потомка Рюрикова.

– Всё ты унесла с собою, – тихо сказал он уже холодной Берте, выпустив наконец ее из объятий. – Всё…

Оставалось последнее: заставить Игоря взять в жены Ольгу, чтобы не прерывался правящий род конунгов русов хотя бы и в женской линии. Чтобы, греясь у благословенных костров Вальхаллы, утешать себя тем, что на Киевском Столе сидит внук. Сын горячо любимой дочери и презираемого сына Рюрика.

Однако Игорь всячески избегал Ольги, угрюмо замыкался в ее присутствии, если случалось встречаться, порою теряя собственное лицо, хотя был намного старше и по всем законам смущаться должна была бы она. Но Ольга оказалась на редкость живой, непосредственной, кокетливой и весьма умной девочкой. Это приводило Олега в восторг.

Если в Ольге просматривались как завтрашнее женское обаяние, так и мужской ум, то в сыне Рюрика еще в отрочестве обозначилась одна весьма настораживающая черта. Уже тогда он не стремился в общество девочек и вообще терялся и сникал в присутствии женщин. Особенно своих ровесниц, предпочитая им ровесников. Поначалу это не очень бросалось в глаза, но с годами ровесники становились всё пригожее, а Игорь в общении с ними – всё улыбчивее. Приметив это, бояре-думцы сильно озаботились, тайно посовещались между собой и в конце концов поручили старшему – Годхарду – поставить в известность самого Олега об этой странности князя Игоря.

– Худая весть, – вздохнул Олег. – Пригожие любимцы – ребята плечистые?

– Плечистые, конунг Олег.

Немногим дозволялось обращаться к Великому Киевскому князю по его первому родовому званию: наследственный конунг русов. Он взлетел на немыслимую высоту, став великим князем всех земель окрест Киева: славянских, русских, чудских – даже кочевников Дикой Степи. Конунг был всего-навсего племенным военным вождем, прошлое звание как бы принижало достигнутое ныне положение, но троим – другу детства воеводе Зигбьерну, мужу воспитанницы Нежданы боярину князя Игоря Сигурду и главному советнику Годхарду – подобное обращение дозволялось в беседах с глазу на глаз. И прозорливый Годхард отлично понимал, когда этим можно пользоваться с наибольшей выгодой как для себя, так и для общего дела.

– Значит, надо подсунуть ему опытную рабыню, – сказал великий князь. – Правда, Сигурд уже пытался это сделать, но подсунул молоденькую девчонку, с которой не всякий взрослый муж управится. Кто у нас особый сладострастник?

– Я, – улыбнулся Годхард. – Дело не может выходить из дворца, конунг. Я понял это и разыскал и пригожую, и опытную.

– Ну, и?..

– Он так ее избил, что красотку пришлось тут же продать византийским купцам за четверть цены.

– А ты своего не упустишь, – проворчал Олег. – Значит, и второй опыт дал тот же результат. Худо. – И озабоченно повторил: – Очень худо.

Он думал о своей дочери. Новость не сулила ей приятной женской доли. А его лишала надежд на столь ожидаемых внуков, продление династии и полное блаженство в благословенных краях Вальхаллы после окончания земной жизни.

– В его окружении есть твои люди?

– И очень надежные. – Советник помолчал и осторожно добавил: – Такие, что им можно поручить и…

Он резко махнул рукой, изображая удар кинжалом. Олег строго глянул на него, и глаза его вмиг заледенели.

– И в мыслях не храни. Никогда! Игорь – законный сын Рюрика. Мы удерживаем славян в повиновении только тем, что они когда-то принесли роту на верность покойному Новгородскому князю. Я напомнил им об этом сразу же по взятии Киева, когда поднял Игоря на руках. Теперь пришлось напоминать тебе?

– Прости меня, мой конунг. Я не подумал.

– Так думай! И я буду думать. Ступай.

Годхард, поклонившись, направился было к выходу, но великий князь остановил его:

– Погоди. О болезни… – Князь подчеркнул это слово. – О болезни Игоря должны знать четыре человека: я, ты, Сигурд и Зигбьерн. Дальнейшее распространение слухов равносильно измене, ты понял меня?

Годхард снова поклонился.

– Сколько человек было на острове, где мы прятали Игоря? – помолчав, спросил Олег.

– Двадцать три дружинника, шесть челядинцев и семь женщин. Три старухи и четыре молодки. Всего тридцать шесть человек, мой конунг. Роковая цифра.

– Роковая цифра, – вздохнул Олег. – Старухи занянчили мальчишку, пока воины нянчились с молодками. Сколько человек живы из этих тридцати шести?

– Ни одного. Я проверил.

– А семьи? Они могли что-нибудь наболтать в домах.

– Проверю.

– Немедленно. И – беспощадно. Что ж, будем думать. Ступай, Годхард. И помни: об этом знаем только мы четверо…

– Только четверо, мой конунг.

– Ступай.

Низко поклонившись, первый думец степенно вышел из княжеской палаты.

Однако и великий князь, и его ближайшие советники, и бояре – да все, все решительно! – упустили из виду одного человека. Тридцать седьмого. Его просто не заметили, когда перевозили на остров младенца Игоря, его варяжскую охрану, кормилиц, нянек, челядинок. Не обратили внимания, что старшая кормилица привезла с собою собственного ребенка: ну кто там усмотрит, с каким свертком на руках следует среди перепуганных женщин в тайное убежище старшая кормилица, обязанная подкармливать грудью ребенка до трех лет, как то было принято в семьях знатных русов.

Этим ребенком был Кисан. Личная безотцовщина старшей кормилицы, сын, рожденный тайно и хранимый тайно. Никем не замеченный, а потому и неучтенный тридцать седьмой свидетель затаенной жизни на острове. Молочный брат и единственный друг раннего детства одинокого сына Рюрика Игоря. А друзья, приобретенные в таком беспомощном возрасте и при таких жизненных обстоятельствах, весьма похожих на сиротство, не забываются и до старости.

2

Сын приемной дочери конунга русов, а ныне Великого Киевского князя Олега, славянки Нежданы, и первого боярина князя Игоря, варяга Сигурда – Свенди, которого славяне называли Свенельдом, прожил длинную, до краев переполненную событиями счастливую жизнь. Не легкую – какая уж легкая жизнь может быть у воеводы трех великих киевских князей – Игоря, Святослава и Ярополка! – а на редкость удачливую, особенно для тех жестоких лет, когда человеческая жизнь была зачастую страшнее смерти. Он дожил до внуков и даже правнуков, он сражался на Руси и на Карпатах, в Византии и Закавказье, он нес на своем и до старости сильном, жилистом теле следы четырнадцати ранений, а в душе – луч ослепительного счастья, свою единственную драгоценность. Этим лучом счастья были воспоминания о необыкновенном детстве, одарившем его не только радостью дружбы, но и любовью, которую он пронес через всю жизнь и о которой с великим трепетом, благодарностью и блаженством вспоминал на смертном одре. До самого конца своего вспоминал. До последнего толчка усталого, измотанного походами, сражениями, потерями и придворными интригами сердца. И это великое блаженство навеки застыло на его жестком, суровом лице.

Он лежал в личных покоях собственного дворца, а многочисленные родственники, сыновья и дочери, внуки и правнуки, друзья и просто добрые знакомые ждали за закрытой дверью. Чего ждали и зачем ждали? Когда позовет?..

Свенельд усмехнулся: «Не дождутся». Умирать надо в одиночку, потому что его любовь уже умерла, а больше никто не имел права смотреть в лицо его смерти. Только он сам, воевода трех князей, витязь, о котором при жизни слагали песни славянские гусляры и скандинавские скальды.

Крупная седая голова воеводы покоилась на ковровой подушке, набитой сухим хмелем. В бою с касогами кавказский богатырь изловчился хватить его булавой по шлему. Шлем выдержал – хороший был у него шлем, византийской работы, – но с того сражения его стала мучить бессонница. Бессонница у полководца, который едва ли не ежедневно чудом не падал с коня от усталости. Поначалу это показалось смешно, но недосып вскоре начал сказываться на его памяти, а это уже грозило не ему – это грозило дружине. Он пожаловался знахарю, хотя терпеть не мог жалоб, не к лицу они воину, но выхода не было. И тогда знахарь – хороший был знахарь, раз за него запросили тройную цену на Царьградском рынке, хазарский еврей, – посоветовал спать на подушке, набитой сушеным хмелем. И с той поры он всегда отлично спал до своей самой последней ночи.

Странно, у каждого человека в жизни всегда бывает своя собственная первая ночь и своя собственная последняя – то, что между ними, и есть вся его жизнь. Но никакой человек, даже самый мудрый, не помнит о своей первой ночи, и никто не знает, какая ночь окажется последней. Почему так распорядились боги? Почему человек не должен знать о начале своего пути в этом мире и, понимая, что конец неизбежен, не ведает о часе его прихода? Может быть, чтобы заранее отчитаться перед самим собою, не ожидая, когда восчувствует первые признаки конца? Чтобы успеть понять, кем ты прожил отмеренную тебе жизнь – серым мышонком, трусливо грызущим считаные плесневелые зерна, собакой, с благодарностью хлебающей остатки хозяйской похлебки, или степным орлом, раз в два, а то и в три дня добывающим себе зазевавшуюся дрофу или оплошавшего зайца. Да, орел парит в поднебесье, да, у него нет запасов на черный день, да, его смертельные броски из-под солнца на спасающую жизнь земную тварь не всегда приносят удачу, но когда приносят, это – его удача. Это – его победа, его награда, его торжество, добытые его волей и силой, претворенные в сладкий кусок еще живого мяса. Это – достойная жизнь, позволяющая улыбнуться навстречу беззубой усмешке черной старухи с косой в руках: «Спасибо, старая, своим терпением ты даровала мне пьянящие мгновения победы…»

Нет, не о том следует думать сейчас. Она уже приближается, эта старуха, и всё живое, что пока еще осталось в теле, уже слышит ее беззвучную поступь. Так пусть воскреснут на прощание не звон мечей, не трубные гласы побед, а облик маленькой золотоволосой девочки с кудрями до плеч.

Ольга – королева русов…

– Я – Ольга, королева русов!

Они восторженно признавали в ней свою королеву и радостно служили всем ее прихотям. Это было в загородном поместье псковского воеводы Ставко, который спрятал, и прикрывал, и воспитал – низкий поклон ему от всей души – дочь Олега Ольгу и сына Сигурда Свенди вместе с собственными детьми такого же возраста, Берсенем и Всеславой.

Ах, какое это было веселое и дружное детство! И потом, когда повзрослели их души и расцвели тела, а дороги разошлись по ступеням придворной лестницы, оказалось, что та, детская дружба навеки поселилась в их душах. Она повелевала каждым из них безмолвными приказами, которые невозможно было не исполнить. И этот огонек, зажженый в детстве, горел всю жизнь в их сердцах, согревая и освещая.

А тогда, когда были детьми…

Умирающий улыбнулся.

Тогда мальчики немедленно влюбились в Ольгу, хотя Свенди этим очень возмущался. Ему казалось, что Берсень просто обязан был влюбиться во Всеславу, чтобы не мешать ему, Свенди, любить Ольгу. Дело доходило и до потасовок, в которых чаще проигрывал Свенди: обладая неустрашимой яростью, он был тогда слабее и на целый год младше Берсеня.

Так продолжалось до тех пор, пока матушка не объяснила, что Всеслава – родная сестра Берсеня, а в сестер не влюбляются, и потому было бы естественнее, если бы Свенди влюбился во Всеславу. Но сердце Свенди было уже занято навсегда – он любил только Ольгу. Ольгу, королеву русов. С золотыми кудрями до плеч.

Огромная загородная усадьба псковского воеводы Ставко была больше похожа на замок, если судить по количеству явной и тайной охраны Впрочем, это он сейчас отмечает особую осмотрительность старого друга отца и любимца конунга Олега: поговаривали даже, что нынешний псковский воевода как-то представлял самого Олега на каком-то очень важном совете. Но тогда Свенди жил в другой стране, которая называется Детством, где многого просто не замечаешь, настолько там прекрасно жить. И они жили жизнью удивительно звонкой, до краев переполненной радостью. Носились по всему саду, катались на лодках по всем прудам, играли, ссорились и мирились, смеялись и плакали, не замечая в кустах безмолвных, всегда настороженных, как для прыжка, воинов.

А резвиться в приступах буйной и радостной детской восторженности места было достаточно. Шесть прудов приусадебного сада были соединены протоками, и детей первое время катали по ним, а потом они уже катались сами, переплывая из пруда в пруд, из озера в озеро на легких плоскодонках, которые без особых усилий проходили через любые заросли камыша. Пруды заросли коврами белых кувшинок, с затейливой звездочкой в центре и нежным, еле уловимым ароматом небывалой, сказочной чистоты. Кувшинки старательно сворачивались с заходом солнца и даже прятались под воду, и дети очень любили наблюдать, как они закрываются и тонут на заре вечерней и как всплывают на утренней заре.

Берсень первым начал по-настоящему плавать и первым стал доставлять Ольге охапки белых кувшинок. Зато Свенди первым научился нырять и, еще не умея плавать, обрывал скользкие стебли кувшинок у самого дна. Кое-как добирался до берега, часто нахлебавшись воды, но ни разу не позвав на помощь. Из длинных стеблей он приловчился делать цепочки, которые венчались самим цветком. Ольга надевала их на шею, придирчиво следя, чтобы ее ожерелье было самым длинным. Но ожерелья из нежных белых кувшинок очень уж быстро засыхали на горячей королевской груди…

А потом в их детской компании появился пятый товарищ. Белокурый мальчик с черными, даже в детском гневе яростно сверкающими глазами. И звали его подходяще: Ярыш.

3

Ночью вдруг залаяли собаки, стража ударила в щиты рукоятями мечей. Набегавшись за день, Свенди сладко спал и ровно ничего не слышал, но мать позднее всё ему рассказала.

Торопливо вошел испуганно настороженный челядин. Позвал надтреснутым голосом:

– Госпожа! Госпожа!..

– Что случилось? – спросила Неждана, появляясь в дверях.

– Человек во дворе. С секирой, меч у пояса и ребенок на руках. Без шапки, а волосы – до плеч.

– У охраны силы и на одного мало?

– Так слово велел тебе сказать.

– Слово? Какое слово?

– Побратим.

Лишь на мгновение задумалась тогда Неждана.

– Проси покорно!

Челядин бросился во двор, Неждана поспешно вы-шла приодеться к приему нежданного гостя. А одевшись, появилась в дверях, приветливо склонила голову.

– Здравствуй, княжич Урмень.

– Не держи в сердце досады, что потревожил тебя середь ночи, – странным глухим голосом сказал знаменитый на всю Русь разбойник. – Некуда мне больше идти с сыном на руках, Неждана. Матушка моя пред Богом своим предстала, а Инегельду мою отравленная стрела две недели назад нашла. Пробовал я жить без нее, да не смог. Смерть мне сейчас слаще жизни, и, коли возьмешь сына, пойду искать ее. Пора уж. Знак мне подан в гибели любви моей.

– Что ты, княжич, что ты! Мы спрячем тебя, сына тайком растить будешь…

– Тайком сына не вырастить, Неждана.

Урмень поставил мальчика на пол, поцеловал в голову, низко поклонился Неждане и пошел к дверям У порога обернулся.

– Инегельда имя ему дала. Ярыш его зовут. Не меняй.

И вышел.

Неждана попыталась заговорить с мальчиком, но он молчал, диковато поглядывая из-под черных отцовских бровей. Тогда она велела разбудить Свенди. Сын пришел, покачиваясь со сна, зевал, тер кулаками слипающиеся глаза, но как-то всё быстро сообразил. Взял Ярыша за руку и сказал:

– Пойдем. Спать надо.

Свенельд усмехнулся: боги подсказали тогда, как он должен поступить. Подсказали, и он взял мальчика за руку, а не мальчик – его. И послушно пошел за ним, а случись наоборот – кто знает… Ярыш всегда шел за его рукой. Без вопросов, без раздумий, без колебаний, всю жизнь, какая была ему отмерена. И больше никого и ничего не признавал. Только желания Свенельда. В приказах они заключались или в просьбах – это уже было не важно. И Свенельд был благодарен богам за то, что они так вовремя повелели тогда взять одинокого мальчика за руку и повести за собой…

Несмотря на недетскую молчаливость, замкнутость, а порою и какую-то почти взрослую отстраненность, Ярыш нашел свое собственное место в их компании. Не лез вперед, но и не терпел последнего места. Никогда не спорил не только с Ольгой – с нею спорить позволялось одному Свенди, да и то до известного предела, – но и со Всеславой, а просто замолкал, если с чем-то решительно не соглашался. Замолкал, плотно сомкнув губы, а доказывал свою правоту потом, порою и через несколько дней, когда все уже забывали, о чём недавно так громко спорили. С Берсенем после двух скоротечных яростных драк, так и не выявивших несомненного победителя, тоже всё уточнилось как-то само собой. Ни Ярыш, ни Берсень не желали быть третьими, но навсегда мирно поладили, оба став вторыми. А еще – и это, вероятно, стало решающим – Ярыш удивил всех.

Не тем, что в первый же день своего появления, не раздумывая, бросился вслед за Свенди в незнакомый омут. А тем, что, выйдя из воды позже Свенди, положил свои кувшинки к ногам Всеславы. А Всеславе никто и никогда ничего не подносил, и она вдруг так зарделась, так разрумянилась, что Свенди впервые приметил, каким милым может быть ее личико.

– Выбрось! – крикнула Ольга, тоже обратив внимание на внезапно и так ярко похорошевшую подружку, всегда послушно игравшую роль служанки.

Всеслава замерла, яркий румянец, столь неожиданно преобразивший ее лицо, стал таять на глазах, губы задрожали… И все почему-то примолкли, а Ярыш ободряюще улыбнулся ей и сказал:

– Я тебе еще принесу.

Теперь уже губы дрогнули у Ольги:

– Ты смеешь мне перечить…

Она смотрела в упор на Ярыша, поэтому он и ответил:

– Мы признали тебя госпожой, но это не значит, что я обязан забыть о повелении моей покойной матушки. А она сказала, что я всегда должен поступать справедливо. Посмотри, у тебя куда больше цветов, чем у Всеславы, и Свенди положил их пред тобою раньше, чем я перед Всеславой. Разве чье бы то ни было величие может попирать справедливость?

– Это тоже сказала тебе твоя матушка?

– Эти слова сказал мой отец.

– Он сказал правильные слова, – торжественно объявила Ольга. – Если я – всегда первая, то Всеслава – всегда вторая. Отныне будет так, как я решила.

Так Всеслава была возведена в ранг второго лица, и отныне к ее ногам клали цветы, но – после того, как их получала Ольга, и непременно в меньшем количестве. Справедливость восторжествовала, все быстро забыли о вспыхнувшем было споре. А на следующий день Ярыш удивил всех второй раз. Воевода Ставко принес ему деревянный меч.

– Привыкай, Ярыш. Будущий воин должен носить меч с детства, чтобы рука знала, где его искать.

– Кланяюсь и благодарю тебя, мой господин. – Ярыш и вправду низко поклонился, чего остальные дети никогда не делали. – Дозволь одну просьбу.

– Проси.

– Отец передал госпоже Неждане мои вещи. Среди них – его подарок, которым он опоясал меня полгода назад. Я очень прошу тебя, мой господин, разрешить мне носить его, пока не подрасту. На нём написана клятва, которой я никогда не нарушу.

– Я верю твоей клятве, Ярыш.

Отцовским подарком оказался настоящий меч, откованный соразмерно росту сына. Вдоль отточенного лезвия шла надпись славянской вязью:

«Без нужды не обнажай, без славы не возвращай в ножны».

Ах, каким счастливым детством одарили их боги!..

Глава третья

1

Свенельд привычным широким шагом вошел в шатер великого князя. Игорь был один, просматривал какие-то бересты и то ли уж очень внимательно продирался сквозь славянскую вязь, то ли просто сделал вид, что не заметил им же вызванного воеводы. С ним это случалось, и Свенельд лишь усмехнулся про себя. Молча склонился в полупоклоне, прижав правую руку к груди. Это было неприятным для него новшеством, так как доселе русы лишь коротко склоняли головы. А поклон с рукой на сердце был позаимствован великим князем у хазарских послов, именно так приветствовавших его, кагана Киевского. Это торжественное приветствие настолько понравилось Великому Киевскому князю, что было введено повелением, едва лишь пыль осела за копытами коней посольской стражи.

Игорь продолжал безмолвствовать, строго глядя в бересту. Свенельд негромко сказал:

– По твоему повелению, великий князь.

– Древляне собрали вече, – князь показал берестяную грамотку и начал неторопливо рвать ее, отщипывая лоскутки. – После криков, драк и споров решили самовольно уменьшить дань, а заодно и полюдье. Твоя дружина готова?

– Как всегда, великий князь.

– Пойдем двумя дружинами. Ты со своей обойдешь древлян, я со своей ударю им в лоб. Что скажешь?

– Надо согласовать наши удары.

– Для того и повелел прийти. Ты приводил древлян к покорности, пока я воевал с ромеями, а потому хорошо знаешь их леса.

– Прошлой осенью я собирал там полюдье для тебя.

– Расскажи о наших путях. Моем и твоем, так легче проверить проводника. – Игорь отбросил изорванную бересту, подумал, сказал нехотя: – О дорогах лучше говорить сидя.

– Как повелишь, князь.

– Садись, воевода.

Свенельд подождал, пока князь опустится в кресло – а Игорь делал это почему-то напряженно, медленно, с непонятной осторожностью, которая всегда задерживала внимание воеводы, – присел напротив, через стол.

– Я приказал наградить византийского врача дюжиной батогов, – неожиданно сообщил Игорь.

– Он упустил твою болезнь, князь?

– Он упускает все мои болезни, – угрюмо проворчал князь. – Если бы он был рабом, я бы давно отправил его на съеденье своим псам. Но, к сожалению, он – свободный.

– Может быть, у него мало опыта?

– Все его снадобья и настои я сначала проверяю на челяди. Вчера еще один умер от рези в животе.

– Дозволь предложить тебе, князь, моего лекаря. Я купил его, не пожалев золота, и не жалею, что купил.

– Ценю твою щедрость, воевода, – усмехнулся Игорь. – Однако врачующий тело слишком много знает о его слабостях.

– Возьми с него клятву молчания.

– Ты что-то слишком настойчив сегодня, Свенельд. – Князь в упор глянул тусклыми бесцветными глазами. – Но мысль твоя мне нравится: лекарь должен быть рабом. Я куплю себе врачевателя, как только избавлюсь от византийского знахаря.

Свенельд позволил себе слабый намек на улыбку. Это была непозволительная дерзость, но очень уж странным показался ему великий князь в то утро.

– Ты решил отослать в Царьград целителя, знающего о твоих слабостях?

– Он не доедет до Византии. – Игорь внезапно оживился. – Я говорил тебе о договоре с печенегами. Это добрый плетень меж нами и ромеями. Колючий.

– Рано или поздно эти колючки перестанут нравиться византийцам, великий князь.

Игорь строго свел брови на переносье:

– Я не забываю о своих поражениях, Свенельд. И не люблю делить победы с удачливыми воеводами.

У Игоря было на редкость дурное настроение. Сказывалась не только обычная утренняя сварливость: Свенельд чувствовал, что князя раздражает его присутствие, но повода удалиться Игорь ему не давал. Нет, воевода не боялся его гнева: силы были приблизительно равны. Дружина Свенельда, как и положено, уступала княжеской в численности, но выучка ее искупала это внешнее преимущество, а количество одержанных побед вселило в его воинов ощущение непобедимости. И всё же Игорь в то утро не скрывал своего неудовольствия: мельком брошенное предупреждение, что Свенельд не будет участвовать в задуманном Игорем походе на Византию, содержало открытый намек на завтрашнюю немилость. При одном условии: если этот второй поход принесет Игорю победу, а не разгром, как первый.

«Этот поход он уже оговорил с печенегами, – думал, слушая князя Игоря, воевода. – Их набег отвлечет силы ромеев… Точно так же, как древляне отвлекут меня. Бересту он изорвал очень старательно и неторопливо, так и не показав мне, а о моем пути в обход он своевременно сообщит древлянам. Недаром же увел разговор о совместных действиях в сторону. Это следует проверить…»

И предложил:

– Если повелишь, я могу пройти Гремячим бродом.

– Гремячим? – недоверчиво переспросил Игорь.

– Вверху – каменная гряда, и шум воды заглушит переправу дружины в седлах. Если древляне не будут ждать меня на другом берегу, я выйду им за спину.

– Гремячий, – повторил князь. – И древляне окажутся меж нашими мечами?

– И они окажутся меж нашими…

Из-за полога внутрь шатра скользнул молодой гридень. Не глянув на Свенельда, склонился к княжьему уху.

– Привезли?. – громко переспросил Игорь.

В его голосе слышалось почти восторженное нетерпение. Гридень шепнул что-то еще, но князь перебил:

– Ему дали отдохнуть? Подготовили?

Гридень молча поклонился.

– Тогда давай его сюда. Немедля!

Гридень, пятясь, тут же покинул шатер. Игорь вскочил, прошелся, возбужденно потирая руки.

– Византия прислала подарок. Они боятся меня. Боятся!..

Полог откинули снаружи вышколенные Кисаном гридни, и в шатер, настороженно озираясь, вошел рослый, обнаженный по пояс парень. Могучий торс его блестел, натертый оливковым маслом. Он низко поклонился и, выпрямившись, замер, скрестив на груди перевитые мускулами руки.

– Как твое имя, богатырь? – спросил Игорь.

Богатырь лишь что-то беспомощно промычал.

– Хорош! – сказал великий князь, любуясь живым подарком. – Ты согласен со мной, воевода? И – без языка, как я и требовал.

– Хорош, – равнодушно отметил Свенельд. – Ромеи откупились от твоего набега, великий князь?

– Месть! – Игорь потряс сжатым кулаком. – Я помню свой разгром даже тогда, когда сплю. Ступай, Свенельд, ступай. Мы потом поговорим о древлянах и… Как ты назвал брод?

– Гремячий.

– Да, да. Потом, потом. Тебя известят.

Свенельд молча поклонился и вышел из шатра.

2

– Всадники! Всадники!..

Маленький служка в черных развевающихся одеждах торопливо бежал через двор, выпятив жалкий клок редкой беспомощной бороденки. И вмиг ожил тесный двор христианской общины, в которой и церкви-то не было, а вместо нее стояла в центре двора малая моленная изба с грубо вырубленным деревянным крестом над входом. Церкви не было, а страх был, потому что громили христиан в те времена часто и нещадно и всегда вдруг, внезапно, без угроз и каких-либо поводов, и не барыша ради – какой барыш с нищих да убогих? – а скорее ради упоения собственной безнаказанностью да озорством. И насмерть перепуганные нищие последователи Христовы всполошно заметались меж покосившихся древних изб. Заметались молча и обреченно…

Но из моленного дома появился старый – борода белая – священник-грек. Высоко поднял наперсный крест.

– Веруйте в час испытания!

Беготня сразу же прекратилась. И все вдруг услышали частый перестук конских копыт.

– Они – в белом, в белом с золотом, – задыхаясь, сказал служка. – Это не княжьи отроки.

– В белом – стража княгини Ольги, – пояснил священник. – Откройте ворота на ее милость. Она даровала нам эту обитель.

Служка метнулся к воротам. Тощая его бороденка после слов священника степенно прижалась к груди и не выглядела теперь совсем уж беспомощной. Он успел распахнуть воротные створы, и во двор шагом въехали всадники в белой, отделанной золотом одежде. Священник сразу приметил среди них статную молодую женщину и склонился в глубоком поклоне.

– Прими мое благословение, великая княгиня.

Ольга не ответила ни словом, ни жестом. Надменное лицо ее ровно ничего не выражало, но старый грек, мельком глянув, успел почему-то подумать, что решение, которое она сейчас принимает, дается ей очень нелегко.

– Мои слова не для сторонних ушей, старик.

– Изволь пройти за мной, великая княгиня.

Священник неторопливо двинулся к моленной избе. Ольга, спешившись, молча последовала за ним, а ее стражники тоже начали спешиваться и отпускать коням подпруги.

Грек и княгиня вошли в тесную избу, освещенную единственной свечой, горевшей у подножья креста из темного мореного дуба.

– Здесь нет любопытных ушей, великая княгиня, – сказал священник. – Здесь слушают слово Божие.

– Как же твой Бог слышит твои молитвы?

– Он слышит душою Своей.

– А как быть с твоими ушами, старик?

Кажется, Ольга усмехнулась, но так могло и показаться, почему грек предпочел промолчать.

– Я могу повелеть отрубить их, но тогда ты не услышишь моих слов, – она рассуждала спокойно, как о чём-то незначащем. – Впрочем, можно будет вырвать тебе язык после твоих ответов.

– На всё воля Божия, великая княгиня, – смиренно поклонился священник.

– На всё – моя воля.

Старик промолчал. Начало беседы складывалось напряженно, он ощущал это И по опыту знал, что самым простым выходом из раздражающих сильных мира сего напряжений всегда были кровь и мучения. И даже успел подумать, что этот опыт в конце концов и привел его не только к вере во Христа, но и к истовому служению Ему. И тихо, но несокрушимо упрямо повторил:

– На всё воля Божия.

– Твой Бог и вправду премудр и всемогущ? – как-то нехотя, будто заставляя саму себя, спросила она.

– Он вдохнул в меня бессмертную душу.

– Тогда спроси своего Бога, с чем я пришла к тебе сегодня, – неприятно усмехнулась Ольга. – И хорошо услышь ответ его, если не хочешь лишиться головы.

Священник грузно опустился на колени пред крестом. Широко осенив себя крестным знамением, уперся лбом в грязные, истоптанные жерди настила. Выдохнул:

– Господи!..

На мгновение смертный ужас объял его: в голосе всемогущей княгини Великой Киевской Руси слышались не только неведомая ему досада, но и странное недовольство собой, которое обещало легко обернуться гневом при малейшей ошибке в ответе. Усилием воли он поборол эту волну ужаса: спасение могло прийти только в угаданных словах, и ему предстояло найти эти слова. «Господи, просвети, Господи, не оставляй, Господи, помоги рабу Твоему!..» – горячечно шептал он про себя, но в голове лишь бестолково метались обрывки пустых суетных мыслей.

Нет, не только жизнь сейчас было страшно потерять: смерть под крестом – прямая дорога в рай, и он страстно веровал в это. Страшно, невыносимо страшно было потерять заблудшую душу, с его помощью на глазах обретавшую путь спасения. Княгиня начала искать тропу истиной веры, он знал об этом, он почувствовал ее поиски даже в той цепкой дотошности, с которой Ольга расспрашивала его, и он должен был, обязан был спасти ее душу. И тогда скромная, презираемая всеми киевлянами обитель их стала бы духовным центром всего Киева. Сюда потянулись бы не только ищущие спасения загробного, но и ищущие блага земного, сиюминутного и суетного. Но что, что, какого заветного слова ждет от него великая княгиня?..

Он молился долго, истово. И княгиня не выдержала молчаливой его молитвы:

– Так от чего же, от докуки какой мается душа моя денно и нощно, старик? Отвечай!

«Мается душа, сказала?.. Это у нее, у супруги Великого князя Киевского Игоря, денно и нощно мается душа? Душа мается, не плоть, а – душа. Душа – это не оговорка. Нет, нет, это вырвалось из сердца женщины, из его глубин. Отчего же мается женская душа, чего ей не хватает? Власть, могущество, роскошь, супруг, семья… Семья?.. Супруг – еще не семья. Семья – дети и внуки, и… И ни того, ни другого. Нет сына у великой княгини Ольги, нет наследника у Великого князя Игоря. Никого нет, а ведь прожили они без малого двадцать лет в союзе брачном… Вот твоя докука, княгиня Ольга, вот твоя маета. Не только женская, но и княжеская».

И торжественно изрек, вздохом скрывая ликование:

– Плачет душа твоя, великая княгиня, ибо не слышит она голосов детей твоих. Плачет Стол Великого Княжества Киевского, ибо нет наследника Великому князю Игорю. А вскоре заплачет и вся Земля Русская, ибо смута и татьба грядут в час скончания дней Великого князя Игоря на этом свете.

– Велик Бог христианский, – с тихим страхом вздохнула Ольга. – Воистину велик.

– Воистину! – громко возвестил священник и широко осенил себя крестным знамением.

И оба замолчали. Грек долго не решался нарушить этого молчания, хотя душа его торжествовала. Он смирял гордыню, непрестанно про себя повторяя молитвы, и ждал, что скажет княгиня. И мучился, не понимая, почему она молчит и каковы будут первые слова ее…

Но великая княгиня продолжала молчать, потупив очи долу, а потом вдруг сказала смущенно и требовательно:

– Ты когда-то поведал мне о великом чуде своего Бога. А я рассмеялась, ты помнишь ту нашу встречу? Но если он действительно так велик и славен…

Что, что он ей когда-то поведал? Бесед было три… Нет, четыре! Четыре: последнюю она закончила насмешливым, звонким, почти девичьим смехом. И речь шла тогда… Да, да, речь шла о непорочном зачатии. Именно это чудо язычники встречают смехом всегда, откровенно объясняя, что нужно сотворить для того, чтобы рожали их лошади, козы и собаки…

– Великое чудо непорочного зачатия, о котором я поведал тебе, было сотворено Господом Богом нашим ради спасения всего племени людского. Да, это воистину так. Это великое таинство Господне: Он сотворил Сына Своего без плотского греха и отдал Его людям на муки и терзания…

– Так пусть же он повторит свое чудо! – вдруг жарко выдохнула Ольга. – Муж мой стар с рождения своего и немощен со дня первой супружеской ночи, старик!..

Она резко оборвала горячечное признание, и священник успел увидеть, как яростным гневом сверкнули ее глаза, во мгновение ставшие из голубых стальными. А Ольга, приметив его осторожный взгляд, выдавила сквозь стиснутые зубы:

– Ты умрешь в страшных мучениях, если из уст твоих прозвучит хотя бы намек…

– Пред Святым крестом клянусь в вечном молчании своем! – Он торжественно перекрестился и поцеловал крест. – Но не требуй невозможного. Великое чудо непорочного зачатия должно быть лишь для супруга твоего, женщина. Лишь для супруга единого. И тогда ты обретешь сына, а Великое княжение Киевское – преемника на Княжеском Столе.

– Сына?.. Ты сказал: сына?

Он не задумался с ответом. Даже поднял руку в знак торжественной клятвы:

– Силы небесные пророчествуют тебе грешными устами моими, княгиня!

Он не только святотатствовал сейчас: он шагнул к краю пропасти, давая такое необдуманное обещание. Но она ждала именно этих слов, и последняя капля наполнила чашу веры ее.

– Да будет так.

– Да будет так, – повторил он с облегчением. – Избранник твой станет посланцем небес, коли не ошибешься ты в своем выборе, великая княгиня.

– Коли случится сие, я щедро награжу тебя и общину твою. И заря христианства взойдет над всею землею русичей!

– Да будет так, светлая княгиня наша!..

Княгиня пошла к выходу, но внезапно остановилась. Постояв некоторое время спиной к священнику, повернула голову, спросила через плечо:

– С чего начинается служение твоему Богу, старик?

– Начни с доброго дела, светлая княгиня наша.

– Ты спешишь, старик, – усмехнулась Ольга. – Я еще не проверила могущество христианского Бога.

И вышла из моленной избы.

3

Стояла душная летняя ночь, ущербную луну прикрыли облака, и ничто, казалось, не способно было нарушить тихий покой уснувшей природы. Беззвучно катились воды Днепра под обрывом, робко вздыхая, ворочалось зверье в норах, не плескалась рыба в реке, и деревья сонно опустили листву, терпеливо дожидаясь первых проблесков рассвета. И только блеклое пятно горящего костра светилось на песчаном откосе у входа в недавно вырытую пещеру.

В пещере жарко горел очаг. Отсветы пламени скользили по неровным песчаным стенам, рождая пугающие тени, когда внезапно вспыхивали сухие коренья и странный запах начинал щекотать ноздри.

Коренья подкладывала худая крючконосая старуха в заношенном шерстяном хитоне. Она безостановочно что-то бормотала, седые космы волос закрывали ее лицо, а длинные хищные пальцы, коричневые от старости, не боялись раскаленных углей, когда она поправляла головешки в костре. И всё это вместе очень пугало молодую женщину, согнувшуюся в униженном полупоклоне.

– Помилосердствуй, матушка-ведунья, – чуть слышно шептала она. – Мочи нету моей терпеть более.

– Восходит ли до тебя?

– Как третью жену привел в дом, так и не восходит. Будто челядинка я какая…

– А родня твоя что ж не поможет?

– Так нету более родни, степняки налетели. Кого не убили, того в полон увели да и в рабство, видать, уж продали. Отец, правда, в дружинниках у великой княгини, так уж сколько и не видала его, и слыхом о нём не слыхивала. Одна я осталась тростиночкой на ветру…

Молодка тихо заплакала, собирая слезы в конец головного платка, поверх которого была надета рогатая кика, щедро расшитая жемчугом.

– Ко мне зачем пришла?

– Дай мне поганую траву, матушка-ведунья, – совсем уж беззвучно шепнула женщина. – Такую, чтоб на глазах мужа в кости иссохла соперница моя.

– За поганой травой, значит, – сурово уточнила старуха. – Поганую траву колдовством посчитать могут, а за колдовство, сама знаешь, когда и костер ждет.

– Так мертва на язык буду. Клятву самую страшную дам…

– Клятвой костер не погасишь.

– Так вот, вот! – вдруг спохватилась просительница, доставая из складок одежды колечко с алым камнем. – Вот тебе за страхи твои и за труды с благодарностью моею.

Колдунья взяла перстенек, долго рассматривала его в отблесках пламени. Он славно играл красками, и игра эта ей явно понравилась.

– А коли муж хватится?

– Так оно и лучше, – женщина впервые подняла лицо и даже чуть улыбнулась. – Он это колечко третьей жене подарил. Заманке-гадюке, что ему ночами в ухо нашептывает.

– Не боишься?

– Так хуже уж и некуда, матушка-ведунья, – горестно вздохнула молодка. – Некуда мне хуже, коли не пособишь.

– Имя придется назвать. Без твоего имени поганая трава на мужа твоего подействовать может. Или – на тебя.

Трижды гулко ухнул филин в лесу.

– Время наше пришло, – сказала колдунья. – Говори скорее имя свое.

– Родимка.

– Как сказала?

– Родимка. Нарекли меня так родители мои.

– Жаль мне тебя, Родимка, потому только и решаюсь, – напевно начала колдунья. – И знак особый тебе дам, чтоб на груди носила, и заклятье особое, чтоб над чашей мужа своего шептала. Чтоб только тебя муж твой всегда желал…

Старуха вдруг замолчала, настороженно прислушиваясь. Выдохнула в крайнем испуге:

– Кони!..

Схватив бадейку, плеснула в костер. Зашипев, он разом погас, густое облако дыма и пара заполнило пещерку.

– Уходи!.. В лес беги, в лес! Они из Киева скачут!..

Дым еще не вытянуло, когда в пещерку вошли двое в белых рубахах, отделанных золотом по подолу.

– Стой, ведьма.

И оба закашлялись.

– Стою я, стою, – торопливо заверила колдунья. Она ни разу не кашлянула, будто дым и не тревожил ее. То ли привыкла к нему, то ли умела сдерживаться В голосе ее не было ни испуга, ни подобострастия, хотя она всё время думала, успела ли выскочить посетительница до прихода непрошеных гостей.

Один из вошедших, выгоняя дым, принялся усиленно размахивать найденной у стены телячьей шкурой, второй не спускал с колдуньи недоверчивых глаз. Дым стал рассеиваться, а когда в пещерке сделалось уже терпимо, вошла княгиня Ольга.

– Княгинюшка светлая!

Возопив, старуха повалилась в ноги, норовя поцеловать край тяжелого платья. Ольга брезгливо подобрала подол:

– И в дыму узнала, старая ведьма?

– Силу твою почуяла. Силу великую!

– Ворожишь, как в детстве моем?

– Так забавляла я тебя тогда, забавляла, княгинюшка! Не ворожея я, нет, знахарка я простая, знахарка. Травами заболевших пользую, кровь заговариваю, разродиться бабам помогаю.

– И с духами черными за полночь беседы ведешь? Почему огонь в пещерке жгла? Кому знак подавала?

– Тебе, светлая, тебе, завтрашняя королева…

– Что?

– Знаю. Знаю это, открылось мне. Потому и говорю…

В пещерке были дружинники. И, может быть; поэтому Ольга резко, чтобы и за входом слышали, выкрикнула:

– Молчи!..

Старуха увяла, залопотала беспомощно:

– Как велишь, как велишь…

– Молчи, – сурово повторила княгиня. – Отвечай, что спрашивают, ради ответа твоего и пришла сегодня. Скажешь правду – жива останешься, солжешь – на костер пойдешь.

– Княгинюшка светлая, пощади старость мою!

– Князья не щадят. Князья милуют.

– Помилуй…

Ольга оглянулась через плечо, бросила страже:

– Выйдите все. И ты тоже, боярин Хильберт.

Дружинники вышли, сталкиваясь мощными плечами в тесном проеме пещерки. Следом за ними вышел и молодой статный боярин. Старуха тихо выла, лежа на полу.

– Встань, – брезгливо сказала княгиня. – Гляди мне в глаза и отвечай коротко: да или нет.

– Да или нет, – зачем-то повторила колдунья. Ольга молчала, сурово смотрела в упор. Старуха не только не отводила глаз, но даже не решалась моргать. Княгиня молчала долго, испытующе глядя на нее. Наконец спросила резко:

– Кто сильнее, твои чернобоги или Бог христианский, которого они называют Иисусом Христом?

На этот вопрос невозможно было ответить ни «да», ни «нет». И княгиня со злым любопытством ждала, как старая ведьма выпутается из трудного положения. А старая беззвучно плямкала губами, не решаясь произнести не то что слова – звука единого. Потом вдруг воздела обе руки и рухнула на колени:

– Казни. Лютой казнью казни меня, княгиня, но Бог христианский сильнее всех!..

Ольга помолчала. Сказала, понизив голос:

– Есть такое средство, чтобы, выпив его в вине, человек уснул, но так, чтобы сон ему прекрасный приснился? А утром чтобы встал и всегда помнил бы об этом сне?

– Приворотное зелье? – догадливо шепнула старуха.

– Знать не хочу. Чтобы сил своих не потерял во сне. Сил и желаний. Чтобы только о них и помнил.

– Есть, княгинюшка светлая, есть… – бормотала старуха, роясь на полке, заваленной кореньями и сушеными травами. – Вот, княгинюшка светлая…

– Сколько нужно на кубок?

– Две щепоти всего. Две щепоти твоих. Только приласкать уснувшего надо, приласкать.

– Приласкать? Кого приласкать, старая?

Старуха испуганно примолкла. Ольга спрятала холщовый мешочек в складках платья. Сказала с нешуточной угрозой:

– Если проболтаешься кому, палач очень медленно замучает тебя на растяжках. Поняла, старая?

– Пожалей старость мою, княгинюшка!.. – в ужасе закричала старуха.

И пала ниц пред Ольгой. Княгиня, подумав самую малость, высоко подобрала подол платья, перешагнула через лежащую старуху и вышла из пещеры.

К ней подвели коня, подсадили в седло. Ольга молчала, напряженно размышляя.

– В Киев? – тихо спросил молодой боярин.

– Что, Хильберт?.. – Княгиня очнулась. – Да. Да, да, да, я поняла, поняла. Это было – да.

Боярин ничего не понял, но решил уточнить:

– А со старухой что делать?

– Со старухой?.. – только на миг задумалась Ольга. – Меч при тебе? Тогда сам должен знать.

И первой тронула коня.

Двое дружинников выволокли колдунью из пещеры, стащили к берегу, бросили на песок.

– Раз… Два…

Еще до третьего счета из пещерки ящерицей выскользнула молодка, назвавшаяся Родимкой. И исчезла в прибрежном кустарнике.

Тускло блеснул меч в предгрозовых зарницах, и седая голова старухи скатилась на песок.

4

Свенельд еще в раннем детстве взял в руки боевой меч, а в двенадцать лет уже был зачислен в младшую дружину князя Игоря. Воевал отважно и умело, добился почестей и богатства, став к зрелым годам первым воеводой Великого княжества Киевского с правом набирать собственную дружину. Для прокорма ее ему была пожалована вся Древлянская земля, которую он, кстати, и привел под руку князя Игоря. С древлянами, которых примучил, выражаясь языком тех времен, он жил в мире и согласии, устраивая для них празднества во время ежегодного осеннего полюдья, а потому и дань, что он взимал при этом, не казалась древлянам такой уж нестерпимо обидной.

Игорь доверял ему в делах государственных, прислушивался к его советам, но держал на расстоянии и не только что в друзьях – при личном дворе не числил. Свенельд не обижался, поскольку знал причину: он вырос во Пскове, и детство его прошло в тесном общении с дочерью князя Олега Ольгой, ставшей в десять лет супругой князя Игоря. И даже рад был такому отчуждению от княжеского двора, потому что долго не мог забыть о своей первой детской влюбленности. Он унаследовал от матери чисто славянскую преданность, друзей не забывал, и превращение веселой и умненькой подружки детских проказ и игр в великую княгиню переживал долго и тягостно.

А потом женился на дочери псковского наместника Ставко Всеславе, которая родила ему двух сыновей и дочь. И окончательно примирился с судьбою, тем более что видел теперь княгиню Ольгу чаще всего только издалека.

Правда, однажды такое спасительное отдаление было нарушено. Это случилось после того, как он по повелению князя Игоря наголову разгромил уличей и вернулся в Киев со славой и богатой добычей. Среди добычи оказалась и хорошо выезженная породистая кобылка-иноходка со звездочкой во лбу и в нарядных белых чулочках на передних ногах. Он привел ее в Киев для Игоря, однако Великий князь Киевский дара его не принял:

– Ценю твою щедрость, воевода, но князья киевские на кобылах не красуются.

Великий князь был не один. В палате находился скорее худой, нежели худощавый боярин, старательно и бесшумно что-то искавший на заваленной пергаментными и берестяными свитками полке. Это был Кисан. Свенельд сразу узнал его, но сделал вид, что не заметил.

– Отдай ее венгерскому королю, – посоветовал он. – Венграм нравится блаженствовать в седлах.

– Я ничего не отдаю, воевода. Я беру. – Великий князь подумал. – Лучше уж подарить иноходку моей княгине. Княгиня любит скачки, а трястись ей совсем ни к чему.

– Как тебе будет угодно, великий князь.

– Мне угодно, чтобы ты сделал это, – вдруг посуровел Игорь. – И немедля.

Ему была свойственна внезапная перемена настроения. Как рассказывал Свенельду его отец Сигурд, Игорь унаследовал подобную переменчивость от князя Рюрика. Эта черта вообще была странной приметой всего их рода вкупе с необъяснимой недоверчивостью и звериной настороженностью.

– Как повелишь, великий князь.

Игорь недобро усмехнулся:

– Я не забыл псковские заводи в белых кувшинках. Были, были в далеком детстве тихие заводи, заросшие белыми кувшинками…

…И как-то неожиданно, без гонцов, в усадьбу наместника Ставко приехали оба князя вместе. Полновластный правитель Киевской Руси Олег и единственный наследник Рюрика Игорь, зверино выжидающий, когда же освободится заветный Велико-княжеский Стол.

Дети играли в прятки на берегу пруда, когда к ним подошли оба князя. Итак случилось, что девочки, Берсень и Ярыш убежали прятаться, а Свенди выпало искать их, и он считал до двенадцати, как было оговорено. Князь Олег, не глядя, потрепал его по голове и сказал Игорю:

– Видишь белое платье в кустах? Это – моя дочь, а твоя – власть. Свенди, позови Ольгу.

Свенди убежал за его дочерью, позвал ее и остался на берегу, понимая, что рядом с князьями ему не место. Ольга потом так и не сказала, о чём шел разговор, но стала молчаливой и еще более надменной. А в конце лета за нею приехали бояре и увезли ее в Киев навсегда. Вскоре в Киеве сыграли пышную свадьбу, на которую была приглашена мать Свенди Неждана, приемная дочь князя Олега.

– Кому-то будет горе от этой свадьбы, – заметила она тогда.

– Почему? – уныло спросил он.

Он никак не мог забыть золотоволосую девочку с бледно-синими, как незабудки, глазами, которой так хотелось всегда подчиняться…

– Когда в возрасте нет мудрости, а у девочки мужская воля, и семью, и детей растягивают разные силы.

Он невесело вздохнул. Мать посмотрела на него, сказала странно приглушенным тоном и очень серьезно:

– Сейчас ты на всю жизнь запомнишь то, что я тебе скажу, Свенди. Наша семья оказалась замешанной в тайны очень могущественных людей. Так уж случилось не по нашей воле и не ради ненужного любопытства, но из-за этих тайн уже погиб твой отец Сигурд.

– Его убили? – тихо спросил Свенди.

– У нас доселе не было оснований считать, что его убили.

Неждана вдруг замолчала, с опозданием вспомнив, что ее сыну всего-навсего десять лет. И сын так и не получил ответа на свой вопрос о судьбе отца…

А вскоре сын Рюрика стал полновластным владыкой всей Киевской Руси, поскольку отец Ольги, князь Олег, прозванный за прозорливость Вещим, внезапно умер. Как говорили, от укуса змеи, но наместника Ставко дважды кусали змеи, и он не очень-то верил в эти разговоры. Может быть, именно поэтому вечно настороженный Игорь и нагрянул вдруг, без предупреждения, и в сопровождении Ставко пришел на самый любимый детьми омут. Тогда кувшинки увядали уже на другой девичьей груди…

– Свенди! – позвал Ставко.

Свенди прибежал немедленно И замер под холодным изучающим взглядом бесцветных рюриковских глаз.

– Ты – сын моего ближнего боярина, – сказал наконец Игорь. – Тебе известно о его клятве моему отцу – великому Рюрику?

Свенди молча наклонил голову, подтверждая.

– У тебя – твердый взгляд, – сказал великий князь. – Надеюсь, ты унаследовал преданность своего отца.

Больше он не сказал ни слова и в тот же день отбыл в Киев. А еще через неделю появился его посланец с повелением всем трем мальчикам немедленно прибыть к великому князю. Свенди было пожаловано звание младшего дружинника, Берсеню и Ярышу – оруженосцев. И они тотчас же выехали к месту своей первой службы.

Правда, он успел забежать проститься с матерью. Знал, что она не выйдет его провожать, потому что считает проводы у стремени дурной приметой, хотя ему эта примета была непонятна.

– Вот и кончилось твое детство, Свенди, – тихо вздохнула Неждана. – Началась служба, а на службе собою не располагают.

– Я приеду зимой, матушка.

– Нет, потому что тебе этого не дозволят. – Она помолчала, еще более понизила голос: – Опасайся человека по имени Стемид.

– Почему?

– Он убил твоего отца. Я знаю это точно, потому что об этом поведал христианин перед смертью. А христиане перед смертью не лгут, с таким грехом не пускают в рай, как они говорят.

– Я запомнил его имя, матушка. Стемид.

– Никогда не повторяй его вслух, Свенди. И всегда помни слова отца: лучше пасть в первом бою, чем опозорить свой род трусостью. Прощай, единственный сын мой.

Она обняла его, крепко прижала к груди, а отпустив, сама подтолкнула к дверям.

Его уже ждали, и сам псковский наместник Ставко держал под уздцы его коня.

– Берегись змей, Свенди, – шепнул он на прощанье.

Он уберегся, но с Ольгой не виделся даже случайно, даже на княжеской усадьбе, на которой ему довелось целый месяц нести караульную службу. Но всегда помнил о последних словах псковского наместника, был отчаян, отважен и осторожен и в конце концов превратился в сурового полководца Свенельда, которого побаивались не только враги, но и очень многие из знатных русов и киевлян.

Однако довольно воспоминаний… Слишком много в них детской доверчивости и чистоты…

…Свенди подавил вздох.

– Вручить твой подарок самой княгине, великий князь?

– Зачем? – недовольно сказал Игорь. – Отдай челяди и поезжай к семье.

– Да будет мне позволено заметить, великий князь, – с тихой вкрадчивостью произнес молчавший доселе Кисан. – Такой дорогой подарок вручают самой великой княгине.

– Ольге отдашь… – Игорь нахмурился. – С моим поклоном. А сейчас не задерживаю тебя, если нет срочных вопросов.

Свенельд молча поклонился и вышел из палаты.

– Ты весьма некстати помянул Ольгу, Кисан, – великий князь продолжал хмуриться. – Я не хотел этой встречи.

– Советую этим же вечером навестить княгиню Ольгу без предупреждения.

– Это еще зачем?

– Затем, чтобы приглядеться, насколько великая княгиня хотела этой встречи, великий князь.

Свенельд сразу же, как только вышел из дворца, отвел кобылку-иноходку Ольге в загородный княжеский терем. И им было трудно и на удивление неуютно говорить после стольких лет разлуки.

– Это иноходка.

– Иноходка?

– Да. Она рысит не так, как другие кони: в седле качает, а не трясет. Князь Игорь повелел отдать ее тебе. Ты ведь когда-то любила скакать по опушкам.

– Да. Любила.

Странно она сказала, будто с грустной улыбкой, хотя и не улыбнулась. Он хотел было напомнить ей еще об одной детской забаве: игре в королеву русов, но Ольга опередила его:

– В твоих словах есть намек, будто я пленница в своем тереме. Но это не так. Идем, я покажу тебе его.

– Я знаю здесь все переходы. Я охранял его целый месяц, когда ты уезжала с князем Игорем на осенние ловы.

– Я покажу тебе то, чего ты не знаешь, но должен знать, – негромко сказала она, не глядя на него.

Провела его по всему дому, по саду, через скрытую калитку в частоколе вывела к прудам в кувшинках. А он старательно запоминал все ходы и переходы, будто сохранял надежду, что они когда-то могут понадобиться. Но они не могли ему понадобиться. Он это понимал, однако переходы зачем-то запомнил. Равно как и потайную калитку.

А у пруда с кувшинками супруга великого князя совершенно неожиданно вдруг распрощалась с ним. Даже не пригласив отобедать или хотя бы выпить чарку доброго меду на дорогу. И странное смущение ее он тоже тогда запомнил.

Потом он часто вспоминал это неожиданное свидание, для чего-то дозволенное непредсказуемо подозрительным князем Игорем. Вспоминал все переходы, ходы и выходы, заросшие кувшинками тихие пруды и беззвучную калитку в дубовом частоколе. Но забот ему хватало, воспоминания эти приходили всё реже и реже, и постепенно всё забылось как в частых войнах, так и в хозяйских хлопотах. А в собственной семье подрастали дети, и все воспоминания со временем потускнели и почти изгладились в его памяти.

5

Великий князь Игорь нагрянул в терем супруги в тот же вечер, и совершенно неожиданно. Если бы Ольга не умела жестко держать себя в руках, встреча эта могла бы иметь совершенно непредсказуемые последствия, но один из ее многочисленных природных талантов как раз и заключался в редкой для женщины способности не только скрывать свои чувства, но и вести себя с улыбчивым и хорошо контролируемым спокойствием.

– О мой супруг! Ты – нечастый, а потому особо желанный гость.

Знал бы «желанный гость» о чём думала, о чём мечтала за секунду до его появления его супруга! Но он был целиком захвачен внутренней борьбой с собственной тяжелой застенчивостью, а потому и не обратил внимания на ее лихорадочно блестевшие глаза. А когда малость пообвык, блеск этот в глазах великой княгини уже погас.

А горькие думы и сладостные мечтания пришли к ней после посещения Свенельда. Вначале, увидев его, она растерялась, что ей было совершенно несвойственно. Она никогда, ни при каких обстоятельствах не теряла головы, но внезапное появление наиболее яркого друга детства оказалось сильнее всех ее нравственных оков, хорошо закаленных умными наставниками, готовившими ее не столько к материнству, сколько к руководству огромным государством. Так повелел ее отец, Великий Киевский князь Олег, и после его повеления женщины исчезли из числа ее воспитателей. Их заменили думцы, старые друзья отца, военные вожди и дипломаты. В совсем еще детскую голову девочки ежедневно вдалбливались законы, по которым существует государство, правила дипломатического этикета, основы управления народом и войском. Ее готовили к Великому Киевскому Столу, и за золоченой парчой этого будущего она перестала видеть, ценить и любить окружающих. Будущее было предопределено, маленькая Ольга готовилась к нему с недетским упорством и недетскими стремлениями, почему и неминуемую, как ступеньку к вершинам власти, свадьбу с князем Игорем, стариком, по ее детским представлениям, встретила не просто как должное, но – почти с восторгом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.