Ален Грин
Sъло

ЅѢло

Судьбы уроки, наставленья

Проходят мимо, как виденья.

Кто внемлет им, тот мудр и смел.

Кто отвергает – неумел.

Познает счастье тот, кто знает,

Что всё на свете потеряет.

Двадцать второго января тысяча девятьсот девяносто первого года Борис Леонидович Тихомиров проснулся в пять утра весь в поту: страшный фантом предстал пред ним в предрассветном сумраке. Черная тень ничего не делала, однако ее присутствие угнетало и наводило ужас. У призрака не было глаз, но Борису Леонидовичу казалось, что тот неотрывно смотрит на него, у призрака не было голоса, но мужчина знал, тот зовет его за собой. При виде жуткой фигуры в черном плаще и капюшоне по телу пробежала дрожь, а сердце в груди притихло, словно вовсе остановилось. «Нет! Я ещё молод! Уходи! – даже во сне Борис Леонидович знал, что кричит. «Я остаюсь, а ты иди, иди прочь», – попросил он тень, и та растаяла. Именно в этот момент тягостный сон прервался.

Борис Леонидович спустил ноги с дивана, вытер со лба холодный пот, прошел в кухню и поставил греться чайник. «Мне всего сорок семь, и на здоровье я никогда не жаловался, – здраво рассуждал мужчина, осматривая подтянутое тело. – Зачем приходил призрак? – он опустился на стул и провел ладонью по седеющим волосам. – Никогда никому зла не делал. Что за бред?»

Выпив крепкий чай и немного успокоившись, Борис Леонидович неторопливо умылся, позавтракал и оделся. Он всегда предпочитал выглядеть опрятно, поэтому на работу ходил исключительно в костюме. Ровно в восемь двадцать он вышел из дома: опаздывать некрасиво. Спускаясь с крыльца, он увидел, как соседка Саша пытается поднять по неудобному пандусу детскую коляску. Большие колеса не хотели попадать в узкие пазы, и Саша тащила тяжелую коляску на себе.

Борис Леонидович посмотрел на часы; он бы с удовольствием помог, но автобус ждать не будет. Сделав вид, будто ищет что-то в сумке, он отвернулся, быстро сошел по лестнице и вскоре завернул за угол. «Кто надоумил ее гулять с ребенком в такую рань?» – посокрушался он, но, завидев автобус, поспешил к остановке.

Когда Борис Леонидович подходил к метро, произошел еще один инцидент: на скользкой дороге упала женщина. Он хотел было помочь, но, увидев, насколько она толстая, потупил взор: ему одному не поднять такую тушу. Заметив, что к женщине подскочили молодая девушка и рослый мужчина, Борис Леонидович удовлетворенно кивнул и пошел своей дорогой.

На работе его весь день изводила студентка-практикантка Маша. Она ничего не спрашивала и помощи не просила, но так проникновенно смотрела, что у него сжималось сердце. Ее взглядов Борис Леонидович старательно избегал. «Умение нам дорого тогда, когда мы достигаем всего сами», – эти слова он твердил про себя, как молитву.

Борис Леонидович имел два жизненных принципа, от которых никогда не отступал. Первый гласил: «Не делай добра тому, кто его не просит». Второй звучал так: «Проблема исчезает тогда, когда ты ее не видишь».

Вернувшись домой, Борис Леонидович заметил, как жена, неуклюже стоя на стремянке, пытается забить в стенку гвоздь. Она давно просила повесить любимую картину, но он никак не мог сделать это: разве он виноват, что всегда возвращается измотанным? Мужчина не хотел видеть комичное зрелище, негоже женщине под потолком прыгать, потому отвернулся. «Она же о помощи не просит», – здраво рассудил он и стал разуваться.

– Боря, ты устал? – слезая со стремянки, спросила Лидия Ивановна.

– Да, день сегодня выдался трудный. – Он прошел в комнату, где было прибрано и чисто.

– Переодевайся и иди в кухню. – Жена собрала волосы и повязала фартук. – Я сварила борщ, – в неумелых руках Лидии Ивановны стремянка громко лязгнула и сложилась. Она прислонила ее к стене, подхватила пиджак, оставленный мужем в прихожей, повесила его на плечики и убрала в шкаф.

Чтобы не видеть суетливость жены, Борис Леонидович прикрыл дверь: ему необходимы две-три минуты покоя.

Когда он укладывался спать, неожиданно вспомнил фантом. Борис Леонидович вздрогнул и сжался, словно его ударило током, потом он боязливо осмотрелся, но, обнаружив только почерневший от подтека угол потолка, поморщился, повернулся на бок и вскоре уснул. Тень к нему больше не приходила.

Светлана Владимировна Ветрова всю сознательную жизнь работала кассиром на железнодорожной станции. Ей было чем гордиться. Недавно начальник лично вручил ей грамоту за долгий и кропотливый труд.

Светлана Владимировна посмотрелась в зеркало, оправила белый наглаженный воротник блузки, жесткие пышные черные волосы и улыбнулась отражению: «Я заслужила эту похвалу. Столько упреков и нареканий выслушала в свой адрес – не сосчитать! Что не говори, работа у меня нервная». Женщина захлопнула складное зеркало и убрала его в сумку: рабочий день начался. Она мельком взглянула на календарь: шло третье июля тысяча девятьсот девяносто четвертого года.

В середине рабочего дня у Светланы Владимировны зазвонил телефон. Продолжая обслуживать пассажиров, она сняла трубку.

– Добрый день, вас беспокоит Наталья Петровна. У Славы поднялась небольшая температура, мы отправили его домой. Светлана Владимировна, вы меня слышите? – поинтересовался голос по ту сторону трубки.

Женщина хотела ответить, но тут заговорила пассажирка:

– Подскажите, с какой платформы отправляется Голутвинская электричка?

«Голутвин-экспресс? Какой еще экспресс? – мысли путались. – Ни минуты покоя на этом треклятом месте!»

– Экспресс отходит со второй платформы, – на автомате отчеканила Светлана Владимировна и сразу переключилась на диалог с классной руководительницей. – Конечно, я вас слышу. Правильно сделали, что домой отпустили. Я ему чуть позже позвоню…

– Простите, – не унималась пассажирка, – вы уверены, что электричка отходит со второй платформы?

– Наталья Петровна, обождите минуту, – придерживая трубку плечом, Светлана Владимировна сдвинула брови. – Женщина, я же вам сказала, экспрессы отходят со второй платформы.

– В прошлый раз мне кассир тоже так сказала, и я из-за невнимательности персонала опоздала в театр. Мне бы не хотелось, чтобы подобное повторилось со мной вновь.

«Голутвин, Голутвин, Голутвин», – надоедливо крутилось в голове Светланы Владимировны. Наконец, мысль оформилась и приобрела смысл.

– Женщина, сегодня выходной, экспрессов нет. Все электрички идут от первой платформы. Зачем вы меня путаете?

– Я не говорила про экспресс. – Пассажирка тоже нахмурилась. – Я спросила, с какой платформы идет Голутвинская электричка.

– С первой, с первой, – запасаясь терпением, повторила Светлана Владимировна.

– Но минуту назад вы утверждали, что со второй. Буду признательна, если вы проверите информацию.

Светлана Владимировна стиснула челюсть: бывают же такие недотепы, которые с первого раза ничего не понимают!

– Голутвинский экспресс отходит с первой платформы, – повторила кассир.

– Но экспрессы всегда идут от второй! К тому же вы сказали, что его сегодня нет. Вы меня окончательно запутали. – Пассажирка начала злиться.

– Женщина, это вы тут всех запутали. Я уже три раза повторила, что электричка отправится с первой платформы. Теперь вы меня услышали?

– Благодарю, я вас услышала весьма четко. – Пассажирка взяла билет и поспешила к подземному переходу.

«У меня сын болеет, а она боится в театр опоздать! Хоть бы на ступеньках расстелилась, тугодумка глухая!» – неожиданно Светлана Владимировна вспомнила про телефонную трубку.

– Наталья Петровна, простите за ожидание. Спасибо за беспокойство, я все поняла. Да, да, я за Славой прослежу. До свидания!

Иришка Маркова была девушкой требовательной, но не к себе, а к другим. С детства родители ее баловали и практически ничего не запрещали. Она привыкла получать от жизни все, что хотела, потому была эгоистична и невнимательна к чужим проблемам.

Второе января двухтысячного года у нее не задалось: в выходной начальник заставил выйти на работу. И все бы ничего, но в тот день пострадавших в приемном покое было немерено. Постоянные крики, стоны и визги раздражали. Поручения лились нескончаемым потоком: принеси бинты, отвези на перевязку, подай утку, раздай заявления, сделай укол – три часа сплошной суматохи! Даже присесть некогда.

Вот уже третий год Иришка сожалела, что поддалась на уговоры родителей и пошла в медицинский. Да, платный заочный курс ее вполне устраивал и красивые названия вроде интернатура и ординатура поначалу влекли, особенно после просмотра сериала о трудной и кропотливой работе медиков, но вариться в этом котле самой оказалось сложнее, чем она предполагала. Интернатура не давалась ей. В сериале почему-то не рассказывали, как жутко воняет в палатах, и не упоминали, что некоторые пациенты огрызаются, матерятся и кричат, когда им больно. С экрана телевизора вынос уток не казался противным делом, а постановка катетера не выглядела сложным процессом. И вообще, ее сослали в приемный покой незаслуженно. Она всего-то раз ошиблась с постановкой диагноза какому-то старому хрычу, а ее на месяц определили в этот ад. Если бы папенька потрудился дать на лапу главврачу, то ее, милую во всех отношениях девушку, не сослали бы на каторгу. Или это главврач оказался святошей? Иришка брезгливо осмотрела помещение, в котором находилась. Все было ей чуждо и противно.

– Ирина Сергеевна, в коридоре ожидает женщина с переломом ноги и руки. Отвезите ее на рентген, – последовала очередная просьба-указ.

Поднявшись и поджав губки, Иришка оправила красивый профессиональный наряд и вышла в коридор.

– Интересно, за что Бог послал мне такое сокровище? – Хирург с многолетним стажем посмотрел на захлопнувшуюся дверь.

– Крепитесь, Степан Андреевич, это проверка на выносливость. – Тезка-медбрат умело и быстро подготовил все к наложению гипса.

– От такой помощи вреда больше, чем проку. – Хирург потер седые брови и поправил очки.

– Зато Бог красотой ее не обделил, – весело отозвался медбрат.

Степан Андреевич обреченно вздохнул и вернулся к заполнению бумаг.

Иришка оценивающе взглянула на пострадавшую и, ничего не ответив на призывный жест женщины, прошла в подсобное помещение за коляской. Вернувшись, она кивком указала той на сиденье. Женщина, примостившись на кушетке так, чтобы тело чуть меньше ныло, озадаченно воззрилась на молоденькую медсестру. Та, поджав губы, рассматривала свои тонкие красивые пальцы.

– Я была бы вам признательна, если бы вы помогли мне, – наконец, нашлась пациентка.

Сначала Иришка утомленно вздохнула, будто все невзгоды мира обрушились ей на голову, потом подхватила женщину под руку.

– А-а-а-а! – громко застонала та. – Мне же больно!

– Как я могу помочь, если вы не хотите, чтобы я вас трогала? – фыркнула девушка.

– Вы схватили меня за больную руку! – пояснила пациентка.

– На них не написано, какая сломана, – оправдал свой просчет будущий врач.

Женщина устало вздохнула и привстала. Когда Иришка потянулась к ней, она боязливо отстранилась.

– Благодарю, я справлюсь, – тихо сказала она и, стиснув зубы, кое-как перебралась на коляску.

В кабинете рентгенолога Иришке пришлось худо. Хоть женщина была довольно худой и подвижной, втащить ее на высокий стол оказалось непросто. Пока она возилась, вся взмокла. Быстро закинув здоровую ногу, она подхватила больную.

– Девушка, – зароптала пациентка, – неужели нельзя быть чуть-чуть человечней?

– По лестницам надо было аккуратней лазить, – огрызнулась Иришка. Она столько сил потратила на эту особу, а ей все не так!

– Вы ведь молоды, откуда столько злобы? – Пациентка оперлась на здоровую руку и, помолчав, добавила: – Может, вам другую профессию выбрать?

– Не суйтесь не в свое дело, – поставила ее на место практикантка-интерн и позвала врача.

Выпив спросонья теплой водочки, Михаил Романович Семин потянулся за водой, но просчитался: в стакане своего черёда ждала самогоночка. Мужчина поморщился и отставил посудину подальше.

– Рассольчику бы, – жалобно и хрипло простонал он, потом осмотрелся. Банки с огурчиками, которую накануне предусмотрительно оставил на столе, нигде не было. – Митька, черт бы тебя подрал, опять добро мое прихватизировал?! – Михаил Романович устало повалился на диван. – Что б тебя! – выругался он и вскоре уснул.

Проснувшись в девять вечера и накинув на плечи телогрейку, Михаил Романович выскочил на улицу, добежал до первых кустов, пометил территорию и с удовольствием закурил. Голова мигом просветлела.

– Какое хоть число нынче? – Он задумчиво потер кончиком мизинца висок. – Вроде мы сели третьего, значит, сегодня… Не-е-ет, Вовка вчера утром к нам забег, выходит, сегодня ужо пятое апреля накапало. – Он пнул ногой старый таз, который наполнили талые воды. – Вот годик выдался, с какой стороны не смотри, а цифири одинаковые. Две тысячи второй. – Михаил Романович поправил сползшую с плеч телогрейку и побежал в дом: очень уж есть хотелось.

Растопив как следует голландку, он начистил картошки и поставил кастрюлю на газовую плиту. Почуяв запах паленого, бросился к голландке, чертыхаясь, скинул на пол подгоревшие на плите вещи и принялся топтать образовавшиеся в двух местах огненные язычки. Неприятный запах гари наполнил дом.

– Митька, зараза, что б тебе пусто было! Опять свое шмотье сушиться на плиту кинул. Чуть дом из-за тебя не подпалил, зараза! – Мужчина грозно потряс кулаком по направлению соседского дома, а потом открыл форточку, чтобы как следует проветрить помещение.

Скомкав подгоревшую одежду, Михаил Романович вынес ее на крыльцо и кинул под лавку.

– Пущай тута сушатся, – ехидно сказал он и поспешил в дом.

Чтобы не было скучно, Михаил Романович включил телевизор и стал комментировать дебаты политиков. Ему нравилось, когда эти умники рассуждали о жизни: под их трескотню спать – одно удовольствие. Михаил Романович выкурил сигаретку и, так как под рукой не оказалось пепельницы, затушил ее о поверхность стола. Он хотел было выкурить еще одну, но зажигалка отказалась работать. Мужчина выбросил ее через плечо и засунул сигарету за ухо: он прикурит ее, когда пойдет картошку проверять. Под монотонное бурчание, доносившееся из динамиков телевизора, он не заметил, как уснул.

В это время подул резкий ветерок. Новенькая рекламная газета, которую ему на днях вручили в переходе, сорвалась с места и подлетела к плите. Огонь в конфорке сначала боязливо съежился, а потом вспыхнул с новой силой. Разгораясь, он с удовольствием подъел сначала газетные края, а потом тряпку, валяющуюся на столе. Тряпка была сальной, как многие вещи в доме (Михаил Романович не относился к чистоплюям), потому быстро разгорелась. Старое, потертое временем полотенце, висевшее на гвозде, тоже охотно вступило в игру с огнем.

Михаил Романович закашлялся и оттого проснулся. Ему показалось, что он в аду: все вокруг пылало. Огненная феерия была столь красочной, что он не сразу сообразил, где находится и что вообще происходит. Но удушливый жар и едкий запах гари быстро отрезвили алкоголика.

– Етить твою! – Михаил Романович подскочил на диване. – Горю! – уткнувшись носом в рукав телогрейки, он выскочил на улицу и осмотрел свою скудную одежонку: ни трусы, ни телогрейка не пострадали.

Не зная, что делать, он метался из стороны в сторону по небольшому запущенному участку. Соседи, видя бедственное положение вещей, вызвали помощь. Вскоре подъехала пожарная машина.

– Что случилось? – спросил старший пожарный у пострадавшего.

– Я позавтракать хотел, – честно признался погорелец. Пожарные иронично переглянулись – на дворе стояла глубокая ночь. Потерпевший продолжил свой рассказ: – Растопил, стало быть, печку, поставил картошку вариться, потом, кажись, уснул. Начальник, я все проверил, для пожара причин не было.

– Разберемся. – Старший пожарный записал информацию в блокнот.

– Все имущество к праотцам отправил. – Михаил Романович, пытаясь согреться, прыгал то на одной, то на другой ноге.

– Вот тебе и завтрак, папаша. – Молодой пожарный протянул ему взятые из-под лавки на крыльце старые подлатанные штаны соседа. – Накинь, а то добро застудишь, – он покачал головой и отошел к машине.

Михаил Романович надел штаны и уселся на старый пень.

– А-а-а-а, – махнул он рукой, – где моя не пропадала. В сарайке жилище не хуже прежнего организую, – заверил он самого себя и вытащил из кармана сигаретку. – Начальник, – крикнул он только отошедшему пожарному, – огоньку не подкинешь?

Первого октября две тысячи восьмого года Олег Дмитриевич Светлов, идя по дороге домой, познакомился с весьма странным человеком. Сколько потом он эту встречу не вспоминал, никак не мог объяснить происшедшее. Были моменты, когда ему казалось, что он говорил вовсе не с человеком, а с кем-то, наделенным потусторонней силой. Сам Олег в сверхъестественное не верил. Он верил фактам. Но та встреча изменила его мнение.

– Молодой человек, – окликнул его кто-то, – подскажите, где кончается лес, которому нет конца?

Словно из-под земли перед Олегом возник необычный человек. Вроде не стар, вроде не молод, вроде не низок, а вроде не высок, вроде худ, а вроде обычный, вроде лицо с морщинками, а вроде гладкое, вроде волос седой, а вроде просто светлый. В общем, точно описать его Олег не смог. Даже наряд незнакомца четко не вспомнил. То ли костюм на нем был серый, то ли в клетку. Или вовсе одет он был по-простому: в брюки, рубашку и джемпер. Говорил незнакомец быстро, скороговоркой. Голос у него был мягкий, приятный, с легкой хрипотцой.

– Что? – Олег не сразу вник в смысл сказанного, оттого растерялся.

– Я спросил, как думаете, какой срок Вам отведен? – Мужчина поравнялся с ним.

– Откуда я знаю, это один Бог ведает. – Олег решил, что поддерживать беседу с этим странным типом не стоит.

– А Вы кто? – осведомился мужчина.

– Человек.

– Говорят, в каждом человеке живет Бог. Как полагаете?

«Этот тип, видать, псих», – Олег посмотрел в сторону расположенной неподалеку психиатрической больницы.

– Я не полагаю, а опираюсь на факты, – четко пояснил он свою позицию.

– Святой человек, если бы Вы знали, что сегодня умрете, что бы сделали? – продолжал наседать незнакомец.

– Встретился бы с теми, кто мне дорог, – на автомате ответил Олег. Он начинал злиться: не по душе ему был этот странный разговор. Вроде ни о чем особенном не говорили, а вроде душу наизнанку вывернул.

– Вы знаете, что каждое число имеет магическое значение? Помните у Пушкина: «тройка, семерка, туз». Как думаете, Мир дуален, тривиален или многогранен?

– Вы все в одну кучу валите! – возмутился Олег. – Я уже ничего не понимаю! Дуальность – это двойственность, а тривиальность – банальность. Разве можно в данном случае употреблять эти слова вместе?

– Неужели вы полагаете, что все можете познать? Как же Дзело?

– Причем тут зеро? – в голове у Олега проступил образ рулетки.

– Ни одна душа на Земле не может знать все. Вот, например, сколько чашек сахару вы кладете в чай?

– Три, – на автомате ответил Олег, сам не понимая, почему продолжает разговаривать с этим типом.

– Приятного чаепития пожелал бы вам Льюис Кэрролл. Сахар в больших количествах, между прочим, вреден. Кстати, если считать от рождества Христова, сегодня день – тройка, а Ваше число по рождению – семь. По крайней мере, так говорится в учениях древних славян.

– Причем тут славяне? Я полагал, вы рассуждаете о числах и нумерологии.

– Но так у каждого народа, ну или, если хотите, Мира, числовое значение свое.

– Есть же то, что их объединяет?

– Устои, – речь незнакомца стала гораздо медленнее и глубже.

– Хоть в чем-то мы сходимся, – с облегчением сказал Олег. – У всего есть основа, смысл, логика. Так?

– Основа и логика – разные вещи, молодой человек. Не путайте сами себя и не подменяйте понятия.

– Ваша речь рассудительна и в то же время алогична.

– Для вас или для меня? – уточнил незнакомец.

– Естественно, для меня.

– Благодарю, – на секунду незнакомец смолк, потом спросил вновь. – С сосны упало семь шишек, сколько шишек осталось на дереве?

– Не знаю. – Олег, немного привыкший к каверзным вопросам, уловил смысл загадки.

– Вот и я говорю, все знать – невозможно, а потому перейдем к главному, к сути. Итак, для Вас осталось одно число.

– Вы говорите про туза? – вспомнив произведение Пушкина, уточнил Олег.

– Если говорить о тузе в рукаве, то да. – Речь незнакомца опять ускорилась. – Итак, ваш туз – девятка.

– Что означает это число у славян? – Олегу казалось, он обязательно должен спросить об этом.

– На этот вопрос, полагаю, вам лучше ответить самому.

– Где же я отыщу эту информацию? Нумерологией не увлекаюсь.

– Когда разомкнёте круг, и Дзело до поры испарится, познаете определенную суть вещей.

– Вы говорите загадками.

– Для непосвященного – да. Так какой срок вам отведен? – повторил незнакомец один из первых вопросов.

– Если, как вы говорите, во мне живет Бог, столько, сколько захочу. Все годы, что ни есть, мои.

– Вам не откажешь в здравомыслии, но многие, услышав это высказывание, сочли бы вас высокомерным.

– Чем дальше в лес, тем больше дров. – Олег устало потер лицо. Этот странный разговор вконец утомил его.

– Хоть в чем-то мы сходимся, – загадочно улыбнулся незнакомец, – Помните, Святой человек, лес, которому нет конца, никогда не кончится, – после этих слов голос незнакомца стих.

Когда Олег огляделся по сторонам, поблизости никого не оказалось. Улица, по которой он шел, по-прежнему была безлюдной. Минут пять молодой человек стоял не двигаясь. Он не мог понять, то ли он заснул на ходу, то ли его загипнотизировал ловкий умелец, то ли он просто-напросто встретил психа, сбежавшего из больницы.

Юрий Юрьевич Комов людей не любил, они раздражали его одним своим видом: одни слишком тонкие, другие слишком толстые, одни умные, другие – тупые, одни надоедливые, с другими и двух слов не свяжешь. Он уже убил пять человек и еще бы десяток-другой к праотцам отправил, да, как оказалось, вершить правосудие – нелегкое дело.

Для Юрия Юрьевича долгое время оставалась загадкой, почему его до сих пор не поймали. Он ломал над этим вопросом голову, но потом понял: то промысел Божий. Соседка по воскресеньям в церковь бегает и все кудахчет: «То промысел Божий, се промысел Божий». Вот он, Юрий, и уверовал, что его жизнь – тоже промысел Божий. Как иначе? Очищает он землю от всяких гадов, что чернят ее делами дурными. Он свое дело хорошо знает. Если же спросят, докажи, что поступки твои – промысел свыше, он объяснит, раз никто убитых им иродов не хватился, значит, поделом им, значит, никому они не нужны.

О покойнике либо хорошо, либо ничего. Ну, если он скотина последняя, что о нем хорошего скажешь. Тьфу! Думать противно. Некоторые идут на похороны и всё скулят: «Жаль человека, жаль». А что его жалеть? Жил, да помер. Дело великое. Пил, скотина, так, что лыка не вязал, а бабьё все за свое «жаль человека, жаль». За что его жаль? За то, что он тебя по полу за волосы тягал? За это, пожалуй, пожалеть можно: жена, не жена, тяжесть еще та. Женитьба, что хомут на шею. Одно хорошо, временами в бабах смысл есть. Попользовался, да что тряпку – в угол: знай свое место. А начнет выступать, двинешь разок, сразу тихой становится. Каждому в этом мире место определено.

Юрий развернул газетку, налил себе пива и достал пару отменных рыбин. Счищая чешую и потягивая холодное пиво, он не торопясь рассуждал.

Что мне их милицейское дело, следователи, прокуратура… Туфта одна. Ну, придушил я Петьку, и что? Тело нашли, судмедэкспертизу провели, а толку? Задушили парня – весь их вывод. Я и то больше об этом деле рассказать могу. Кричал он, как девица припадочная, красным сделался, как рак, извивался, как гад ползучий. Вспомню глаза его красные – дрожь берет. Противно. Пьяница, алкоголик запойный. Кто его ищет?

Жену его сначала пожалел. Думал, наконец, вздохнет баба от побоев. Так года не прошло, к ней на хату мужики чередой потянулись. Сорок семь бабе, а она как девица намалевалась и знай свое – подол дерет до пояса. Ну, пошел я к ней чайку попить, сыпанул, пока не видит, в стакан мышиной отравы, и дело с концом. А молва людская знай свое: «Отравилась с горя баба молодая!»

А старуха Прохорова? Сзади по башке хрястнул – и все. Ни удовольствия, ни зрелища. Петька хоть работки подкинул, а эта старая карга сразу копыта отбросила. И тут милиция со своим протоколом: «Хулиганы местные бедную старушку загубили». Где ж она бедная? Под кроватью в старом сундуке сотню держала, а сама на хлебе да воде жила, дура жадная.

Юрий со злостью откинул в сторону рыбью голову, потом заново наполнил стакан и продолжил. Настька Ухова, тоже хороша. Все думал, живет на деревне девка нормальная. И что? Она втайне от мужика своего к любовнику по понедельникам бегала. Ее, худышку, и утопить труда не составило: держал за плечи под водой, пока не испустила последний вздох. Пузыри полопались, и нет ее, девицы-паскуды. Ох, и куда мир катится? В милиции сказали: утопла по неосторожности, плавать, мол, не умела. Что правда, то правда. Хоть в чем-то я с этими блюстителями порядка согласен.

Про последнего и вспоминать не охота. Буду краток, как в отчете: сгорел в собственном дому по пьяни. Впрочем, так оно и было. Уточнять, кто пожар учинил, не стану. Не мое это дело. Положено милиции разбираться, вот пусть разбирается. Юрий Юрьевич неторопливо поднялся из-за стола, отряхнул одежду от рыбьей чешуи и вышел на улицу.

– Надежда, – окрикнул он жену, которая во дворе развешивала белье, – иди-ка в доме прибери. Насорил я там немного.

Николай Андреевич Тылов всю жизнь самозабвенно играл на трубе. Первого марта две тысячи тринадцатого года, готовясь к всемирному женскому дню, он пребывал в превосходном настроении. В новом костюме, который ему купила жена Анюта, он выглядел моложе своих лет.

– Если ты чересчур помолодеешь, у тебя не будет отбоя от поклонниц. – Жена, с которой он жил вот уже тридцать лет, заботливо оправила ворот рубашки.

– Что за глупости ты говоришь. – Он вспомнил фильм «Разные судьбы» и улыбнулся. – Я слишком хорошо знаю, что такой старый дурак, как я, никому кроме тебя не нужен. К тому же, я никогда не любил картину «Неравный брак». Есть в ней что-то отталкивающее, противное природе. Сильно не надейся, я от тебя никуда не денусь.

Анна Семеновна непроизвольно улыбнулась – муж всегда умел подбодрить ее. Она заботливо повязала галстук и помогла надеть пиджак.

– Ну вот, ты почти готов, – из тумбочки она вытащила запонки и протянула мужу. – Все ты со своими приметами. Их давно никто не носит.

– Во-первых, я – не никто, во-вторых, то самое давно – моя жизнь. Я прожил ее так, как хотел. Учитывая мой жизненный опыт, полагаю, я могу позволить себе небольшие, как выражается наша внучка, завихрения.

– Ох, ты, мои завихрения. – Анна Семеновна провела рукой по волнистым волосам мужа. – Иди мокрой расческой причешись. Хоть волос у тебя теперь редкий, а все равно в разные стороны топорщится.

– Я человек уникальный во всех отношениях. – Николай Андреевич поспешил в ванную.

– И скромный. – Анна Семеновна прошла за мужем. – Хоть раз на тебя по телевизору посмотрю.

– Я бы и сам не прочь на себя со стороны посмотреть, – признался тот, опрыскиваясь одеколоном. – Говорят, многие актеры свои картины не смотрят: не нравится им вид со стороны. Теперь узнаю, так ли это.

– Иди уже, а то опоздаешь. – Анна Семеновна приготовила пальто.

– Пожелай мне удачи. – Николай Андреевич повязал шарф и надел шляпу.

– Удачи, родной, – просто сказала Анна Семеновна и мягко улыбнулась.

Четвертого мая две тысячи шестнадцатого года в девять пятнадцать вечера рейсовый автобус Самара-Тольятти выехал по положенному маршруту. В салоне находилось семь совершенно непохожих друг на друга человек. Почему они оказались в одном автобусе, никто не знал. Не доезжая до Тольятти нескольких километров, на крутом повороте в Комсомольском районе, автобус притормозил: в этом опасном месте водитель всегда был аккуратен. В это время из-за поворота выехал КАМАЗ. Смоченный недавним дождем асфальт походил на черную реку. Заметив неторопливо выехавший из-за поворота автобус, водитель КАМАЗА сообразил, что его заносит. Он собрался и напрягся до предела, но было слишком поздно…

Мощный удар волной разнесся по окрестности. Автобус опрокинулся и с грозным лязгом пополз к обочине. От удара все стекла выбило. Металл, который в спокойном состоянии казался надежным и прочным, сжался, как послушные меха гармошки. Поврежденная электроника дала сбой, и вскоре свет в салоне погас. Сознание оглушенных людей померкло.

– Что у нас? – Фельдшер скорой помощи приготовился внести данные в документ.

– Двое погибших, четверо пострадавших и один мужчина, водитель, без видимых повреждений, но явно в шоковом состоянии.

Фельдшер оторвал взгляд от бумаг. Помощник пояснил:

– Уверяет всех, что сегодня девятое число, бормочет что-то про туз в рукаве и чаепитие из трех чашек сахару. Говорит, в автобусе столько Миров, сколько живых душ, а видов столько, сколько окон. В общем, несет полный бред.

– Может, он псих и у него весеннее обострение? – Фельдшер вернулся к записям.

– Не похож он на психа. Хоть несет околесицу, на вопросы отвечает логично и ведет себя адекватно.

– Бог с ним. Дай ему валерьянки и пусть отходит. У нас без него работы навалом.

Иришка очнулась в приемном покое на носилках. У нее болело все тело. Казалось, на нем живого места не было.

– Женщина, вы меня слышите? – надоедливо звучал голос неподалеку. – Вы Маркова Ирина Сергеевна?

Иришка утвердительно кивнула и трясущейся рукой схватилась за надоедливо гудящую голову: «Где я? Что происходит? Зачем эта девица все время меня о чем-то спрашивает?»

– Мы сейчас вас осмотрим и сделаем рентген. У вас сломаны рука, нога и два ребра. Надо уточнить, не пропустили ли мы чего, – так как пациентка не реагировала и по-прежнему смотрела в одну точку, медсестра наклонилась к ее уху. – Ирина Сергеевна, вы меня слышите?

– Не кричите, у меня голова раскалывается. – Иришка пыталась поправить волосы, которые мешали ей видеть помещение, но все было тщетно. Конечность не слушалась хозяйку.

Медсестра умело подхватила каталку и повезла пациентку в кабинет рентгенолога. Когда Иришка увидела высокий стол, ее пробила нервная дрожь: что-то в этой картине ей показалось знакомым. На стол перебираться самой ей не пришлось. Два мощных медбрата с помощью простыни быстро переместили ее на нужное место. Вошла женщина-рентгенолог.

– А-а-а-а! – застонала Иришка, когда та подвинула ее ногу. – Не перемещайте меня так резко, у меня все тело горит, как в аду!

– Женщина, потерпите чуть-чуть, я же должна снимок сделать. Срастется что неправильно, врачи будут виноваты? – Рентгенолог аккуратно переместила больную ногу, а у Иришки перед глазами поплыли темные круги.

– Боже, за что мне все это?! – запричитала пациентка.

– Раз стонете, значит, живы, а кости со временем срастутся, – попыталась успокоить ее медсестра.

– Вы хоть понимаете, как это больно? – возмущенно простонала Иришка и тут перед ее взором предстала четкая картинка прошлого. Она прикусила губу и отвернулась.

– Коля! Где мой Коля? – ничего не видя от охватившего ее ужаса, Анна Семеновна ворвалась в приемные покои и схватила за руку первого попавшегося врача. —Бога ради, скажите, где мой Коля?

– Мама, возьми себя в руки, еще ничего не ясно. – Дочка заботливо подхватила мать под руку.

– Ваш муж – Тылов Николай Андреевич? – спросила женщина-хирург.

– Да, – вытирая слезы, подтвердила Анна Семеновна. – Скажите, наконец, где он?

Женщина-хирург посмотрела сначала на мать, потом на дочь.

– Мне жаль, но ваш муж погиб.

Анна Семеновна застонала и странно обмякла. Женщины подхватили ее и усадили в ближайшее кресло.

– Света! – Хирург подозвала медсестру. – Принеси нашатырь, и, когда очнется, объясни все. Мне надо идти. – Она поспешно удалилась к другим пациентам.

Когда Анна Семеновна пришла в себя, медсестра ласково погладила ее по руке и тихо сказала:

– Я знаю, это вас вряд ли утешит, но он умер быстро. От шока у него произошла остановка сердца, а после ему уже не было больно.

Анна Семеновна сжала губы и уткнулась в плечо дочери. Та одной рукой гладила мать по голове, а другой вытирала бегущие без конца слезы.

– Мам, он всегда говорил, что прожил счастливую жизнь и, если бы у него был шанс что-то изменить, он оставил бы все, как есть.

На опознание Юрия Юрьевича Комова никто не пришел. Его искалеченное тело никому не было нужно. Похоронили его тихо, и спустя полгода о нем забыли даже соседи и жена. Могилка быстро затянулась травой, а вскоре к ней заросла и тропинка. Никто никогда о его существовании не вспоминал.

Михаил Романович легко отделался. Пьяным, как известно, везет. Он первым очнулся и сам вылез из покореженного автобуса.

– Етить твою! Как машину смяло. – Он сунул руку в карман, чтобы достать сигаретку и зажигалку, но их там не оказалось. Тогда старик осмотрелся по сторонам и, заметив водителя КАМАЗА, вызывающего скорую, побежал к нему. – Начальник, огоньку подкинь, – издали закричал он.

Водитель КАМАЗА поднял голову и схватился за сердце: по мокрой темной дороге к нему бежало странное худое существо в лохмотьях и крови. Глаза у него странно блестели, а рот криво скалился. Старик махал рукой и просил огоньку. Когда фигура приблизилась, водитель сообразил, что это живой человек. Он подхватил деда под руки, усадил в кабину и накрыл теплым пледом.

– Папаша, ты особо не двигайся. Сейчас скорая подъедет, тебя осмотрит, потом и покурим. Мне самому курить охота: голова трещит и тело ломит. Я ведь на нормальной скорости шел, а ее, паршивку, все равно занесло! – Мужчина с силой пнул колесо. – Посиди тут, я сбегаю, гляну, может, кому помощь нужна.

С ушибами, царапинами и ссадинами Михаил Романович попал в приемные покои. На следующий день к вечеру он уже сидел в своем сарае и пил водочку. С огурчиками, которые принес Митька, она была хороша.

Утром третьего дня Михаил Романович не проснулся. Похоронили старика быстро, а вот отпивали долго: месяца три. Местные алкаши в сарайчике усопшего устроили бар и по вечерам отводили там душу.

Сосед Митька временами приходит на могилку Михаила Романовича, садится на старый пень и поминает друга, как полагается, водочкой.

Светлана Владимировна Ветрова очнулась от странного звона в ушах. Та жуткая картина, которая предстала перед взором, впоследствии не давала ей покоя всю оставшуюся жизнь. От обильного запаха и вкуса крови женщину вырвало. Железный привкус на губах и вид искореженного металла слились воедино. Она попыталась высвободиться из жуткого плена, но что-то мешало ей двигаться. У нее на ногах лежало искалеченное тело страшного окровавленного мужика. Светлана Владимировна истошно завопила и попыталась высвободить ноги, но сил не хватало. К тому же руки все время скользили, словно их смазали маслом. Когда она поднесла их к лицу и поняла, что они в крови, то завопила больше прежнего и снова потеряла сознание.

Когда женщина очнулась, ничего не изменилось. Она по-прежнему лежала в луже крови в искореженном автобусе. Постепенно ей начало казаться, что этот кошмар никогда не кончится. Но вскоре замерцал странный свет, и она поняла – подъехала машина скорой помощи.

Светлана Владимировна отделалась сотрясением мозга и переломом двух ребер. Со временем физические травмы зажили, а вот психологическая – так и не прошла. С момента аварии Светлана Владимировна не переносила никакой транспорт, она везде ходила пешком.

Борис Леонидович Тихомиров долго не приходил в себя. Врачи уже боялись, что он не очнется. Но случилось чудо, и он открыл глаза. Находившиеся в это время в палате жена и молоденькая медсестра непроизвольно вскрикнули. Один глаз у Бориса Леонидовича вытек совсем, а другой походил на кровавое месиво. Также у него из-за перелома позвоночника отказали ноги. Всю оставшуюся жизнь он вынужден был полагаться на жену, которая до последней минуты о нем заботилась.

Говорящие камни

В семье Окуниных росли две замечательные девочки-погодки, единственным сходством которых была бегущая по венам кровь.

Старшая, которой недавно исполнилось семнадцать, была так естественно мила и нежна, что её невольно звали Иришка. Овальное лицо, мягкие линии, аккуратный носик, широкие, но красивые брови, светло-карие глаза, – ее черты пленяли с первого взгляда. Грациозность и гибкость движений завораживали взор. Со стороны казалось, что она не двигается, а плывет по водной глади. Ее нежные прикосновения во время беседы ощущались, как скольжение шелка. Встретив подобное создание, неосознанно тянешься к нему. Так ветви деревьев тянутся к солнцу. Трудно осуждать сей искренний порыв.

Младшая сестра Полина обладала дерзкой и холодной красотой. Продолговатое с острыми чертами лицо обрамляли чёрные прямые волосы, которые хорошо оттеняли бледную фарфоровую кожу. Выдвинутый вперед подбородок подчеркивал напористый характер. Глубоко посаженные, большие, серые глаза, которые владелица слегка прищуривала, выдавали пытливую натуру. Никому и в голову не приходило называть её Полиночкой. Если кто-то все же позволял себе подобную вольность, девушка гневно сдвигала брови и шумно хмыкала. Иногда, против обыкновения, она поправляла гостя: «Лучше Полина».

Столь непохожие сестры часто спорили, но до злых ссор (в силу характера старшой) дело не доходило. Когда Иришка с Полиной не сходились во мнениях, они расходились по комнатам. Первая при этом аккуратно прикрывала дверь, в вторая громко ею хлопала.

Жило семейство Окуниных на краю поселка. Сестры часто гуляли в живописном парке, расположенном неподалеку. Растительность в нем была смешанной: тут встречались и дубы, и березы, и молоденькие осинки, и липы, и ивы. В глубине располагалось похожее на восьмерку озеро. Там, на песочном берегу, сестры отыскивали себе укромное местечко и подолгу беседовали обо всем на свете.

Начитанная Иришка обычно рассказывала о чем-то, а Полина отыскивала в историях противоречия или создавала их. Если Иришка упоминала, что любит скорый бег волн, то Полина заявляла, что они портят вид водоема. Если сестра любовалась отражением, то Полина упоминала о тихом омуте. Так вышло и в среду, когда девочки устроили привал.

Удобно расположившись на горячем песке, Иришка медленно водила по нему руками и отыскивала камушки. Она с неподдельным интересом рассматривала находки, гладила их, собирала в ладони и слегка трясла, а потом складывала в замысловатые узоры. Полина с нескрываемым скепсисом следила за манипуляциями сестры.

– У камней есть свойства, которые способны помочь человеку. – Иришка вытащила на поверхность очередной трофей. – Издревле люди использовали камни, как талисманы. Агат, например, помогает принимать решения, оберегает от неприятностей. Аквамарин считается покровителем моряков: предохраняет от кораблекрушений. Аметист избавляет от тоски.

– Ты на днях справочник прочла? – Полина, заметив, что сестра перечисляла камни, начинающиеся на «А», не преминула ее поддеть.

Иришка заметила колкость, исправилась и продолжила:

– Сапфир наделяет человека верностью, целомудрием, притягивает друзей, рождает скромность и правдивость, отгоняет врагов. Он излучает мощную энергию космоса. Разве этот факт не завораживает? Говорящие камни…

– Это для тех, кто верит во всякую ерунду. – Полина вгляделась в зеленое нутро александрита, который красовался на шее сестры. Камень блеснул в лучах солнца и слегка сменил оттенок. Полина никогда не задумывалась над значением камней, ей просто нравилось смотреть, как те переливаются. – Но если тебе нравится думать, что они говорят, пусть будет так.

– Ты вспомнила наш разговор у моря? – Иришка с интересом посмотрела на сестру.

– Как можно его забыть? – хмыкнула та. – Во-первых, в тот раз я впервые услышала о говорящих камнях, во-вторых, ты постоянно возвращаешься к этой теме.

– Неужели и в этот раз ты не слышишь их тихое перешептывание?

– Уволь. – Полина подхватила с песка камень и швырнула его в воду. Тот проскакал по водной глади четыре раза и ушел на дно.

– Чудес не видит тот, кто в них не верит. – Иришка накрыла ладонью камень, а когда раскрыла ее, там ничего не было.

– Этот старый фокус я знаю не хуже тебя.

Полина подобрала очередной камень и попыталась вслед за сестрой повторить трюк, но у нее ничего не вышло. Словно нарочно, камень раньше времени выпал из рук. Иришка весело улыбнулась, а Полина разозлилась на себя за проявленную неуклюжесть.

– Чудес на свете не бывает, это ловкость рук или, как в твоем случае, разума.

– Еще Александр Грин говорил, что чудеса следует творить самим.

– На то он и писатель, чтобы рассуждать о высоком. – Полина не любила оставлять последнее слово за сестрой.

– Хочешь верь, хочешь нет, а камни говорят с нами. Многочисленные пословицы и поговорки яркий тому пример: «Братская любовь пуще каменных стен».

– Угу, – отозвалась Полина и тут же вернула сестре подачу. – Братья так разошлись, что камня на камне не оставили.

– Ну, хорошо! – Иришка поддержала затею посоревноваться. – Сердце не камень.

– Каменное сердце.

– Под лежачий камень и вода не течет.

Некоторое время Полина молчала. Ей трудно было соперничать с сестрой, но сдаваться она не хотела. Наконец, она вспомнила пословицу, которую любила их властная бабушка.

– Под ветром гнется камыш, а не камень.

– И камень зазеленеет, если к нему с душой подойти. – Иришка не заставила себя ждать.

– Злое слово камнем на сердце падает.

– Ласковым словом и камень растопишь.

– Как бы высоко ни летел орел, всё равно на камень сядет.

Иришка медлила с ответом, и Полина наслаждалась ступором, в который ввела сестру.

– Люди чаще помнят и видят плохое, а потому пословиц и поговорок о негативных свойствах камней больше, – заметила она.

– Если камень осветить, он не хуже солнца сияет, – наконец, тихо сказала Иришка.

– Я такой пословицы не знаю. – Полина свела брови.

– Я вспомнила луну, и сама ее придумала, – пояснила сестра.

– Не было у нас такого уговора. Так что я выиграла, – уверенно заявила Полина.

– И в камнях смысл есть, они просто так на дороге не лежат. – Иришке нравилось придумывать что-то новое. – Но ты права, о выдумках уговора не было. Ты победила.

– Хоть ты и умничала, говоря о камнях, я так и не поняла, почему они говорящие? Это не они говорят, а люди за них все воображают.

– Так, да не так, – отозвалась сестра. – Ответь, как появляются поговорки?

– Их умники вроде тебя придумывают, – усмехнулась Полина.

– За умницу благодарю. – Иришка нашла очередной камень и, наконец, завершила картину: горы, озеро и дерево. – Ты в чем-то права. Их действительно люди придумывают, но люди не простые, а наблюдательные. А вывод они делают тогда, когда свойство камня из раза в раз повторяется.

– Хорошо. – Полина осмотрелась по сторонам и вскоре подняла самый обычный серый камень. – Что он тебе говорит?

– У тебя на ладони ему тепло и уютно.

– А я утверждаю, он говорит, что хочет вернуться на прежнее место. Кто из нас прав? – Девушка ликовала, ей казалось, она поймала сестру в хитрую ловушку.

– Обе, – ничуть не смутилась Иришка.

– Объясни.

– Сколько людей, столько и мнений. Если ты взяла в руки камень и почувствовала именно это, значит, это его послание.

– В чем тогда смысл, если каждый, взяв в руки камень, будет думать о своем?

– Неужели ты хочешь, чтобы все люди на Земле об одном и том же думали? – невольно улыбнулась Иришка.

Полина притихла и надолго замолчала, потом отмахнулась от сестры.

– Пойдем домой, ветер поднялся.

– Да, с запада на нас надвигается серая рать. – Иришка поспешно сложила плед.

Взявшись за руки, девушка побежали к дому. Неожиданно Полина споткнулась о торчащий из земли булыжник и упала. Иришка помогла ей подняться.

– Что же мне твой противный камень хотел этим сказать?! – зло выпалила Полина, потирая ушибленное место.

– Что нужно быть внимательной, – наставительно произнесла Иришка.

Ужин с призраком

У Шувалова Анатолия Афанасьевич по весне умерла жена Мария. Анатолий был мужиком порядочным, семейным, быт вел аккуратно, характер имел стойкий, выносливый. Внешность у него была самая заурядная: отправь его в толпу, и он быстро сольется и исчезнет в общей массе. Седые волосы раздвинула проплешина, морщины избороздили лицо, кожа провисла во всех положенных местах: под глазами, по линии подбородка, на щеках, – в общем, в семьдесят один год он выглядел соответственно возрасту. Однако, было и то, что выделяло Анатолия Афанасьевича среди прочих мужчин – то был тонкий, слегка гнусавый голос. Носил он штаны, вроде шаровар, а сверху надевал рубахи разных цветов: если праздник – красную или белую, если будни – серую, синюю или коричневую. Иногда, когда было прохладно и дул свежий ветер, накидывал вязанную или меховую безрукавку. На ногах часто сидели валенки, но в особо жаркие дни он надевал шлепанцы или сандалии.

О смерти жены Анатолий сокрушался долго: привычку в поле не выкинешь, она, как хвост, всю жизнь за человеком тянется. А привычка к жене у мужика была крепкая, прожили вместе почти пятьдесят годков, и в горе, и в радости, как Богом и отцами завещано. Но былого, увы, не вернешь. Погоревал мужик, да делать нечего – жизнь свои правила диктует. Начал Анатолий в семьдесят годков все по новой. С утра печку истопит, сядет у окошка, глядит в сад и вздыхает:

– Ох, Маря, Маря, тоска без тебя смертная: не кормишь ты меня, не поишь, в магазин за мукой не гоняешь, хлеба не печешь, нотаций не читаешь. Что одному делать – ума не приложу. Дети наши разъехались, когда свидимся – только Богу ведомо.

Чтобы не помереть от скуки, начал Анатолий дела себе выдумывать: то печку поправит, то крыльцо починит, то голландку побелит, то старую конюшню в порядок приведет. Чтобы лишние мысли в голову не лезли, нагружал себя под завязку.

Но день клонился к закату, и дела приходилось заканчивать. Наступали сумерки – самое противное и тоскливое время. Его Анатолий Афанасьевич, ох, как не любил! Придумал он тогда себе занятие – костер на закате жечь. Смотришь на огонь – душа радуется. Вроде жил не зря. Сидел старик на улице до тех пор, пока старые кости от холода не коченели и нос от соплей не закладывало. Тогда Анатолий заливал пылающие угли и нехотя плелся к дому.

Как-то раз заметил он одну странность: принес он воду из колодца, напился, ковшик вверх дном положил и из избы вышел, а когда вернулся, посудина на полу валялась. Кот Матвей уронил? С другой стороны, животина отродясь на лавку не прыгала. Не беда! Ковш сполоснуть можно.

С той поры начались в доме ненормальности: то вещь какая на пол упадет, то дверь звучно скрипнет, то разговор в доме слышится. Сделалось старику не по себе. Человек он был верующий, потому свечку у иконки зажег, молитву прочитал, но звуки, душу и сердце тревожащие, не пропали, а стали явственней. К тому же появилось ощущение незримого присутствия.

Забеспокоился Анатолий Афанасьевич: дело-то нечистое, мистикой попахивает. Побежал старик к батюшке Егору Михайловичу, а того дома нет – на службу в соседнее село уехал. Вернулся Анатолий домой, сел на завалинку, задумался.

Видит кот Матвей ни с того, ни с сего юзом в подворье пошел, зашипел, спину выгнул, да в одну точку уставился, словно стоит там кто-то. Спустя десять секунд успокоился, подошел к крыльцу, развалился у двери – гладьте меня.

– Иди, молока тебе плесну, – поманил его Анатолий.

Кот ни с места, знай себе по крыльцу катается и мурчит, словно гладит его кто. Анатолий хорошо знал, что кот так только к жене ластился.

– Чтоб тебя, прохвост черный! – в сердцах выругался хозяин.

Чтобы мысли дурные не одолевали, залез старик на сеновал и давай снопы вниз кидать – Юрка на днях обещался забрать. Ему, Анатолию, они теперь ни к чему, а соседу в домашнем хозяйстве всегда пригодится: зима долгая, скотинку кормить надо.

Вечером сел на крыльце старик, самокрутку скрутил, задымил и от удовольствия закряхтел.

– У-ух, до костей пробирает! – передернул плечами Анатолий, почуяв, как дымок изнутри прогревает и легкие наполняет.

Солнце почти за горизонт опустилось, когда услышал он в доме странный шум, вроде окно в кухне открыли. Вбежал – никого, окна закрыты. Только рукой хотел махнуть, да на улицу выйти, как со стола ложка упала.

– Что ж ты душу из меня вынимаешь! – зло крикнул Анатолий Афанасьевич на всю избу. – Сказать что хочешь – говори, а в дому не шали. Ты кто – не знаю, а я —живой человек, Богобоязненный.

Ответа не последовало, но перед взором четкая картинка дальнейших действий встала и пришло понимание, кто с ним беседу ведет.

– Маря, Маря, ты бы сразу сказала, что душу твою тревожит, а не пугала понапрасну. Нет тебя давно, а все хозяйничаешь. Покой надо знать, покой. Плохо без тебя – таить не буду, но Божий свет людям, а вам – Царствие Небесное. Ага?

– Толь Афанасич, ты с кем беседу ведешь? – в дом вошел рослый смуглый парень с добродушным лицом.

– Да так, сам с собой балакаю. Я сено-то с верхов скинул, тебе только собрать, да домой отвезти.

– Ты что ж скотинку держать не собираешься? Может, козу тебе дать?

– Мороки с ней много. Я молоко редко пью, а надо будет – к вам приду. Угостите старика кружкой – мне и хватит. Я ж потом с сеном помогу.

– Хоть кружку, хоть ведро – для тебя, деда Толь, не жалко. Сколько себя помню, ты всегда людям помочь рад.

– Завтра на рассвете с братом приходи, я ворота открою, вы вдвоем все быстренько покидаете и – гора с плеч.

– Жди нас к семи – будем. – Юра вытер со лба трудовой пот и вышел.

– Ну и отлично, – потер руки старик. – Теперь за дело примемся.

Накрыл он стол на двоих, рюмки достал, наполнил их самогонкой, свечу зажег, картошку по тарелкам разложил, хлеб нарезал, грибы в миску из бочонка кинул, перед иконной помолился, перекрестился и сел.

– Ну, Маря, за покой и душу бессмертную, – произнес Анатолий, осушил рюмку, прихватил груздь вилкой и оправил его в рот. – Сколько на веку живу, а с призраком впервые беседу веду. Как с тобой общий язык найти – не знаю. Раньше оно все ясно было: я словечко, ты словечко, а теперь что?.. Я говорю – ты ложками балуешь. Дай знать, что тебе надо, я все сделаю.

Анатолий Афанасьевич ерзал на стуле и ждал, когда видение явится, но картинки в голову больше не шли. В зале мирно тикали часы, на улице насекомые песни ночные пели, сосед Юра загонял мотоцикл в гараж – никаких необычных звуков. Поел Анатолий, посуду со стола убрал, а набор, что для усопшей жены приготовил, оставил – пусть поест, да выпьет, может, успокоится. Сам в кухне на диване сел и со стороны на накрытый стол поглядывает – вдруг тень промелькнет. Незаметно минул час, за ним другой. Старик задремал, а когда глаза открыл – от свечки один огарок остался, того и гляди погаснет. Поднялся он, чтобы свет включить, да так на месте и замер. Сидит за накрытым столом Маря, только не ест, а на него смотрит.

– Ага, еда не нравится?! – с вызовом прикрикнул дед. – Между прочим, от души старался. Как ушла от меня, так теперь и питаюсь.

Тень рукой на комнату указала и застыла. Анатолий Афанасьевич аккуратно мимо призрака в зал проскользнул и стал ждать дальнейших указаний. Белесая дымка подплыла к серванту, который между окон стоял, и коснулась запертой дверцы.

– Сейчас откроем. – Анатолий достал из комода ключ и отпер дверцу.

Призрак тут же положил руку на шкатулку.

– Что искать-то? – Старик недоуменно чесал висок: в шкатулке много житейских мелочей хранилось: и письма, и фотографии, и памятные штуки, вроде старинной материнской броши.

Так как ответа не последовало, стал Анатолий вытаскивать предметы по очереди и на призрака поглядывать – если даст знак, выходит, нашел то, что следует. Минуты через две шкатулка опустела, а реакции не последовало.

– Марусь, может ты не там потерю ищешь? – уточнил муж.

Но тень настаивала на своем и указывала на шкатулку. Тогда Анатолий принялся ощупывать деревянные края. И точно – дно двойное! Перевернул старик шкатулку, и на стол упали ложное дно и конверт.

– Послание? – Дед с интересом изучил строки под надписью: «Кому и от кого». – Это ж мне от… Любовь Андреевны, от… Любавы?.. Как оно к тебе попало?

Дед поспешно вытащил сложенный вдвое лист, включил свет и принялся читать.

«Дорогой Толя! Самоволка твоя на мне сказалась: отяжелела я. Мать поедом ест, отец в глаза не смотрит, сестры за спиной шепчутся. Что делать, ума не приложу. Слух до меня дошел, что свадьбу через неделю играете, что невеста твоя девица ладная, что дружны вы с ней. Сердце мое из груди рвется, к тебе просится. Напиши, как быть, что с дитем делать? Ждать тебя, в речку с головой или замуж за убогого (живет на селе парень один, замуж зовет. Сам хорош, да без ноги – лошадь в детстве отшибла). Как скажешь, так и сделаю. Любава».

Дочитал Анатолий письмо, на диван сел, в одну точку смотрит, сказать ничего не может. Всю жизнь прожил, полагая, что жена о грехе его не ведала, а она знала и мучилась. Отошел от потрясения дед и сказал тихо:

– Думала, тайну хранила? Думала, не знал о своем проступке? Надежда, сестра ее, накануне свадьбы ко мне приезжала и все высказала. Да что с бедой той я сделать мог? С Любой мы раньше знались. Время-то ушло. Да и не любили мы друг друга, так забавились… Она от нелюбимого сбежала, а я, дурак, молодца из себя корчил. Виноват. Дел натворил, а исправить не смог. Но вот чего ты, видать, не знала. Умерла Люба во время родов, девочку сестра забрала, сказала, чтоб я близко не совался. Она растить ее, как родную будет. Парня убогого Люба зря жалела. Он счастливо женился, троих детей нажил, всю жизнь на работе его почитали – мастер хороший был. Вот так-то. Ошибка за мной всю жизнь тяжелым следом вьется и родным покоя не дает. Марь, не серчай, письмо я сожгу. Дети найдут – маяться будут. Лида, от Любы дочка, хорошо живет. Семья у нее: муж, две девчонки. Мне об их семье друг рассказал. Сам я, как просили, туда не совался – зачем дите будоражить. Не вещь, чай. Так что, иди с миром.

– Деда Толь! Ей! Спишь что ли? – Юра потряс старика за плечо.

Тот открыл глаза и осмотрелся. Свеча почти догорела, рюмка с самогонкой и тарелка с картошкой перевернулись. Кот Матвей с удовольствием доедал внезапное угощение, а самогонка мирно капала со стола на пол.

– Случилось что? – окончательно просыпаясь, тревожно спросил старик.

– Мать корову подоила, молоко и сыра передала. Я их на притолоке оставил. Все, пошел. – Юра уже выходил, но обернулся. – Ты, давай, в кровать иди, нечего за столом спать – тело занемеет, мается будешь.

– Да, иду. – Старик тяжело поднялся и устало улыбнулся.

Когда сосед ушел, он прошел в зал, достал шкатулку, извлек письмо и долго смотрел на него. Сон сном, а послание в указанном месте хранилось. Анатолий порвал его, да в голландку кинул – завтра с утра растопит, и… нет послания из прошлого. Но грех остался – не на листе, на душе он.

– Маря, прости дурака старого… – прошептал Анатолий и вернулся в кухню, где по-прежнему неторопливо капала со стола самогонка. – Не зря ты меня ужинать позвала: и выпила, и закусила. Ну, теперь ступай, я приберу… Всю жизнь тебя любил, перед тобой и повинился…

Искушение

Весна была в самом разгаре. Озорной ветер метался от дерева к дереву, сбивал воробьев, трясогузок и других мелких птиц с намеченного пути, пугал случайных прохожих, звучно стучал плохо закрепленным металлическим листом старого сарая, метал пыль – в общем, шалил с размахом. Теплое солнце приятно грело подставленные ему лица, спины и бока, но в теньке по-прежнему было прохладно и сыро.

Даша встала со скамейки и пересела туда, где пригревало солнце – приятно чувствовать легкие весенние прикосновения. Она перевернула страницу журнала и продолжила читать статью о кефирной диете. В свои пятнадцать лет Даша весила сорок семь килограммов, что вполне вписывалось в норму, но месяц назад одноклассник Максим сказал:

– За зиму ты подросла: из-за твоей спины мне доску не видно.

Конечно, Даша не поверила в подобную ерунду, но с того дня сидела на диете и считала каждую съеденную калорию.

Аня тихонько подкралась к подруге, звонко хлопнула в ладони и сказала:

– Бум!

– Ты в своем уме? – от неожиданности Даша вскочила. – Так человека до инфаркта довести можно!

Аня села рядом с подругой, положила на колени бумажный пакет и принялась энергично размахивать ногами, напевая при этом веселую песенку. Заглянув в журнал, Аня недовольно сморщила нос и отвернулась, потом открыла пакет и протянула Даше свежевыпеченную, ещё горячую слойку. Она надеялась, что запах выпечки победит и подруга начнёт нормально питаться. Даша, почуяв аромат, потянула носом и прикрыла глаза от удовольствия, но сказала она нечто совершенно противоположное:

– Убери эту гадость!

– Твоя любимая, с ветчиной и сыром, – не сдавалась Аня.

– Хлеб, мясо и молочка в придачу – это чересчур! – Даша сердито нахмурилась.

– Ты уже на ветру качаешься, – возмутилась Аня. – Что будет, если совсем есть перестанешь? Увижу Макса – последние мозги из его дурной головы выбью!

– Максим ни при чём.

– Я тебя не понимаю, – тихо пробормотала Аня.

– Не удивительно! – вспылила Даша. – На тебя все мальчишки заглядываются, а мне, чтобы приятное словечко услышать, до седьмого пота потеть приходиться!

Аня тоже разозлилась: может со стороны кажется, будто ей легко и просто всё дается, но она тратит много усилий, чтобы быть веселой и хорошо выглядеть.

– Ну и сиди на диете, пока совсем не исчезнешь, тогда на тебя точно никто не посмотрит! – Она вцепилась в слойку двумя руками, поднесла ко рту, но неожиданно остановилась. – Между прочим, здесь не только калории, но и полезные вещества. – Аня смолкла, а потом, ни с того ни сего, спросила. – Ты слышала легенду о пастухе Саиле?

– Пастухе? – Подруга удивленно вскинула брови.

– Да. Однажды Саил оправился на пастьбу. В поле сон его одолел. В нем четкое указание: если сумеет он сыр хороший сделать, то женится на дочери богача Ильгара. Красавицу-соседку Саил давно любил, да вот только Ильдар близко к дому его не подпускал.

– И что? – Даша отложила журнал.

– Три года Саил учился мастерству сыродела, а потом превзошёл мастера и прославился. Люди к нему вереницей потянулись: сыр на языке таял. Вскоре от покупателей не было отбоя. Саил открыл лавку. Через три месяца сосед-богач сам ему дочь посватал. Тут и сказки конец, а кто слушал, тот и ест.

– Ерунда это. – Даша опять раскрыла журнал, но подруга взяла её за руку.

– Представь, что этот сыр волшебный, съешь кусочек и… твоё желание сбудется.

– Как же! – хмыкнула Даша, но почувствовала слюноотделение.

– Слойки мягкие, горячие, сочные, а ветчина – просто объедение! – Аня надеялась, что ей удастся искусить подругу. – Ты же знаешь, когда тётя Нюра работает, выпечка – пальчики откусишь.

Даша посмотрела на страницу журнала; стакан с кефиром стоял на синей клетчатой салфетке. Она перевела взгляд на пакет в руках подруги, откуда тихо доносился аромат слоек, и непроизвольно облизала губы:

– А-а-а! Дай сюда мою слойку! – Она вырвала выпечку и с удовольствием откусила огромный кусок. – Ну, ефо, этофо Макфа, – говорила она, пережевывая лакомый кусок, – пуфть фам фудеет.

– Ну вот, моё желание исполнилось! Спасибо доброму пастуху. – Аня вытащила из пакета вторую слойку и втянула носом манящий аромат.

Даше всегда нравился одноклассник Петя, но она не знала, как с ним заговорить, как вести себя при встрече. Ей хотелось, чтобы Петя сам обратил на нее внимание. На днях одноклассник заметил, что у Даши на учебниках новые обложки, но дальше короткого замечания разговор не пошел. «Что же делать?» – девушка остановилась напротив классной комнаты. Там было тихо. Казалось, класс пустовал. «Может, незаметно взять его тетрадку, а когда он начнет ее искать, вернуть. Так мы хоть чуть-чуть поговорим». Даша мечтательно закатила глаза и толкнула дверь.

– Осторожней! – услышала она громкий выкрик. Петя ловко увернулся от удара и теперь выгладил напряженным. – Будь внимательнее, когда дверь толкаешь, вдруг за ней кто-то стоит! – брови молодого человека грозно сдвинулись, а нос раздулся.

– Извини, – растерянно прошептала девушка.

Её щеки моментально вспыхнули – не такой встречи она ждала. Даша не могла сдвинуться с места.

– Говорят, девушки слабые. Ерунда! – видя ее смущение, попытался пошутить Петя. – С таким ударом тебе в боксеры следует податься.

После этих слов Даша расстроилась ещё больше: «Сравнивает меня с мужиками. Что я совсем на девушку не похожа?» Петя не мог понять, почему Даша поникла еще больше, ведь он старался разрядить напряженную атмосферу.

– Сам виноват! – выпалила Даша, стремительно шагая к шкафу, ведь она вернулась в класс не из-за этого дурака, а за учебниками.

– Я вешал плакат на стенд – общественное задание выполнял, – а мне, вместо спасибо, дверью по лбу?

Даша виновато ссутулилась и надула губы.

– Я же извинилась! – в чувствах выпалила она: обида не позволяла просто сказать – «прости».

– Забудь, – махнул рукой Петя. – В конце концов, я ее мастерски поймал. Не зря в баскетбол играю – реакция потрясающая! Правда? – Он присел на парту недалеко от Даши.

– Да, хорошая, – тихо согласилась девушка – Петина близость ее нервировала, а громкий сбивчивый голос мог выдать взволнованное и напряженное состояние.

Происходило нечто странное: вроде мечта сбылась, но не было радости от встречи. Не потому ли, что все пошло не так? С другой стороны, разве можно запланировать жизнь? Случай – пакостник-виртуоз, всегда найдет место для интриги. В любом случае, сейчас стоит что-то предпринять, найти тему для разговора, улыбнуться, что-нибудь сказать… Глупо стоять и молчать. Даша раскрыла рюкзак, стоящий возле парты, и достала любимые карамельные конфеты. Когда она нервничала, они помогали отвлечься от назойливых мыслей.

– Хочешь? – Она протянула конфету Пете. – Это довесок к извинениям, – прибавила она, подходя ближе.

– Давай. – Молодой человек охотно взял карамельку. – Это не обед, но сойдет. Ты за книгами зашла? Все уже по домам разбежались, не думал кого-то встретить.

– У меня дополнительные занятия по русскому. По четвергам я обычно ухожу позже остальных.

– Вдвоем идти домой веселей. Собирайся скорее.

Даша прошла в конец класса к шкафу. На полке в пакете лежала новая юбка, которую она сшила на уроке труда. Даша не определилась с длинной – чуть короче или чуть длиннее. Срок сдачи изделия – понедельник. Нужно, наконец, решить проблему. Даша раскрыла пакет и вытащила недошитую вещь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.