Евгения Черепанова
Хорошо забытое старое

Леониду Александровичу.

Хорошее стало памятью

Плохое – опытом

Спасибо тебе за всё.

Пролог

Девочка была еще совсем маленькой – на вид ей нельзя было дать больше девяти, хотя он точно знал – ей двенадцать, и учится она в шестом классе. Но она была вся такая чистая, свежая, по-детски наивная, с широко распахнутыми, как будто слегка удивленными голубыми глазами, что выглядела гораздо младше своего возраста. Светлые кудряшки, выбивавшиеся из косички и обрамлявшие похожее на сердечко личико, только усиливали это ощущение.

Да, девочка явно не производила впечатление обычного, земного ребенка. Когда он смотрел на нее, у него возникала только одна мысль: «Ангел! Она похожа на ангела!»

Особенно сейчас, когда она о чем-то жарко спорила с подругой, и смешно морщила носик, мотая головой, и всплескивала руками, протестуя… Вдруг, еще шире распахнув свои удивительные глаза, наконец кивнула, соглашаясь. Особенно сейчас она так напоминала ему этот образ, будто сошедший с картины Рафаэля, (а, впрочем, может быть, совсем другого художника – он никогда не был особенно силен в живописи), что было удивительно, как другие этого не замечают. Как все они – ученики, учителя, родители, пришедшие встретить своих отпрысков после занятий не видят, что среди них, обычных серых людишек, стоит одетый в простое драповое пальтишко ангел?!

Но вот, ангел наболтался с подружкой, и, махнув рукой на прощание, весело заспешил в сторону дома. Он точно знал этот путь – прошел его за девочкой десятки раз. Знал, что обычно она идет прямо, очень редко, почти никогда, сворачивая на проспект, в строну булочной и покупая там свежеиспеченный хлеб. Всегда один и тот же набор – булка белого, полбулки черного, и пара крендельков «с молочком, на ночь», – так она говорила улыбавшейся пожилой продавщице.

Он точно знал также, что если сегодня она повернет в магазин, то вся четко выверенная и неделями лелеемая в душе затея сорвется, и придется еще много дней ходить за ней по пятам. И ждать, ждать, ждать удобного, подходящего, случая, морозя руки и нос на пронизывающем декабрьском ветру.

Девочка остановилась на светофоре – он замер, надеясь, почти желая, чтоб сейчас она повернула на проспект. Он даже прошептал в воротник: «Поверни, поверни, ведь ты забудешь про хлеб…» Но нет – она пошла прямо домой, никуда не сворачивая, и ни на кого не оглядываясь Видимо, сегодня сам дьявол благоволил ему.

Никаких поручений ей не давали – это было ясно, девочка была очень умненькая, очень ответственная – почти отличница, и она не могла забыть о маминой просьбе.

Механизм включился. Шестеренки завертелись, и уже ничего нельзя было изменить.

«Что ж, чем хуже, тем лучше, – подумал он, и привычный, ни с чем не сравнимый мандраж насквозь пронзил его тело, – Теперь пора!»

Он перестал ощущать холод, запах, вкус – теперь всеми его чувствами владел лишь инстинкт, и, не отрывая от ребенка горящих глаз, он ускорил шаг, догоняя, опережая.

– Девочка, подожди, пожалуйста! Ты не знаешь, где здесь двадцать вторая школа? Что-то я совсем заплутал… – взволнованно окликнул он.

Ах, если бы сейчас кто-нибудь из прохожих обернулся, если бы дал себе труд присмотреться к этой странной паре – нервному мужчине, впившемуся в лицо удивленного ребенка немигающим взглядом и наивной малышке, застенчиво улыбнувшейся ему в ответ. Если бы у бабушки еще с вечера не прихватило сердце и она вышла бы на улицу встретить внучку, если бы девочка еще на несколько минут задержалась с подружкой, если бы, презрев строгий запрет родителей, забыв обо всем, убежала с приятелями гулять, если бы…

Но, к сожалению, прошлое не знает сослагательного наклонения, как и сама история – прохожие заморочено пробегали мимо, подружка уже была дома и во всю уплетала блины с вареньем, а бабушка, стоя у окна, взволнованно поджидала внучку.

– Двадцать вторая? Так вот же, через дорогу, я сама там учусь! – девочка улыбнулась, сделала пару шагов, желая получше объяснить непонимающему дяденьке как пройти к родной школе, как вдруг, он быстро оглядевшись, резко схватил ее за руку и молниеносно втянул в заранее приоткрытую дверь – дверь подвала многоэтажки, с которой еще прошлой ночью ему пришлось изрядно повозиться, взламывая замок.

Девочка даже не успела толком испугаться – удивление, непонимание, – все что угодно, но не испуг, застыло в ее широко распахнутых голубых глазах.

Ах, как пьянило, обжигало, манило такое выражение на этих невинных лицах – лучше любого вина, наркотика, оно сводило с ума, заставляло почувствовать себя великим, сильным, равным Богу, способным вершить чужие судьбы, казнить и миловать, убивать или дарить жизнь. И еще страх. Страх – он придет чуть позже, запах страха, солоновато-горький вкус страха и слез – все это было той разменной монетой, теми тридцатью серебряниками, за которые он давно уже заложил свою черную, никому не нужную душу.

Но в этот раз что-то пошло не так. Да, она плакала, да, просила отпустить, да, сопротивлялась изо всех сил, даже кусалась – не понимая, дурочка, что этим только распаляет его! Но даже полностью раздев ее, даже шаря руками по теплому, ароматному детскому тельцу, он чувствовал, что не до конца, что что-то не дожал, что-то осталось, остался внутри этого ребенка какой-то стержень, не позволяющий ему выть, и валяться в ногах, как другие, и обещать сделать все что угодно, лишь бы сохранить жизнь.

Даже когда он снял штаны, и в лицо ей пахнуло запахом гениталий и давно немытого мужского тела, она не сломалась. Не сломалась и позже – когда ее рвало в углу подвала, и когда он все-таки повалил ее на вонючий, приволоченный сюда с помойки, насквозь проссаный матрас, не сломалась, когда он, хрипя от натуги, срывал с нее одежду…

Только однажды, в какой-то момент он заметил в ее глазах это затравленное, звериное выражение, которое было ему так необходимо, когда она с надеждой взглянула на дверь, мечтая, наверное, чтоб сюда заглянул какой-нибудь сантехник, электрик, чтобы кто-то потерял своего котенка и решил поискать его в незапертом подвале… Только однажды. Миг – и наваждение прошло, и перед ним снова оказалось лицо гордой маленькой девочки, с огромными, как блюдца, словно бы враз повзрослевшими, голубыми глазами.

Да, она будто бы резко выросла, и, когда все закончилась, сама поднялась, оделась, пока он еще лежал, уткнувшись лицом в матрас, содрогаясь от наслаждения, и выжидательно посмотрела на него. Это был взгляд женщины, но не ребенка – все понимающий, спокойный, чуть презрительный, а женщин он не любил. Удовольствие, таким образом, было неполным.

Он встал, натянул штаны, и, присев на край какой-то трубы, закурил, задумавшись. Девочку надо было кончать – это ясно, свидетелей он не оставлял, по опыту зная как это опасно. Но что-то не давало ему завершить так удачно начатый спектакль, и получить еще одну, вполне привычную порцию удовольствия, – нет, не жалость и уж точно не страх – все эти чувства он давно утратил, оставив где-то в таком же подвале, или кустах, или подворотне – он уже и не помнил точно, променяв их на такие же большие, умоляющие, наивные детские глаза.

Вот! Он наконец-то схватил мысль – почему так не хочется убивать девочку – в ее взгляде не было мольбы и страха – только ожидание, как будто самое ужасное с ней уже случилось и ничего хуже уже произойти не может. А ведь это не так! Он даже повеселел, поняв в чем дело. Ведь ему-то точно было известно, что может, может случиться многое, и даже хуже, ужаснее.

Как будто кто-то на небесах бросил ему вызов, решил поиграть с ним, спросил: «А сумеешь ли уничтожить, поломать, стереть этот взгляд?» Он точно знал, что сумеет, и тому, на небесах, это следовало доказать.

Но не сейчас, завтра. Ему нужно было подготовиться. Возбужденный новой идеей, он даже не сразу осознал главную свою проблему – а куда деть ребенка? Связать и оставить в подвале? Опасно. Сантехник или электрик действительно могут держать сюда путь. Район многолюдный, кто-то обязательно зайдет, услышит детский писк, поднимет шум. Тащить с собой через весь город? Еще хуже. А может быть… Да нет, опасно. Вон она как смотрит – все понимает. Нет, ну всё-таки что, если…

Рассудив, что за день ничего не случится, а если и произойдет, то уж он-то тертый калач, заметит, почует, он, как смог, запугал находящуюся в полной прострации девочку, взяв с нее обещание молчать, никому ничего не рассказывать о произошедшем, а, лишь только вернется домой, сказаться больной и улечься спать; посулив многочисленные подарки и сладости за то, что он сделал (если только завтра она придет сюда, чтобы их получить), и, представив случившееся игрой, «нашей маленькой тайной», он сам отвел малышку домой.

Девочка неожиданно легко на все согласилась, и он, провожая ее до лифта, мельком подметил, что фигуры бабушки в окне нет – волнуется, старая! С трудом подавив в себе желание зайти с малышкой в кабину, лелея в душе новое, неокрепшее еще чувство, он сочинил убедительную историю о причине ее задержки и еще немного попугал для острастки. Пообещал, что будет следить и, с легким сердцем, радостно заспешил по своим делам.

А малышка, зайдя в лифт, нажала самую последнюю, двенадцатую кнопку, хотя жила на пятом этаже. Она точно знала, что завтра ни за что не сможет зайти в этот вонючий подвал, и что бабушка, уже, наверное, умерла от беспокойства, и что она успеет, даже он следит, успеет, пробежать из кабины на общий подъездный балкон и, не думая ни секунды, (ведь самое страшное в жизни уже случилось) – вниз, вниз, головой вниз, чтоб только побыстрее вылетели из нее эти воспоминания, и солоновато-горький привкус во рту, и запах, самое главное, мерзкий, тошнотворный запах.

Глава 1

Я судорожно вздрогнула и резко открыла глаза. Мерзкий, тошнотворный запах все еще стоял в носу, так, словно я вновь оказалась в том подвале. На ходу включая везде свет, прошла на кухню, попила водички. Кошмар не отпускал, от воды стало еще муторнее, противнее, и, показалось, что большая скользкая жаба заворочалась у меня в желудке.

Так всегда было, когда мне снился этот проклятый сон – последние четырнадцать лет, если быть точной, пора бы уже и привыкнуть. Хорошо зная, что может помочь, я настежь открыла окно – прохладная августовская ночь медленно вползла в комнату и наваждение потихоньку прошло, я снова была у себя дома в чистенькой, свежеотремонтированной квартире, а вонючий сырой подвал исчез, остался где-то там, в подсознании.

Было холодно, но я мужественно стояла и мерзла перед открытым окном. По опыту знала: если не проснуться окончательно, то легко можно, закрыв глаза, снова вернуться в кошмар. А там так больно и страшно, что, кажется, уже не выбраться, и сил нет даже вздохнуть. Да и зачем это – дышать? Все уже решено, и отступление, как говаривал великий реформатор, подобно смерти.

Вдруг огромная кудлатая башка сунулась мне в руку, напугав до полусмерти.

– Дик, ты с ума сошел! Тебя запросто можно принять за чудовище! – воскликнула я, рассмеявшись, радуясь втайне, что собака отвлекла меня от скорбных мыслей.

Местный дворовой пес – Дик, выпрашивал еду. Я живу на первом этаже древнего, двухэтажного дома еще сталинской постройки, окна моего этажа располагаются совсем низко – в полуметре от земли и, при желании, Дик легко мог бы заскочить в квартиру, если бы не знал, что получит за это сильнейший нагоняй.

Меняя, при ремонте, старые рамы на пластиковые стеклопакеты, я не стала устанавливать решетки. Ну, в самом деле, что у меня красть серьезным ворам? Пару золотых колечек да телевизор с компьютером? Мелковато. А шпану всех мастей успешно отпугивал Дик, живший прямо под окнами.

Вид у собаки в самом деле был ужасный – огромный, лохматый кавказец с людоедской усмешкой на клыкастой морде. Но под большим, поросшим спутанной шерстью телом, таилось доброе сердце – Дик был любимчиком всего двора. Местные мамаши без опаски оставляли под его охраной коляску с младенцем, если требовалось, к примеру, заскочить в магазин, точно зная, что к ней никто близко не подойдет, пока сама мать этого не позволит. Он тысячу раз спасал от лютой смерти в зимнюю стужу окрестных алкашей, безошибочно разводя выпивох по домам, а однажды громким лаем перебудил всю округу – в подвале в ту ночь случилась утечка газа.

В общем, другом Дик был верным, и сейчас этот друг, нагло заглядывая мне в лицо голодными, абсолютно человеческими глазами, нахально выпрашивал что-нибудь вкусненького.

– На, жри, троглодит! – вздыхая, я отдала ему оставшиеся от ужина сосиски. – Что за взгляд – если бы сама тебя вечером не покормила, поверила бы, что ты вторую неделю голодаешь. – Дик облизнулся и, кажется, даже подмигнул мне в ответ. – Эх ты, зверюга…– Я снова потрепала его по башке и уже собиралась закрыть окно, но тут подъехала знакомая машина – сосед Лёнька возвращался откуда-то домой.

Дик тут же, радостно взвизгнув, кинулся к нему, и чуть не снеся здорового мужика с ног, стал прыгать, весело потявкивая. Почему-то только его, Лёньку, из всего двора Дик признавал за хозяина, только по отношению к нему проявлял щенячью радость и первобытный восторг, хотя тот его сосисками никогда не баловал, изредка покупая сухой корм.

– Успокойся ты, дикошарый! Дай хоть машину закрыть. – Тут его взгляд остановился на моём окне и, замерев на секунду, он широко улыбнулся: – Привет, красавица, чего не спишь?

– Тебя поджидаю, – улыбнулась я в ответ.

– Я доверчивый, начну ломиться, оглоблей не отмашешься, – засмеялся он, выразительно окинув взглядом мою фигуру.

Только тут я сообразила, что стою перед посторонним мужиком в полупрозрачной коротенькой маечке, и, ойкнув, отскочила за штору.

– Нечего было пялиться, – заметила я раздраженно, прикрывая окно.

Раздражалась я, в общем, напрасно – Лёнька мне нравился, неплохой парень, да и сосед отличный – за свой счет сделал ремонт в подъезде, обновил конуру для Дика, дорожку заасфальтировал. Денег у него было немало и он охотно делился ими со страждущими, особо не жмотясь, да и до дурацких приставаний не опускался, позволяя себе изредка лишь плосковатую шутку. Словом, не мужик – золото, жаль, что с некоторых пор мужчины меня не интересуют, как, впрочем, и женщины. Тяжко вздохнув, я вернулась в постель и заснула крепко, без сновидений.

На работу я, конечно же, опоздала. Проигнорировав почти осязаемое недовольство Тамары Ильиничны, прошла к своему столу и уселась за компьютер. Тут же подскочила растрепанная Ольга:

– О! А ты чего не накрашенная? Опять проспала?

– Опять, – созналась я виновато, – будильник выключила, решила ещё минутку полежать… Как всегда, короче. Пошли, кофе попьем.

Под уничтожающим взглядом коллеги, мы с Ольгой дружно встали и покинули кабинет, направляясь в закуток, где располагалось нечто похожее на кухню. Закуток этот был отгорожен дверями-купе, заказанными в мебельной компании, и, по сути, являлся большим шкафом, вмещающим в себя несколько полок, микроволновку, мини-холодильник, узкий столик и пару табуреток. Там мог с относительным комфортом разместиться один человек и совсем без комфорта – двое, стройных и не слишком привередливых, вроде нас с Ольгой. Пользуясь безграничным терпением начальства, мы с подружкой часто уединялись там и всласть сплетничали, попутно выпивая литры чая и поедая килограммы пирожных.

Я допила вторую чашку кофе и только тут заметила, что Ольга сегодня странно молчалива.

– Случилось чего? – спросила я недоуменно.

– Нет, нет, все нормально, – поспешно ответила подруга, просто так, мелочи…

– Со Стаськой что ли поссорилась?

– Поссорились – помиримся, – флегматично объявила Ольга, – я с ним уже восемь лет живу, из-за ерунды переживать не стану. Ты мне лучше вот что скажи, дорогая, на сколько лет того говнюка посадили, который тебя… это… в детстве…

– А что? – насторожилась я.

– Раз спрашиваю, значит надо. Ответь. На сколько?

– Пятнадцать лет. И что? Не хочешь ничего объяснить?

– Хочу. Сколько тебе сейчас, говоришь?

– Двадцать семь, – ответила я, холодея.

– То-то и оно, – вздохнула Ольга, как будто действительно не знала мой возраст. – Срок закончился у него или нет? Не узнавала?

– Оль, ты меня зачем сейчас пугаешь? Все давно забыто, быльем поросло. Да и потом, сколько у него таких как я, было? – завершила я жалобно.

– Не знаю, сколько было, но посадили из-за тебя, – напомнила подруга безжалостно, – в общем, на, читани, голуба моя, – Ольга протянула мне тонкий белый конверт. – И знай, вскрыла я чужое письмо исключительно по дурости, ну и из интереса, конечно. Вот, думаю, Иринка – коза, ей здесь записочки любовные пишут, а она молчит. Вот и полюбопытствовала.

Я взяла простой, без обратного адреса, конверт, на котором не было ничего, кроме моей фамилии и названия фирмы, да только головой покачала – он был аккуратно вскрыт. На обычном компьютерном листе напечатано только одна строчка: «Уже скоро, девочка. Я скоро вернусь. Жди».

Я замерла. Кровь мигом отхлынула от лица и в висящем напротив зеркале отразилась белая как снег физиономия с огромными глазами-плошками. Кислород закончился – я не могла ни выдохнуть, ни вздохнуть, беззвучно шевеля губами. Только где-то на заднем плане, словно фон в кинофильме слышался встревоженный подружкин голос:

– Ирин, ты чего? Эй! Иринка! Вот блин, попали. Где-то корвалол был… Эй, отомри уже, у меня нервы слабые.

– Нормально, – сипло отозвалась я.

– Блин, покурить бы надо. Пошли-ка на улицу.

– Ты же не куришь, – напомнила я безучастно, но Ольга только рукой махнула:

– Как без сигарет, когда такие дела творятся?

На ходу бросив Тамаре Ильиничне: «Мы на перекур!», Ольга потянула меня в ближайшую закусочную, где все страждущие покупали сигареты, за неимением поблизости крупных супермаркетов и табачных ларьков.

– Коньяка принесите, – попросила Ольга, купив сигареты – и лимончика сделайте, пожевать.

– С работы вылетим, – предостерегла я, – против алкоголя особо не протестуя, но подруга, по обыкновению, отмахнулась и закурила.

Принесли коньяк. Ольга, не мешкая, разлила его по бокалам, один из которых протянула мне. Выпили молча, не чокаясь.

– Будто за упокой, – констатировала я мрачно, подруга, вздрогнула и подавилась дымом:

– Тьфу ты, дура, накаркаешь. Ты подумай, может это от кого другого письмо? Почему сразу… Кто еще мог его написать?

– Кто-кто, конь в пальто. Это он, Оль, я уверена. Он, когда меня в тот подвал тащил, так называл – «девочка, девочка», и там, ну…, когда все делал тоже, все время «девочка». Я слово это терпеть теперь не могу. Да и не общаюсь я ни с кем, ты же знаешь.

– Вдруг это не тебе письмо! – выдала она фантастическое предположение.

– Да уж, с моей-то фамилией.

– Ладно, о работе и речи быть не может, – деловито возразила подруга, доставая телефон, – сейчас я своему однокласснику позвоню, он в ментовке работает. Поедешь, напишешь заявление.

– Какое заявление? Ты в своем уме? О чем заявлять? – повысила я голос. Коньяк подействовал волшебным образом, паника куда-то прошла, сменившись странным спокойствием, даже безразличием, и оставив после себя легкую головную боль, на которую я тут же пожаловалась.

– Это недогон! – резюмировала Ольга, после чего мы дружно приналегли на коньяк.

К чести подруги, следует заметить, что, в отличие от меня, она не просто вульгарно наливалась алкоголем, а ещё и развила бурную деятельность – позвонила начальнику и рассказала ему увлекательную, и даже захватывающую историю о том, по какой причине мы не сможем сегодня больше прийти на работу. Правда, на Ольгу коньяк тоже действовал, хоть и в меньшей степени, оттого, причину я, как не старалась, уловить не смогла – история вышла несколько путанной. Затем она назначила встречу какому-то Серёже, вызвала такси и споро меня в него запихала, засунув обеим в рот по мятной жвачке и на ходу инструктируя:

– Никто не должен догадаться, что мы пили! Да чего там выпили – ерунда, по сто грамм, можно сказать, для храбрости.

По моим подсчетам, выпили мы никак не меньше, чем полторы бутылки, сто граммов в которых содержаться никак не могло, и я, сморщившись, достала телефон. В телефоне имелся калькулятор, без которого подсчитать сколько было выпито коньяка не представлялось возможным. В душу закралось страшное подозрение – кто-то из нас двоих уже пьяный, и чтобы отогнать его, я вяло проговорила:

– Какой же всё-таки божественный это напиток – коньяк, принял и – бац, уже и не страшно, и жизнь потихоньку налаживается. Пожалуй, что я запросто могла бы стать алкоголичкой. Только представь, Оль, какая жизнь у них… неспешная. Жаль, что я не люблю горькое.

– Ирка, ты несешь чушь.

– Я не Ирка, – обиделась я и тут же пожаловалась, – вата какая-то в голове.

– Соберись, тряпка! – развеселилась подруга, которой коньяк только добавил бодрости. – Ты не забыла, тебе угрожает сексуальный маньяк?

Перехватив взгляд ошалевшего таксиста, я слабо проблеяла:

– Подружка шутит.

– Шучу. Чес. слово, – подтвердила она и принялась вполголоса наставлять меня что следует говорить всемогущему менту Серёже, который защитит нас от всех навалившихся бед.

Оказавшись возле местного отделения полиции и освободив уже не чаявшего отделаться от нас водителя, мы, пошатываясь, вошли внутрь и слегка протрезвели от навалившейся серой, казенной обстановки.

– Вам кого, девушки? – спросил совсем юный, худой и длинношеий дежурный, заулыбавшийся во весь рот.

– Мы к Сергею Константиновичу, – серьезно ответила Ольга, тихонько мне подмигнув. Это была её обычная реакция на любое, даже самое незначительное проявление мужского внимания.

Сергей Константинович оказался симпатичным тридцатилетним малым, невысоким, коренастым, обтрепанным до невозможности. Складывалось впечатление, что последние пару недель он забывал не только расчесываться и мыться, а даже есть – глаза у мента были голодные. Запах в кабинете только подтверждал возникшие догадки – пахло терпким мужским потом, давно не стираными носками и переполненной пепельницей.

Меня передернуло.

– Фу, Серёж, чего ж у тебя так воняет-то? – напрямую спросила, не обременённая излишней тактичностью, Ольга, проходя и открывая окно.

– Да вот, заботливой женской руки нет, – весело ответил он, совсем не смутившись. – Хочешь, возьми, освежителем побрызгай, – он кивнул на стоящий в углу тонкий голубой баллончик.

– «Морской бриз», – прочитала подруга. – Ну, уж нет! Если ко всей этой вонище добавить ещё и морской бриз, я не переживу, – поморщилась она брезгливо.

– Вот что, девочки, не будем задерживаться. Время – деньги. И того, и другого всегда недостает, так что не тяните – зачем пожаловали?

– Вот, навестить решили по старой дружбе, – неуклюже начала Ольга.

Сергей Константинович вполне отчетливо зевнул и принюхался – спиртным от нас, чего уж скрывать, попахивало. Поняв, что, если буду молчать, то рискую задержаться здесь до глубокой старости, или, что более вероятно, до того как окончится у бравого офицера терпение, я взяла дело в свои руки и сама принялась рассказывать о своих проблемах, поминутно повторяясь и от души проклиная вызванное алкоголем косноязычие.

– Так, дамы, если я правильно понял, – перебил Серёжа, досадливо хмурясь, – то вы испугались вот этого, – он потряс перед нами письмом, будто не анонимку с угрозами ему принесли, а детскую погремушку, заглянул в листок и с выражением продекламировал: «Уже скоро, девочка. Я скоро вернусь. Жди.» Где здесь угроза? Может это старый друг написал, или любовник? На основании чего прикажете проводить проверку?! Что я начальству своему скажу?

– Серёж, это не мог написать любовник, – попыталась я внести ясность, держась за голову. Голова болела так, что, казалось, скоро отвалиться, – нет у меня никаких друзей и любовников, и не было никогда.

– Где же вас так накидаться-то с утра угораздило? – сокрушенно вздохнул он и поднялся из-за стола.

– Он нам не верит! – осенило Ольгу, а я, чувствуя, что подругу понесло, быстро заговорила:

– Сергей Константинович, вы простите нас пожалуйста, – подруга попыталась что-то вставить, но, получив пинок по ноге, быстро смолкла. – Понимаете, собираясь к вам, мы решили принять по 50 граммов – для храбрости, и с количеством переборщили. – Мент, выразительно покивал, соглашаясь, но промолчал, а я, довольная, что моё выступление производит нужный эффект, торопливо продолжила, – Не могли бы вы выяснить, когда этот маньяк освободился, и где сейчас пребывает – ведь должно же это как-то фиксироваться. Пожалуйста, Сергей Константинович, помогите, я уверена, где-то в базе это должно быть, и вы наверняка не откажете, ведь вы такой большой, храбрый и справедливый – настоящий мужчина, – завершила я, слегка покраснев от неумелой лести.

Ольга, ошалев от моей речи, часто-часто закивала, уставившись на Серёжу.

Большой, храбрый и справедливый мужчина медленно встал из-за стола, горделиво выпрямился, и со значением произнес:

– Ладно уж, сидите здесь, курицы, попробую что-нибудь сделать.

– Ух ты, Ирка! Ну, даешь! – восхитилась подруга, как только Серёжа ушел. —Гоп, и тигры у ног её сели, гоп, и снова в глаза ей глядя-я-я-т,– запела она пьяно. – Теперь можно расслабиться, можешь мне поверить, уж я Серёжку ещё со школы знаю. Если взялся он за дело, значит, дело прогорело… ну, в смысле, выгорело, не дрейфь! В общем, волноваться не о чем, – добавила она, помолчав.

Серёжа не возвращался примерно час, защищать нас тоже никто не торопился, и мы с подругой, вконец измучившись ожиданием, а так же, медленно, но неотвратимо подступающим похмельем, принялись шарить у него в столе и тумбочках в поисках чего-нибудь съестного и способного утолить жажду.

Добычей нашей стала пачка растворимой коричневой бурды с громким названием кофе, просроченное, засохшее до состояния сапожной подметки печенье, и горка грязных носков в нижнем ящике стола, стыдливо прикрывшая переполненную окурками пепельницу – источники кабинетной вони.

Запах в помещении не могли перебить даже открытое окно и примененный от безысходности освежитель воздуха, поэтому Ольга приняла радикальное решение – выкинула источающие миазмы предметы в форточку, – в комнате сразу же посвежело. К тому моменту, когда к нам присоединился взмыленный и запыхавшийся от бега по коридорам власти Серёжа, подруга пребывала в самом благостном расположении духа.

– О, Сергунь! – пропела она, раскрыв объятия, – ты чувствуешь, у тебя здесь уже совсем не воняет носками, мы их выбросили…

– Да, зато перегаром прет нещадно, – перебил злой мент, пытаясь отлепить от себя повисшую на плечах Ольгу.

Вдруг дверь кабинета, рядом с которой мы все имели несчастье стоять, широко, я бы даже сказала, по-хозяйски распахнулась, чуть не задев меня по носу, и в помещение, пуская пар из ноздрей и выбивая копытом искры, вошло оно. Начальство.

Начальство имело налитые кровью глаза и полковничьи погоны на плечах. Все присутствующие стали ниже ростом. Ольга, ойкнув, отпустила Серёжу, и, не удержавшись на каблуках, полетела на пол, выдав на ходу трехэтажную сентенцию по этому поводу. Я отступила к стене и оглянулась в поисках сумки, сообразив, что она все равно пригодиться – либо бежать, либо обороняться. Серёжа потрясенно молчал, и, судя по лицу, мечтал оказаться подальше отсюда, желательно, за тридевять земель.

– Сергей Константинович, – начало начальство свистящим шепотом, и имя бедного мента отчего-то прозвучало ругательством, – потрудитесь объяснить, б..ть, какого хрена, б..ть, на меня из окна вашего кабинета, б..ть, выпадают носки?! Грязные вонючие носки! Б..ть! А сверху вы ещё и мою голову пеплом посыпаете! – уже не пытаясь сдерживаться, орал полковник, зверея на глазах и громко топая ногами, отчего от его лысины отлепился окурок и мягко спланировал на лежащую на полу Ольгу. Та брезгливо стряхнула его, поведя плечом.

Только тут я заметила, что землисто-серый цвет лица полковника вовсе не является следствием его плохого здоровья или, не приведи Господь, неудачного макияжа, – и тоненько захихикала. Ничего не поделаешь, сдали нервы, не выдержав всех свалившихся на них в этот день потрясений.

– Молчать! – взъярился полковник, до глубины души оскорбленный моей реакцией, и снова развернулся к Серёже. – А что у вас в кабинете делают две пьяные дуры, висящие у вас на шее и… и…, – он смолк, видимо от возмущения утратив и без того скудный словарный запас, и продолжил почти спокойно, – вам что, работать…, что, вообще жить надоело?

– Семен Петрович, – вы простите, вы, пожалуйста, извините, – зачастил Серёжа, стряхивая с чужого кителя пепел, да тут и там прилепившиеся окурки, – я… я… не знал, не думал даже, что эти идиотки, эти клинические кретинки догадаются… вытряхнут пепельницу…

– Да почему вы вообще пустили их в кабинет? – вскричал полковник, стремительно раздражаясь.

И тут Ольга, поднявшись, попыталась спасти положение:

– Уважаемый Петр Семенович, – дядька нахмурился, – ну… э-э-э, товарищ капитан, – глаза мужика заметали искры, – понимаете, тут такое дело, – несло ничего не замечающую подругу, – мы ваши клиенты! В смысле, как их, потерпевшие, вот! И очень сильно потерпевшие, прошу заметить! Он, ну… маньяк…, нас изнасиловал. Вернее не нас, а ее, – тут Ольга ткнула в меня пальцем, но покачнулась на каблуках, отчего палец с длинным, кроваво-красным, остро подпиленным ногтем угодил не в меня, а прямиком в грудь стоящего поблизости Серёжи.

– Так вы их еще и изнасиловали?! – строго спросил ненароком пониженный в звании и переименованный Семен Петрович, взглянув на Сергея, но где-то в глубине мудрых мужицких глаз явственно завозилась смешинка.

– В-о-о-о-н! В-о-о-о-н! – дико заорал мент, побагровев и бешено замахав руками. – Пошли вон отсюда, идиотки проклятые! – и я всерьез испугалась, что Серёжу вот-вот хватит удар.

Мы с Ольгой тут же, будто сговорились, похватали свои сумки и выскочили в коридор, не притормаживая ни на секунду, понеслись куда-то, и, только отбежав от здания полиции квартала на три, остановились и принялись дико хохотать, забыв отдышаться.

– Да уж, нечего сказать, сходили заявленьице написать, – завывала Ольга, размазывая по лицу косметику и катившиеся от смеха слёзы. – А так-то, ведь, Серёжка, парень, в сущности, неплохой, надо ж было так ему наговнить!

– Так-то парень неплохой, только ссытся и глухой! – не отставала я, держась за живот и истерически припадая на ногу, – Ты права – 33 несчастья – мое второе имя, такое только с нами могло случиться! Что же теперь делать-то будем, Оль?! Ведь если этот маньяк и вправду появится, Серёжка только рад будет на моей могилке сплясать!

– Тфу, ты, дура, накаркаешь, – привычно отозвалась Ольга, наконец успокоившись, – Да, день прошел не зря – мы успели уволить парня с работы, вконец испортить отношения с Тамарой Ильиничной, с маньяком ничего не решили и чуть не угодили в обезьянник. Предлагаю напиться по этому поводу, – закончила она неожиданно.

– Напиться, так напиться, – безразлично пожала я плечами, снова впадая в странную апатию, – только денег у меня в кошельке всего тысяча – особо не разгуляешься.

– Ничего, у тебя тысяча, да у меня две, а там глядишь и найдем тех, кто за нас заплатит, – беспечно ответила подружка, и подхватив меня под руку, весело зашагала в сторону центра.

Глава 2

В отличие от меня, собиравшейся тихо злоупотребить дома, Ольгу потащило по ресторанам – с нашими-то финансами, причем на уличную кафешку она была не согласна, и, не внимая моим здравым доводам, направлялась вперед.

Ресторан, в который в итоге привела нас подруга, был из дорогих – и напитки, и кухня здесь считались одними из лучших в городе, да и живая музыка заслуженно пользовалась уважением общественности.

Сегодня выступала известная в узких кругах местная певичка – сладкоголосая восточная красавица с копной длинных черных волос и яркими миндалевидными глазами, поэтому зал, несмотря на присущие заведениям такого класса цены, был забит под завязку. Оставалось только гадать, что собирается заказать Ольга на наши полторы тысячи – чашку кофе и стакан минералки? Об этом я не преминула заметить ей возбужденным шепотом.

– Ничего, ничего, – успокаивала подруга, затащив меня в туалет и достав косметичку, – сейчас только фасад подправим – и в бой, на поиски тех, кто за нас будет платить, – проговорила она решительно.

– Оль, Оль, остановись, – ответила я, чихнув от пудры, которой та густо покрывала мое лицо, – ты ведь почти что замужем. А как же Стаська?

– А ты меня на путь истинный не наставляй, ишь, архангел Гавриил выискался. Со Стаськой я ещё вчера вечером поцапалась, и уж если на то пошло, хотел бы он моей верности, давно бы женился. Кроме того, может, я вовсе и не для себя стараюсь – мне, может, подружку незамужнюю пристроить надо. И вообще, после всего, что с нами случилось, нам просто необходимо снять стресс.

Успокоившись таким образом и нарисовав нам обеим новые лица, Ольга потащила меня в зал, оформленный дорого, но не крикливо, скорее стильно, так, что сразу было понятно – трудились здесь специалисты.

Устроившись за столиком, она тотчас же засияла как медный грош, распуская вокруг себя такие флюиды, что находящиеся поблизости мужчины стали заинтересованно оборачиваться в нашу сторону.

– Оль, прекрати, – зашипела я, оглядываясь по сторонам, – ведешь себя как девка портовая. Давай быстренько выпьем по рюмочке – и домой, – добавила я ещё тише, улыбнувшись подоспевшему официанту.

– Спасибо, – царственно кивнула Ольга, принимая из его рук меню. – Когда мы будем готовы, милейший, – вас позовём, – добавила она тоном Аллы Пугачевой, неожиданно попавшей в студенческую столовую, – и, до минимума понизив голос, проговорила, склонившись над плотными, украшенными вензелями страницами, – что у них тут самое дешевое, посмотри.

– Зелёный чай, – ответила я со вздохом.

– Так, – безапелляционно заявила подруга, захлопнув меню, – пить будем водку, – ни на что другое нам все равно не хватает.

– Просто водку? Без всякой закуски? – усмехнулась я. – Может тогда, для полноты эффекта, начнем хлестать её из горла? А что? Уж точно смилуется кто-нибудь и черствую корочку подаст. Оль, давай закажем чай или кофе, – внесла я конструктивное предложение, – посидим пол часика и тихонечко уйдём.

– Закуска, закуска… – бормотала Ольга, совершенно меня не слушая. Она озаботилась новой проблемой и вновь зашелестела страницами. – О! Нашла! – Победоносно заорала она, привлекая внимание, – есть будем картошку с селедкой! Здесь так и написано «закуска под водочку». А что? Эконом – вариант.

– Оригинально, – засмеялась я, уже не имея сил протестовать, – значит, пришли две дамы в ресторан и жрут водку с селедкой? Да кавалеры толпой сбегутся, просто поглазеть.

– Черт, ты права, – расстроилась подруга. – Думаешь, это сильно испортит наш образ? Как же тогда быть? Вот, вино…– ткнула она в меню своим красным ногтем и тут же вздохнула, – но на вино, даже самое дешевое нам не хватит. Блин, да где они взяли такие цены? Это же просто грабёж! Да мы за свои деньги в нашей кафешке неделю могли-бы питаться!

– Закажи себе бокал вина, если хочешь, я возьму кофе, выпьем и свалим отсюда…      Ольга уже почти готова была согласиться, но моим гениальным планам не суждено было сбыться. В этот момент к нам подошел толстенький, лысоватый джентльмен, с прилизанными гелем остатками волос на блестящей макушке, и, перебивая на полуслове, почтительно произнес:

– Дамы, позвольте отвлечь вас на полминутки. Я вижу, вы еще не успели сделать заказ. Вот мы с товарищем посовещались, – он кивнул на лучащегося радушием товарища, сидящего за соседним столом, – и решили пригласить вас, так скажем, на огонек. Ни к чему таким красавицам скучать в одиночестве. Если, конечно, вы никого не ждете, – он опасливо оглянулся на входную дверь.

Я собиралась ответить что-то в том смысле, что если мы вместе, то уже не одиноки, но успела перехватить предостерегающий Ольгин взгляд и вовремя прикусила язык. Она же, цветя, будто майская роза, медленно поднялась. Облокотившись на поданную толстячком руку и на ходу бормоча отговорки, которые никто не слушал, подруга позволила увести себя за чужой стол. Мне оставалось только присоединиться, тихонько ругаясь себе под нос.

Спутник лысого, в отличие от своего друга – толстого суетливого коротышки, был худым и длинным, достаточно молодым ещё человеком, похожим на дядю Степу из мультика. Он был не таким противным как лысый, с его манерами молодящегося гимназиста, но все же тоже весьма неприятным типом. Особенно портило впечатление – не мне, Ольге, всегда пребывающей в активном поиске, – сверкающее на безымянном пальце обручальное кольцо. Заприметив его, подруга сосредоточилась на лысом, не реагируя на мои молчаливые, телепатические почти послания. Впрочем, при нашем скудном бюджете, ей не то что лысый, ей кинг-конг бы понравился. Подруга во что бы то не стало решила попробовать местную кухню, я бросить ее одну не могла, в общем, мы остались, и вечер потек своим чередом.

Мужчины, несомненно, на продолжение банкета рассчитывали, потому что проявляли чудеса галантности, явно поделив нас между собой. Толстому досталась Ольга, длинному – я, и они, соревнуясь друг с другом в красноречии, старательно за нами ухаживали. Кольцо с руки парня мало-помалу перекочевало в карман, он заметно расслабился и принялся кидать на меня жаркие взгляды.

Ольга с лысым уже трижды ходили танцевать, что выглядело достаточно комично – мы с длинным украдкой над ними посмеивались. При своем росте, да ещё на каблуках, она была выше толстячка почти в полтора раза. Обняв, она нежно поглаживала его по лысине, а он, положив голову ей на плечо, лицом выражал полнейшее блаженство.

– А мы ведь, дамы, не просто так здесь пьем, – сообщил лысый хвастливо, – мы здесь из-за моего друга собрались, и, может быть, его главную жизненную удачу отмечаем!

– Женитьбу? – не удержалась я.

– Да нет, при чем тут… – осёкся он, а длинный нахмурился – вот уже двадцать минут в его кармане надсадно вибрировал телефон. – Хочу сообщить вам, что наш Толик – поэт, заявил толстяк таким тоном, будто сообщал нам, что он – президент Америки, – и только что, буквально несколько часов назад у него вышел свой сборник стихов! Я собираюсь написать об этом статью… Впрочем, не важно. Конечно, весь сборник – всего лишь тоненькая брошюрка, и тираж небольшой, но все же… лиха беда начало! Пушкина ведь тоже никто поначалу не признавал… Ну, или Есенина… Не помню. В общем, главное, что талант наш нашел выход в свет… Явили миру… Да, пожалуй, так и напишу. Короче, давайте выпьем за признание гения! – Закончил он вдохновенно.

За признание гения, конечно, выпили. Ольга тут же попросила поэта почитать что-нибудь из раннего, и он, смущаясь, почитал. Стишата, на мой вкус, были слабенькими, хотя не совсем бездарными, но с Есениным и, тем более, Пушкиным сравнивать их было большим кощунством.

В общем, я собиралась, допив вино и прихватив подругу, покинуть их теплую компанию, опасаясь как бы Ольга спьяну не наделала глупостей, оказавшись с лысым в одной постели.

Вдруг, громко хлопнув дверьми и оглушительно стуча каблуками, в ресторан влетела разгневанная женщина, и не минуты не сомневаясь, проследовала по направлению к нам.

Мужчины замерли. Анатолий, кажется, вообще вжался в стул, пытаясь слиться с обстановкой. Не повезло – его заметили. Женщина надвигалась неотвратимо, как цунами, с решительностью стихии расталкивая попадающихся на пути граждан.

– Что это? – испуганно прошептала Ольга.

– Жена, – безнадежно ответил толстяк вполголоса и уточнил, – Толькина, не моя. – Мог бы и не стараться – по лицу его товарища все и так было ясно. – Страшная женщина, просто Медуза Горгона, – ещё тише пояснил он, и быстро заговорил вдруг нашедшись: – Вот что, дамы, я журналист, пишу для «Карнавала», Толик иногда мне помогает, а вы будете мои героини, решившие дать материал для статьи. Будем придерживаться этой версии, глядишь, пронесет. Про сборник – молчок, печатал он его за свой счет.

Он успел закрыть рот за секунду до того, как разъяренная дама подлетела к нам, выпалив свою речь на одном дыхании, и, когда она остановилась, готовая закричать, вежливо поднялся, ласково пропев:

– О, Изольда, дорогая! Безумно рад тебя видеть!

– Да ну? – усомнилась Изольда, прищуриваясь. – Что-то я не заметила, что очень уж рад! А ты, дорогой, чего уставился? При появлении женщины у мужчин принято вставать!

Анатолий послушно вскочил, подвигая жене стул.

– Любимая… А ты как нас нашла? – глупо спросил он.

Мы с Ольгой переглянулись. Не с того начал. Идиот! Как нашла уже не важно, важно как тебе, незадачливый Казанова, из этого выпутаться без потерь. Тут бы сосредоточиться на «любимой», но нет, этот кретин всерьез интересуется как нелёгкая женушку привела в ресторан.

– А я, дорогой, тебя нюхом чую, – начала «любимая», разгоняясь. – Нюхом чую, когда ты, кобель поганый, покобелировать решишь. Глазки масляные, смотрю, горят, и колечко, глядите, снял! Или потерял опять? Вы, девушка, не обольщайтесь, – развернулась она ко мне, поскольку Ольга сидела в обнимку с лысым, что снимало с неё всяческие подозрения. Роль любовницы оставалась мне, – это уже четвертое за последний год! Или он наплел вам, что я при смерти, а? Это мы тоже могём! Ну, дорогой, колись, что на этот раз?! – и так как все потрясенно молчали, добавила, обернувшись ко мне. – Даже не рассчитывай, что он разведется, поняла? Таких мочалок у него сколько хошь было, всех пережила, и тебя, даст Бог, переживу!

– Да я и не претендую, заберите ваше сокровище, – ответила я резко, обидевшись на «мочалку».

– Ах, не претендуешь, – выдохнула женщина оскорбленно, – не претендуешь, тогда какого фига с мужиками чужими по кабакам ползаешь?!

– Милочка, держите себя в руках, а супружника своего драгоценного – на привязи, – не осталась в долгу я, и, придав лицу отсутствующее выражение, попыталась встать.

Не стоило этого делать, вздорную бабу я только разозлила. Схватив меня за плечи и пригвоздив к стулу, она пронзительно завизжала:

– Ах ты тварь! Я сейчас космы-то тебе твои крашеные повыдергиваю!

Впору было, словно в советской комедии, возразить: «Почему-же крашеные, это мой натуральный цвет!», но дама, кажется, всерьез вознамерилась привести свою угрозу в исполнение, волос было жаль, участвовать в этом фарсе не хотелось, было почему-то очень смешно и совсем не страшно, но я точно знала, что если сейчас засмеюсь, то волос лишусь вовсе, а вдобавок, скорее всего, ещё и заработаю синяк под глазом.

Откуда-то слева к нам заспешил метрдотель, Ольга торопливо засобиралась, повинуясь моему негласному приказу, а мужики закудахтали, как перепуганные курицы, оттаскивая от меня беснующуюся тётку.

Пользуясь случаем, я выскользнула из-за стола, намереваясь… не то что бы позорно бежать, а, скажем так, совершить стратегическое отступление, но была остановлена чьей-то грудью, в которую врезалась со всего размаха своей – пока ещё сохранившей волосы – головой.

– В чём дело, дорогая? – произнесла грудь, и подняв лицо, я обнаружила, что впечаталась прямиком в своего старого-доброго соседа – Лёньку, который, как ни в чем ни бывало, поправлял сбившийся от моего напора пиджак, одновременно притягивая меня к себе.

Изольда, завидев это, притормозила, хотя все ещё продолжала орать, но как-то чувствовалось, что шевелюру мне сегодня удастся сохранить в целости. Взглядом отослав подоспевшего метрдотеля, пряча в уголках губ улыбку и изо всех сил пытаясь усмирить танцующих в глазах чертиков, Лёнька склонился ко мне и поцеловал, совершенно не заботясь о том, какое впечатление производит на окружающих. Потом повернулся к примолкшей бабе и уверенно заявил:

– Какие-то проблемы? Почему вы кричите на мою невесту?

Напряжение спало. Кое-кто за соседними столиками зааплодировал, Ольга протяжно замычала не в силах оправиться от такой новости, а я засмеялась, поняв что произошло.

Невесть как оказавшийся поблизости сосед, увидев разыгравшийся спектакль и осознав проблему, решил из какой-то мужской солидарности, призывающей покрывать всех бабников и лгунов, вмешаться, спасая репутацию еле живого от пережитого, до сих пор ещё покачивающегося от ужаса Анатолия, а заодно и мою шевелюру – к слову, вполне натуральную!

Поцелуй, как ни странно, доставил мне несколько приятных мгновений, хотя был, несомненно, работой на публику, о чём я не на шутку задумалась, вполуха слушая торопливое объяснение лысого о причине нашего сегодняшнего собрания. Изольда поверила безоговорочно – не поверить ему было просто невозможно, тем более что рядом со мной стоял железный аргумент – Лёнька, которого, кстати, было на наспех сочиненные журналистские бредни не купить.

– О… А… Но… как же, – растерялась, поняв, что произошло, Изольда и рассыпалась в извинениях, тут уж в игру вступил опомнившийся Толик:

– А ты, дорогая, все шпионишь, все работать мне по-человечески не даёшь! – вещал он с истинно актерской патетикой, воздев к потолку руки и постепенно повышая голос.

– Ну хватит, – остановил Лёнька, которому все это быстро надоело, – присядем, пожалуй, – и первым уселся на отброшенный в суматохе стул.

Все тоже расселись, бестолково потоптавшись вокруг стола. Народ притих, ни у кого даже мысли не возникло встать и уйти, а Лёнька, уверенный в себе, точно наследный принц, улыбнувшись, предложил:

– Ну что, по маленькой, за знакомство?

И, не обращая внимания на реакцию мужчин – те вразнобой покивали – подозвал маявшегося неподалеку официанта. Подоспевший официант, склонившись, выслушал заказ, который, кстати, впечатлял. По всему было видно, проблем с финансами мой сосед не имел, что не ускользнуло от Ольгиного цепкого взгляда – подруга сразу вся подобралась, приосанилась и, напустив в глаза побольше туману, отодвинулась от своего толстячка. Внимания на всё это Лёнька не обратил, и, познакомившись с мужчинами, принялся увлеченно за мной ухаживать, мгновенно вжившись в роль счастливого жениха, и получая от всего происходящего истинное удовольствие. В глазах соседа продолжали плясать весёлые искорки.

– Пойдём танцевать, – попросил он голосом Антонио Бандераса, раздевая меня глазами.

– Да, конечно, – обрадовалась я, надеясь, что смущенно взиравшие на его брачные пляски мужики, отвлекутся, наконец, и займутся своими дамами. – Своим поведением ты дискредитируешь остальных мужчин! – весело упрекнула я, отойдя от столика.

– Так им и надо – гулять не будут, – отозвался он, смеясь.

– Уймись, в конце-концов! – не выдержала я, чувствуя, что в танце он прижимается всё теснее, а рука, лежавшая поначалу на талии, слегка спустилась – ты переигрываешь!

– Нет уж, милая, – выдохнул он мне в самое ухо, но руку, надо признать, убрал. Впрочем, отодвинуться не позволил. – Придется тебе это пережить! Терпи, раз уж решила с женатыми мужиками крутить. Холостых для тебя что ли не хватило? – Закончил он печально и скуксил такую мину, что я снова не выдержала и рассмеялась.

Певица продолжала распевать арабский мотив, хрипя и запинаясь на полуслове, выпитый алкоголь сделал свое дело – я постепенно расслабилась и заметила невзначай:

– Что-то артистка сегодня не в голосе. А говорили, хорошо поёт.

– Заринка? – усмехнулся Лёнька, поглаживая меня по спине, – да, ревнует, грешная, – ты внимания не обращай.

– Кого? – удивилась я. Он промолчал, а меня осенило, – Это что девушка твоя, Лёнь? – и, припав к его уху, уточнила, – или любовница? – таким тоном, точно вчера в нашей стране выпустили закон, запрещающий иметь любовниц.

– Да, дорогая, – сообщил он громогласно, останавливаясь у столика, – я тоже очень сильно тебя люблю! Но не сейчас же, это неприлично! Умерь свой пыл!

Я смущенно замолчала, поняв, что выгляжу в глазах присутствующих озабоченной идиоткой и, покраснев как рак, под уничтожающим взглядом Ольги, принялась с преувеличенным рвением поедать принесенный заказ.

Обслуживал, кстати, сам метрдотель, повязав поверх чёрного пиджака снежно-белый фартук, за его спиной маячил официант с подносом наперевес – расчесанный на прямой пробор юноша в таких же белоснежных, как у самого метра перчатках, и выглядело это все так, будто ресторан посетила внезапно воскресшая королева Елизавета.

– А вы, я вижу, здесь частый гость, – с завистью протянула Ольга, тщетно пытаясь привлечь внимание моего названного жениха. – Словно родного обихаживают.

– Я и есть родной, – ответил Лёнька.

Изображать из себя знойного мачо ему быстро надоело и он переключился на мужчин, с которыми неожиданно нашёл много общих тем. Изольда, расслабившись, оказалась интересной собеседницей – женщиной веселой, энергичной, слегка замотанной неверностью дражайшей половины. Ольга, напротив, в беседе не участвовала – все больше хмурилась и налегала на алкоголь. Вниманием приглянувшегося мужчины завладеть она так и не смогла, меня же почитала за коварную злыдню, скрывшую от неё не только подробности своей личной жизни, но и интересного мужика, которые, как известно, на вес золота.

Я снова засобиралась домой, когда со сцены спустилась пылающая праведным гневом Зарина, и, сверкая глазами, двинулась к нашему столу. Я тяжко вздохнула, осознав, что некоторой части своих волос сегодня все-же придется лишиться. Видно, судьба.

Она тем временем остановилась возле сидящего спиной Лёньки и, демонстрируя восточный темперамент, слегка визгливо спросила:

– Развлекаешься, дорогой? – в голосе сквозили отчаянные интонации, присущие, скорее, Изольде – та с пониманием вздохнула.

– Угу, – согласился он, потянувшись, и с улыбкой растягивая слова, произнес, – а вот тебе не худо бы поработать.

Певица, явно готовая разрыдаться, взмахнув волосами, отскочила от стола и, пробормотав какое-то ругательство по-арабски, скрылась за сценой. Я в упор посмотрела на соседа, но он в ответ одарил насмешливым и таким наглым взглядом, что я сочла за благо не вмешиваться. Испытывая настоятельную потребность передохнуть, я поднялась из-за стола и отправилась в туалет, Ольга увязалась за мной.

– Ну-ка, объяснись, подруга, – пьяно начала она, остановившись на полдороге, – значит, последняя девственница Америки-а? Кому ты, блин, впариваешь!?

– Оль, ты не поняла, – очень тихо начала я, но она, не слушая, перебила:

– Вот я идиотка! Всю эту лапшу хавала, а ты… Несчастненькая, значит! Как собака на сене – не себе, не людям!

– Оля, ты совсем пьяная! – потянула я её за руку, которую она, впрочем, тут же брезгливо вырвала.

Доводам разума подружка внять не хотела, объяснить ей, что Лёнька – всего лишь подвернувшийся под руку и прекрасно играющий свою роль сосед не представлялось возможным, поэтому я, вовремя вспомнившая, что лучшая защита – это нападение, обвинила её в неверности Стаське, получила в ответ определение: «Двуличная дрянь!» и, вдрызг разругавшись, вернулась за стол.

Ольга присоединилась позже, она много пила, выглядела отрешённой, поэтому меня удивило, когда она первая нашлась что ответить на вопрос опомнившейся Изольды:

– А что же у вас за история, которая должна послужить основой Васиной статьи?

Все с интересом уставились на нас с Ольгой. Требовалось что-то срочно придумать, и тут захмелевшая подруга сообщила:

– О, история! Сейчас расскажу! Дело в том, что перед вами сидит последняя девственница Америки! – её кровавый ноготь уперся мне в грудь, мужики вылупились так, точно у меня на лице борода выросла.

– Оля! – вмешалась я, но кто б послушал.

– Дело в том, что у Ирки, – заметив, что я недовольна своим искаженным именем, она мстительно повторила, – Ирки… никогда не было мужиков! – Лёнька сделал вид, что очень этим утверждением доволен, Василий насторожился, почуяв сенсацию, Изольда с Анатолием тоже слушали с интересом, а я, подозревая, что подругу сейчас прорвет, предостерегающе подняла руку и ляпнула:

– Про ментовку лучше расскажи, – имея в виду сегодняшнее происшествие с пепельницей и носками в отделении полиции. А что? Могла бы получиться неплохая история для еженедельного журнала. Веселая, в меру невероятная, а, главное, если изменить имена и фамилии действующих лиц, никого напрямую не касающаяся.

Остановить словесный понос подруги не удалось – не обращая внимания на мое остекленевшее лицо, она звучно выдохнула и затрещала:

– Конечно, с уверенностью утверждать не берусь, но, насколько мне известно, вы, Леонид – первый её мужчина за последние пятнадцать лет. – Видимо, Леонид, как и все остальные, произвёл в уме нехитрые математические подсчеты, в ходе которых выяснилось, что либо я уж очень хорошо сохранилась, либо половую жизнь начала необычайно рано, потому что на лице его отразилась заинтересованность, которая не шла ни в какое сравнение с любопытством старушки-сплетницы, появившимся у толстого журналиста Василия на физиономии.

– Оля, заткнись!– закричала я, но на меня никто даже не оглянулся – все с интересом внимали Ольге, которая, не останавливаясь, говорила:

– Понимаете, Ирину в возрасте двенадцати лет изнасиловали. Известный в 90-е Митинский маньяк, может вы слышали, – Василий торопливо закивал – ему по должности положено было слышать, а Лёнька нахмурился. Я же сидела, ни жива, ни мертва, не в силах пошевелиться. – Этому подонку дали всего пятнадцать лет, пятнадцать лет, представляете? А ведь он признался, что убил 14 девочек! Изнасиловал и убил, можете себе представить? Признался, а потом отказался от показаний, и ничего доказать не смогли, потому что само по себе признание в нашей стране доказательством не является; то есть является, конечно, но вместе с другими… Короче, я не очень в этом сильна… Да и признания-то, если честно, никакого не было, просто сказал следователю, без протокола, в частной беседе, а тот его расколоть не смог… Но все знали, что это он! Он такие вещи сказал, что просто сомнений не возникло! Но, короче, речь сейчас не о том… Этому педофилу дали пятнадцать лет – только за Ирку, потому что её-то он как раз не убил, в живых оставил! Почему – это другой вопрос, но факт остается фактом – Ирка его опознала и из-за этого его упекли! Вкатили на полную катушку, всё, что можно за изнасилование несовершеннолетней, но пожизненное – тогда уже мораторий действовал – пожизненное дать не смогли – не за что, убийства не доказали! Пятнадцать лет прошло, и, представляете? Ирка получает письмо от него, с угрозами! Я, мол, скоро приеду! Вот так! – победоносно объявила она, радуясь, что наконец смогла завладеть всеобщим вниманием, – Обиду, видать, затаил! А вы только послушайте что он вытворял, – снова начала она, понизив голос, и принялась с упоением повествовать. Накатила какая-то странная апатия, и я молча слушала, как Ольга рассказывает эту историю, щедро присыпая свою речь, выдуманными, совсем ненужными подробностями, и снова нахлынула на меня мерзкая, вонючая атмосфера сырого подвала, когда больно, когда жутко так, что, невозможно вздохнуть, да и зачем это – дышать…

Дышать я и впрямь не могла и норовила через секунду свалиться в обморок…

– Хватит! – резко оборвал Лёнька, перебив испуганно заткнувшуюся подругу. Дурнота понемногу стала отступать и к ней на смену пришли слёзы, предательски подкатившие к глазам. Сосед повернулся ко мне и, будто на самом деле был женихом, взял мое лицо в ладони. Заглянул в глаза и тихо, по-отечески спросил, – Малышка, это правда? – Прочитав ответ на лице, он отпустил его и, сокрушённо поведя плечами, взглянул на Ольгу, – Ну и зачем?

Уж этого я вынести не могла – все что угодно, только не жалость; вскочила с места и, взяв себя в руки, максимально спокойно прошла в туалет, стараясь не зарыдать у всех на виду. Там, вцепившись в раковину и уже не сдерживаясь, заревела в голос, насмерть перепугав стоящую рядом полную женщину.

Через секунду в санузел влетела протрезвевшая разом Ольга, осознавшая, что она натворила, кинулась ко мне с извинениями, и, получив по морде, тихо пристроилась в уголке. Дверь туалета, между тем, отворилась, и в неё вошел спокойный как танк Лёнька. Одним своим видом заткнув завизжавшую было полуодетую даму, он невозмутимо взял меня за руку и, потянув за собой, увел куда-то вглубь ресторана.

Не прекращая рыдать, я покорно пошла за ним, и проревела у него на плече минут двадцать, прежде чем он смог, преодолевая сопротивление, влить мне в глотку грамм пятьдесят коньяка. От крепости напитка внутри у меня все заполыхало, зато слёзы в секунду высохли, и я смогла осмотреться.

Оказалось, что сидим мы в каком-то кабинете, на просторном, тёмном, обтянутом дорогой кожей диване, то есть Лёнька на диване, а я, к своему стыду вынуждена признать, – у него на коленях, орошая слезами крепкую мужскую грудь. Испугавшись двусмысленности ситуации, я быстро слезла с него, пересев на стоявший неподалёку стул и завертела головой.

– Куда ты меня привел? – удивлённо спросила я, зашмыгав носом.

– В кабинет, – ответил он тихо.

– Чей кабинет? – похоже, нервный стресс самым негативным образом повлиял на умственные способности.

– Мой, – просто ответил он, и объяснилось его вольготное, хозяйское даже поведение в зале, и подобострастие метрдотеля.

– Круто, – выдохнула я, продолжая оглядывать обстановку.

Посмотреть было на что – обитый зелёным сукном письменный стол на гнутых ножках царил в комнате, повсюду возвышались стеллажи с книгами, в центре находился большой кожаный диван, на котором мы так мило сидели, а в углу – украшенный драгоценными изразцами камин, впрочем, сейчас потушенный. Интерьер напоминал почему-то роман о графе Монте-Кристо или ещё какую-нибудь подобную романтично-идиллическую сказку для барышень, и, глядя на все это, захотелось немедленно сменить свою короткую юбку на пышный, по тогдашней моде, кринолин.

Лёнька молча курил, сидя на диване, и неспешно меня разглядывал из-под полуопущенных ресниц, от его пробирающего до костей взгляда я совсем смешалась и сказала, преувеличенно бодро:

– Хорошо живёшь! – просто потому, что надо было что-то сказать.

– Не жалуюсь, – лениво ответил он, не двигаясь с места и не меня позы, а я смутилась, поймав себя на мысли, что впервые смотрю на человека противоположного пола как на мужчину – плечи, не затянутые тёмным сукном пиджака, который он уже успел скинуть, казались очень широкими, руки – большими, а сама его поза – как он смотрел, прищурившись, как курил, медленно поднося сигарету ко рту и не спеша выдыхая дым – невероятно сексуальной, удивительно завораживающей.

Он перехватил мой взгляд и, двигаясь медленно, по-кошачьи, подошел, не отводя глаз. Казалось, вот сейчас случиться что-то – он приблизится, может быть, поцелует, а я даже не знаю как реагировать – но нет, он лишь улыбнулся, будто разгадал мои мысли и негромко предложил:

– Ну что, малышка, поедем домой? – как будто у нас с ним был общий дом! Впрочем, он прав. Дом был действительно общий.

– Да-да, конечно, – пробормотала я, поднимаясь и стараясь выкинуть из головы все пришедшие в неё глупости.

Из ресторана мы выходили под ручку, словно парочка подгулявших клиентов, особенно дополнял это впечатление его пиджак, накинутый мне на плечи.

– «Большая медведица» – прочла я вывеску над заведением, и, взглянув на звёздное небо, спросила, – почему так назвал?

– Это долгая история, – произнёс он с улыбкой, а я настояла:

– Я не тороплюсь.

– Ладно, – сдался он. – Если коротко, один человек однажды сказал мне: «Каждый раз, когда посмотришь на небо и увидишь Большую медведицу, ты вспомнишь обо мне, где бы не находился». Так и произошло. В честь этого человека я и назвал ресторан.

– Человек… – усмехнулась я. – Женщина?

– Женщина, – согласился он и расхохотался. Странный.

– Наверное, красивая, – не выдержала я.

– Наверное, – снова подтвердил он, пристально меня разглядывая, – но в данном случае это совсем неважно.

– Почему? – удивилась я и добавила, – Не могу представить, чтоб рядом с тобой была дурнушка. Или ты ценишь женщин только за пытливый ум и бессмертную душу? – сама не знаю почему, разговор меня разозлил.

– Да нет, – после паузы ответил он, глядя очень внимательно. – Внешность важна. Только если я собираюсь с этой женщиной спать.

– А с той женщиной… – опешила я, – ты спать не собирался?

– Боже упаси! – Всплеснул он руками и глаза снова заполыхали весёлыми искорками, – это была моя мать.

Я совсем расстроилась из-за любопытства, которое вовсе не собиралась проявлять и в себя пришла, только усевшись на заднее сиденье его машины – большого хищного джипа, чем-то похожего на своего хозяина.

Доехали, как он и обещал, с ветерком – быстро и без приключений, а вот наше совместное прибытие к дому и шумная выгрузка из машины (чему немало поспособствовал орущий на всю округу, на своём собачьем языке, Дик), не остались незамеченными. Любопытствующие с интересом наблюдали за нами: тетка Рая – высунув длинный нос из-за занавески, Маринка – приоткрыв дверь.

– Все, – вздохнул сосед горестно, приплыли, – Теперь я, как честный человек, просто обязан буду на тебе жениться.

– Вот ещё, – фыркнула я весело, а он уточнил:

– Ничего не поделаешь. Хочешь-не хочешь, а завтра нас официально повенчают, сочинив три варианта слезливых историй любви. Ну как, встречаемся с паспортами у ЗАГСа? – повысив голос, спросил он в сторону соседской двери, за дверью что-то удивленно пискнуло, я сделала страшные глаза, понимая, чем мне грозит всё это, а он захохотал, открывая дверь. – Раз уж репутация все равно загублена, может, зайдешь? У меня есть отличный коньяк. Французский.

– Ты… ты…, – я злобно зашипела, собираясь высказать ему все на свете. И про то, что я не давала ему право распоряжаться своей репутацией, и про то, что некоторых в этом мире, в отличие от него, всё же интересует мнение общественности, и про то, что, уж если на то пошло, женщинам в нашей стране дано гораздо меньше прав в этом смысле – если мужчина ведет себя легкомысленно про него что говорят? Горделиво-радостное: мужи-и-ик! Или уж, на крайняк, не обидное: «кобель», а про женщин что? Правильно, в основном непечатное. Уже набрав полную грудь воздуха и уничтожающе на него посмотрев, я вдруг передумала – таким неподдельным весельем горели его глаза, и рассмеялась, – А, чёрт с ним, идем! Все равно они будут сплетничать – и попусту. Надо дать им повод! – словив его удивленно-смеющийся взгляд, я гордо прошествовала внутрь, мысленно обругав себя за последнюю фразу, которая могла быть воспринята двусмысленно.

На самом деле мне было просто страшно, очень страшно вернуться домой, в пустую квартиру, зная, что где-то поблизости рыщет этот ублюдок, что он в любую минуту может вернуться и превратить мою жизнь в ад. Прикидывая как бы половчее объяснить всё это открывшемуся с неожиданной стороны соседу, я прошла в комнату и прибалдела – светлые стены, тёмный потолок, диван из белой кожи – в обстановке видна была умелая рука дизайнера.

– Здорово у тебя, – похвалила я, – даже не скажешь, что квартиры у нас одинаковые, так много места. – Собственный, вполне приличный ремонт вмиг показался сереньким и убогим.

– Да, девочки постарались, – равнодушно кивнул Лёнька.

– Почему ты здесь живёшь? – набралась я наглости. – Обычно люди твоего достатка предпочитают новостройки или коттеджи. Там нет любопытствующих старушек и дворовых сплетниц-соглядатаев.

– А вы, девушка, с какой целью интересуетесь? – хитро прищурившись, пошутил он. – Случайно, не из налоговой? Так вот, знайте: только прекрасные глаза неприступных соседок удерживают меня здесь, другой причины не может быть.

– Надеюсь, ты имеешь в виду тетку Раю? – рассмеялась я, и он энергично закивал в ответ.

– Да, неразделенная любовь, крепкие, но, увы, безответные чувства. Боюсь, что наш брак с бабусей воспримут как мезальянс. – Я снова захохотала, а он протянул бокал и пояснил деловито: – Если серьёзно, мне просто удобно. Квартира досталась от бабушки, продавать не хочу – детские воспоминания и всё такое… – Хотя неприступные соседки с прекрасными глазами произвели впечатление, – добавил он, приближаясь.

– Повезло мне! – преувеличенно бодро воскликнула я, ёжась под его взглядом, – Такие женихи рядом! Жаль что… – и испуганно замолчала, погасив улыбку.

– Жаль что – что, малышка? – он уселся совсем рядом, наклонился, вгляделся в лицо, – Что твоя подруга сегодня сказала правду? Конечно, жаль, но – тут уж ничего не попишешь, что было, то было, с этим придётся смириться. Глупо портить себе жизнь, переживая о том, чего никогда уже не сможешь исправить.

Его речь была плавной, тягучей, без малейшего признака свойственной ему иронии, и я постепенно расслабилась, подумав, что все опасения на его счет были преждевременны и напрасны. Скользкая тема была закрыта, и мы, дурашливо перешучиваясь, распили примерно полбутылки. Он не приставал, рук не распускал и вообще вел себя образцово, поэтому для меня стало полнейшей неожиданностью обнаружить себя так близко к нему, что ближе некуда – его рука нежно поглаживает мою руку, он сидит вплотную – бедро к бедру, практически обнимая меня, и лёгкая, дружеская атмосфера вдруг накалилась, воздух, казалось, заискрил вокруг, а мужчина, минуту назад излучавший спокойствие и добродушие, стал незнакомым, опасным.

Он почувствовал перемену, и, уставившись на меня долгим, гипнотизирующим взглядом, медленно наклонился, обдавая запахом хорошего парфюма и коньяка. Я в упор посмотрела на него, и, не отдавая себе отчета зачем, почему я это делаю, скорее повинуясь какому-то внутреннему порыву, инстинкту, протянула руку и провела кончиками пальцев по твёрдой, шершавой от проклюнувшейся щетины, щеке.

Его реакция поразила – он воспламенился мгновенно, как фейерверк. Секунда – и вот он уже целует меня, крепко держа в кольце своих объятий, даря дикие, непередаваемые ощущения, и чувствуется, что внутри его клокочет вулкан, и всё дрожит от сильного, едва сдерживаемого возбуждения.

Его руки – ненасытные, дразнящие, умело блуждали по мне, вовлекая в бешено кружащийся, выносящий из головы последние здравые мысли водоворот. Тело послушно отзывалось на его ласки, словно принадлежало ему уже не один год, дыхание участилось, стало прерывистым.

Забравшись мне под блузку, он глухо, по-звериному зарычал, вызвав во мне первобытный восторг – вот уж никогда не думала, что смогу подарить кому-то и – да! да! – главное, получить, такие эмоции, такую бурю сумасшедших эмоций, такой клубок чувств, впечатлений, желаний!

– Малышка, – пробормотал он хрипло, – девочка моя…

В живот уперлось что-то твёрдое… и – чары развеялись. Я одеревенела, будто окаченная ведром ледяной воды. Возбуждение, ни с чем не сравнимое чувство полёта, нереальности происходящего, исчезло, уступив место гадливости и страху. В его словах – тембре, интонации, я уловила тот мерзкий, ненавистный голос, который тоже называл меня «девочка» и тоже упирался в живот…

Я, только что радостно откликавшаяся на его ласки, стала с тем же пылом отпихивать его от себя, на ходу выкрикивая:

– Стой! Хватит! Остановись! Лёня, ты меня слышишь? Перестань, или я закричу!

Он медленно поднял голову, морщась словно бы от сильной боли и вкрадчиво произнёс:

– Нет нужды угрожать мне, малышка. Ведь ты уже кричишь. – Потом резко встал, подошёл к окну, отодвинул штору, немного посмотрел, засунув руки в карманы. Было видно – он берет тайм-аут, чтобы успокоиться.

Испытывая дикое чувство вины, я попыталась оправдаться:

– Я не хотела… Просто всё это так неожиданно.

– Ты хотела. И ничего неожиданного во «всем этом» нет. – Проговорил он по-прежнему стоя ко мне спиной. – Я могу понять, что ты не можешь заниматься сексом после… Могу даже предположить, что лично я тебе неприятен… Но, милая, если это так, стоило ли до него доводить? Если бы ты сказала, если бы хоть на секундочку намекнула, что… Да разве б я стал? – В голосе звучала обида. Я молчала, опустив голову. Не могла же я рассказать ему про «девочку» и свой несчастный живот! – Он помолчал, а когда повернулся лицо его изменилось, стало жёстким, почти жестоким, – Цивилизованные люди предупреждают о своем нежелании заранее. Я, в отличие от твоего педофила, не животное, и вполне могу удержать себя в руках. Но нет же. Тебе, словно глупой малолетке, надо сначала завести мужика, а потом бросить. Это неприятно, милая. Очень неприятно.

Его слова – хлёсткие, спокойные жалили не хуже пчелы, и, чувствуя как загорелись щёки, я бросила в ответ:

– Педофил – не мой! Он общественный! Такой же твой, как и мой! Тем более, судя по твоему утверждению, у тебя большой опыт по части малолеток!

– Что? – округлил он глаза и тут же нашёлся, – Как же, опыт есть и немаленький! Обожаю по вечерам распивать спиртные напитки в компании истерических дурочек и служить жилеткой для обмазывания соплей! А ты, милая, запомни на будущее, если и впредь решишься кого-то динамить, – куда спокойнее произнес он, обдавая меня ледяным презрением, – следует соблюдать технику безопасности, и на роль идиота вроде меня, выбирать того, в ком ты абсолютно – то есть на сто процентов – уверена, что он сможет в последний, самый решающий момент остановиться, а то ведь кто знает, можно и во второй раз… нарваться.

– Не волнуйся, – криво усмехнулась я, вставая, – я виртуозно умею выбирать идиотов!

– Осторожнее, – негромко предупредил он, и взгляд его стал острым, колючим, – Терпение моё, на сегодня, уже закончено.

– И что ты сделаешь? – выкрикнула я в запале, краем сознания понимая, что играю с огнём. – Как и он, кинешься меня насиловать?

– Конечно, девочка моя, пару минут назад я успешно тебя насиловал, – голос его звучал глухо, почти спокойно, в глазах сквозила едва сдерживаемая ярость, – а ты усиленно сопротивлялась.

– Я не девочка, – уточнила я гробовым голосом, медленно отступая, – девочкой быть перестала в двенадцать лет, что тебе сегодня красочно живописали во всех подробностях.

– И ты, судя по всему, свято хранишь верность тому ублюдку, – ехидно заметил он, не торопясь прикуривая. В этих словах чувствовалась некая доля истины и оттого они ранили ещё больней.

– Идиот! – взвилась я, прибавила пару матерных выражений, повествующих о том, куда ему надо пойти, и, торопясь, словно кто-то пытался меня догнать, выбежала вон из квартиры. Он стоял, не пошевелившись.

Оказавшись на лестничной площадке и хлопнув дверью, я обнаружила, что стою на ней босая, в перекошенной, впопыхах застёгнутой блузке, без сумки, и, главное, лежащих в сумке ключей. Попасть домой не было никакой возможности, и, потоптавшись с минуту, я зарыдала от досады и злости и позвонила в его звонок.

– Уже соскучилась? – удивился он. – Заходи, будем мириться. – Взгляд его подобрел, он посторонился, пропуская меня к себе. – Не стоит так раскаиваться, – заметил он с улыбкой, поглядев на мои заплаканные глаза, – я тоже был не прав! Я, оттолкнув его, проскочила мимо, схватила сумку и, снова вернувшись на исходную, не церемонясь и рискуя потерять звание приличной девушки, выкрикнула в его адрес все нецензурные слова, которые только смогла вспомнить.

Он только посмеялся:

– Ну-ну. Заходи, когда поостынешь.

Проклиная его на чём свет стоит, я скрылась в своей квартире. Запал быстро прошёл, уступив место страху – обойдя всю квартиру, я повключала везде свет, потом решила, что так ещё хуже – уж теперь-то я точно как на ладони, и свет повыключала. В темноте стало совсем жутко. Мелькнула трусливая мысль, что можно вернуться к Лёньке, он предлагал, но я тут же её прогнала, как не выдерживающую никакой критики и пошла в душ – от меня всё ещё пахло его парфюмом. Стоя под напором воды, вспомнила, что во всех более-менее известных голливудских фильмах убийца обязательно нападает на своих жертв в душе, торопливо закончила водные процедуры, и, устав от беспорядочных метаний, приняла две таблетки снотворного, подумав на ходу, что снотворное и алкоголь – адская смесь, прихватила с собой молоток – для самообороны – и провалилась в тяжелый, беспокойный сон.

Глава 3

Проснулась я поздно, солнце уже вовсю сияло в зените. Люди в офисах засобирались на обед, когда я, стеная и охая, отдирала голову от подушки. Не знаю, что уж за французский коньяк был вчера у моего соседа, но похмелье с него было абсолютно русское, как с самой низкопробной самогонки.

Чувствуя себя Зоей Космодемьянской под присмотром злобных конвоиров, я запихнула себя в ледяной душ и героически сражаясь с собственным телом, простояла под ним минут десять. Вылезла оттуда, натянула джинсы, футболку, собрала волосы в высокий хвост, мрачно поглядев на себя в зеркало, добавила большие тёмные очки.

Осторожно выскальзывая из квартиры и боясь при этом встретиться с Лёнькой, я пропустила, что по пути мне могут попасться и другие соседи, страждущие узнать последние новости нашего двора.

Особенностью нашего дома было то, что стоило тебе родиться, умереть, завести комнатную собачку или поменять шторы на окнах, первое, что ты должен был сделать – отчитаться перед соседями. Порядок этот не изменялся уже много лет – со времён комсомольской юности местной старожилки, Раисы Анваровны, которую, похоже, с рождения, все – от пьяного слесаря ЖЭКа и до главы районной администрации, – называли одинаково – тётка Рая. Правило действовало на всех без исключения, грозная тётка зорко следила за его соблюдением, относительным иммунитетом пользовался только Лёнька, которого за глаза старуха называла «новый русский» и связываться остерегалась, опасаясь, по-видимому, «крутых новорусских разборок». Лёнька над бабуськой обычно посмеивался, изредка выдавая что-то вроде: «Вот блин! Пистолет дома забыл!», отчего старушенция надолго замолкала и старалась любым способом продемонстрировать соседу своё доброе к нему отношение.

Естественно, я нарвалась. Сначала на саму тётку Раю, которая повела себя крайне неожиданно – опустив глаза в пол и пробормотав: «Что же ты молчала-то, Ирочка, сказала бы сразу, мы бы тебе всем домом помогать стали…», она быстро прошмыгнула мимо меня в свою дверь. Я недоуменно пожала плечами – дело, в котором она так рвалась помогать, было мне неведомо. Её присмиревшее поведение и отсутствие обязательных для такого случая расспросов было отнесено мною на Лёнькин счет – раз уж она видела как я вчера заполночь заходила в его квартиру, да ещё и слышала при этом волшебное слово «ЗАГС», то выводы, надо полагать, сделала.

Потом я попалась в цепкие лапки Маринки – молодой, беспечной девахи, до самозабвения любящей посплетничать. Маринка обладала внушительных размеров попой и ещё более внушительным бюстом и умудрялась упаковывать все это так, что все окрестные любители рубенсовских форм ходили у девки в любовниках.

– Иришка! Привет! – позвала она, нацепив на лицо восторженно-приветливое выражение.

– Привет, – ответила я, выходя во двор и спеша к машине – болтать с соседкой не было ни времени, ни желания.

Но от неё не так-то просто было отделаться – периодически забегая вперёд с целью заглянуть мне в лицо, она торопливо заговорила:

– Слушай, а я вот на днях шоколад классный купила, швейцарский. Настоящий. Твой любимый. И чай зелёный ещё. Ты б зашла в гости, Иринка, поболтали бы о том, о сём. Или просто пива попьём, по-соседски, а?

Я, до сей поры никогда даже не видевшая настоящего швейцарского шоколада (я имею в виду благородное творение мастеров, а не те нашпигованные сахаром плитки, что продаются под его видом в ярких обёртках всех мастей), и не подозревавшая о том, что он у меня, оказывается, любимый, а уж тем более ни разу не бывавшая в гостях у Маринки и не пившая с ней «по-соседски» пива, изумленно на неё уставилась:

– Ладно… Зайду.

– Ой, здорово, – по-детски обрадовалась она, – Тогда до вечера, да?

– До вечера, – пробормотала я тем же тоном.

В очередной раз уныло пожав плечами, я уселась за руль своей верной старушки-Хонды, доставшийся мне по сходной цене у быстроглазого говорливого перекупщика и порулила на работу, по дороге придумывая как бы половчее оправдаться перед возмущённой Тамарой Ильиничной и какие козни построить заклятой подружке – Олечке.

Оправдываться не пришлось – с порога подхватив меня под локоток, Тамара Ильинична, бережно, словно больную, усадила за стол, и всучив чашку чая с корицей, до которого я была большая охотница, жалостливо заглянула в лицо. Ничего не соображая, я посмотрела на Ольгу, но та старательно отводила глаза, уставившись в монитор. От дурного предчувствия закололо в боку, но всё же, набравшись храбрости, я твёрдо спросила:

– В чём дело?

– Дело плохо, деточка, – мягко ответила Тамара Ильинична, усевшись напротив, прямо на стол, чем ещё сильнее меня напугала – впервые я видела чтобы пожилая дама так беспардонно нарушала ей же установленные правила.

– А ты чего уселась там, Клава? – крикнула она в Ольгину сторону. – Натворила дел, отвечай теперь!

Ольга нехотя встала со своего места, и, подойдя вплотную, прошептала:

– Прости меня, Ирин.

– Да в чём дело? – не выдержала я, а Ольга округлила глаза:

– Ты не знаешь ещё? Тамара Ильинична, она не знает!

– Ну, расскажи ей, – велела она.

– Чёрт, – буркнула Ольга и завела, – В общем так, Ир, тот лысый Вася с которым мы в ресторане сидели, он и правда оказался журналист, да ещё какой… И… вот, – она протянула мне свежий, пахнущий типографской краской номер популярной в городе газеты – «Карнавал», которая распространялась бесплатно и имела в городе самый большой, поистине головокружительный тираж – её доставляли в каждый почтовый ящик еженедельно, а самое интересное из неё перепечатывалось и всласть обсуждалось в городских интернет-сообществах.

Предчувствуя беду, я медленно развернула издание – прямо на первой полосе сияла моя улыбающаяся физиономия, и надпись огромными яркими буквами гласила: «Митинский маньяк возвращается», а внизу, чуть помельче: «Несчастная жертва Митинского педофила просит защиты у горожан. Полиция бездействует. Подробности на стр. 5».

Разрывая на ходу бумагу, я открыла пятую страницу и грязно выругалась: тут была ещё одна фотография – улыбающиеся я и Ольга, и ещё – я выхожу из туалета, поддерживаемая, будто раненый боец, заботливым Лёнькой.

Текст почти слово в слово воспроизводил историю, рассказанную за столом Ольгой, за исключением того, что было добавлено множество извращенных, явно выдуманных на пьяную голову, подробностей изнасилования, которые со мной никогда не происходили.

– А этот педофил может подать на них в суд – за клевету, – нервически хихикнула я, – половину из того, что они здесь описали, он никогда не совершал!

– Истерика, – спокойно констатировала Тамара Ильинична, и принялась отпаивать меня чаем пополам с валокордином и коньяком.

От коньяка я отказалась, чая с валокордином выпила, и уселась читать заметку, ставшую, безусловно, гвоздем номера. Из материала следовало, что я – та самая, чудом уцелевшая девочка, в данный момент выросшая и шантажируемая отпущенным на свободу маньяком, обратилась в полицию, оттуда меня попёрли (что было, в общем, неправдой – на бедного Серёжу, которому мы, походя, поломали карьеру, я была не в обиде – парень всерьёз пытался помочь), и теперь я, не зная где искать защиты, решила предать историю огласке и обратилась в СМИ. Дальше повествование все более и более напоминало приключенческий роман – нашёлся и главный герой (храбрый журналист Василий, небезразличный к чужой беде, который, проникшись моим несчастьем, все же сдал материал в печать, практически рискуя при этом жизнью), и второстепенный (отчаянная подружка Ольга, бескорыстно кинувшаяся на выручку) и, естественно, несчастная жертва – я, полная решимости защититься, а также пылающая жаждой мести за совершенные над собой издевательства.

Издевательствам в заметке отводилась особая страница и описывались они с таким смаком, что невольно возникали сомнения относительно душевного здоровья самого рассказчика. Разойдясь, журналист заявил, причём, что неприятно, заявил от моего лица, что если общественность не вмешается, а полиция и прокуратура продолжат бездействовать, то я пойду на всё, вплоть до убийства, лишь бы защитить себя и остановить зверя.

– Боже мой! – прошептала я поражённо, – откуда он всё это взял? – И беспомощно посмотрела на коллег.

– Он же журналист, Иринка, – уныло проблеяла Ольга, опустив глаза – думаю, когда запахло жареным, успел включить диктофон. Фотографировались мы сами – она указала алым ногтем на кадры, которые мы, действительно, сами сделали в припадке безумия – улыбающиеся, довольные физиономии на фоне дорогого интерьера Лёнькиного кабака. – А это, – продолжала подруга, указав на нас с соседом, под ручку идущим по коридору, – сам как-то сделал. Успел, почувствовал, гад, что выйдет хороший материал…

– Хороший материал, – эхом отозвалась я, думая о своей репутации, о толпах клиентов, которые я с таким трудом нарабатывала, и, которые, считай, уже потеряла – люди просто не смогут теперь спокойно и эффективно со мной работать, обходясь без дурацких вопросов, и возбуждённого перешёптывания за спиной: «Это та самая рекламщица, которую изнасиловали? То ли её изнасиловали, то ли она изнасиловала, но была там какая-то неприятнейшая история!» Сразу объяснилось странное поведение соседей – жалостливое участие Раисы Анваровны и восторженное любопытство Маринки, которые просто раньше меня прочитали заметку. – Хороший материал, говоришь, – повторила я, чувствуя, как белая пелена застилает глаза.

– Ирка, успокойся! – призвала Ольга, выставив вперед руку.

Красные ногти, казалось, обмакнули в кровь.

– Хороший материал, – очень спокойно проговорила я и, схватив со стола какую-то папку, наугад запустила ей в Ольгу.

– Ирка! – ахнула она, словив её на лету, а я заорала как блажная:

– Я не Ирка! Не Ирка! Тысячу раз тебе говорила, – и чувствуя удивительное облегчение, от такого, в общем-то не свойственного себе поведения, отобрав у подружки папку принялась что есть дури дубасить её по башке. Подруга во всю мочь материлась.

– Девушки, успокойтесь, – взвизгнула Тамара Ильинична.

– Заткнись, бабка, – откликнулась я, с азартом охаживая злыдню по спине – голову та, спасаясь от моей тяжёлой руки, успела засунуть под стол.

Документы из папки летели во все стороны, словно перья из разодранной пуховой подушки, Ольга, прикрываясь руками и уже не пытаясь сопротивляться, визжала на одной ноте:

– Не на-а-адо! Не бе-е-ей! Ты и так мне вчера фингал поставила!

– И ещё поставлю! – уверенно пообещала я, не останавливаясь.

– Всем привет! – гаркнул знакомый голос. Все повернулись к двери, замерев, как в знаменитой сцене из «Ревизора» – у двери стоял ухмыляющийся, довольный Лёнька, имеющий обыкновение всегда появляться в самый подходящий момент. – Ты, я вижу, в ударе! – заметил он, старательно сдерживая смех.

– В ударе я! – пропищала Ольга из-под стола. – Точнее, под ударом, – и опасливо вылезла, почувствовав, что град зуботычин стих.

– Ты как здесь? – спросила я, без сил опускаясь на стул и констатируя для себя мимоходом, что наблюдать его рядом с собой становится делом уже привычным.

– Рука бойца колоть устала! – прокомментировал он мой потерянный вид, и то, что, усевшись, я принялась разминать действительно уставшую во время показательной порки руку. – А я дурную весть принёс! – заявил он так, будто бы принёс упакованный красной лентой подарок и потряс перед собой ворохом газет, в котором без труда можно было узнать сегодняшний «Карнавал», вдоль и поперёк мной изученный. – Но, судя по всему, опоздал. Вы уже ознакомились с утренней почтой, да?

– Здравствуйте, – проявила вежливость Ольга, всё ещё держась на безопасном от мня расстоянии. Сантиметровый слой косметики, умело наложенный на лицо, слез и под левым глазом подруги нахально проявился вульгарный фиолетовый фингал.

– И вам не хворать, – кивнул Лёнька и повернувшись ко мне, добавил. – Эмоции, я вижу, поулеглись, теперь вопрос по существу – что делать будем?

– А вы, молодой человек, собственно, кто? – встряла Тамара Ильинична. – И в каком, извините, смысле?

– Вчера был женихом, – ответил сосед, нагло осклабившись.

– Фиктивным, – сочла нужным уточнить я.

– Не важно, – отмахнулся он и продолжил отвечать на вопросы, – А делать что-нибудь я предлагаю с этой гадостью, – он снова тряхнул газетой, и прямо посмотрел на меня.

– А вы, уважаемый жених, не забыли, куда я вас вчера послала? – со всей возможной язвительностью напомнила я.

– Забыл, – открыто улыбнулся он, – и тебе предлагаю забыть и немножко подумать…

– Я не могу думать в твоей компании, – перебила я, неожиданно для себя заявив правду.

– Почему? – вкрадчиво спросил он, кинув на меня острый взгляд.

– Потому что ты меня раздражаешь! – прикрикнула я, а он равнодушно пожал плечами:

– Ну, потерпи. Я, в общем-то, по делу. Во всю эту неприятную историю оказался втянут мой ресторан, как вы успели заметить, – и действительно, в тексте статьи название «Большая медведица» упоминалось минимум два раза, – кроме того, фотографии… фото-видео съемка проводятся в заведении только с разрешения администрации. Я собирался слегка поучить этого … – он глянул на имя, написанное в газете, – Василия Лозовго, и попросил своего юриста подготовить иск в суд. Думаю, тебе это может быть интересно, ты ведь тоже не давала своего согласия на съемку. Или давала? Да нет. – Ответил он сам себе. – Когда тебе? Ты ведь полночи провела со мной, – Ольга, услышав это, так распахнула глаза, что, казалось, ещё секунда, и они выпадут из орбит и покатятся прямо под стол. Лёнька невозмутимо продолжил. – В редакции разговаривать со мной не пожелали – я с утра позвонил, так этот Лозовой то ли заболел, то ли уехал, то ли помер, чего и следовало ожидать. Главный редактор со вчерашнего дня в отпуске. Ты, кстати, можешь ему ещё клевету припаять – глянь, чего он нагородил…

– Ты что, спятил? – возмутилась я. – Хочешь, чтобы я эту грязь ещё и в судах полоскала? И вообще, какое твое дело… Тебя не касается… Вот что, идите-ка вы, уважаемый Леонид Александрович, – от злости я даже вспомнила его отчество, – по месту прописки, а в мои дела, будьте любезны, не лезьте. А если вдруг у вас возникнет желание порешать чужие проблемы, можете, в порядке благотворительности, оказать помощь местному интернату для инвалидов. Всего доброго, до свидания, до новых, увлекательных встреч, – закончила я, рассчитывая, что он тут же развернётся и выйдет.

Не тут то было. Он лишь прищурился и негромко проговорил:

– Как хочешь. Наше дело, что называется, предложить. – Он прошелся, переложив со стула бумажку уселся на него, откинулся на спинку и вопросил: Позволь-ка узнать, события в полицейском участке произошли в действительности?

– Какие события? – нахмурилась я и он уточнил:

– Вот эта эпопея с пепельницей и носками, – и ткнул пальцем в текст.

– Ну да, – равнодушно улыбнулась я, – Иди уже, не мешай думать…

– Минутку! – попросил он и снова задал вопрос, – Вы там с Ольгой вдвоём были?

– Где? – я устало закрыла лицо руками.

– В ментовке! – повысил он голос. Ольга тут же заволновалась:

– При чем здесь ментовка?

Лёнька, не глядя на неё, ждал от меня ответ. Я, вздохнув, подтвердила:

– Вдвоем.

– Ясно, – удовлетворённо ухмыльнулся он, вытягивая на пол комнаты ноги, – Что ж, милая, хочешь подумать – думай, только чтобы ты понапрасну свои извилины не напрягала, позволь тебе кое-какую информацию к размышлению выдать. Во-первых, маньячка я твоего пробил, – заметив, что я нахмурилась, он поспешно поправился, – да-да, я помню, он не твой. Ну вот, маньячок наш до сих пор сидит. – Глядя на то, какой фурор произвело это известие – мы втроём просто пооткрывали рты – он добавил, как будто у кого-то могли возникнуть сомнения, – в тюрьме. Где-то под Пермью. И сидит прочно, я проверял. Там колония со строгим режимом, заключенные, как сейчас водится, не просто по документам числятся, а реально сидят. Срок у нашего педофила истекает скоро – месяца через два или что-то около того, но пока он отдыхает там, ведет себя, между прочим, образцово, жажду мести не проявляет, администрация им довольна.

– Но…я думала… Условно-досрочное…

– Не о каком УДО речь не идет. – Отрезал он, и добавил, понизив голос. – Самое главное, переписка его проверяется досконально, как и переписка всех без исключения сидельцев. Ничего подобного с зоны написать он не мог. Да и сама посуди – конверт без обратного адреса, без марок, текст напечатан на компьютере… Это нереально. Больше всего эта ситуация похожа на глупую шутку или мелкую месть того, кто был об истории осведомлён, – бесстрастно завершил он, и ласково улыбнулся Ольге. – Как, кстати, ваше здоровье, Ольга Витальевна?

– Плохо, – буркнула она, а он вздохнул печально.

– Сожалею. Конвертик тебе в почтовый ящик кинули, да?

– Не совсем, – негромко проговорила я, поглядев на Ольгу.

– Понятно. Ну, как говориться, шерше ля фам. Ищите женщину, в переводе. Поступок откровенно бабий. Подумай, милая, есть у тебя подружка, – он выразительно посмотрел на Ольгу, – с которой ты платье новое или мужика не поделила…

– Идите на фиг, Леонид Александрович! – заорала Ольга, вскочив. – Вы что себе позволяете?! Да я… никогда… Да вы знаете…

– Уймись, – грубо оборвал он.

Ольга примолкла, но ненадолго:

– Иринка, письмо мне принёс курьер! Курь-ер! – повторила она по слогам. – У кого хочешь спроси! – и, так как Тамара Ильинична, ошарашено молчала, оглянулась беспомощно и добавила полушепотом, – Не было тогда никого. Ир, он же специально, кого ты слушаешь!? Да я никогда…

– Никогда-никогда, кто бы спорил, – убийственно заявил Лёнька. – Перечисляю факты: письмо передала Ольга Витальевна, хотя на конверте означено: «лично в руки», к журналистам за стол подсела Ольга Витальевна, историю про изнасилование тоже Ольга Витальевна рассказала.

– Он врёт! Перевирает! Иринка, не знаю зачем ему это нужно, но, послушай…

– Действительно, послушай, милая, – мягко согласился Лёнька, – самое интересное впереди. Я не зря спросил про мента. Ведь про эту историю она за столом не упоминала. Выходит, уже после того как я увел тебя в кабинет, она не торопясь поведала её Василию.

– Ничего подобного! Я сразу же ушла! У меня же фингал под глазом!

Насколько я знаю Ольгу, она на самом деле не стала бы находиться с фингалом на людях.

– У меня на этот счет другие сведения. По крайней мере, четыре свидетеля, а также записи с камер видеонаблюдения, могут подтвердить, что после того, как мы с Ириной ресторан покинули, вы, уважаемая, всё ещё находились в зале и о чём-то мило с журналистом беседовали.

– Конечно, свидетели! Да это же твой ресторан! У тебя там все схвачено! Свидетелей может набраться и десять штук!

– Согласен, но против одного вы, Ольга Витальевна, возразить не сможете – историю про мента и носки знали только вы и Ирина. Она её не рассказывала, выходит, вы. Или вы будете утверждать, что господа полицейские сами свой позор прессе сдали?

– Слушай, ты… – злобно заявила подруга, хотела сказать что-то оскорбительное, но под Лёнькиным взглядом съёжилась и спросила: – Никак не пойму, зачем тебе всё это надо?

– Ни за что не догадаешься, – хмыкнул он и тут же на меня глянул. – Кстати, раз уж на то пошло, то и про изнасилование свое ты на всех углах не кричала, правда? Кто знал об этом, тот и запугивает анонимками – это же аксиома.

– Кто угодно мог знать! – взвилась подруга. – Ты вот, например. Узнал же про педофила.

– Не-е-ет, Ольга Витальевна, – весело протянул он, – про маньячка я стал выяснять после вашего рассказа, а нам надо тех, кто изначально знал. Теперь, понятно, пол города знает. Так вот, про изнасилование изначально знали совсем немногие, давайте прикинем: следователь, который вел дело, врачи, родственники остальных, убитых девочек, родители Ирины, она сама. Судья, прокурор опять-же. Ещё, возможно, случайные свидетели или соседи. Ну а теперь исключаем: родителям вспоминать об этом вряд ли приятно, врачи, следователи, судьи и прокуроры в силу профессии не болтливы, с соседями, ясно, все наоборот, но и здесь вот какая шутка выходит! Преступления-то произошли не в нашем славном городе, а в области, к нам уважаемая Ирина Николаевна не так давно переехала. Предположим, случайный человек знал, что Ирина была жертвой маньяка – и что? Он плетётся за триста километров в областной центр, чтобы что?! Просто её попугать? Глупости! Для того, чтобы совершить такую прогулку надо иметь веские – очень веские – основания, или тогда уж не совершать её вовсе! Другое дело глупая бабья месть, коей является дурацкая анонимка…

– Да кто угодно мог письмо передать! Курьер его принёс, молодой парень!Проще простого в наше время курьера нанять.

– По службе, осуществляющей доставку, парня вполне можно вычислить… Да и был ли мальчик, Ольга Витальевна?

– Был.

– Оль, а ведь правда, – севшим голосом пробормотала я, – об изнасиловании в этом городе зала только ты.

– Да я никому не говорила! Даже Стаське! Ну… то есть… до ресторана! Ир, поверь мне.

– Уже, – кивнула я, подходя к своему столу и забирая из него кое-какие вещи – загранпаспорт, косметичку, пару нужных визиток.

– Что уже? – опешила Ольга.

– Уже поверила. Всего доброго, до свидания, – попрощалась я только с Тамарой Ильиничной, и, оставив этих двоих разбираться между собой, шагнула к выходу.

– Куда ты, деточка? – встрепенулась старая дама.

– В отпуск. Всем пока.

Я вошла в лифт и долго ещё слушала, как подружка молотит по нему рукой и надсадно кричит:

– Ирка, поверь! Ну поверь, не бросай меня!

Глава 4

Всё устроилось неожиданно просто. Хозяин фирмы, войдя в положение, без лишних вопросов дал отпуск, горящая путёвка в Турцию тоже нашлась быстро, и вот, пару дней спустя, я уже загорала под ласковым южным солнцем у самой кромки прибоя. Ноги мне омывали теплые, остро пахнущие солью и счастьем волны и от этого мысли в голове становились какими-то вязкими и тягучими.

Удача наконец улыбнулась мне – я попала в самый пик бархатного сезона, когда на курорте много семей с маленькими детьми и влюбленных парочек и почти нет одиноких скучающих «холостяков», оставивших дома грузных, замотанных бытовухой жён. Никто не приставал ко мне, и я могла спокойно загорать, тоннами поглощая персики и детективы и наблюдать за чужой радостной суетой, сама в ней не участвуя. Давно привыкнув к своей роли стороннего наблюдателя, а не участника бурлящей вокруг жизни, я научилась извлекать из неё немало удовольствий, хотя, со стороны, возможно, выглядела как старушка с лицом девушки – настолько пассивным был мой отдых.

Я ожидала пока дома – в дождливом и сером городе закончится эта мышиная возня; шумиха, поднятая газетами вокруг моего имени, поутихнет и случиться что-нибудь по-настоящему стоящее, что, наконец, отвлечет людей от моих проблем. Менять место работы, и, тем более, жительства, я не собиралась, решив, что девушка я взрослая и повышенное внимание коллег и тем более, соседей, как-нибудь переживу.

Несмотря на то, что любой компании я предпочитала одиночество, к концу отдыха всё же сдружилась с молодой, шустроглазой Леночкой, приехавшей на отдых с маленькой дочерью, и вместе с ними принялась посещать многочисленные экскурсии, представленные здесь в изобилии.

Но не одна из красот старого города не произвела на меня такое впечатление, как поход к гадалке, когда мы с Ленкой, оставив шестилетнюю Аришку на попечение отельных аниматоров, устраивавших детский праздник, решили съездить в город за сувенирами.

Прогуливаясь по узким улочкам, Ленка узрела вывеску на русском: «Гадаю по руке. Великая прорицательница Юдифь», и затащила меня в тёмное, пропахшее благовониями помещение.

– Тебе гадать не буду, – с порога заявила Ленке старая высохшая женщина, мешая русские и турецкие слова, – Ума сначала наберись, глупая! Как ребенка без отца оставишь? Тфу! – сплюнула старуха в досаде прямо на земляной пол и обернулась ко мне, – А вот ты…, – она прожгла меня взглядом чёрных, как угольки, удивительно молодых глаз, живших отдельно от желтого морщинистого лица, – Присядь.

Я послушно опустилась на мягкий пуф, коих было здесь великое множество, и огляделась: жилище старухи – а это, несомненно, было именно жилище, а не просто комната для приёма посетителей – являло собой удивительное зрелище. Удивительное сочетанием бедности и богатства, захламлённости и чистоты, старины и современности. Здесь органично уживались дорогая, явно антикварная серебряная посуда и кружки с отбитыми ручками с логотипом известного супермаркета на боку; парчовые шторы соседствовали с жалюзи, а стены безо всякой отделки и пол, который не потрудились застелить даже простой доской, дополняли убранство.

Старуха долго хмыкала и бормотала, уставившись мне на ладонь, а потом негромко проговорила, коверкая слова сильнейшим акцентом:

– Странно, что тебя так твой Бог бережёт. Сходи, помолись ему что ли. Ты в опасности, знаешь? – я кивнула, хотя точно знала, что никакой опасности нет – маньяк ведь находился в тюрьме. – Бережёт, бережёт, – беззубо улыбнулась старуха. – И убережёт. А вот ты мне не веришь. Ничего… Он вернётся. Скоро. Вернётся точно. – Она сунула в рот какую-то замусоленную деревянную палку, и, пожевав её, добавила, потрясая надо мной седыми, грязными патлами. Смерть. Вижу смерть – она рядом…

Я в оцепенении сидела и смотрела ведьме в глаза не в силах пошевелиться, а она продолжала бормотать уже по-турецки и тут Ленка, вырвав мою руку из сморщенных старушечьих лап, вскричала:

– Замолчи, дура! – и, прихватив меня, выскочила на улицу. – Вот старая грымза, – ворчала Ленка, стремительно куда-то шагая, – видит две молодые бабы зашли, не может нагадать каждой по принцу и мешок золота в придачу, нет, обязательно надо покаркать – смерть, смерть, – да что она вообще понимает?! Напридумывала ерунды, а мы и уши развесили! Хотя про мужа она правду сказала… Я действительно собиралась развестись… Но это совпадение, Иринка, не бери в голову! О, смотри, церковь! Похоже, православная. И это в мусульманской стране! Зайдем?

В ушах возник скрипучий старушечий голос: «Твой Бог тебя бережёт. Сходи, помолись ему что ли», и я кивнула. Мы зашли в небольшую, но ухоженную церквушку, посетителей там не было совсем – даже бабульки, продающей иконки (как это обычно бывает в российских храмах) и той не наблюдалось. Свечи лежали в свободном доступе, бесплатно. Оставив приличное пожертвование и порадовавшись за местных священников, не ставших превращать Божий дом в торговый лоток, мы поставили по свечке за здравие, Ленка – за дочку, я – за себя, за упокой поставили тоже, и недолго постояли, думая каждая о своём.

Выходили из церкви просветлённые.

– Будто бы душой отдохнула, – порадовалась Ленка, – А ты чего сама за себя свечи ставишь, нельзя же вроде?

– Больше некому, – коротко сообщила я. – Родители и те атеисты.

– Я за тебя буду ставить! – пообещала Ленка и посетовала, – жаль только в разных городах живем.

Что жили мы в разных городах, действительно было жаль. Провожая меня в аэропорт и держа за руку свою златоглавую маленькую принцессу, Ленка даже всплакнула на прощание, правда не слишком сильно, по крайней мере, Аришка, увлечённая новой куклой, подаренной доброй тётей Ирой, даже не заметила маминых слёз.

Отпуск пролетел мгновенно и, возвращаясь домой, я отчаянно трусила, как оказалось зря. Друзьям (очень немногочисленным, кстати), знакомым и коллегам не было до меня никакого дела. Только Ольга звонила мне ежедневно, надиктовывая такие самоуничтожительные голосовые сообщения, что слезу вышибало.

Позвонив родителям и сообщив, что вернулась из командировки, в которую, по легенде, уезжала, я сходила в душ и принялась разбирать вещи, думая о маме и папе. Это были классические советские пенсионеры – хоть картину пиши, даже сообщать им, что еду отдыхать за границу я не стала, чтобы не волновать.

Представила на минутку расширенные глаза мамы: «Ах, за границу, Ирочка, ты что?! Нельзя, нельзя, ни в коем случае, там же все по-другому, ты перепутаешь, не поймёшь и вообще оттуда не вернёшься! А если тебя заберут в рабство… ну, это сексуальное (понизив голос, слово «сексуальное» через «е») Я вот передачу недавно видела… Мы там не бывали и тебе нечего, чего там хорошего на этих югах? Езжай вон лучше на дачу, загоришь на грядках лучше всяких югов, да и нам с папой поможешь. Вон, ко всем дети каждый выходной помогать ездят, а ты у нас… Да-да, знаю, что далеко живешь, но ведь говорят уже люди… Что тебе наплевать?! Что значит, пусть говорят?! Нет уж, хватит с меня ещё той истории…» И за спиной её молчаливый, лысоватый, вечно кивающий папа – интеллигентный усталый человек в старомодных очках, всю жизнь мучающийся чувством вины из-за того, что когда-то так и не смог защитить дочь.

Мама же, напротив, стандартная российская женщина – локомотив: «я и лошадь, я и бык, я и баба и мужик». Бойкая, говорливая, всё про всех знающая, неухоженная, везде успевающая, жертвующая собой, умеющая из трёх картошин приготовить первое, второе, третье и компот, с профессионально громким, чётким, проникающим в мозг учительским голосом – прекрасная счастливая пара, каких тысячи. Именно пара, потому что я – единственный ребёнок, вечно перекидываемый с рук на руки бабушек, нянюшек и детских садов никогда по-настоящему так и не почувствовала себя их частью. Даже когда была изнасилована. Особенно, когда была изнасилована.

Маленькой, перепуганной насмерть девочке требовалась как никогда забота, тёплая материнская рука, поддержка, а получила она только брезгливый, почти презрительный взгляд. Противное, оскорбительное любопытство до мелких, интимных деталей, да страх, безотчётный, всепоглощающий страх, который явственно плескался в родных глазах, страх под названием: «А что скажут люди?»

Наверное, я так и не простила родителей – ни поведения мамы, которая, без сомнения, очень любила меня и в итоге смогла справиться с собой, спрятать свои эмоции, и вести себя так, как положено матери в подобной ситуации, ни молчания отца, который переживал всё в себе, ни словом, ни взглядом не дав мне понять, что он меня поддерживает, любит, что готов растерзать ублюдка в клочки. И ещё была бабушка – мой добрый ангел – с ласковыми руками, тихим спокойным голосом, нежным взглядом, но и она не смогла мне помочь, не выдержала, умерла.

И потому, как ни крути, больше всех мне помог дядя Слава – молоденький, хваткий участковый, живший в нашем доме на двенадцатом этаже. Это он, увидев заплаканного, растрёпанного ребёнка в красноречиво разорванной одежде, выходящего из лифта на последнем, чужом этаже, остановил и, окинув фигуру девочки цепким, профессиональным взглядом, всё понял (Митинского маньяка искали давно), расспросил, допросил, вызвал детских психологов – прямо туда, к себе на квартиру.

Именно там, в маленькой однушке на двенадцатом этаже был организован оперативный штаб – педофила нельзя было спугнуть, он мог наблюдать за домом. Именно туда в штатской одежде, через другие подъезды, замаскированные, приходили следователи и оперативники – строгие дядьки с суровыми лицами, пахнущими перегаром и табаком; лицами, казавшимися самыми лучшими на свете только из-за того, что пытались помочь. Именно там был разработан план – дерзкий, кошмарный, но эффективный. Именно против этого плана срывая до хрипоты голос спорили педагоги-психологи и старая, держащаяся за грудь бабушка. И именно этот план позволил задержать неуловимого извращенца, человека, никогда ранее не оставлявшего в живых своих жертв.

План был прост как всё гениальное и кощунственен одновременно. Подсадной уткой должна была послужить девочка. Опергруппа была уверена, что педофил вернётся в тот подвал – не зря же он не убил ребёнка – а, значит, малышка должна была зайти туда и встретиться с ним лицом к лицу, и провести с ним там некоторое время, и подчиниться некоторым его требованиям – преступника надо было брать с поличным. Доказательств против него не было никаких, да и надежд на чистосердечное признание не было тоже – даже видавшие виды, матёрые следаки сомневались, есть ли у ублюдка сердце.

Всё удалось, и тут уж было не до психологического состояния ребёнка не на один месяц загремевшего в неврологию. Всё получилось, маньяк пойман, победителей не судят. А девочке даже вручили медаль «За смелость», отлитую умельцами на местном металлургическом заводе, которую та, истерически захохотав, надела на поздравлявшего её генерала, со словами: «Желаю, чтоб вы заслужили такую же. Так же как я, заслужили». Генерал распорядился и тут уж все спохватились, выяснилось, что ребёнку, забытому в пылу охоты на ведьм, даже не оказали помощь врачи. Исправляя ошибки, девочку надолго поместили в больницу, леча сначала тело, потом душу, оградили от участия в судебном процессе, перевели в другую школу, и только от любопытных жалостливых взглядов, оскорбительного перешептывания за спиной, или гнусных фразочек типа: «Сама виновата», избавить так и не смогли. И как только она подросла достаточно, чтобы распоряжаться завещанным бабушкой наследством – квартирой, тут же продала её и уехала прочь из города, навсегда распрощавшись с тускло-серыми дворами, обидным прозвищем «Ирка-дырка», и ставшим ругательным, навсегда исковерканным словом «девочка», которое она никогда уже больше не хотела слышать.

Глава 5

На работу я возвращалась спокойно, каменным выражением лица остановив все расспросы, а также кинувшуюся было с объятиями Ольгу, бодро приступила к трудовым обязанностям, сгоряча переделав такой фронт работ, которого раньше хватило бы на неделю. Коллег я усиленно игнорировала и они не приставали, чувствуя моё настроение. Когда в глазах уже рябило от монитора, за окном стемнело, а в офисе я осталась одна, я поднялась и, испытывая приятную усталость человека, завершившего большое и важное дело, засобиралась домой. Я прибрала на столе, накрасила губы, расчесалась и поняла, что намеренно тяну время. Домой идти не хотелось.

Впервые у меня, человека, никогда не скучавшего наедине с собой, возникло желание, чтоб дома меня встречали, ждали, чтоб возвращалась я не в пустую квартиру, а в тёплый, светлый, наполненный детскими голосами уютный дом, пахнущий пирогами и сдобой. Захотелось, чёрт побери, научиться печь эту сдобу, и рассовывать её по перепачканным маленьким ротикам, и умиляться, глядя на счастливые мордочки, и сердиться – не от души сердиться, а так, для дисциплины, если эти мордочки, во главе с самой главной, большой и довольной мордой замыслили очередную проказу.

Размышляя над своим некстати проснувшимся материнским инстинктом, я заехала в торговый центр прикупить еды. Сдобу я должна была научиться печь только в будущем, а сейчас намеревалась закупиться полуфабрикатами – дома после отпуска было шаром покати.

Выходила из супермаркета нагруженная пакетами, словно маленькое вьючное животное, пеняя себе на то, что не раз уже зарекалась посещать продуктовый магазин голодной, и неожиданно наткнулась на вывеску: «Круглосуточная парикмахерская». Подивившись докатившемуся до нас прогрессу, я вдруг решила зайти – спать не хотелось, сидеть в одиночестве и заниматься самокопанием тем более.

Открыв зазвеневшую китайскими колокольчиками дверь, я с опаской спросила:

– Работаете?

– Конечно, конечно, – проворковала прекрасная, но какая-то ненатуральная, словно кукла Барби, девушка, бросаясь навстречу и пытаясь перехватить сумки, – Что бы вы хотели? Маникюр, педикюр, прическа? Может быть, макияж?

– Корни подкрасить, – ответила я, разглядывая прейскурант и удивляясь вполне демократичным ценам. Менять мастера вот так, наобум, конечно, опасно, но с другой стороны, я вовсе не собиралась кардинально переделывать прическу. – Или у вас запись?

– Записи нет! – радостно сдала себя девушка, вероятнее всего, сидевшая на проценте, и тут же поправилась, – то есть на ночь нет, а днём у нас тут… не протолкнуться. – А вы цвет не хотели бы изменить? – переменила она тему, видя, что в кресло я сесть не решаюсь. Вопрос на некоторое время сбил меня с толку и она мягко, но настойчиво устроила меня перед зеркалом.

– Цвет? – эхом отозвалась я, и парикмахерша радостно закивала:

– Ну да, совсем немного, всего на тон кончики осветлим, а знаете как живенько получиться!

Я посмотрела на девушку, чьи волосы были в идеальном порядке, но «живенько» не выглядели, скорее, наоборот «мертвенько», она заулыбалась, перехватив мой взгляд:

– Да вы на меня внимания не обращайте – у меня волосы наращенные, искусственные и слишком белые – вам такие не пойдут. Да они и мне не идут, если честно, – неожиданно разоткровенничалась «Барби» и я сообразила, что попала в кресло к вчерашней ученице. – Я тут как кролик подопытный, надо же девчонкам нашим на ком-то тренироваться! Вот и страдаю. Мне сейчас ещё повезло, недавно вообще с афрокосами ходила! Эх, дай мне волю, я бы из вас такую конфетку сделала, – мечтательно закончила парикмахер.

Прямота девушки подкупила, и я махнула рукой:

– Берите!

– Что брать? – захлопала она глазами.

– Волю. Но только длину не состригать – прокляну!

На том и порешили. Под монотонный бубнёж парикмахерши, поведывавшей мне о каком-то жутко пафосном и талантливом мастере, я неожиданно для себя заснула, приоткрывая глаза только затем, чтобы поднять или повернуть голову. Удивительно, что пока я пребывала в дрёме, девушка продолжала говорить и как только она замолкла, я тут же открыла глаза, чувствуя себя бодрой и отдохнувшей.

– Вот видите, – засмеялась она, – давно хозяину говорю, что нам вывеску надо сменить – вместо «парикмахерской» «спа-салон» написать, почти все клиенты, попавшие в мои руки немедленно засыпают. А вам идет! Цвет потрясающий!

Я принялась разглядывать результат и осталась довольна – Аллочка была права, цвет шёл мне необычайно, хотя изменился не слишком сильно, если честно, совсем почти не изменился, просто непостижимым образом волос стало больше, глаза ярче, южный загар подчеркнулся, а тяжеловатый подбородок вдруг заострился.

– Хороша! – не смогла не согласиться я, и, расплачиваясь, оставила девушке приличные чаевые.

Сгрузив в багажник свои пакеты с растаявшими полуфабрикатами, я заметила, что лампочка, показывающая уровень бензина в бензобаке тревожно моргает и зарулила на заправку – на последних литрах топлива кататься по городу я побаивалась.

На автозаправке поджидал сюрприз – уже заехав, я заметила стоящий у колонки знакомый чёрный джип, к которому, на ходу засовывая телефон в карман, не торопясь шёл Лёнька. Мазнув по моей машине взглядом, он не обратил на неё внимания, уставившись на мигающие цифры бензоколонки, устало потирая лицо.

Это меня неожиданно раззадорило, чёрт знает почему – сама не знаю – но почему-то именно ему захотелось продемонстрировать результат Аллочкиных трудов. Оправдывая себя тем, что завтра моя прекрасная прическа все равно помнётся, а похвастать хочется, я не спеша покинула свой автомобиль, преувеличенно громко хлопнув дверью. Звук, конечно, привлёк его внимание, и он притормозил, глядя как я царственной походкой шагаю к кассам, мимоходом удостоив его кивком.

Пока я расплачивалась, он стоял, не двигаясь с места, успев собрать за собой небольшую очередь, и смотрел на меня в упор – лицо его ничего не выражало, но в том, что красоту мою он заметил и оценил я не сомневалась – что-то такое, очень похожее на восхищение, на секунду мелькнуло в его глазах.

– Ах, какое блаженство знать, что ты совершенство! – напевала я себе под нос, подъезжая к дому и испытывая прямо-таки садистский восторг от власти женской красоты над мужским умишком. Денег и времени, потраченных на парикмахерскую было ничуть не жаль.

Всё в том же приподнятом настроении я припарковалась, открыла багажник и вышла из машины, запинаясь на каждом шагу – темень во дворе стояла страшная, хоть глаз выколи – какой-то придурок снова разбил фонарь.

Взяв пакеты в обе руки, я уже собиралась зайти в подъезд, но не успела – посторонний шум, движение сзади – и вот уже кто-то тащит меня в кусты, зажав ладонью рот. От неожиданности я даже не сразу сообразила отпустить сумки, человек, волочащий меня за собой был очень сильным, и когда, бросив их, я всё же попыталась сопротивляться, он перехватил меня второй рукой, резко развернул к себе и приставил к груди нож:

– Будешь вопить – урою, – пообещал он тихо.

Это был молодой совсем парень – мой ровесник или около того, с простецким, ничем не примечательным лицом, прилично одетый, высокий, стройный, совсем не похожий на убийцу или грабителя. Но что-то в его глазах не позволило усомниться в его словах. «Ты и так уроешь», – лихорадочно подумала я, и, набрав в лёгкие побольше воздуха что есть мочи заорала:

– Помогите! Убивают! Грабят! Насилуют! – и видя, что парень от моей голосистости слегка опешил, добавила, чтоб уж точно привлечь внимание, – Пожар! Пожар!

Растерявшийся на секунду парень хватку свою не ослабил, а, заткнув мне рот, ткнул кулаком в солнечное сплетение – я задохнулась и кричать больше уже не cмогла, – он же снова сгреб меня в охапку и потащил к кустам. Я неистово сопротивлялась, укусила его за палец, и, почти теряя сознание от нехватки кислорода, – преступник с перепугу зажал мне и рот, и нос – всё же умудрялась издавать какие-то нечленораздельные звуки.

Через секунду мне стало хорошо – я наконец смогла надышаться вволю, парень, сшибленный с ног мощным ударом, отлетел в сторону на пару метров.

– С тобой всё в порядке? – перед лицом возникла озабоченная Лёнькина физиономия, вызвав нервный смешок – на ум пришли американские боевики, где главный герой, прыгнувший с небоскрёба и попавший под грузовик, в ответ на тот же вопрос бодро рапортует: « Всё О`Кей!» и бежит дальше, спасать мир. Физиономия исчезла, так и не дождавшись ответа, а вернулась лишь минут через пять, нещадно матерясь и дыша тяжело – от быстрого бега.

– Ушёл, гад! У него тачка в кустах была! Фу-уу! – он уселся рядом со мной на траву и протянул руку, – Ну чего разлеглась? Давай, поднимайся!

– Не могу. Мне больно, – пожаловалась я, не особенно рассчитывая на сочувствие.

Он поднялся, присел на корточки, профессионально ощупал меня с ног до головы и резюмировал:

– Жить будешь! – Дёрнув за плечи, поставил на ноги, – пойдём давай, неудачница!

По дороге я то и дело останавливалась, пытаясь спасти хоть что-то из раскиданной повсюду еды – наклонялась, подбирала с земли продукты, засовывала их в дырявый пакет, снова рассыпала, с ещё большим остервенением собирала их, толкала в пакет… Понаблюдав за моими мучениями, он отобрал пакет, отбросил его в сторону и, взяв меня за руку, предостерёг:

– Не смей реветь! Скажи лучше, чего хромаешь?

– Каблук отломила! – ответила я, отчаянно жалея новые туфли.

Он, тем временем, завёл меня в подъезд, отобрал сумку и принялся сосредоточенно в ней копаться, бурча себе что-то под нос по поводу бардака в женских сумочках вообще и моей в частности. От готовых пролиться слёз это отвлекло. Найдя то, что искал – ключи, конечно, он умело открыл мою дверь, прошел, на ходу зажигая везде свет, огляделся, на мгновение задержав взгляд на разобранном с утра диване, и, ни слова не говоря, вышел наружу, неслышно прикрыв за собой дверь.

Тупо постояв с минуту, я бросилась за ним, решив во что бы то не стало вернуть его назад – одна оставаться я не могла. Бежать далеко не пришлось, он стоял тут же, на площадке, курил, внимательно разглядывая стену напротив.

– Сорок секунд! – возвестил он, скосив взгляд на часы. – Чего так долго?

Я пожала плечами и широко распахнула дверь.

– Мне? Зайти? – притворно удивился он, округлив глаза.

– Ну да, – кротко начала я, потупившись, – я бы кофе сварила.

– Вот уж спасибо, но нет, – произнес он с нескрываемым удовольствием, – с некоторых пор желание пить чай, кофе, коньяк и другие горячительные напитки в твоей прекрасной компании у меня напрочь отшибло. К тому же, сегодня я уже достаточно набегался, решая чужие проблемы и проявляя благотворительность, но если вдруг снова захочется проявить таковую, адрес местного интерната для инвалидов мне известен. А сейчас, извини, пойду, наверное, по месту прописки, – добавил он, не двинувшись с места.

– Потрясающая злопамятность, – улыбнулась я и вздохнула, – Что я теперь должна сделать? Пасть ниц и вымаливать прощение?

– Это было бы забавное зрелище, но лучше всего, думаю, раздеться и лечь в постель.

– Твою?

– Что? – поперхнулся он дымом, – Вообще-то можно и в мою, но лучше бы, конечно, в свою. Сомневаюсь, что в моей постели сегодня от тебя был бы хоть какой-то толк.

Я была готова уже лечь в любую постель, лишь бы принять, наконец, горизонтальное положение, естественно, без всякого «толка» – на улице уже начинало светать. Оставаться одной было страшно и я бестолково топталась рядом с соседом, твердо решив ни за что не оставаться одной. Нервы мои в конец расстроились и я подумала, что если он сейчас уйдёт, я, наверное, начну ломиться к другим соседям. Лёнька же никуда не спешил – курил себе спокойно, разглядывая мою новую прическу, я не двигалась с места, – Идём уже, удачница ты моя, – отбросил он в сторону окурок, безобразно намусорив, и снова шагнул ко мне в квартиру, потянув меня за собой. – Надо же, как фартит – сначала выполняю функции добровольческой охранной дружины, спасая то от ревнивых жён, то от уличных хулиганов, потом становлюсь бесплатной сиделкой, что ещё меня ожидает? – но бурчал он беззлобно и смешинки снова танцевали в его глазах, поэтому я расслабилась и в себя пришла только когда он завёл меня в комнату и велел, – Раздевайся!

– Что? Послушай, я же сказала… – начала я, хотя, в общем, ничего не сказала, а он хохотнул:

– Да брось ты, чего я там не видел? Думаешь, у тебя есть что-то, чего нет у других? – с этими словами он подошел и резко, через голову, стянул с меня платье. Затем спокойно наклонился и, подняв с дивана брошенное кое-как одеяло, обстоятельно завернул меня в него, а завернув, уложил в кровать, сам же предпочёл убраться подальше, чтобы я, оправившись от шока, не начала вопить и лягаться.

Сил возмущаться не было, поэтому я, смирившись с его поступком, как с неизбежностью, негромко спросила вслед:

– Как думаешь, это нападение и маньяк… они как-то связаны?

Он притормозил, развернулся, опершись плечом о косяк, и ответил так же негромко:

– Я же сказал – он в тюрьме.

– Да… но срок ведь уже заканчивался, – напомнила я и попрекнула, – Кроме того, ты уверял, что во всем виновата Ольга, а здесь – молодой парень. Он собирался меня убить! – невесть зачем добавила я, хотя об истинных мотивах поступка парня мне было ничего не известно.

– Не вали все яйца в одну корзину, – поморщился Лёнька, так, словно я никак не желала признавать очевидное. – Дурацкая анонимка – одно, парень – совсем другое. Может, он просто мимо шёл, от твоей сногсшибательной красоты у него сдали нервишки, вот он и расстарался…

– Ага, и машину для этого заранее в кустах припрятал! – перебила я. – Кроме того, он ведь мне угрожал!

– Да ладно, угрожал! Попугал, чтобы ты была посговорчивее, вот и всё! Поверь мне, милая, – произнёс он со знанием дела, – чтобы убить человека, достаточно пары секунд, засунул нож в печень и – вуаля! Пишите завещание! Необязательно за этим человека, тем более женщину, куда-то тащить – начнет орать: «Пожар!», хлопот не оберёшься.

– Дурак, – слабо отразила я его глупый подкол, не имея сил как следует разозлиться. – А машина?

– Да мало ли народу в тех кустах машины бросает, – нетерпеливо дёрнул плечами он. – Лучше, мадам, за собой последите: ходить в одиночестве по улицам в тёмное время суток в коротких юбках я вам очень не рекомендую, кроме того…

Но до сей поры терзавшее меня чувство какой-то неправильности произошедшего, нехватки чего-то, вдруг оформилось в простую зрелую мысль, и, в который раз перебивая на полуслове, я вскричала:

– А где Дик?!

– Откуда мне знать? – удивился Лёнька. – Убежал по своим делам, может, завернул к какой-нибудь симпатичной сучке, – но смотрел сосед настороженно: раньше пёс на ночь всегда возвращался и амурные дела свои предпочитал решать исключительно в светлое время суток. – Завтра появится, – поспешил успокоить он, уходя и, по обыкновению, очень тихо закрывая за собой дверь.

Но ни завтра, ни послезавтра, ни через день собака не появилась, а в следующий вечер я, переполошив весь подъезд – местные бабульки и правда начали волноваться, Дик никогда раньше так надолго не покидал своё место, – сама нашла его умирающего, забившегося в угол деревянного домика на детской площадке, готового безропотно принять смерть. Он не пил и не ел, глаза потухли, шерсть лезла клочками, и смотреть на издыхающего, жалкого, ещё недавно такого бодрого и весёлого пса было больно. В борьбу за его жизнь вступили всем миром – собаку тотчас же отвезли к ветеринару, который не давал никаких прогнозов относительно того, выживет ли она. Вердикт врача был неутешительным – пса отравили, и отравили его как раз в тот день, когда на меня было совершено нападение, что, понятно, рождало в душе вполне объяснимую оторопь.

А ещё через неделю загремела в больницу Ольга – она наелась конфет, оставленных кем-то из клиентов в офисе и попала с сильнейшим отравлением в токсикологию, речь шла о жизни и смерти, все обиды были забыты и я, ошалев от горя, металась из больницы в больницу, почти не бывала дома и жалела только об одном – что не успела помириться с подругой, не поговорила с ней, не почувствовала беды.

Глава 6

В один из дней, когда я, серая от усталости, но осчастливленная Ольгиным лечащим врачом – завтра её собирались переводить из реанимации в обычную палату – возвращалась домой, по дороге заглянув в почтовый ящик, обнаружила там свежий номер «Карнавала» – был четверг, газету уже принесли.

Развернув издание прямо на лестнице я даже икнула от удивления, мучительное дежавю овладело всем существом – на первой полосе вновь красовалась моя фамилия. Я тут же бросилась читать заметку в тусклом свете подъездной лампы, даже не подумав зайти в дом. Она, впрочем, была небольшой:

«Во исполнение достигнутого представителями Чернова Леонида Александровича и газеты «Карнавал» мирового соглашения, заключенного в порядке гражданского судопроизводства 27 сентября текущего года, издательство «Карнавала» в лице её главного редактора Лазарева Ильи Романовича приносит свои извинения госпоже Степановой Ирине Николаевне за распространение сведений, касающихся подробностей её частной жизни без предварительного получения согласия на их публикацию. (Имеется в виду статья, напечатанная в «Карнавале» за №18, от 15 августа сего года под названием: «Митинский маньяк возвращается»). Извинения также приносятся Чернову Л.А. за фотосъемку в принадлежащем ему ресторане «Большая медведица» без разрешения администрации заведения».

– Вот идиот! Неужели он действительно это сделал?! – ругнулась в сердцах я, посчитавшая слова соседа о том, что заставит «Карнавал» напечатать опровержение обычным пустозвонством.

То, что эта история всплыла вновь, меня слегка удивило и здорово разозлило – люди, подзабывшие её, вспомнят её опять. Клиенты на работе только-только перестали спрашивать могут ли они чем-то помочь, соседи – косо смотреть, поутихли жалостливые комментарии в интернете, и вот он снова всколыхнул это болото! Зачем?!

Кинув злобный взгляд на его дверь, но посчитав ниже своего достоинства устраивать свару, я зашла квартиру и замерла: дома было неспокойно. Будто бы кто-то чужой, оставив свой след, только что побывал здесь. Не могу объяснить толком что изменилось – порядок вещей, запах, всё вроде бы было по-старому, но дом уже перестал быть домом, утратил своё основное назначение: «защита», казалось, в нём появилась чья-то враждебная энергетика.

– Господи, как нервы-то расшалились, – сказала я вслух, пытаясь прийти в себя, но ничего не помогало, все инстинкты кричали: «Беги! Беги!».

«Надо в горячей ванне полежать, – подумала я, – включу хорошую музыку, выпью бокал вина, расслаблюсь». Прихватив полотенце и на ходу раздеваясь, я двинула в ванную комнату, где, закрывшись на замок, сразу почувствовала себя лучше. Надев наушники, я минут сорок провела наедине с собой и любимыми мелодиями – это помогло, вода сняла стресс, тревога потихоньку отступила. Завёрнутая в полотенце, я вышла из санузла и направилась в комнату в поисках халата, подумав, между делом, что неплохо бы задернуть шторы, а то буду опять на виду у всего двора одеваться.

Ступив в комнату, я резко остановилась в сильнейшем потрясении: шторы уже были задёрнуты.

– Господи… – прошептала я, точно помнившая, что не дотрагивалась до них с самого утра, с тех пор как раскрыла их утром и полюбовалась на робко пробивающееся между туч осеннее солнышко.

Резко развернувшись, чтобы сейчас же покинуть квартиру, я краем глаза заметила что-то лежащее на полу. Медленно повернула голову, чувствуя, что напрочь перестала дышать, сделала пару шагов и тут же зажала рот рукой. На полу лежал человек. Из спины человека торчал нож.

Не знаю, сколько я так простояла – совсем без движения, с выпученными глазами и зажатым рукой ртом – сорок секунд, минуту, полчаса, но, когда, наконец, смогла пошевелиться, в голове возникла шальная мысль: «Вдруг он ещё жив?»

Хотя всё больше пропитывающийся кровью ковёр свидетельствовал об обратном, но я всё же наклонилась, и осторожно толкнув его в плечо, перевернула, подумав при этом, что зря я так – на спину ему ложиться нельзя, нож может войти ещё глубже. Взглянув в его лицо я отскочила, как ошпаренная, мелко задрожав – это лицо я узнала бы из тысячи. Даже глаза – сейчас остекленевшие – ничуть не изменились: это, без сомнения, был он, мой мучитель, маньяк, постаревший, пообтрепавшийся, но – всё тот же. Хотя плечо, до которого я только что дотронулась было ещё теплым, как лежать – на спине или на животе – ему было совершенно всё равно, человек этот был абсолютно бесповоротно мёртв.

Странно, но увидев его труп посреди комнаты, я почему-то успокоилась, будто поняла каким-то шестым чувством – сегодня вечером на его месте должна была оказаться я. Судорожно втянув носом воздух, я нацепила халат и побрела искать телефон – надо было вызывать полицию. Сейчас, даже находясь рядом с мертвецом, я чувствовала себя гораздо спокойнее, чем час назад, когда заходила в квартиру. Страх ушёл – он мёртв, а значит, никогда уже не сможет мне ничего сделать. «Бояться надо живых» – так любила говорить моя бабушка, когда вела меня за ручку к остановке, возвращаясь вечерами из сада; путь как раз пролегал мимо заброшенного старого кладбища и нестройные покосившиеся надгробия в сгущавшейся тьме казались ребёнку чем-то мистическим, ирреальным, жутким и одновременно манящим – от их колышущихся очертаний вдали невозможно было оторвать взгляд. «Бояться надо живых», – повторяла я себе сейчас, понимая, что с минуты на минуту приедут люди: полиция, «скорая», ещё кто-нибудь, начнётся галдёж, они накурят, наследят, но во всём разберутся.

Мобильный, как на зло, пропал, и, злясь на себя за рассеянность, я перетряхнула сумку, куртку, порылась в карманах джинсов – ничего, сотовый словно в воду канул. Может, в машине оставила? Проклиная свою привычку бросать телефон где попало, – искать его сейчас было бы делом зряшным, я решила выйти в подъезд и позвонить от соседей.

Все ещё повторяя себе вполголоса для успокоения:

– Ничего-ничего, всё обойдётся, сейчас приедет полиция, они разберутся, – я подошла к двери и отпрянула – в подъезде слышались голоса.

Бесшумно отойдя от двери, я призадумалась над своими же словами, впервые дав себе труд поразмыслить над ситуацией, а не кидаться в омут, очертя голову. Пройдя на кухню, залпом махнула бокал вина, который собиралась выпить после купания, осторожно притулилась на край стола, вспомнив старую бабушкину поговорку: «Не сиди на столе, день плохо закончится», скептически усмехнулась – куда уж хуже. И тут же представила – куда.

Это сейчас я воспринимаю полицейских как защитников и готова со всех ног бежать к ним – спасаться. А ведь может выйти совсем по-иному. Ведь они могут оказаться злейшими врагами, хуже того – обвинителями.

Ну подумай, ты, человек немного знакомый с системой, что напишут в своих бумажках полицейские, приехавшие на вызов? Что нашли в квартире у бывшей жертвы убитого маньяка, недавно освободившегося из мест заключения? Я прикинула в уме – точно, прошло примерно два месяца с тех пор как Лёнька впервые заговорил о дате его освобождения, два месяца, которые я даже не заметила – сначала в разъездах, потом в хлопотах у Ольгиной больничной постели.

Итак, как же решат менты уравнение с одним неизвестным? Условия задачки: труп педофила обнаружен в доме его злейшего врага. Алиби у этого врага нет. Кто убийца? В ответе следователя я не сомневалась. Более того, на его месте я сама дала бы такой ответ, только вот незадача – я-то точно знала, что я ни при чем!

Я могла поклясться хоть на иконе, что сорок минут назад, когда уходила в ванну, трупа здесь не было, но клятвы, как известно, доказательством в суде не являются. Мне никто не поверит. Я могу до хрипоты срывать голос, доказывая, что понятия не имею как он здесь очутился, но что бы я не кричала, очевидно, что сам себе в спину нож он бы воткнуть не смог.

Следователю потребуется главный подозреваемый – не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять кто тут же окажется на его месте, тем более что мотив у этого подозреваемого тоже наличествует. И доказательств-то особых собирать не придётся – я снова усмехнулась, на этот раз уже немного нервно, – всё уже давно собрано в «Карнавале», в котором чёрным по белому было сказано: «если общественность не вмешается, а полиция и прокуратура продолжат бездействовать, то я пойду на всё, вплоть до убийства

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.