Стася Андриевская
Авторитетный опекун. Присвоение строптивой

Пролог

Вздрагиваю, когда за спиной глухо захлопывается дверь, и так и стою у порога сжавшись, пока не различаю, наконец, силуэт у окна. Сердце ёкает, в крови мгновенно вскипает ненавистный яд радости. Радости от встречи с этим проклятым… опекуном.

Словно не я ещё вчера бежала от него без оглядки! В ночь, в дождь, грязь и неизвестность, готовая терпеть любые трудности – лишь бы никогда больше его не видеть!

Но вот вижу – пойманная и доставленная обратно в его клетку… и в груди предательски теплеет.

Силуэт – этот огромный рост, широкие плечи и грозная волевая стать, не двигается. Я даже не могу понять, смотрит ли Глеб в окно, или на меня, но, судя по позе, его руки небрежно сунуты в карманы брюк. И едва я успеваю подумать об этом, как память предательски подсовывает воспоминания об их горячей тяжести на моём теле, о порочных прикосновениях там, где…

Сглатываю. Нет, я не должна так реагировать на него. Это неправильно. Противоестественно!

– Нагулялась? – Его голос спокойный, но такой холодный, что мне становится не по себе.

– Я… – Понимаю, что надо обязательно что-то ответить, но что?

«Так рада тебя видеть!» – вертится на языке постыдная правда, но я не могу. Это не просто унизительно, но ещё и смешно. Наивные слова глупой девчонки. Очередной влюблённой дурочки, которым он давно потерял счёт. И сколько их, таких, ещё будет – и после, и даже параллельно мне?

– Я давал тебе время, Лина? – Силуэт ведёт плечами, локти резко поднимаются, расходясь в стороны, и я вздрагиваю от лёгкого звяканья пряжки ремня. – Давал. И время, и свободу, которой мало кто в твоём положении может похвастать. Но вместо благодарности ты выставила меня идиотом. Неужели это и был твой выбор? – Едва слышно «вжикает», расстёгиваясь, замок его ширинки, и я невольно пячусь. – Очень глупо. Но так тому и быть. И отныне всё будет по-другому, так, как я скажу. – Тяжёлая пауза, от которой мне становится трудно дышать. – Иди сюда, Лина. Живо!

– Глеб… – Пятиться больше некуда, и я загнанно вжимаюсь спиной в дверь. – Глеб, послушай…

Он зло рыкает на моё неповиновение и в тут же секунду оказывается рядом. Его ручища сгребает мои волосы на затылке, заставляя со всхлипом запрокинуть голову.

– Я знаю, где ты была, Лина, и хорошо представляю, чем там занималась, – рычит он мне в лицо. Отсвет уличного фонаря выхватывает из темноты его черты, и я каменею от того, сколько в них ярости. – Но знаешь, о чём жалею? Только о том, что не избавился от тебя в самом начале, когда ты ещё была целкой и стоила на порядок дороже. А теперь цена тебе – как обычной шлюхе, так что не обессудь…

Швыряет меня животом на свой огромный рабочий стол. Летят на пол пресс-папье и бумаги. Мужские ладони, те самые – тяжёлые и жаркие, снова на мне… но они больше не ласковые. Злые. Грубые. Задирают юбку, безжалостно рвут бельё…

А я всё ещё не верю. Нет, он не станет. Ведь это ОН, и он, конечно, далеко не ангел… Но и НЕ ТАКОЙ!

А внизу, в холле, гости. Там музыка, фуршет, Мариэль блистает идеальной улыбкой, Сигма наверняка травит анекдоты, может, даже, подъехал Абрек, а Галина конечно же испекла мне обещанный именинный торт…

Неловко разворачиваюсь, как раз в тот момент, когда оголённого бедра касается твёрдая мужская плоть. Судорожно цепляюсь за ворот его рубашки.

– Глеб, нет! Не надо, Глеб…

Замираем лицом к лицу, сплетясь дыханием и взглядами, и на мгновенье кажется вдруг – сейчас он меня поцелует. И всё сразу же вернётся к началу, но теперь я смогу сделать правильный выбор…

– Поздно, Лина! – глухо рычит Глеб. – Уже поздно!

Грубо дёргает меня на край стола, вклиниваясь бёдрами между коленей. Платье трещит в его железных кулаках, обнажая грудь… И я всё-таки делаю это. То, что уже поздно, что уже точно не поможет, но чего давно и постыдно хочу – так же сильно, как и боюсь: неумело прижимаюсь поцелуем к яростно сжатым губам Глеба…

Глава 1

Месяцем ранее

– В Эмиратах тебя встретит мой человек, и… – отец замолкает вдруг на полуслове, устремив взгляд куда-то за окно. Лицо его стремительно белеет.

– Папа, что-то случилось? – зову я, но он не реагирует, лишь судорожно стискивает подоконник. Дыхание его становится частым и хриплым.

Я бросаюсь к окну и вижу идущего к дому мужчину. Высокий и крепкий, с гордой осанкой и уверенной походкой, он чем-то похож на крупного хищника, нагло зашедшего на чужую территорию.

На полную охраны и камер наблюдения территорию человека, влиятельнее которого нет в этом городе!

Но несмотря на это, незнакомец беспрепятственно идёт к дому, а отец только сдавленно хрипит, глядя на него, и ещё больше бледнеет вместо того, чтобы вызвать охрану.

– Папа, вам плохо? – кидаюсь я к нему, когда он хватается вдруг за сердце. – Может, воды?

– Иди к себе! – отталкивает он меня, но я мешкаю, разрываясь между тревогой за него и заученной послушностью, и он снова меня пихает: – Сейчас же!

Однако, стоит лишь мне коснуться двери, как она открывается сама. Воздух в комнате мгновенно густеет, становясь таким же тяжёлым, как устремлённый на меня взгляд незнакомца. Спину словно обсыпает ледяными иголками, хочется поёжиться, а ещё лучше – просто исчезнуть.

– Добрый день, – едва слышно мямлю я, – вы позволите…

Незнакомец слегка подаётся в сторону, пропуская, и я устремляюсь в спасительную брешь, но не вписываюсь. Врезаюсь в мощную мужскую грудь, едва не визжу от необъяснимого ужаса… и осекаюсь на половине вдоха, когда на поясницу опускается огромная, в полспины, ладонь.

– Будьте осторожней, – вежливо дёргает углом губ незнакомец и, подтолкнув меня к выходу, нагло захлопывает дверь прямо перед носом. Щёлкает, проворачиваясь изнутри, замок.

Я бросаюсь в холл. Ноги подгибаются от противной слабости.

– Олег! Оле-е-ег!

На мой истошный шёпот появляется домашний секретарь отца, тоже весь какой-то взъерошенный и бледный.

– Олег, кто это?

Но он лишь кривится в вымученной улыбке и жмёт плечами. И в этот миг из кабинета раздаётся грохот, словно там что-то упало. Или кто-то?

Мы с Олегом переглядываемся, и он вдруг трусливо пятится. А я кидаюсь обратно. Колочу, что есть мочи:

– Откройте! Пожалуйста, откройте!

Долгие секунды тишины… и, сухо щёлкнув замком, дверь всё-таки отворяется. В проёме снова стоит незнакомец – невозмутимая глыба в идеально сидящем костюме. Тёмный взгляд внимательно изучает моё лицо, и от этого пристрастного интереса, которого точно не было ещё минуту назад, у меня мигом пропадают все слова.

– Эм… А-а… А я…

– Я сказал, иди вон! – зло кричит отец.

– Ну почему же, – ведёт бровью незнакомец, и открывает дверь шире. – Пусть войдёт. Вы ведь, полагаю, Ангелина? – В его глазах мне теперь мерещится едкий сарказм, словно гость потешается происходящим. – Проходите, думаю, вам будет интересно послушать о чём мы тут с вашим отцом беседуем.

Но я, послушная дочь, сбегаю. И весь следующий час покорно сижу у себя в комнате, не зная, что и думать.

Мой отец политик и очень большой человек. Наверняка к нему постоянно приходят разные серьёзные люди, да и проблемы тоже бывают нешуточные. Может, и это одна из них?

Очень хочется в это верить, но в памяти стоит смертельно побелевшее папино лицо, и сердце опять сжимается от неясной тревоги.

– Лина, мы возвращаемся в пансионат, – вырывает меня из раздумий заглянувший в комнату Олег. – Срочно!

– Но я же только что оттуда?

– Павел Егорыч распорядился. Жду у служебного входа.

– Но…

Однако Олег тут же исчезает, а я начинаю метаться: надолго ли возвращаюсь, брать ли чемодан с вещами, который всё ещё стоит неразобранным? И как же подаренная папой поездка в Эмираты уже завтра утром, о которой ещё час назад я и понятия не имела?

А потом словно обжигает: сказано было – срочно! Хватаю телефон и выбегаю из комнаты налегке. Но увидев, что помощник в машине один, настораживаюсь:

– А папа? – И не что бы отец всегда возил меня лично, даже наоборот, но именно сейчас сердце как-то особенно болезненно сжимается. – Вы же не хотите сказать, что…

– Да, он остаётся! – перебивает Олег. – А мне велено срочно вас увезти!

Наверняка любая нормальная девушка на моём месте не раздумывая умчалась бы от неведомой опасности. Убегаю и я. Но кто бы знал, через какие муки совести продираюсь потом все следующие дни!

Не надо было мне уезжать, бросив папу одного! Ведь получается, я его предала, не поддержав в трудную минуту. Но с другой стороны – а что я могла сделать? Броситься на проклятого незнакомца с кулаками? И опозорить этим папу, ну да, конечно…

Так и проходят несколько дней. Отец на звонки не отвечает, что не удивляет, я ведь и раньше никогда могла дозвониться до него самого. Но сейчас не отвечает и его помощник, и это странно. Очень! До оторопи и хронического предчувствия чего-то ужасного…

Доступного интернета у воспитанниц пансионата нет, сотовая связь из-за отдалённости от населённых пунктов плохая, а руководство лишь разводит руками, дежурно обещая мне оставить запрос на обратный звонок в государственной приёмной папы, но всё равно ничего не происходит.

Пока однажды мне не сообщают, что за мной приехал человек отца, и не велят собрать вещи на выписку.

Наконец-то!

Несмотря на то, что я уже давно совершеннолетняя, до двадцати одного года я не могу покинуть стены пансионата без воли отца, такие здесь правила.

И конечно жаль, что он не приехал за мной сам – в моих фантазиях «спасение» из ненавистной Девичьей башни рисовалось куда более триумфальным! Но я давно привыкла, что отец не принадлежит самому себе, поэтому даже то, что он просто решил не выжидать оставшиеся недели до моего заветного дня рождения, и решил забрать отсюда прямо сейчас, заставляет сердце ликовать куда больше всяких выпускных церемоний!

Тринадцать лет! Сказать, что они пролетели «как один день» я точно не могу. Это были бесконечно долгие, тоскливые, одинокие годы золотой доченьки большого человека, запертой в стенах элитной тюрьмы.

Передаю собранные чемоданы горничной и, вопреки всем правилам этикета неэлегантно перепрыгивая через клумбы, лишь бы срезать путь и сэкономить время, мчу к административному корпусу.

Но на пороге кабинета директрисы оглушённо замираю. Сердце пропускает удар… второй…

– А, Ангелина, проходите, – наконец замечает она меня, – мы вас заждались.

Но я всё равно стою, как вкопанная, и ей приходится вылезти из своего царского кресла и собственноручно взяв меня под локоть, подтолкнуть в сторону… Того самого незнакомца из кабинета отца.

– Знакомьтесь, Ангелина, это Лыбин Глеб Борисович. Он доверенное лицо вашего отца и… И… – директриса заметно мнётся, пряча глаза.

– И твой законный опекун, Лина, – договаривает за неё незнакомец, взирая на меня всё тем же непроницаемым тёмным взглядом, под которым я чувствую себя беспомощной бабочкой на булавке. – Твой отец умер. Скажем так… погиб. Похороны через три часа, и, если хочешь, мы заедем туда, прежде чем я покажу тебе твоё новое жильё.

Вот так просто. В лоб. И я оглушена, чего уж там. В душе вдруг поднимается такой сокрушительный ураган: от неверия до отчаяния и даже злости, что вместо слёз к горлу вдруг подкатывает хохот.

Я держу его, с ужасом чувствуя, что не справляюсь. Понимая, как дико буду выглядеть, если сорвусь. Боясь этого… но словно желая одновременно.

– …Попейте, – словно из тумана, суёт мне стакан директриса. – И примите соболезнования. Такая невосполнимая утрата! Такая утрата! Павел Егорович был таким хоро…

И меня всё-таки прорывает. Я хохочу, а по щекам бегут слёзы. Вокруг с кудахтаньем носится директриса и её секретарь из приёмной. В кабинет одна за другой набегают воспитатели и педагоги, дружно присоединяются к суматохе. Кто-то снова и снова кричит: «Звоните в лазарет, у неё истерика!» но почему-то никто не звонит…

И только этот Дьявол, это проклятое «доверенное лицо» и «законный опекун» смотрит на меня всё так же непроницаемо, чуть склонив голову к плечу. В глазах ни капли сочувствия, ни тени сострадания, только изучающий интерес, от которого у меня мурашки по коже… и просветление в голове.

Замолкаю так резко, что директриса удивлённо стягивает очки на кончик носа. На автомате залпом выпиваю протянутый стакан воды, густо пахнущей чем-то медицинским, и поднимаюсь из кресла, в котором даже не помню, как оказалась.

– Опекун? – голос дрожит, прерывается нервными всхлипами, но сама я чувствую себя на удивление собранно. – А с какой стати? Я вроде бы уже давно совершеннолетняя, или у нас в стране поменялись законы? Что-то не припомню!

– Ангелина, послушайте, вы не… – пытается что-то объяснить директриса, но я её не слышу и не вижу.

Никого не вижу, кроме вальяжно сунувшего руки в карманы брюк негодяя. И в том, что он негодяй сомнений нет – это написано на его самодовольной роже, на всей его полной властного превосходства позе и самом факте его появления здесь сразу после…

– Я никуда с вами не поеду! – пячусь, выдёргивая руки из цепляющих меня словно колючие лианы пальцев воспитателей. – Идите к чёрту, я с вами никуда не поеду!

– Лина, успокойтесь! – гладит меня кто-то по плечу. – Прощание с вашим отцом уже…

– Я не поеду!

– Дверь! Держите дверь! – кричит кто-то, и я не успеваю выскочить из кабинета, мечусь, словно мышка в захлопнутой клетке.

– Лина, ну послушайте… – тянутся ко мне чьи-то руки, и я перестаю различать кто есть кто в едином безумном гвалте: «Ну у неё же истерика, ей надо делать укол!.. Окно, закройте окно, второй этаж всё-таки!.. Ангелина, придите в себя… Это же отец, ты должна с ним проститься, Лина!.. Анна Сергеевна, заходите со спины, Ольга Петровна, держите ей руки…»

– Хватит! – Спокойный мужской голос легко перекрывает истерящий хаос, и в кабинете мгновенно повисает тишина. – Оставьте её. – «Доверенное лицо» неторопливо подходит ко мне, протягивает руку: – Надо ехать, Лина. У меня ещё много дел сегодня.

– Нет… – пячусь я вдоль стены. – Нет, я никуда с вами не…

Договорить не успеваю. «Опекун» молниеносным движением перехватывает меня за локоть, проворачивает под своей рукой, и я оказываюсь прижата к нему спиной, а мои ноги даже не касаются пола.

Брыкаюсь, визжу и царапаюсь, но всё бесполезно. Негодяй легко, словно тряпичную куклу перехватив поперёк груди, тащит меня прочь из пансионата, и пансионат отвечает моим крикам пустым эхо.

Как будто не осталось в нём ни единой живой души: ни директрисы, ни воспитателей, ни обслуги, ни даже охраны. Никого, кто мог бы меня защитить. Кто захотел бы встать на пути у мерзавца, который ну никак не может быть ни доверенным лицом отца, ни, тем более, моим опекуном!

Прямо перед входом, смяв огромными колесами нежные гортензии в клумбе, стоит внедорожник. Из него к нам ретиво кидаются двое плечистых парней.

– Упаковать! – Легко перекинув меня на их руки, похититель оправляет рукава своего идеального пиджака, и как ни в чём не бывало усаживается в салон.

Глава 2

В машине я сижу тихо, забившись в угол заднего сиденья, буквально срастаясь с накрепко заблокированной дверью.

И хотя на мне наручники, а щиколотки стянуты скотчем, я невольно радуюсь, что не задыхаюсь в багажнике, например. Потому что, когда меня «упаковывали» казалось, что именно сзади, где-нибудь рядом с запасным колесом, я и поеду.

Спереди сидят люди похитителя, а сам он восседает за водителем, небрежно опираясь о массивный подлокотник между нами. Иногда поглядывает на часы на запястье, но чаще просто непроницаемо смотрит в лобовое, задумчиво постукивая по губам пальцем.

Кто он такой? Почему не только персонал пансионата, но даже и мой отец не смел ему перечить? Ответа нет. Нет даже догадок.

Я изредка бросаю взгляды на его профиль: выразительный нос, рельефные скулы и сосредоточенно нахмуренные брови, и не могу понять сколько ему лет. Есть ощущение, что моложе моего отца, но точного возраста угадать не могу. Может, холёная короткая борода тому виной, а может, властная хмурая аура, от которой мне страшно даже дышать в полную силу?

Украдкой шевелю затёкшим коленом и морщусь: в коридоре на лестнице я почти сумела вырваться из лап негодяя, но лишь ударилась голенью об кованные перила, и теперь там ощутимо саднит.

– Сигма, что у неё с ногой? – нарушает молчание похититель, и я вздрагиваю от неожиданности. Вот уж не думала, что он следит за мной так же внимательно, как я за ним!

– Ерунда, – отвечает с переднего пассажирского Сигма, – за неделю зарастёт, даже следов не останется.

– Вызвони Абрека.

– Уже.

– Хорошо.

И снова едем молча. Мелькают загородные пейзажи, и у меня не укладывается в голове, что происходящее – не сон и не дурной розыгрыш.

– Это правда? – набравшись смелости, поворачиваюсь я прямо к похитителю. – Про папу?

Он не отвечает, и я разрываюсь, не зная, что и думать. С одной стороны, директриса сама, без дула у виска, представила мне его как опекуна и искренне выражала соболезнования о папиной кончине, а с другой – всё закончилось банальным похищением, совершенно не похожим на долгожданный выпуск из пансионата.

– Куда вы меня везёте?

На ответ, честно сказать, снова не надеюсь, но палец похитителя замирает вдруг, прекратив постукивать по губам, словно вопрос попал в точку, и именно об этом негодяй и думает всю дорогу: «куда же теперь её девать?»

– К себе. – Наконец переводит он взгляд на меня, медленно, с прищуром, ощупывает с головы до голых коленей и обратно. – Так будет… удобнее.

Я ёжусь. Под его взглядом вообще невозможно чувствовать себя хоть сколько-нибудь нормально, он словно опаляет изнутри, заставляя сердце замирать. Но главное не это, а то, что у меня, вдруг, появляется надежда.

– То есть, папа всё-таки жив, да? – Уверенность в этом крепнет с каждой секундой, и я уже буквально ликую. – И вы вернёте меня ему, как только получите выкуп?

На этот раз похититель снова не удостаивает ответом, а вот водитель хмыкает и на мгновенье находит взглядом моё отражение в зеркале. Ему словно и любопытно, и забавно одновременно. И от этого мне снова становится хуже.

Едва мы въезжаем в город, как перед нами выскакивает наглухо тонированный чёрный BMW и, виляя задом, нагло маячит перед бампером, заставляя притормаживать.

– Дави на газ! – то ли шутит, то ли всерьёз зловеще командует водителю Сигма. – Давно пора малышу жопу на череп натянуть!

Водитель усмехается, явно оценив юмор, но всё же слегка вскидывает голову в немом вопросе.

– Останови, – велит хозяин. – Похоже, он уже в курсе.

BMW лихо тормозит перед нами, и с водительского тут же выскакивает крепкий мужчина лет тридцати пяти, при взгляде на которого, несмотря на приятное лицо, у меня в голове возникает лишь одно слово – «бандит», причём, в самом негативном смысле: от гопстопа до вооружённых разборок.

Ну да, можно подумать, сама я еду в компании ангелов-хранителей!

Но живот всё равно тут же начинает крутить от нового, какого-то чисто физического страха. Хочется банально вжать голову в плечи и спрятаться, чтобы опасный тип просто прошёл мимо и не заметил.

Но что удивительно – появляется вдруг ощущение, что на этот раз мой проклятый похититель скорее защищает меня от новой неведомой опасности. И это дико, конечно, но сейчас я даже почти рада, что он рядом.

Стекло с его стороны опускается ровно в тот момент, когда подходит «бандит» и, слегка склонившись, нагло вглядывается в меня сквозь полумрак салона. Кивает:

– И что, действительно целка?

– Пока не проверял, – спокойно отвечает похититель.

Страх в моём животе резко усиливается, превращаясь в тошноту.

– Так может, я и проверю?

– Может и ты.

– Ну вот это уже другой разговор, Глыба! – Довольно хмыкает бандит и вдруг подмигивает мне: – До встречи, киса.

Я вздрагиваю. Ладони мгновенно покрываются противной липкой испариной.

– А что, у него реально есть полномочия? – спрашивает Сигма, до тех пор провожая внимательным взглядом бандита, который провожает взглядом нас, пока мы не отъезжаем на приличное расстояние.

– Конечно. – Похититель спокоен, словно речь идёт о праве выбрать вино к ужину, а не о том, кто будет «проверять» мою девственность. – Именно он этим всегда и занимается.

– Мм… То есть, в этот раз нам всё-таки следует ожидать проблем?

Похититель возвращается в свою излюбленную вальяжную позу и довольно долго молчит, задумчиво постукивая пальцем по губам. Наконец отмирает:

– А знаешь, ты прав. Набери ему, скажи, сейчас подвезём девчонку.

Так, как в следующие минуты, я не истерила, даже когда этот Дьявол тащил меня из пансионата. Кажется, весь мир окончательно и безнадёжно проваливается в бездну, и хуже уже точно быть не может.

Я даже бесстрашно кидаюсь на ненавистного гада с кулаками – пропадать, так хоть не за грош! Но он скручивает меня в два счёта и прижимает к себе так крепко, что рёбра трещат, пока Сигма намертво приматывает мои руки и колени к спинке своего кресла. Ну и заклеивает рот скотчем, конечно.

Теперь я сижу молча, в жутко неудобной позе, но зато и проклятый похититель нет-нет да и промакивает чёрным носовым платком сочную царапину на своей скуле. А я наконец знаю точно, что он всё-таки тоже из плоти и крови.

Но Боже, как же мне страшно! Новое, чудовищное осознание накрывает так остро, что становится нечем дышать – это всё по-настоящему! И нет тут деления на хороших и плохих бандитов, потому что все они одинаковые, и никто из них не собирается меня друг от друга защищать. И когда отец передаст им выкуп, они в лучшем случае вернут меня ему изнасилованную. В худшем – не вернут вовсе.

Когда мы заезжаем за массивные откатные ворота на заднем дворе какого-то малоприметного заведения, и навстречу нам с самодовольной ухмылочкой выходит тот бандит из тонированного BMW – я снова начинаю кричать и метаться, но получается лишь приглушённое мычание и конвульсии.

На оголившееся бедро вдруг тяжело ложится большая ладонь похитителя. Я обмираю, начиная заметно дрожать, он склоняется к моему уху:

– Я давал твоему папаше время. И хотя он воспользовался им через задницу, в ближайшие три дня ты всё равно можешь ничего не бояться. – Отстраняется и, уже выходя машины, красноречиво касается царапины на скуле: – Если, конечно, сама не напросишься.

Пока он, стоя в паре метров от машины, обговаривает что-то со вторым бандитом, Сигма отвязывает меня от сиденья и выволакивает на воздух. Кричать я не могу – рот по-прежнему залеплен скотчем, но извиваться, рискуя быть уроненной на мелкий щебень устилающий двор – запросто.

Должно быть со стороны это смотрится забавно: бандит из BMW взирает на мои потуги с ухмылочкой, буквально изучая по сантиметру каждый изгиб моего тела.

Похититель же на меня не смотрит вовсе, словно ему больше нет до меня дела. Но стоит только ему, почти не разжимая губ коротко сказать что-то своему собеседнику, как ухмылочка у того резко сменяется злостью, даже морда багровеет.

И хотя он заметно кипятится: набычено поводит шеей, расправляет плечи и сжимает кулаки, словно с радостью кинулся бы в драку… Но так не смеет ответить даже просто словами. И от этого бесится ещё больше.

Так и не удостоив меня больше взглядом, похититель возвращается в машину. И когда за мной закрывается железная дверь здания, чёрный внедорожник как раз выезжает за массивные ворота территории.

И на меня вдруг накатывает такое отчаяние, словно я утопающий, у которого забрали последнюю соломинку.

Дура. Ну какая же дура! Здесь нет хороших, нет защитников и гарантов безопасности, а только враги, одинаково опасные и циничные, и всё что я действительно сейчас могу – это взять себя в руки и не терять надежды!

Я-то знаю, что настоящая власть в этом городе только у моего отца! Он политик, ему подчиняются все и всё. И нет сомнений, что прямо в эти секунды над проклятыми бандитами уже сгущаются такие тучи, что они потом ещё долго будут вспоминать и…

И тут взгляду моему открывается то, что напрочь убивает любые попытки взять себя в руки.

Это подвал, здесь нет ни единого окна, но само помещение довольно просторное и светлое за счёт отделки белым мрамором, белых драпировок и подсвеченного лазурно-голубого потолка, имитирующего небо. Воздух тоже свежий и прохладный. По центру залы – круглый бассейн, по его периметру – приземистые топчаны в античном стиле.

…И на этих топчанах стоят на четвереньках девицы в греческих сандалиях, подпоясанные лишь тонкими золотыми ремешками на голое тело, и ритмично прогибают спины «кошечкой»

– И раз, и два, и три, и четы-ы-ыре! – в такт музыке похлопывая по ладони прутиком, командует худощавый тип с козлиной бородкой. – И раз, и два… – И вдруг резко шлёпает прутом по заднице одной из девушек: – Гнись, Лола! Гнись, или выгоню тебя к чёрту назад, к дешёвым давалкам в бордель! …И два, и три, и четыре. Переворот! И-и-и раз, и два…

Теперь девушки, опираясь о топчаны локтями, практически сидят на полу на поперечных шпагатах, совершенно бесстыдно подмахивая бёдрами в такт счёту:

– И три, и четы-ы-ыре…

У меня от ужаса шевелятся волосы на затылке, и сами собою зажмуриваются от стыда глаза.

А у барной стойки, без особого интереса поглядывая на девиц, пьют кофе два мужика бандитского вида, с оружием под правой и левой руками. Здесь же невозмутимо натирает беломраморный пол уборщица, а другая ручным пылесосом собирает пыль с драпировок на стенах.

– Стой-стой-стой, – заметив нас, отвлекается от счёта «хореограф» – Это что? Что это, я вас спрашиваю? – Всплеснув руками, жеманно закатывает глаза: – Ребята, ну я же просил брюнетку! Мне, вашу мать, нужна брюнетка на замену Медее! Вот придёт к нам девятнадцатый, скажет, хочу брюнетку – мне что, свою задницу ему подставлять?

Его не смущает то, что у меня скованы руки и заклеен рот, и меня небрежно, словно куль с мукой, волокут явно против моей воли.

Девушки вокруг бассейна тоже поглядывают на меня без особого интереса, им сейчас гораздо важнее, что выдалась минутка отдохнуть от занятия. И только бандиты у стойки оживляются:

– Залётная или из местных?

– Да хрен её знает, – пыхтит волокущий меня громила. – Младший пока не распорядился на её счёт. Но подвёз лично Глыба. Может, для себя и придержит.

– Это навряд ли. Он, вроде, необъезженных не жалует.

– А ты ему, типа, свечку каждый раз держишь?..

Получив новую, увлекательную тему для разговора, бандиты остаются пить свой кофе, а громила проносит меня сквозь античную залу и выходит в скудно освещённый коридор.

Здесь нет лоска, стены обшарпанные, протёкший потолок пестреет пятнами всех оттенков, форм и размеров. Пахнет сыростью.

Отсюда мы попадаем в полутёмную залу, обитую бордовым бархатом. По центру её подиум, к нему прикручен шест. На подиуме, привалившись к шесту спиной и сложив ноги «по-турецки», залипает в телефоне девушка в стрингах и с голой грудью. При нашем появлении, она поймано вскакивает, но разглядев кто пожаловал, тут же теряет интерес и продолжает лениво листать ленту.

Из этой комнаты мы попадаем в коридор – уже холёный, со свежим кондиционированным воздухом и в целом похожий на жилое крыло в моём пансионате: с комнатами по правую и левую руку.

Всё это я замечаю на автомате, а в голове в это время словно закручивается тугая спираль отчаяния: очевидно, что это подпольный бордель с номерами, и здесь никому нет дела до насильно привезённых пленниц. И, судя по количеству вооружённой охраны, сама я отсюда точно не выберусь!

Всплывает в памяти оценивающий взгляд, которым рассматривал меня похититель, и сердце замирает от ужаса.

– В ноль-семь её, – приказывает кто-то, и через пару мгновений меня небрежно скидывают на кровать в одной из комнат.

Паника, удушье! Суетливо отползаю в дальний угол кровати, сжимаюсь в комок, пытаясь за длинными взлохмаченными волосами укрыться от очередного за сегодняшний день оценивающего взгляда.

А бандит, тот самый, из тонированной BMW, подходит, и хозяйски задрав моё лицо, слегка поворачивает его вправо-влево, разглядывая.

– Глаза свои или линзы?

Я молчу.

– Ладно, разберёмся, – отвечает он сам себе и одним пальцем беспардонно оттягивает вырез сарафана. – Ну тут точно своё. И даже неплохо.

В комнату заглядывает женщина:

– Богдан, ты звал?

– Да, Мариэль, зайди. Глыба с тобой уже связывался?

– Глеб? – оживляется она. – А он что, в городе?

Богдан недовольно кривится. Кивает на меня:

– Что скажешь?

– Новенькая? – как и все не удивляясь заклеенному рту и наручникам, предполагает она. – Сто раз уже говорила, что пора полностью переходить на тех, которые сами хотят. Их ведь дохрена, Младший. Вот прям дохренища! Можно копаться, выбирая лучшее из лучшего. А этих – мало того, что ломать долго, так ещё и не всегда сразу поймёшь в чём брак всплывёт. – Она недовольно качает головой и приблизившись, рассматривает меня внимательнее. – Ну так, на первый взгляд, ничего, довольно товарный типаж, особенно для арабов. Целка?

– Не знаю, не проверял ещё. Ждём Абрека.

– Господи, этот-то тут зачем? Неужели нельзя своего…

– Глыба хочет, чтобы это был именно Абрек, – перебивает Богдан. – У него своя паранойя, ты же знаешь. Скажи лучше, реально ли успеть подготовить этот цветочек к Арабской ночи?

Они говорят обо мне так, словно меня здесь нет, или я просто мебель. В глубине души меня это возмущает, но сил и смелости огрызнуться конечно же нет.

– Ну-у-у, судя по тому, что я вижу, цветочек выдран прямо из парника, – смеётся Мариэль. – Угадала?

Богдан кивает, она разводит руками:

– Тогда не реально. Будет хорошо, если вообще не загнётся. Поэтому я и гово…

– Надо, чтобы не загнулась, – прибивает Богдан.

– Тогда минимум пару месяцев. А лучше вообще без сроков. Она чья, кстати? Искать будут?

– Это тебя не касается. Твоя задача подготовить её как следует. Начнёшь через три дня.

В комнату заглядывает амбал:

– Богдан Борисович, там Абрек подъехал.

– У-у-у, – театрально обмахивая себя ладошками, закатывает глазки Мариэль. – Я, тогда, пожалуй, побегу.

Вслед за ней выходит Богдан, а через минуту на пороге появляется Абрек.

То, что это именно он, я понимаю сразу: такое огромное, жуткого вида, с лицом, едва не до самых глаз покрытым чёрной бородой существо просто не может зваться другим именем.

Он запирает за собой дверь изнутри и, отойдя в дальний угол комнаты, начинает стягивать с себя футболку.

Глава 3

Пришёл проверять невинность?

Я вскакиваю и с обмотанными скотчем щиколотками мечусь в узком проходе между стеной и кроватью, в панике отыскивая что-нибудь – ну хоть что-нибудь!!! – что можно использовать для самообороны… Но ничего нет. Поблизости только настенный светильник с хрустальными висюльками, но и до него я своими скованными руками вряд ли дотянусь.

А потом в глазах вдруг темнеет, и стены резко уходят наискось и вниз…

В себя прихожу тоже резко, от острого, бьющего прямо по мозгам запаха. Взгляд с трудом фокусируется на мельтешащем передо мной пятне, которое постепенно превращается в медицинскую маску, над которой сверкают жгуче-чёрные внимательные глаза в обрамлении густых чёрных ресниц. Перед моим носом всё ещё плавно скользит аммиачная ватка.

– Нормално? – с заметным акцентом вопрошает лицо, и легонько похлопывает меня по щеке. – Раньше такой бывал с тобой? Обморок раньше падал?

Я молчу, а он, зачем-то поочередно оттянув мне нижние веки и пощупав за ушами и под нижней челюстью, зарывается в своём медицинском чемоданчике. Вынув оттуда стеклянный пузырёк, вытряхивает на ладонь две пилюльки жёлтого цвета.

Я отчаянно мотаю головой – не собираюсь я принимать никаких таблеток! Снова начинаю метаться, пытаясь отползти подальше от чудовища… и только теперь понимаю, что на моём лице больше нет скотча. Руки и ноги тоже свободны.

А чудовище, высыпав на ладонь ещё штук десять пилюлек, оттягивает маску и показательно закидывает их себе в рот. Слегка пожевав, глотает.

– Простой валерянка, видишь? Чтобы успокоиться. Пэй или уколь дэлать буду!

И возвращает маску на место, скрывая под ней свою страшную абрэчью бороду. Сам он, кстати, тоже уже вполне одетый, просто сменил уличную одежду на тёмно-синюю медицинскую робу.

В комнате нет окон, нет часов. Из-а этого я быстро теряю счёт времени, лишь приблизительно догадываясь о нём по тому, какую еду мне приносят – обеденный суп с отбивной или овсяную кашку с фруктовым салатом, больше подходящую к завтраку.

Туалет здесь же, в номере. Здесь же есть телевизор и небольшой бар с богатым набором алкоголя в миниатюрах, а также приличный запас питьевой воды. Словом – помереть мне не дают, и, надо сказать, вопреки всем моим страхам, даже не обижают.

Правда временами то справа, то слева за стенами случается такой ор, словно там кто-то жарко…

Впрочем, именно это там и происходит, не давая мне забывать, где я нахожусь, и поддерживая нервы в диком тонусе.

А вот Абрек оказывается настоящим волшебным феем: то, как аккуратно он обрабатывает ссадину на моей голени, даже слегка дуя, если я начинаю вдруг шипеть от антисептика – категорически не вяжется с его первобытной внешностью.

И несмотря на царящий вокруг Ад, именно страшно-милый Абрек не даёт мне потерять надежду на то, что всё ещё может сложиться хорошо, раз уж я до сих пор цела.

Каждый раз, когда он приходит чтобы поменять мне пластырь и заботливо спрашивает, как я себя чувствую, я вспоминаю последние слова проклятого похитителя: «В ближайшие три дня ты можешь ничего не бояться», и понимаю, что он не соврал. Как там его… Глеб Борисович?

Нет, я прекрасно понимаю, что он вовсе не благородный флибустьер, и то, что меня пока берегут, скорее всего значит, что планы на мой счёт гораздо больше, чем банальное изнасилование в борделе… Но каждый раз, когда Абрек, осторожно закрывая за собой дверь выходит из комнаты, у меня всё равно остаётся глупое детское ощущение, что он так и стоит потом за порогом, охраняя меня от всяких там Богданов и прочих бандитов. Потому что Глеб Борисович приказал.

В тот день, когда вместо Абрека ко мне заявляется вдруг Богдан – такой торжествующий, что, кажется, в комнате от его морды становится светлее, я сразу понимаю, что трёхдневный срок истёк.

– А ты, смотрю, тут освоилась, – будто бы разглядывая этикетку на полупустой бутылке минералки, но на самом деле косясь на меня, начинает он издалека. – Бар, небось, тоже уже пустой?

Наверное, это шутка, но мне не смешно. Я настороженно провожаю взглядом каждое его движение, а внутри меня уже неконтролируемо ширится паника. Пока не заметная снаружи, но…

– У меня плохие новости, киса. Хотя, кому как, конечно. Для меня, например, очень даже хорошие: благодетель твой не выходит на связь. А срок его вето на тебя истекает буквально через три минуты. А потом знаешь, что будет? – Смотрит на меня, сунув руки в карманы и чуть склонив голову к плечу. Рослый, крепкий, симпатичный, и наверняка не дурак… Но такой моральный ублюдок! – Ты перейдёшь во владение клана. И тут уже только от тебя зависит, киса, будешь ты кайфовать от роскошной жизни элитной куртизанки, или без документов, имени и прошлого отправишься в Эмираты. Там всегда есть покупатели, готовые рассмотреть пару-тройку голубоглазых шкурок вроде тебя. Ты с этими шкурками-подружками скоро познакомишься. В одном грузовом контейнере поедете. Три недели по морю, в тесноте, жаре, адской качке и без свежего воздуха. А когда прибудете на место, вас сгрузят в двойное дно пикапа и повезут через всю пустыню на рынок шкур, туда, где закупаются голубоглазыми рабынями командиры талибов и моджахедов.

Говоря, он периодически поглядывает на часы, и из-за этого у меня внутри словно тикает обратный отсчёт. Дыхания не хватает, перед глазами снова вспыхивают редкие блестящие мушки.

– Но можешь и бизнес-классом полететь, киса. В золоте и мехах, с личным стюардом в услужении, который тебе не только шампусик всю дорогу подливать будет, но и задницу подтирать, если захочешь. А по прилёту тебя встретит личный лимузин богатейшего арабского шейха, и отвезёт в прекрасную восточную сказку: в роскошь, страстные ночи и статус любимой женщины наследного принца. Выбирай, киса, что тебе больше нравится: быть дешёвой шлюхой или дорогой куртизанкой. Ломаться или работать на нас. Кстати, вето Глыбы истекло две минуты назад. Доро пожаловать в индустрию секса, киса!

И, словно мгновенно утратив ко мне интерес, он разворачивается к выходу и командует в рацию:

– Девку из ноль-семь на осмотр. Если целка – доставить к Мариэль, если дырявая – сразу к шкурам. Как раз тридцать первый просил на вечер что-нибудь свеженькое для друзей…

Конец фразы я слышу уже из-за захлопнувшейся двери. Но так и продолжаю обморожено сидеть, забившись в угол кровати.

Из ступора меня выводит появление двух громил. И вот тут-то меня и срывает!

Будто ножом размахивая перед собой пластиковой бутылочкой минералки, я скачу по кровати, уворачиваясь от протянутых ко мне рук, и без остановки ору. Правда не долго.

Меня всё-таки хватают за ногу и заваливают на матрац, а оттуда, заткнув рот тканевой салфеткой с обеденного подноса, перекидывают на плечо одного из громил. Второй ловко перетягивает мои щиколотки собственным, выдернутым из штанов ремнём.

– Какая дикая сучка, – усмехается один из них. – Хотел бы я объездить её по-взрослому.

– Ну погоди, сейчас Леон посмотрит, и может, сразу нам и отдаст, – отвечает второй. – Младший сказал, если дырявая – сразу к шкурам. Тут главное, член ей в рот не совать, откусит нахрен.

Они ржут, я в полуобмороке. Так и выдвигаемся в коридор.

Но не успеваем пройти и до середины, как из-за угла навстречу нам выруливает знакомая чудовищная громада Абрека. А рядом с ним второй, тоже смутно знакомый. Как его там… Сигма!

Глава 4

Божечки, могла ли я когда-нибудь представить, что однажды буду так радоваться появлению бандитов по свою душу?

А вот сейчас глупо торжествую, наблюдая, как гнутся под незримым авторитетом Сигмы и Абрека двое громил, огрызаясь и грозясь расправой, но всё-таки отдавая меня им.

И даже то, что Абрек тупо перекидывает меня на своё плечо и прёт дальше не умаляет моей глупой радости.

– Стоять! – окликает нас голос из-за спины.

Я неловко оборачиваюсь и вижу Богдана в окружении крепких парней.

– Сгрузили девчонку обратно, быстро! – Он держится свободно, даже руки из карманов не вынимает, а вот его люди щерятся в нашу сторону дулами пистолетов.

Сигма примирительно вскидывает ладони, вставая между бандой и держащим меня Абреком. Словно прикрывая собой.

– Богдан Борисович, вы же знаете, мы пацаны подневольные. Нам Глеб Борисович велел, мы работаем. А если какие вопросы – то это не к нам, к нему.

– Это вы там, у Глыбы, пацаны подневольные, а здесь, у меня, вы вообще никто! – зло цедит тот в ответ. – Тёлку, сказал, сгрузили, и свалили отсюда, пока я добрый!

Сигма, повержено уронив руки, опускает голову. У меня в душе тоже всё мгновенно рушится, и на смену глупой радости приходит отчаяние, нарастающее с каждой долей секунды, пока Сигма медленно разворачивается к Абреку.

Вот сейчас он продублирует приказ, и мой страшный заботливый великан, так же покорно спасовав перед чёртовым Богданом, вернёт меня ему, и тогда…

– Вот долбоёб, – закатив глаза, одними губами шепчет Сигма, повернувшись к нам с великаном. На лице его нет ни капли смирения или испуга. Наоборот – жгучий азарт в глазах и затаённая ухмылочка.

– М? – скорее гулом по всему телу, чем вслух, уточняет Абрек.

– Угу, – так же беззвучно отвечает Сигма… и эти два, мягко говоря, не маленьких дяденьки, вдруг пускаются наутёк, словно шпана, наворовавшая яблок в соседском саду.

– Стоять! – несётся нам вслед. Тут же раздаётся выстрел, и новый крик: – Не стрелять! Ёб вашу мать, кому ствол в жопу засунуть?!

Но погоня всё равно оборачивается дракой на кулаках с охраной, стерегущей выход.

Абреку всё-таки приходится сгрузить меня в уголок, и я вижу, как его страшные ручищи, ещё вчера заботливо наклеивавшие пластырь мне на царапину, теперь с противным хрустом вминают нос одного противника в череп, а другому просто словно веточку ломают плечо.

Это отрезвляет лучше всяких пощёчин и холодного душа.

Все эти люди, и те, кто убегает, и догоняющие – по-прежнему бандиты с руками по локоть в крови, чьи хозяева не поделили живой товар – «голубоглазую шкурку». Меня. И нет здесь своих и чужих, хороших и плохих. Потому что и те, и другие – одинаково мерзкие уголовники.

На улицу, отбив, наконец, от преследования, меня выволакивают едва ли не с залихвацким победным гиканьем, а в машину сгружают и вовсе с громогласным гоготом. От которого у меня, вместо радости свободы, только ещё больше сжимается сердце – похоже, Богдан-то как раз был не самым страшным злом, которое со мной приключилось, раз уж его так, в общем-то беспроблемно, «сделал» Глеб.

Кстати, они оба Борисовичи. Совпадение?

Машина другая, не громоздкий внедорожник Глыбы, но водитель тот же. С визгом покрышек рванув с места и едва успев проскользнуть в неумолимо закрывающуюся брешь откатных ворот, он втапливает педаль в пол, и мы, всё набирая скорость, мчим прочь от притона.

Я стиснута на заднем сиденье между Абреком и Сигмой. Они всё ещё на адреналине, а я… Господи, как я устала!

У меня больше нет сил бояться, сопротивляться и даже просто истерить. Я лишь хочу, чтобы всё это поскорее закончилось.

Даже если ради этого придётся вернуться в пансионат, туда, где прошло всё моё детство и юность, и где хотя и одиноко, но спокойно и безопасно.

…Потому что с золотой доченьки очень большого человека сдувают пылинки, лишь бы папа не перекрыл финансирование или не отправил дочурку в пансионат к конкурентам. Я это понимаю, да. Без отца – я никто и никому не нужна.

Но какая разница, если в этом элитном заточении я всё же дистанционно получаю высшее образование на базе МГИМО, занимаюсь музыкой, танцами и живописью. Углубленно изучаю иностранные языки и давно уже читаю мировую классику в оригинале.

И возможно я всего лишь старомодная девица с консервативным воспитанием, потому что наивно верю в добро, в любовь и сильных мужчин, защищающих честь дамы, а мой идеал – большая семья, в которой многодетность не считается архаизмом… Но я ведь никого и не трогаю! Не учу жизни, не читаю нотаций.

Я вообще хочу лишь чтобы отец наконец выпустил меня из пансионата на волю. И пусть с ним мы по-прежнему будем видеться лишь пару раз в год – но я буду жить среди обычных людей. Буду пробовать, ошибаться, влюбляться, строить отношения и заводить собственную семью…

Ну и что, Господи, что из моих наивных мечтаний навело тебя на мысль закинуть меня в это Адово пекло, где я сейчас?

– Ай вэй! – сокрушённо крякает вдруг Абрек, и чуть склонившись, отчего становится ещё теснее, снимает висящий на честном слове пластырь с моей ноги. Осторожно ведёт пальцем вдоль ссадины. – Не стращна. Засох уже.

Тут же словно впервые видит ремень, стягивающий мои щиколотки, расстёгивает, отбрасывает. Вынимает изо рта кляп… и замечает вдруг слёзы на моих щеках. Смотрит пару мгновений в растерянности, и огромным шершавым пальцем подтирает солёные капли.

– Зачем плачишь, э? Уже всё-о-о!

В этом простом жесте столько нехитрой заботы, что я начинаю рыдать в голос. Машинально отворачиваюсь от Абрека, но лишь упираюсь взглядом в Сигму. Да что такое-то!

– Может, тебе воды? – предлагает он, пытаясь всунуть мне в руку оперативно протянутую водителем бутылочку. – На возьми! – настойчиво уговаривает, когда я снова пытаюсь увернуться то от него, то от Абрека. – Да попей, говорю, легче станет!

– Э-э-э! – раздражённо отпихивает его руку Абрек и просто притягивает меня к себе, утыкая носом в мощное плечо. – Он же дэвочка! Пусть поплачит, эсли хочит!

И я больше не верчусь. Мочу слезами его футболку и с огромным чувством вины за собственное слабоволие отмечаю, что действительно становится легче.

Пока меня не привозят наконец к высоченному каменному забору посреди соснового бора. Вот только и сам по себе забор уже в следующий миг оказывается полной ерундой!

Со внешнего периметра машина ныряет в открывшийся подземный заезд, и заметно спускаясь всё ниже, едет по выложенному серым камнем тоннелю.

– Сколько тут бываю, а каждый раз не по себе, – нарушает повисшее молчание Сигма. – Даже в голове не укладывается, что там, – указывает глазами наверх, – целый лес.

– Нэ-э-э, – дёргает щекой Абрек, – там уже рэчка сэчас.

– Речка после правого поворота на Юго-восток, а мы ещё только на прямой.

– Какой прамой? Тры минута…

– А может, вы заткнётесь оба? – предупреждающе рычит водитель. – Растренделись, подружки-болтушки, ёпт.

Я же просто молчу, глядя в точку перед собой. Куда, зачем, что дальше – я не знаю, но почему-то снова начинаю надеяться, что во всём этом есть усилия моего отца.

Договорился, решил вопрос, повлиял на ситуацию. Возможно, это вообще последний виток моих неприятностей, а дальше всё будет хорошо.

Улетим с ним на каникулы в Эмираты, как он и планировал. Я впервые в жизни увижу не просто другой город, но и другую страну. Отвлекусь. Забуду все эти ужасы с притонами и похищениями. Начну новую свободную жизнь.

Наконец выезжаем из тоннеля в довольно просторный подземный паркинг с десятком машин. Абрек с водителем остаются здесь, а мы с Сигмой поднимаемся в лифте и выходим в стеклянно-гранитный холл.

Здесь высоченный потолок, много света и свежего воздуха, стильный минимализм в дорогих природных материалах и живые растения в огромных вазонах – целые комнатные деревья, некоторые из которых ещё и в цвету! Неожиданно и впечатляюще.

При этом кажется, что вокруг ни единой живой души, и только наши с Сигмой шаги отражаются от стен гулким эхом.

Снова лифт, уже другой. Поднимаемся. Обстановка становится мягче за счёт скрытого, льющего словно бы отовсюду тёплого света и вкраплений текстиля в интерьере, но всё равно слишком много камня, стекла и хрома.

И если это помещение жилое – на мой вкус оно неуютное. Ну либо душа, живущая здесь – такая же холодная и каменная.

– Ну наконец-то! – тянет вдруг женский голос. – Вас только за смертью посылать!

Я оборачиваюсь, а там, идеальная от кончиков волос до идеально сидящего на идеальном теле платья, нас встречает красавица Мариэль из притона!

Сердце, словно ужаленное электрическим разрядом, вздрагивает и начинает биться так часто, что становится трудно дышать – вот уж кого-кого, а эту дамочку отец точно не стал бы приглашать на передачу выкупа за меня!

Взгляд запоздало мечется в поисках возможных путей к спасению, и натыкается на полностью панорамную стену с видом на реку под вековыми соснами.

Сразу за стеклом терраса, на ней чёрный столик и плетёное кресло. На столике кофейная чашечка на блюдце. А рядом, одетый лишь в серые домашние брюки и распахнутый на груди чёрный шёлковый халат – проклятый похититель, собственной персоной! Лицо его обращено к лесу, поза расслабленная, хозяйская. Разговаривает по телефону.

Я словно спотыкаюсь на полушаге… и начинаю пятиться, пока не упираюсь спиной в Сигму. В это же мгновение Глыба оборачивается и замечает нас. Окидывает спокойным взглядом… и как ни в чём не бывало снова отворачивается к лесу, продолжая разговор.

Мариэль хлопает в ладоши:

– Всё, показались, теперь ты, рыбка, идёшь за мной! И сразу запомни, в это крыло без приглашения Глеба Борисовича больше ни ногой! Никогда и ни за что, ясно? Твоя комната выходит на двор с другой стороны особняка и, честно сказать, мне там даже больше нравится, как-то уютнее, что ли. К тому же там и народу побольше, не так тебе скучно будет в этом кощеевом царстве!

Она беззаботно стрекочет, смеётся, а слушаю её возбуждённую болтовню, и свинцовая тяжесть ложится на плечи: что значит «твоя комната»?

– Ну, вот как-то так! – с гордостью, как будто показывает собственные владения, Мариэль заводит меня в комнату. – Нравится?

– Извините, я уже почти всё! – заметно ускоряется при нашем появлении женщина средних лет, судя по форме – горничная.

Она на ходу ловко поправляет молочно-прозрачные фалды тюля на окне, придавая им идеально-завершённый вид, двигает пару флакончиков на туалетном столике и наконец, толкая перед собой каталку со средствами для уборки, равняется с нами.

– Здравствуйте Лина! Меня зовут Катя, я ваша горничная. Если что-то понадобится, там, над тумбочкой есть кнопка вызова, но вообще можете просто крикнуть, я всегда…

– Кати́, давай с этим позже? – перебивает её Мариэль, красноречиво полуоборачиваясь к выходу и едва не подпихивая горничную под спину. – Скажи лучше Гале, пусть чай нам сделает. Или ты будешь кофе?

Я не сразу понимаю, что вопрос адресован мне. А поняв, хмурюсь: не нравится мне происходящее! Не вижу я тут даже малейших предпосылок к своей свободе!

– Что-то ты не очень-то рада, как я посмотрю? – плюхается на кровать Мариэль, едва только горничная уходит. – Любая нормальная девица на твоём месте уже кончила бы от восторга – вместо борделя попасть в дом самого Лыбина! А ты кислая, как будто в трауре.

Осекается. Помолчав, встаёт.

– Ладно. В общем, ты тут осмотрись немного и спускайся вниз, в гостиную. Я попрошу Галю сделать тебе какао с маршмелоу. Нам девочкам во время стресса обязательно нужно сладенькое. Ну… Ну, короче, ты это…

И так и не найдя что ещё сказать, просто сбежала.

Ни за каким какао я, естественно, не пошла. Не спустилась и на ужин, куда меня пригласила Катя. А когда она прикатила еду прямо в комнату – я не прикоснулась и к ней.

Зато сотню раз требовала разговора с похитителем, с этим их Глебом Борисовичем, на что получала лишь один ответ: «Он сам придёт, когда сочтёт нужным»

Прекрасно! Просто превосходно! То есть, сейчас это ему не нужно, так что ли?!

Ладно. Если гора не идёт к Магомету, то Магомет сам пойдёт к ней!

Но это у меня тоже не получается: едва я пытаюсь проникнуть дальше негласно очерченного для меня ореола, будь то дверь на улицу или проход по коридору дальше первых четырёх дверей, как на пути тут же появляется охранник, и с самым непробиваемым видом заявляет:

– Вам туда нельзя.

– Почему?

– Не положено.

– Тогда позовите сюда хозяина! – едва не топаю я ногой.

– Когда ему будет нужно, он сам придёт.

И так до бессонной, полной самых мрачных раздумий ночи, когда я, в довершение всего обнаруживаю, что меня заперли в комнате!

Наутро, вскоре после завтрака, к которому я снова не спустилась в столовую и не притронулась, когда его привезли прямо ко мне в комнату, приходит Мариэль.

Для приличия поговорив сначала про погоду, она начинает вдруг совершенно бесстыдно расспрашивать девственница ли я и был ли у меня хоть какой-то опыт с мужчинами.

– Ну а член-то ты хоть раз видела вживую? – искренне удивляется она, моим односложным «нет», и я, решив, что с меня хватит, резко перевожу тему:

– Что ты знаешь о моём отце? Он что, действительно умер?

По её растерянному лицу понимаю, что ответ «да», и в душе тут же поднимается… гнев. Не боль и не горечь утраты – а именно гнев на всех этих людей, которые так бесцеремонно вмешались в мою жизнь и продолжают вмешиваться прямо сейчас.

– Зачем я здесь, Мариэль? Не отпирайся, ты знаешь, иначе не сидела бы тут со мной! —стараюсь я выглядеть максимально строго, но она вдруг тоже меняется в лице, из «подружки-хохотушки» на глазах превращаясь в стерву:

– Девочка моя, если бы я точно знала зачем ты здесь, я бы хоть понимала, как себя с тобой вести, и не тратила бы время на тупые беседы. Но Глеб уехал, не объяснив даже зачем здесь я, не то, что ты. Поэтому прямо сейчас я просто следую своей интуиции. А так как она никогда меня не подводит, – Мариэль грациозно поднимается из кресла, я с невольным восхищением слежу за ней взглядом, одновременно понимая, что ей всё-таки не тридцать, как мне казалось сначала, а лет тридцать пять, возможно даже под сорок, но эти «сорок» легко дадут фору любой малолетке, – я предпочла бы вообще никогда не видеть тебя… в этом доме!

Весь оставшийся день она больше не показывается. А я, добровольно заточив себя в четырёх стенах комнаты, продолжаю отказываться от еды и общения даже с горничной.

Порядком измотавшись бесконечными мыслями и голодом, с наступлением ночи всё-таки забываюсь беспокойным сном, из которого меня словно выстрелом, выдёргивает вдруг что-то неясное.

Распахиваю глаза – по тёмной стене и потолку скользит луч света, за ним, спустя пару секунд, второй. Бросаюсь к окну и вижу подъезжающие к дому машины. Сердце тут же начинает отчаянно колотиться, словно чувствуя, кто именно приехал.

И такой вдруг страх накатывает! Изнуряющий, тянущий нерв за нервом, мотающий их в клубок неизвестности и беспомощности. Ладони становятся влажными и холодными, во рту наоборот пересыхает.

Смелость и нахрап, с которыми я ещё недавно штурмовала местную охрану, пытаясь просочиться в каждую щель или требуя сейчас же позвать ко мне хозяина исчезают, как и не было.

Теперь я чувствую себя узником накануне казни и, не зная куда деваться от томительного ожидания неизбежного, внутренне мечусь без остановки… а на деле лишь сжимаюсь калачиком на огромной кровати, накрываюсь одеялом едва ли не с головой.

Одиноко, пусто и страшно. Мамочка, родная, ну почему я тебя почти не помню? Как хотелось бы представить твоё лицо, твои спасительные объятия и любовь… Но я одна. Всегда, всё время, сколько себя помню.

А что, если Богдан не врал, и меня действительно хотят продать каким-то арабам? А за что? Ну что я всем им сделала?

Тепличный цветочек, с которого сорвали защитный колпак и так и оставили на сквозящем ветру – что ждёт меня завтра? Может, наконец пойму, что ничего прекраснее ненавистного пансионата в моей жизни и не было?

Слышу вдруг, как тихо щёлкает замок, и дверь в мою комнату открывается.

Обмираю, до головокружения затаив дыхание, каждой клеткой тела ощущая постороннее присутствие…

А когда наконец рискую слегка разомкнуть ресницы – вздрагиваю от неожиданности, увидев мощный мужской силуэт рядом с кроватью.

Как я умудряюсь не завизжать? От неожиданности, от страха и тяжёлого предчувствия неотвратимости. Тут бы не то, что визжать – впору впасть в истерику! Но я лишь плотнее смыкаю веки и… притворяюсь спящей.

«Бей, беги или замри» в действии. И выбор не особо-то богат, а надежда и вовсе лишь на то, что этот негодяй не настолько уж конченый, чтобы воспользоваться моей беспомощностью.

Улавливаю шевеление, но адским усилием заставляю себя дышать ровно. Слегка разлепляю ресницы… и меня обдаёт ледяной волной – мерзавец расстёгивает манжеты рубашки, затем, неторопливо, одну за другой, пуговицы на груди…

На мгновенье кажется – он знает, что я не сплю. Возникает острый порыв вскочить, но тело не слушается. И даже захоти я сейчас «бить и бежать» – уже не смогу.

Происходящее парализует волю. Я словно вижу кошмарный сон наяву, не имея сил проснуться, и всё что мне остаётся – смотреть его до конца.

А негодяй между тем вытягивает рубашку из-за пояса…

Жмурюсь. Дыхание замирает, почти останавливается – мне даже не надо больше притворяться, что оно сонное, едва слышное. Напрягаюсь всем телом, заставляя себя сбросить дурацкий анабиоз, но ничего не происходит – ни со мной, ни снаружи.

Снова размыкаю ресницы в узкую щёлку. Силуэт стоит надо мною в распахнутой на груди рубашке, руки в карманах, голова чуть на бок. Задумчиво рассматривает меня, словно лев бездыханную антилопу… решая, с какой стороны начать её жрать!

Наконец присаживается на край кровати и осторожно тянет одеяло от моего лица.

Я смыкаю веки, так плотно что перед глазами плывут золотые пятна, но не шевелюсь: если он уже медлит, увидев, как крепко я сплю, то, может, мне повезёт и дальше, и он просто уйдёт?

Ну пожалуйста, Господи, ну пожалуйста…

Между тем, одеяло не сползает с меня полностью, не оголяет беззащитное тело и бёдра под задравшейся до талии сорочкой, а только лишает защитного кокона мою голову и плечи. Но мне всё равно сразу становится так голо!

Снова секунда, другая полного бездействия. Самые долгие секунды в моей жизни, такие страшные и томительные, что аж невольно поджимаются пальцы на ногах, и до боли за ушами стискиваются зубы.

Когда щеки касается вдруг мужская ладонь, я всё-таки не выдерживаю, вздрагиваю от неожиданности, но тут же нахожусь и перевожу свою секундную слабость в якобы сонное движение: вздыхаю глубже, вожусь, устраиваясь на подушке удобнее. И пытаясь натянуть одеяло обратно на голову. Но не получается. Так и остаюсь спящей царевной перед взором непонятно что задумавшего злодея.

Его ладонь жжёт щёку и от этого жара по телу словно разбегаются огненные змейки, ползут всюду, щекочут, вызывая волны дурацких мурашек. Только бы негодяй их не заметил, иначе поймёт, что мой сон – лишь притворство. Только бы не заметил!

А ладонь, осторожно огладив щёку, зарывается пальцами в волосы, осторожно отводит их от лица, освобождая от спутанных прядей шею, плечи, ключицы…

Мурашки, кажется, превращаются в гигантские пупыри, даже волоски на руках становятся дыбом – я чувствую это! И вместе с тем предательски сжимаются соски. Дыхание, несмотря на все усилия, начинает срываться, и мне снова приходится сделать вид, что беспокойно вожусь во сне, со вздохом пытаясь натянуть на себя одеяло.

И снова не получается. Зато после очередной мучительной паузы, во время которой опять ничего не происходит, я вдруг чувствую, как продавливается под чужой тяжестью кровать возле меня, и шеи за ухом вдруг касается… нос!

На этот раз я не вздрагиваю, удерживаюсь. Но это неожиданное прикосновение так щекотно, что хочется поёжиться. …И так неожиданно приятно, что где-то в солнечном сплетении словно вспыхивает вдруг огонёк, ширится внутри груди, растекается приятным теплом по телу…

Сильнее поджимаю пальцы на ногах и стискиваю кулачки под одеялом, возвращая себя в реальность. Да, Господи, ну что за ерунда со мной происходит?

А нос, между тем, зарывшись в волосы, протяжно втягивает воздух и горячо выдыхает его куда-то мне в шею.

От шеи вниз по позвоночнику устремляется электрический разряд, опоясывает горячей томной слабостью низ живота, пробуждает странную негу под коленками и на внутренней стороне бёдер.

Мне и страшно, и неожиданно приятно. Но я всё же отдаю себе отчёт в происходящем, и не собираюсь терпеть это всё до бесконечности. И если этот гад позволит себе хоть каплю больше…

Но гад отстраняется. Пружинит, освобождаясь от чужого веса кровать. Секунда, другая, третья… Холодная пустота обволакивает мою шею, и я с позором признаюсь себе, что, в отличие от тёплой щекотки мужского дыхания, эта пустота скорее неприятна.

– Это я…

Слышу я спокойный приглушенный голос. Слегка разлепляю ресницы и вижу мощный силуэт у окна. Поза расслабленная, из-за пояса брюк расхлябанно свисает не до конца выправленная рубашка. Одна рука возле уха.

– Пришли мне девочку. Да, прямо сейчас. – Усмехается. Голос опускается до низкого бархатного рокота: – Полчаса назад я ещё не хотел. Да, двойной ночной тариф, само собой. Подбери блондинку, натуральную. Только посвежее, без силикона и татуировок. Да. Именно. – Силуэт отпускает приподнятый тюль и, не оборачиваясь на меня, направляется к выходу. – Жду двадцать минут, не больше, за каждую сэкономленную плачу вдвойне. – Снова усмехается, но на этот раз холодно: – Нет, Мариэль, ты сама точно не подойдёшь.

Глава 5

Он уходит, а я ещё долго не могу прийти в себя. Прислушиваюсь к каждому шороху и сквозь мучительную борьбу со сном то и дело вздрагиваю, снова и снова видя в комнате высокого широкоплечего призрака, застывшего над моей кроватью.

А потом открываю глаза… и с удивлением обнаруживаю яркое утреннее солнце за окном. Я что, умудрилась заснуть несмотря на опасность?

А впрочем, было ли это всё на самом деле? Скорее мне приснился сон – и подъезжающие к дому машины, и визит похитителя с этими его возмутительными домогательствами. Иначе бы я точно не отделалась так легко.

– Доброе утро, Лина! – появляется в комнате горничная. В одной руке она держит одёжный чехол на плечиках, а второй прижимает к груди цветы. – Глеб Борисович вернулся, поэтому сегодня вам обязательно нужно спуститься к завтраку. Вот в этом платье.

Молча наблюдаю за тем, как она ставит охапку белых, свежих настолько, что на лепестках всё ещё блестят капли росы, пионов, в вазу.

Огромное, но невесомое облако, от которого по комнате тут же плывёт тонкий аромат игривой нежности и чистоты. Мой любимый аромат. Он настолько «мой», что я даже всегда стараюсь подбирать косметику и парфюмы с пионовой ноткой.

Вернее старалась. Раньше. Пока этот чёртов «опекун», или как там его правильнее называть – мерзавец? – не разрушил мою и без того немудрёную жизнь до основания.

Глупое любование букетом мгновенно уступает место злости: заявился он, значит, да? Счёл наконец возможным. И сразу приказывать, мол, явиться пред их светлые очи – обязательно, да не абы в чём. Господин нашёлся!

А вот не пойду! И даже из постели вставать не буду. До тех пор, пока сам сюда не явится!

Но он не является. А Катерина впервые за всё время не приносит пропущенный завтрак прямо ко мне в комнату. И хотя я и раньше ничего не ела – именно сегодня голод почему-то разыгрывается особенно дико, до тошноты и пугающих завываний в животе. Мучительно. Но я упрямо терплю.

Ближе к полудню горничная приносит другой одёжный чехол:

– К обеду наденьте вот это. – Повесив его на спинку кресла, сразу уходит, но у порога останавливается: – Но вы, конечно, снова не пойдёте, да?

Я молчу. А Катерина, выглянув за дверь, осторожно закрывает её и переходит на шёпот:

– А хотите, я вам тайком чего-нибудь принесу? Мясные закуски или трюфельный крем-суп? Или, может, десерт хотите? Никто даже не узнает, клянусь!

Я всё так же молчу, она вздыхает:

– Ну и зря. Только себе же хуже сделаете, а Глебу Борисовичу всё равно ничего не докажете. Уж поверьте моему опыту.

Ближе к вечеру солнечная погода резко сменяется тучами и дождём. Шквалистый ветер гнёт деревья в саду, ударяет в окно, принося мелкие листочки, которые тут же смываются мощными потоками воды.

Погодка прямо под моё тоскливое настроение. Лучше не придумать. Кажется, даже пионы начинают пахнуть ещё тоньше, нежнее. Как будто только что из-под дождя. Хочется уткнуться в них носом и дышать, дышать, дышать…

От голода и непогоды мне становится зябко. А от безвылазного лежания в постели уже болят бока. Мучит жажда, да и зубки почистить очень даже хочется. Но я терплю.

Потому что если этому идиоту всё равно, держать взаперти живую пленницу или её труп – то мне тем более плевать на его планы!

Ужин я игнорирую так же стойко, как и обед, хотя в животе завывает уже так, что даже Катерина, притащившая очередной одёжный чехол, опять не выдерживает:

– Ну хотите, я хотя бы булочку вам принесу? Лина, ну нельзя же так!

– Скажите вашему Глебу Борисовичу, что если он так хочет меня видеть, то пусть придёт сюда сам. Я к нему идти не собираюсь! – отрезаю я и, отвернувшись к стене, накрываюсь одеялом с головой.

Однако не успеваю насладиться дурацким триумфом, как меня словно обдаёт тем самым холодным ливнем за окном: а, что, если он и правда придёт? Вот прямо сюда, в эти четыре стены? Например, среди ночи? Но не ограничится, как во сне, молчаливым разглядыванием моей кровати и дыханием в шею?

Вскакиваю. Суетливо, с тревогой отмечая, как подкруживается от голода голова, умываюсь и собираю волосы в косу.

Ладно, я приду, как велели их высочество. Но не потому, что сдалась. Просто узнать, что у него в башке, это и в моих интересах тоже!

А в знак протеста и несломленной воли я игнорирую навязанный дресс-код и, даже не заглядывая в принесённые Катериной одёжные чехлы, просто надеваю домашние брюки с туникой, в которых ходила предыдущие дни.

Ещё только спускаясь по широкой лестнице, с каждым шагом всё больше замедляюсь: передо мной большая гостиная, лаконичная, современная, но уютная. И совершенно безлюдная.

Может, столовая где-то в другом месте? Только у кого спросить? Звать на весь этаж Катерину не хочу, бегать с этажа на этаж, как потерявшаяся первоклашка тоже не собираюсь.

Осторожно прохаживаюсь по гостиной, заглядываю в одну из ведущих из неё дверей и обнаруживаю столовую – вот и большой стол, и барный островок, а там, за простенком, кухня. Но снова ни единой души и ни намёка на ужин.

Мгновенно вскипаю, чувствуя себя обманутой дурочкой. Это что, шутка такая, типа смешная, да? Приказать спуститься, но самому не явиться. Хорошо, хоть не стала переодеваться в нужную одежду!

В гневных мыслях разворачиваюсь, чтобы немедленно уйти… и врезаюсь в стоящего прямо за моей спиной охранника. Взвизгиваю, отскакиваю. Прижимаю руки к груди, пытаясь продышаться от резкого испуга. Как он умудрился так бесшумно подойти?!

– Глеб Борисович ждёт вас, – ведёт рукой охранник. – Я провожу.

Так хочется ругаться матом в эту бездушную спину в форменном чёрном… но я не умею матом – это раз. И снова не нахожу смелости перечить – это два.

Поэтому послушно иду следом, даже не сразу заметив, что направляемся-то мы в то самое крыло, куда, со слов Мариэль, без особого приглашения «хозяина» мне ходу нет.

Попадаем в тот самый холл с панорамной стеной, за которой сейчас ливень поливает одинокий черный столик на пустой террасе. Я невольно заглядываюсь на рябую от дождя реку и буйный ветреный лес над нею – как же всё-таки красиво!

И как же тонко эта красота подчёркивается нарочито лаконичным интерьером, который теперь вовсе не кажется мне бездушным. Он просто словно… невидимый. Он как бы есть – дорогой, стильный, функциональный, но его как бы и нет. А на первом месте, за огромной стеклянной стеной – живая природа, её необузданное буйство и власть.

Минуем холл, заходим в малоприметную, прочти слившуюся с каменной стеной дверь. Несколько ступенек вниз, узкий коридор с панорамной стеной с одной стороны и одной закрытой дверью с другой. Снова несколько ступеней вниз, и снова дверь, но не сбоку, а прямо перед нами.

И едва охранник открывает её, жестом пропуская меня вперёд, как на меня тут же обрушивается шквал свежего, пахнущего дождливым лесом ветра. Я невольно щурюсь от водяной пыли и, обхватив себя руками, шагаю в проём. И замираю.

Передо мной терраса, если её вообще можно так назвать, потому что практически всю её площадь, не считая укромного, спрятанного за стеклянной стеной от ветра и дождя пятачка, где стоит сервированный на двоих столик и неширокого парапета по всей левой стене занимает… бассейн!

Передний борт его полностью прозрачный, и от двери мне кажется, что вода бесконечным водопадом вытекает прямо в лес.

Ветер беспрепятственно гуляет по всей террасе, хлопает навесным тентом над головой, гонит волну по лазурной воде, приносит густую дождевую пыль и сочный, пахнущий грозовой хвоей озон.

Я плотнее обхватываю себя руками, ёжусь. Зябко. И мокро. Не для домашнего костюмчика из тонкого трикотажа погодка, точно.

У самого дна бассейна замечаю разбитый рябью волн силуэт человека – он скользит вдоль переднего стеклянного борта, как будто любуется лесной панорамой из-под воды. Но вот, словно почуяв моё присутствие, он мощно взмахивает руками и выныривает.

Стряхнув с лица воду, окидывает меня насмешливым взглядом и плывёт к парапету у левой стены. Игнорируя ступени, упирается в него ладонями и одним ловким прыжком выталкивает себя из воды.

Высокий, мощный и мускулистый. Идеальный, как древнегреческий бог. Невольно залипаю на ручейках, весело стекающих по его лицу, плечам, гуди, животу… Но спохватываюсь, и резко отвожу взгляд. Дыхание перехватывает, на щёки густо наползает жар.

А Глыба, как ни в чём не бывало разворачивается лицом к лесу и раскрывает руки, с наслаждением поставляя тело холодному мокрому ветру и дождю. И всё бы ничего… если бы сам он при этом не был полностью голым!

Стою, обхватив себя руками, не смея поднять глаза от пола, а взгляд, так и тянется, словно примагниченный…

Изредка срываюсь, подглядываю исподлобья, ещё больше вспыхивая от вида этих крепких поджатых ягодиц, мускулистых ног, широченных плеч и раскинутых словно крылья сильных рук, и что-то такое непонятное происходит во мне самой – словно ёжусь я вовсе не от холодного мокрого ветра.

Так, засмотревшись, и пропускаю момент, когда Глеб решает наконец повернуться ко мне. И в тот миг, когда вместо крепких ягодиц вижу вдруг тёмный треугольник курчавого лобка с беззастенчиво белеющим на его фоне членом…

Я даже пячусь, хотя и не осознаю этого, просто чувствую вдруг спиной стену.

Взгляд снова в пол, но, – Боже, да что со мной происходит? – как же тяжело не поднять его снова, словно это мерно покачивающееся в такт неторопливым шагам хозяйство, обладает гипнотической силой.

Нет, я не ханжа, какая-нибудь, и не Маугли. Больше того – изучала анатомию по школьной программе, а приезжая в гости к отцу, однажды обнаружила в истории поискового запроса своего телефона подборку порнороликов… Просто общая домашняя сеть – моя и отца. Ну, возможно, Олег тоже имел к ней доступ. Во всяком случае, мне проще думать, что это именно помощник «наследил», а не отец…

Не суть. Я лишь хочу сказать, что не впервые вижу мужской член. И даже знаю, что им делают. И что делают с ним – тоже. И может, именно от этого мне сейчас так… жарко?

– Замёрзла что ли? – словно из тумана слышу спокойный, с ноткой насмешки голос.

– Вовсе нет! – упрямо вскидываю голову, нахожу взглядом переносицу извращенца и пялюсь в неё неотрывно, боясь даже моргать. А для пущей убедительности, разжимаю руки, демонстративно свободно засовывая их в карманы своих лёгких трикотажных брючек. – Мне вообще нравится, когда прохладно.

Глеб сдёргивает с поручня полотенце, мощно и резко растирается и отбрасывает его прямо на пол. Проходя мимо меня, загадочно дёргает бровью:

– Мне тоже нравится, когда тебе… прохладно.

И до меня доходит! Снова обхватываю себя руками, пряча ещё не мокрый, но уже влажно облепивший грудь тонкий белый свитшот, из-под которого предательски просвечивают ореолы окаменевших острых сосков.

– Вы ведёте себя возмутительно! – беспомощно бросаю вслед негодяю.

Он подхватывает со спинки стула чёрный махровый халат и, надевая его, снова бесстыдно разворачивается ко мне всей своей наготой.

– В самом деле? – окидывает меня взглядом, едва уловимо кивает кому-то у меня за спиной. – И что же конкретно тебя так во мне возмущает?

На плечи мне вдруг опускается такой же точно махровый халат – огромный, тяжелый. Мужской. Такой сухой и тёплый!

И я решаю не ломаться. Подхватываю полы, плотно запахиваю на груди, подпоясываюсь. Но в груди по-прежнему клокочет праведный гнев.

– А вы не догадываетесь, да? Вы продержали меня три дня в каком-то притоне, и из-за вас я пропустила прощание с отцом!

Негодяй замирает на мгновенье, на лице появляется неподдельное удивление.

– Оу… Прощание с отцом… А я уж подумал тебе яйца мои не понравились. – И как ни в чём не бывало ведёт рукой, приглашая к столику: – Присаживайся, не стесняйся. Катя сказала, что ты на строгой диете, но я всё-таки хочу угостить тебя ужином. Что ты будешь, морепродукты, дичь, овощное соте с трюфелями и козьим сыром? Или, может, вина для начала?

– Вы не ответили на вопрос! – едва не топаю я ногой. От его вальяжной наглости и спокойствия у меня аж дыхание перехватывает. А тут ещё этот по-прежнему распахнутый халат…

– А ты разве что-то спросила?

Рычу, сжимая кулаки.

– На каком основании вы меня здесь держите? И по какому праву не дали мне проститься с отцом?

Он неторопливо наливает вино в бокал, слегка взбалтывает, пригубляет. Удовлетворённо дёрнув бровью, подливает ещё себе и наполняет второй бокал для меня.

– Честно сказать, Лина, не думаю, что ты хотела с ним прощаться, поэтому и не стал лишний раз окунать тебя во всё это дерьмо.

– Дерьмо? Не хотела? Да с какой стати вы решаете за меня?

Тёмный взгляд в одну секунду становится серьёзным.

– Я видел твою реакцию на известие о его смерти. Ты была шокирована, возможно испугана новой встречей со мной, но скорбь… Нет, Лина, скорби не было. Ты скорее растерялась, потому что все твои планы, связанные с папашей, внезапно пошли по одному месту. Разве я не прав?

Он смотрит настолько внимательно и пытливо, что у меня появляется ощущение ползущих под кожей мурашек. И… Он прав.

Я действительно растерялась в тот миг, поэтому и сорвалась на дурацкий истеричный хохот. Но это действительно не была боль утраты.

Как может болеть то, что уже больше десяти лет тебе совершенно чужое? Хотя, в отношении отца, оно было чужим и до смерти мамы. Просто человек, который традиционно называется папой.

И к которому меня научили относиться с должным уважением, послушанием и благодарностью за мою сытую жизнь, а позже – и за жизнь в элитном пансионате. Всё.

– Вы можете думать, что хотите, мне без разницы! – упрямо поджимаю я губы. – Но вы всё равно не имеете права решать за меня!

– А если бы я сразу сказал, что в том гробу нет твоего папаши? Ты бы всё равно захотела посмотреть, как его закапывают?

Вскидываю на него взгляд. Не верю своим ушам.

– Что значит «нет»?

– Ну, вернее, тело-то, конечно, было, но не папулино. И значит это, что его так называемая гибель, а он, если ты не знала, разбился в вертолёте, не более, чем пыль в глаза. Нет, массовка, включая пилота, помощника Олега и неустановленного беднягу, сыгравшего роль твоего папаши, действительно погибла, но вот сам он благополучно свалил. Этот наитупейший приём, к которому прибегают только конченные дегенераты, готовые расписаться в своей полной несостоятельности, называется инсценировкой собственной смерти. Примитивный способ трусливо убежать от проблем вместо того, чтобы нормально их порешать. Не знала о таком?

– Откуда… С чего вы это всё взяли?

– Взял, Лина, – кивает Глеб, делая новый глоток вина, – взял. Больше того скажу – именно от меня твой папаша и слился, хотя я давал ему время решить вопрос иначе. Авторитетно. По-мужски. Он мог бы пожертвовать своей должностью и большей частью награбленного за годы госслужбы, но при этом избавить от проблем тебя, однако не счёл необходимым. Кстати, на тебя у него тоже были грандиозные планы, но он распрощался даже с ними, ради ещё более, – кавычки пальцами, – гениального плана. И теперь сидит где-нибудь, как ссаная крыса в подполе, и считает себя умнее всех, потому что ему даже в голову не приходит, что его гениальная схема уже у меня в кармане.

– Вы хотите его убить?

– Да бог с тобой, ещё я за крысами не гонялся! – смеётся Глеб, делая новый глоток вина и отставляя бокал.

От смеха от уголков его глаз разбегаются лучики, делая и без того симпатичное лицо каким-то особенно притягательным. Встречаемся взглядами, и я растерянно отвожу свой. Знаю ведь, что никогда и ни за что нельзя поддаваться мнимому обаянию палача…

– А теперь, может, поедим наконец? – Встряхивает он текстильную салфетку и стелет себе на колено. – Есть замечательный камчатский краб. Очень рекомендую.

– Зачем вы держали меня в том борделе, Глеб Борисович?

– Борделе… Богдану только так не ляпни, малыш может обидеться. – Он усмехается, накладывая в свою тарелку салат. – А если серьёзно, то на тот момент там было самое безопасное для тебя место.

– А теперь что? Почему я здесь? Я что, приманка для отца?

Глеб задумчиво жуёт, откинувшись на спинку стула. Ветер за стеклянной стеной всё так же гонит дождь и сорванную листву, но мне уже нет дела до красот стихии. Мне даже плевать на вызывающую, практически не прикрытую халатом наготу сидящего напротив мужчины.

Я чувствую, что, возможно, именно сейчас решается моя судьба, и от тревожного напряжения у меня вдруг остро, до тошноты подводит живот, а желудок издаёт громкий заунывный вой.

Я нервно обхватываю себя руками, понимая, что Глеб не мог не услышать этот позор и ожидая новой порции колких шуточек, но он остаётся на удивление серьёзен.

– Видишь ли, Лина, твой папаша оставил после себя столько долгов, что всё его имущество, включая тебя, принадлежит теперь мафии. И эта мафия – вовсе не я, уж поверь. Красивая, юная и невинная – ты ходовой товар, который хотя и не покроет всех папашиных долгов, но и упускать тебя глупо. Поэтому уже почти неделя, как на тебя объявлена охота, и когда именно ты попадёшься – лишь вопрос времени.

Пауза. Глеб неторопливо пьёт вино, пристально глядя на меня поверх бокала, словно обдумывая что-то. Наконец отставляет бокал и поднимается из-за стола.

– Только я могу защитить тебя, Лина. Стать твоим гарантом безопасности в обмен на тайные активы папаши. Да, не удивляйся, у него есть и такие, записанные на третье лицо. Ты ведь третье лицо для твоего папаши, Лина. Не больше. И сейчас он просто затаился, чтобы дождаться твоего двадцатиоднолетия. Именно в этот день, по условиям схемы, если ты сама не распорядишься своим добром, то это право по умолчанию переходит к очередному левому человеку. За которым стоит твой отец, естественно. Такие вот кружева, и очень, надо сказать, хитрые. Но на каждого хитреца найдётся свой мудрец, и я затем и стал твоим опекуном, чтобы, не дожидаясь заветного дня, распорядиться активами твоего папаши как сочту нужным. То есть, забрать себе. Либо… – Его тёмные глаза хищно щурятся, – ты станешь моей, Лина. Во всех смыслах – от секса до статуса официальной любовницы. А взамен получишь всё сразу: и моё покровительство, и своё наследство. Думаю, выбор очевиден.

Он протягивает руку, словно и вправду надеется, что я с радостью брошусь к нему в постель, но я в шоке пячусь. Он смеётся:

– Да, конечно, обдумай как следует. Только забыл уточнить: твой папаша остался должен и мне тоже. И получив его активы, тебя саму я… Ну, скажем, продам. В счёт остатка долга. Так что, как насчёт камчатского краба?

Вернувшись под конвоем охранника в комнату, я первым делом сбрасываю с плеч мужской махровый халат.

Мерзавец! Ишь ты, опекун недоделанный выискался! Любовницей ему стать. Ха!

Поддаю халат ногой, потом ещё и ещё, и так и пинаю его, пока не загоняю в дальний угол.

Не хочу ничего, вообще ничего, что связывало бы с этим голожопым негодяем! Была бы моя воля – вообще бы всё игнорировала, даже воздухом его дома не дышала бы!

Но игнорировать вообще всё я не могу, хотя бы потому что на мне теперь только домашний костюмчик из тонкого повлажневшего трикотажа, который очень хочется поскорее сменить на что-нибудь потеплее и посуше. И это «что-то» – точно не полупрозрачная ночная сорочка на лямках-волосинках. А больше у меня ничего нет.

Взгляд падает на одёжные чехлы. Так… Ладно. Посмотрим.

Расстёгиваю утренний – в нём лёгкий шёлковый пеньюар длиной в пол, с тонким кружевом ручной работы на рукавах. Изысканный, с милыми розовыми пионами, рассыпанными по молочному фону. Этакий домашний наряд для утончённой барышни, решившей испить утреннего кофию с бисквитами у себя на балконе, понежиться в лучах солнца и, глядя на сад, поболтать о классической литературе…

Со странной смесью неловкости и злости отбрасываю наряд. Этот псевдо-опекун что, специально подбирал его под солнечную утреннюю погоду? Он что, ещё и шизоид?

В дневном чехле нахожу свободный, похожий на костюм для медитаций, брючный комплект из тонкого хлопка, с широким поясом-кушаком. Уютный, комфортный. В таком хочется усесться на стул прямо с ногами, и обняв коленку руками, залипать на интересные истории собеседника, заедая их мясным пирогом с капустой…

При мысли о пироге желудок пронзительно взвывает, напоминая о камчатском крабе, которого я так и не попробовала. А ещё о соте с козьим сыром и… что там ещё было-то? Дичь, кажется? Интересно, птица или… Ох, да мне бы сейчас хоть листочек салата!

Отбрасываю и этот костюм. По телу волна за волной пробегает зябкий мандраж. Если и в третьем чехле окажется какая-нибудь легкомысленная девчачья фигня, я просто замотаюсь в одеяло!

Ну как можно вот так цинично запереть человека в четырёх стенах, отобрав свободу и право выбора, да вдобавок ещё и нормальной одежды лиши…

Замираю. В третьем чехле обнаруживается спортивный костюм из уплотнённого трикотажа с начёсом и кеды. А ещё носочки, хлопковая футболка и даже повязка на голову, чтобы прикрыть уши от ветра.

Всё такое уютное, тёплое. Словом, в самый раз для прогулок по саду сразу после дождя или пикника в открытой беседке. Ну или для ужина на вечерней террасе, да.

Чувствую себя глупо. И даже не пойму – то ли это как будто бы меня обманули, то ли как будто бы я сама и есть дура. Тут, как бы, и шах, и мат.

Не выпендривалась бы – не пришлось бы ни мёрзнуть, ни сверкать просвечивающими сквозь белый свитшот затвердевшими сосками.

А как этот мерзавец посмотрел на них тогда! С такой самодовольной ухмылочкой, словно котяра, обожравшийся сметаны!

Топаю ногой и с гордым видом подхватив костюм, удаляюсь в душ. Там, стоя под горячими струями, ловлю себя вдруг на том, что улыбаюсь. И что мне вообще, в принципе, как-то непозволительно хорошо, что ли…

Хмурюсь, беря себя в руки. Глупости! Просто согрелась, вот и всё. И маячащая перед закрытыми глазами крепкая мужская задница тут ни при чём! Про всё остальное… хозяйство мне вообще даже вспоминать не хочется – сразу же так и тянет зажать рот руками… и расхохотаться в голос!

Не из-за хозяйства, конечно. Внушительных размеров, оно-то как раз вызывало какое-то подсознательное уважение, что ли. Но вот сам Глеб…

Ну какой из него опекун, если он такой дурак ненормальный? Сразу бы так и называл это – распорядитель наследством. А то – опекун! Забота так и прёт, ага!

Потом приходит конечно и воспоминание о возмутительном предложении стать его любовницей, но былого гнева оно уже не вызывает. Скорее взволнованность собственным бессилием.

А Глеб что, в конце концов, это его образ жизни, понятно же. Его система ценностей, в которой всё покупается и продаётся, либо просто присваивается по праву сильнейшего. Он же, вон, даже среди ночи девочек себе одним звонком…

Рука с феном замирает и медленно опускается. Так это что, всё-таки не сон был? Или сон?

Когда выхожу из душа, застаю в комнате Катерину с подносом.

– Лина, я всё-таки взяла на себя смелость и принесла вам немножко покушать. Никто не узнает, клянусь!

– Нет! – твёрдо заявляю я.

Катерина вздыхает, но уже не сокрушённо, как утром, а с раздражением и уходит, так и оставив еду на столике. И вот я сижу на кровати, утопаю в этом уютном костюме с начёсом… а слюна так и набегает…

Сдаюсь. Словно украдкой подхватываю салатник и возвращаюсь в кровать.

Последний раз я так ела ещё в глубоком детстве, когда болела простудой, и мама приносила мне бульон прямо в постель. В пансионате за такое строго наказывали – отправляли на общественно полезный труд по уборке территории или мыть посуду в столовой.

Поначалу, когда я только попала в пансионат, я в этой столовой, кажется едва ли не жила, столько у меня было нарушений режима. Я тогда жутко тосковала по маме, и всё ждала, когда папа «решит дела» и заберёт меня домой.

Всё ждала и ждала… Ждала и ждала… Почти год до его первого визита в пансионат. А когда он наконец приехал, я обрадовалась безумно, думала, он за мной. Но нет. Просто ко мне. В гости.

А уж сколько их было потом – этих дней ожидания и пустых надежд…

Не замечаю, что от грустных мыслей по щекам бегут слёзы. Просто сжимаюсь в ещё более плотный комок и ем нежнейшее крабовое мясо из салатника, постепенно чувствуя, как насыщаюсь, а на место слёз приходит сонливая усталость.

Не дожидаясь позднего часа чтобы спать или даже пока меня традиционно запрут снаружи – Как будто я могу отсюда сбежать, Господи! Куда, в лес? – выключаю свет и прямо в спортивном костюме заваливаюсь в постель.

…Мне снится дождь и ветер. И как будто бы я всё-таки сбегаю из особняка, и продираюсь сквозь лес. А он такой страшный, тёмный и густой, что усталость валит меня с ног. Я буквально засыпаю на ходу, не в силах сделать и шага, пока не падаю наконец, решая, что не случится ничего страшного если посплю немного…

И вот я сплю во сне, и уже как будто бы в каком-то заброшенном охотничьем домике. Здесь темно, тихо и безопасно. Потому что снаружи по лесу бродит охота – они хотят забрать меня за долги отца, и мне жизненно необходимо от них спрятаться…

А потом в этом же домике откуда-то появляется Глеб, но я его не боюсь, а как будто бы наоборот, знаю, что он здесь чтобы защитить меня. И мы спим с ним на одном лежаке, и я немного опасаюсь, что Глеб может захотеть овладеть мною, но он не делает попыток даже просто прикоснуться ко мне…

И тогда я сама украдкой нахожу в темноте его ладонь и будто бы случайно кладу поверх неё свою.

Наши пальцы переплетаются, и я не знаю, сделал ли Глеб это случайно или нарочно. Понимаю только, что я – специально. И так хорошо, как сейчас, рука в руку, так трепетно и волнующе мне ещё никогда раньше не бывало…

Глава 6

Утром, выйдя из душа, я едва не ловлю сердечный приступ: на моей кровати, заложив руки за голову нагло возлегает Глеб. Прямо в деловом костюме и до блеска начищенных туфлях.

При моём появлении, выразительно встряхивает часами на запястье:

– Двадцать три минуты, Лина! Что там можно делать так долго? – И, не дожидаясь ответа, переходит к делу: – Значит так, у меня сегодня день под завязку, даже к ужину скорее всего не успею, так что все планы переносятся на завтра.

Подходит к окну, выглядывает в сторону центрального входа и, удовлетворённо кивнув, направляется к двери.

– Машку больше не игнорь, ясно? Она с виду только стерва, а на самом деле нормальная, просто работа у неё нервная. Да ещё Малыш этот мозг конопатит, дурачок блаженный. Короче, барыню не включай больше, лучше попроси её пусть шмотки тебе поможет выбрать.

Я прижимаю к груди мокрое полотенце, и никак не могу собраться с мыслями. Машка? Малыш? Барыня?

…А по венам тёплой негой бегут отголоски сна – ощущение моей руки в горячей мужской ладони и его волнующая близость… Эти воспоминания настолько яркие, что мне даже неловко поднять взгляд, как будто тогда Глеб сможет увидеть в нём что-то запретное. Аж щёки вспыхивают.

– Завтра я обязательно выкрою время, выведу тебя в свет, так сказать. Поэтому после завтрака Катерина принесёт тебе ноут, там закладки на бутики разные, выбери себе что хочешь. Что-нибудь подходящее для хорошего ресторана. Ну и что-нибудь для меня присмотри. – Опекун с видом великого соблазнителя дёргает бровью. – Кружевное бельишко, трусики-чулочки всякие…

– В смысле… – не на шутку теряюсь я. – Вы… носите кружевные трусики?

Он замирает на мгновенье и начинает хохотать:

– Молодец, урыла! – Снова смотрит на часы. – Так, ладно, тогда выберешь платье, а кружева я тебе сам куплю. На свой вкус.

– Зачем? – напрягаюсь я. – Мне не нужно кружевное бельё. Тем более от вас!

– Ну, во-первых, одевать тебя – моя святая опекунская обязанность. А во-вторых, кончай уже мне выкать. А то так и вижу эту картину: Глеб Борисович, дружочек, а не пройти ли нам с вами в опочивальню? Нет, душа моя, Ангелина Павловна, сегодня я буду трахать вас прямо у камина!

– Что… – задыхаюсь я, заливаясь краской до корней волос, – что значит… трахать?!

– Трахать? – Повторяет он, а на его лицо стремительно набегает вдруг тень, и вот я уже вижу не довольного жизнью балагура, а того самого непроницаемого незнакомца из папиного кабинета, от взгляда которого кровь стынет. – Так, я не понял. Мы же вчера всё обсудили, Лина? Да, сегодня я не могу, занят, поэтому начнём завтра. Сначала выход в свет, там нас сразу срисуют как пару, пойдут слухи что ты со мной. Для надёжности можно в ювелирку заехать, бриллиантик какой-нибудь тебе прикупить. Всё. Считай с этого момента официальный статус у тебя имеется. Ну а дальше, знаешь ли, – разводит руками, – твоя очередь отрабатывать договор.

– Что?! Я не обещала вам… Я… Я вам ничего такого не обещала! Я вас вообще к чёрту послала, если вы забыли!

Брови Глеба угрожающе сдвигаются.

– То есть, ты хочешь сказать, что выбрала второй вариант? И вместо светских тусовок, бриллиантов и качественного траха, мне просто подготовить для тебя документы о передаче папашиных активов в моё полное распоряжение. Так? А тебя саму добавить в базу шкур на продажу. Я правильно понимаю?

Он давит. Своим гневом, хозяйской аурой и требованием безоговорочного подчинения. И я не вижу альтернативы. Правда не вижу! Для меня что первое, что второе…

Нет, умом-то я всё понимаю. Но вот так запросто сказать – хорошо, я выбираю этот… как его… трах у камина… Ну не могу я, у меня ком в горле, я… я… Я боюсь!

– Ладно, – выдыхает Глеб, но губы всё ещё строго поджаты. – Я дам тебе ещё день. Один день, Лина. А вечером ты дашь мне понятный ответ, с которого уже не соскочишь. – Решительным шагом направляется к выходу, но на пороге оборачивается: – За отказ от еды теперь буду строго наказывать. И с сегодняшнего дня ты начинаешь занятия по профилю. Мне, знаешь ли, нужен нормальный, релевантный товар, на случай если ты всё-таки выберешь стать шкурой.

Он уходит, а я так и остаюсь в ступоре. Где-то внутри безнадёжно тает то самое, затаившееся после сна очарование этим… мерзавцем. И так обидно от этого, словно я не глупую фантазию теряю, а реальные чувства: боязливый интерес, робкое притяжение… Так глупо.

Так я и хожу в анабиозе. Не осмеливаюсь пропустить завтрак, на автомате знакомлюсь с кухаркой Галиной, очень милой, тёплой женщиной, которую я, однако, практически не вижу и не слышу. В голове белый шум.

Я понимаю, что выхода у меня нет. Этот гад не отпустит. И сама я тоже не сбегу – как, если вокруг лес, и я даже приблизительно не знаю в какую сторону идти, потому что приехала сюда по подземному тоннелю?

И такое отчаяние от этой безысходности накатывает! Это ведь самое настоящее принуждение! Средневековье какое-то дикое. С работорговлей, наложницами и вельможами-самодурами!

И как я вообще могла ещё сегодня утром думать об этом негодяе с теплотой? И как я могу добровольно сказать ему «да»?

А как я могу сказать «нет»?

И на этой «весёлой» ноте раздумий ко мне заявляется вдруг Мариэль с модной спортивной сумочкой через плечо.

– Готова? – опустив приветствие, сходу спрашивает она, и окидывает меня таким высокомерным взглядом, словно я ей денег должна. – Хотя, о чём я, боже… Где ты и где готова. Ладно, пофиг. Просто начинаем.

– Что начинаем? – не понимаю я.

– Обучение, – фыркает Мариэль. – Буду учить тебя прекрасному, доброму и вечному…

И с торжествующим видом достаёт из сумки большой резиновый член.

– Ой, вот только не надо падать в обморок, ладно? – увидев мою оторопь, закатывает она глаза. – Это всего лишь обучающее оборудование, хотя силикон, конечно, премиум, и по ощущениям, скажу я тебе, – словно специально смущая меня ещё больше, ведёт рукой вверх вниз по рельефному стволу, – очень близко к натуральному. Даже крайняя плоть имитирована как надо. Если мы, конечно, говорим про необрезанных. На, это будет твой.

Она протягивает мне член, а я стою обалделая и не то, что взять, а даже шаг навстречу сделать не могу.

– И что мне с ним делать?

– О-о-о! – игриво мотыляет розовым естеством Мариэль. – Чего только с ним не сделаешь! Но сегодня мы начнём с изучения анатомии, и, если успеем, плавно перейдём к основам минета. Это база, без которой ты ни одного мужика никогда не приручишь. Тем более Глеба. Да возьми уже, он не кусается!

Нагретый пальцами Мариэль силикон ложится в ладонь неожиданно уютно. Но всё равно, первые минуты я с опаской держу его на вытянутой руке.

Водя наманикюренным пальчиком по своему экземпляру «обучающего оборудования», Мариэль рассказывает мне про головку, уздечку и ствол, про мошонку и виды мужского возбуждения, а я смотрю на экспонат в своей руке и в голове такая каша!

– …Я говорю, бери смазку! – доносится до меня из этой каши. Возвращаюсь в реальность – Мариэль, обжимая пальцами головку своего экземпляра, держит над ним тюбик с лубрикантом. Смотрит на меня с издёвкой, только что в голос не насмехается: – Да, рыбка моя, это тебе не МГИМО, тут всё надо на практике пробовать! Пальчиками вот так обхватывай, нежнее. Чувствуешь, вот эту зону, как будто влитая рука сидит? Это исходная позиция. Но запомни, пока сухой, ничего никуда не двигаем. Обязательно смочить. Смотри, капаешь смазку буквально немного, вот сюда. – Из её тюбика срывается тягучая красивая капля и падает чётко на ложбинку уретры, поблёскивая, словно роса. – И уже это само по себе должно выглядеть сексуально, ясно? Это уже прелюдия. Когда научишься капать из флакона, научу тебя смачивать слюной. Вот так. – Она приподнимается над столиком, к которому на присоске прикреплён член и, до соблазнительных ямочек втянув щёки, совершенно распутно выпускает струйку слюны всё туда же, на розовую, зажатую между пальцами головку. – У этого приёма есть свои фишки, о которых нормально расскажу только я… Аллё, зайка! Так и будем сидеть до вечера, пялиться, или начнём практиковаться?

– А они… ну, члены… Они все такие огромные? – Это единственная мысль, которую мне удалось озвучить. Серьёзно. Я шокирована вообще-то.

– Пф-ф! Кому как повезёт, знаешь ли! Ну и всё познаётся в сравнении, конечно. А тебе разве есть с чем сравнивать?

Я вспоминаю про голого Глеба, и на щёки густо ползёт краска. Единственный член, который я видела вживую, да. И если сравнивать с ним, то этот, силиконовый, гора-а-аздо больше.

– Ну вот если сравнивать с Глебом, например, – словно подслушав мои мысли, вторит им Мариэль, – то тот, что сейчас у тебя, практически один в один. В рабочем состоянии, естественно. И обрати внимание на пропорции, соотношение длины, диаметра ствола и размеры головки. На саму форму головки и глубину крепления уздечки. Видишь? Вариаций бывает хренова куча, от пугающих до откровенно нелепых, но именно у Глеба член идеальный, как будто создан не природой, а рукой мастера. И лично я считаю, что Глеб просто обязан отлить его в золоте, или хотя бы хороший фотосет устроить.

– Ты что… видела его член? – поражаюсь я. Но тут же вспоминаю как свободно Глеб расхаживает голым и добавляю главное: – Я имею в виду… возбуждённым?

Мариэль прекращает плавно двигать руку вверх-вниз по своему «пособию». Смотрит на меня то ли с издёвкой, то ли со злостью. Чуть склонившись в мою сторону, понижает голос:

– Не только видела, но и делала с ним всё то, чему учу сейчас тебя. А ещё и такое, о чём в теории не учат, только на личном опыте познают. И кстати, не только я. Глеб, чтобы ты понимала, вообще очень любит секс. Много и часто. А ещё он любит разнообразие. И я имею в виду не только Камасутру, но и банально – разные вагины. Ну… баб разных любит, понимаешь? И даже не всегда по одной, частенько и двух-трёх за раз приходует. Это на тот случай, если ты вдруг начнёшь впадать в иллюзии о большой и светлой любви с ним. Не надо, девочка. Не рви себе душу. Глеб – это не про любовь. Хорошенько потрахаться – да, а за остальным надо спускаться с небес на землю и искать мужика попроще.

Смотрит на меня выжидающе и так ядовито, что аж в позвоночнике что-то противно зудит.

– Да я вообще-то… – зачем-то начинаю оправдываться я, – я и не собиралась. Мне всё это вообще не нужно. Ни Глеб ваш, ни все эти члены…

– Это хорошо, – во взгляде Мариэль проступает мягкость, и колючий яд словно растворяется. – Я хотя бы за тебя спокойна буду. Потому что знаешь… – Вздыхает. – Скольких вроде тебя я обучила, но довольны жизнью, крутят мужиками как хотят, купаются в роскоши и обожании только те, которые не прошли через Глеба. Он как проклятие. Ты его пробуешь в первый раз, и твоя природа словно в ту же секунду настраивается на него одного. Ты без него дышать не можешь, а ему это нахрен не надо. Всё что надо ему – это новую дырочку, желательно целую и неопытную, чтобы застолбить так застолбить. И вот он тупо натрахался и пошёл дальше, а ты сердце по кускам собираешь. Потому что ты для него – дырка, а он для тебя – любовь…

Выпрямляется. Неторопливо, красивыми изящными движениями вытирает влажной салфеткой руку от лубриканта и слюны. А я слежу за этой рукой, как заворожённая… и почему-то вижу её на члене Глеба.

Смаргиваю. Отворачиваюсь. В груди всё клокочет, жарко полыхает лицо.

Зачем она мне всё это рассказывает? Как будто мне есть дело до этого её Глеба, до этих его женщин и сексуальных предпочтений!

– Я не хочу быть с ним, Мариэль, – признаюсь глухо, словно боюсь, что прозвучит фальшиво. – Я вообще больше всего хочу сбежать отсюда, но не могу, ты же сама понимаешь. И у меня даже нет выбора отказаться от его притязаний, потому что другая перспектива – попасть на рынок шкур. Проституток, как я понимаю, верно? Поэтому, если мне и придётся переспать с ним, то только против воли, и уж влюбляться я в него после этого точно не собираюсь! Я его ненавижу, если уж честно. Но у меня, похоже, нет выбора, только и всего.

Пауза. Мы обе молчим, и по мере того, как утихает внутреннее возмущение, до меня постепенно начинает доходить, что Мариэль мне вовсе не подружка. И что она, возможно, вообще последняя, с кем стоило бы откровенничать о Глебе, ведь не просто так он подослал ко мне именно её…

– Не обязательно к шкурам, – кладёт она руку поверх моей. И этот жест неожиданно тёплый, успокаивающий. – Я сейчас скажу тебе то, за что Глеб мне бошку нахер оторвёт, если узнает, но ты вообще-то можешь сделать ход конём: и жизнь свою устроить нормально, и Лыбину нос утереть…

И она рассказывает мне об особом рынке наложниц, предназначенных для арабских шейхов. О красивой богатой жизни, в которую попадают девочки сумевшие и невинность сохранить, и овладеть искусством ублажать мужчину вот так, на «обучающем оборудовании»

Она даже показывает мне соцсети эффектных красавиц в лазурных бассейнах на фоне пальм, в роскошных машинах и бутиках, утверждая, что все они – её ученицы и так или иначе начинали свою «карьеру» с заведения Богдана.

Говорит, что очень многие девочки мечтают жить вот так же красиво и ненапряжно, наслаждаясь собой и купаясь в вожделении богатых мужчин, но не у всех есть исходные данные. А у меня есть. Невинность, славянская внешность, голубые глаза – это, говорит Мариэль, моё «суперкомбо» А образование МГИМО со знанием пяти иностранных языков – контрольный в голову любого арабского принца.

– И, если ты чётко и понятно скажешь Глебу, что выбираешь именно второе, он не сможет принудить тебя быть с ним, – понизив голос, мягко мурлычет Мариэль. – Он тебя и пальцем не тронет, уж поверь, потому что, если об этом узнает покупатель из числа шейхов – конец и Глебу, и всему их семейному бизнесу. А Глеб не самоубийца. Он ради очередной писечки, будь она хоть позолоченной, никогда в жизни не станет рисковать своим авторитетом. Так что всё в твоих руках, рыбка. Просто в сторону страхи и комплексы. А я помогу, если решишься.

Потом она рассказывает о том, что как только я выберу стать «невестой» шейха и заявлю, что желаю участвовать в смотринах, так называемой «Арабской ночи» – моё содержание тоже изменится.

– И даже если Глеб из принципа, чтобы не облажаться вот так сразу перед всем авторитетным сообществом, не вернёт тебя в офис к Богдану, он всё равно будет вынужден по-другому содержать тебя здесь. Ты сможешь выезжать из этой грёбанной глуши, потому что все «невесты» в обязательном порядке светятся на светских раутах. Товар лицом, так сказать. Там у тебя завяжутся полезные знакомства, связи и протекции. А фамилия отца и образование буквально сразу вознесут тебя над всеми конкурентками. Ты даже имеешь все шансы стать не любовницей, а официальной «европейской» женой какого-нибудь шейха. Женщиной, которая будет сопровождать его во всех поездках там, где нужен европейский подход к красоте и общению. И твоё МГИМО – это идеальная база, рыбка. Это, пожалуй, вообще единственное для чего действительно может пригодиться такое образование. Так что, – Мариэль вдохновлённо улыбается, у неё даже глаза блестят, – выбор за тобой!

А я слушаю её с не менее вдохновлённым лицом и понимаю, что вот он – шанс!

Нет, меня не влекут арабские сказки и гламурные фоточки в соцсетях, но вот возможность выезжать отсюда – очень даже!

А ещё – отсрочка, во время которой я стану неприкосновенной вообще для всех, включая и Глеба.

Я не хочу быть очередной невинной и неумелой дырочкой в его коллекции. Я просто хочу сбежать. И я сделаю это. А моё образование и знание пяти языков помогут мне не конкуренток на рынке элитных шкур обойти, а устроиться в жизни. Где-нибудь подальше от всего этого кошмара.

Словом, настроение – и у меня, и у Мариэль, заметно ползёт вверх. Я с энтузиазмом кидаюсь в «обучение», слушаю про все эти уздечки и мошонки, оргазмы, отличия вакуумных минетов от горловых и с интересом перебираю целую коллекцию разных членов, которые, как оказалось, припасены в сумке Мариэль.

Время летит незаметно. Впервые за последние дни я с удовольствием обедаю и наконец-то по-настоящему знакомлюсь с кухаркой Галиной – очень милой, уютной женщиной.

После обеда мы с Мариэль валяемся на моей кровати и выбираем наряды в онлайн-бутиках, делая заказы на адские, по моим меркам, суммы. Записываемся в СПА и к косметологу. А покончив с шоппингом, возвращаемся к занятиям с членами.

В один из моментов разговор заходит о позе «наездницы», и Мариэль, без лишних слов скинув на пол мою подушку, велит мне присесть над нею на корточки.

– Ого, у тебя пластика! – хвалит она то, как я двигаюсь.

А я хохочу, даже не в силах выдавить, что вообще-то занималась хореографией, и все эти финты с подушками для меня сущее баловство. Я и не такое могу!

Показываю ей парочку трюков с растяжкой, настолько поражая Мариэль, что и она пробует их повторить.

Потом снова возвращаюсь на подушку и выписываю над нею круги бёдрами, оглашая комнату самими страстными, на какие способна, стонами. Мариэль хохочет и подначивает:

– Да, да, давай детка! Ещё, ещё!

И за всем этим я пропускау момент, когда на пороге появляется Глеб.

Глава 7

– Кхм-кхм… – предупреждающе закашливается Мариэль, я оборачиваюсь. Замолкаю на половине стона, в самом пике пикантного «па» над подушкой…

– Продолжай, – невозмутимо велит Глеб. – Давай. Покажи класс.

Но у меня вдруг начинают дрожать колени, да так сильно, что я и с подушки-то поднимаюсь только ползком – сначала до кровати, а уж там кое как, по стеночке. Хочется провалиться от стыда.

– Ты же говорил до ужина не приедешь? – эффектно закидывает ногу на ногу Мариэль. Выпрямляет спину, чуть подаётся грудью вперёд. На столике прямо перед нею возвышается приклеенный на присоску член. Тот самый, идеальный, как у Глеба.

Удушливо краснею от этой мысли, а вот Мариэль невозмутима. Она словно даже провоцирует его:

– Или ты решил лично зачёт принять? Тогда рановато. Мы только начали обучаться.

– Решил проверить сделала ли ты то, что я велел, или просто развлекаешься. И вижу, что второе.

– Ну знаешь, я в твою работу не лезу, и ты в моей не командуй. А у девочки всё нормально. Я ей всё рассказала, популярно объяснила, что к чему, и она приняла решение участвовать в Арабской ночи.

– Она… что?! – Кажется, Глеб сейчас придушит кого-нибудь из нас, настолько он мрачнеет. От гнева у него даже краснеет лицо и проступает вена на лбу.

Я пугаюсь. Мне вообще сложно с мужчинами, я к ним как-то по жизни не приучена, а уж с такими злыми и подавно.

– Лина, ну скажи ему! – подкатывает глаза Мариэль, и начинает невозмутимо оттирать «обучающее оборудование» от лубриканта.

Но я молчу. Я не знаю, что можно ему сказать. Мариэль недовольно вздыхает.

– Сначала запугают девочек по самое не могу, потом просят из них что-нибудь путнее сделать. Я рассказала ей всё, как ты и просил: про шкур, про бордели и арабские перспективы. И она решила, что вполне потянет попробовать себя именно там, а не здесь. Вот и всё. Я никого не заставляла! Я просто делала свою работу.

– Пошла вон.

Приказ звучит коротко и сухо, не повышая тона, но так грозно, что мы с Мариэль обе невольно втягиваем шеи в плечи.

– Я сказал, пошла вон, – не разжимая губ, повторяет Глеб, и Мариэль грациозно поднимается.

– И что, я могу наконец уехать отсюда или опять сидеть, с моря погоды ждать?

– Ждать.

Мариэль, цокнув, удаляется, Глеб провожает её тяжёлым взглядом. Теперь член, присосанный к столику, возвышается между ним и мною. И мне так жутко, что дышать нечем.

– Это правда? Ты решила идти на Арабскую ночь?

И я вдруг ясно понимаю почему он так злится. Не ожидал. Был уверен, что в том выборе без выбора, к которому он меня прижал, я однозначно выберу вовсе не восточные сказки, а его. Он же такой весь из себя идеальный!

И тут вдруг такой удар по самолюбию!

Это понимание придаёт мне сил. В конце концов, Мариэль тоже предупреждала, что он будет беситься, но что бешенство это будет бессильным.

– Да, – говорю максимально спокойно, пытаясь держать голову гордо поднятой. – Я, в конце концов, МГИМО заканчивала не для того, чтобы у вас тут, в лесу, сидеть.

– То есть, сидеть тут, в лесу, для тебя хуже, чем в гареме, да? И тебя не смущает, что там тебя смогут перепродавать, дарить, угощать тобою уважаемых гостей, расплачиваться по долгам и просто развлекаться, глядя, как тебя, русскую шкуру, ебёт какой-нибудь придворный шут? Или именно об этом Мариэль случайно забыла упомянуть?

У меня холодеет нутро. Об этом она не рассказывала, точно. Но с другой стороны – я ведь вовсе не собираюсь в Эмираты. Мне бы только получить чуть больше свободы и возможность выезжать отсюда в город!

– Почему же, рассказывала. Всё точно так же, как вы сейчас. Но вы же знаете, что все эти ужасы вовсе не обязательны, – отвечаю я упрямо. – Есть и другой сценарий: красивая жизнь европейской жены, и я пойду по этому пути. А моё образование и родословная помогут.

– То есть, ты действительно выбрала стать проституткой. Я не ослышался?

Как будто он давал мне какой-то другой выбор!

– Это называется содержанка. И это, если вы не знали, имело место быть во все времена, при любом дворе и любой династии. И некоторые фаворитки даже попадали в историю, как великие женщины всех времён. Например, Хюррем-султан была…

– Хюррем? – взрывается Глеб. – Султан?

Он оказывается возле меня, поддевает пальцами подбородок, заставляя смотреть прямо в его тёмные непроницаемые глаза.

– А ты потянешь? На султаншу-то?

Я с трудом сглатываю ком.

– А это не ваша забота, Глеб Борисович! У меня будет мужчина, который сам решит, тяну я или нет. Вы здесь вообще не при делах. Вы всего лишь мой опекун, так вот и опекайте как положено, на расстоянии! Чтобы до моего будущего мужчины не дошёл случайный слух, что вы меня посмели трогать и… И даже показывали мне свой… – пытаюсь, но так и не могу произнести это вслух, прямо ему в лицо. – Себя голого показывали!

Я несу чушь, знаю. Но всё внутри клокочет от какого-то безумного противостояния. Словно это вопрос жизни и смерти – уделать вот этого мерзавца напротив.

Мерзавца, член которого побывал и в руках Мариэль, и ещё в бог знает чьих руках, в губах и…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.