Елизавета Павлова
Выродок

– Фамилия, Имя, Отчество.

– Родионов Дмитрий Андреевич.

– Год рождения.

– Тысяча девятьсот восемьдесят третий.

– Где родились?

– Город Москва.

– Как называется оружие, которое у вас было?

– Вепрь двенадцать и Бенелли М три.

Я слышу свой голос будто со стороны. Будто это не я говорю. И этот затравленный человек, ослепленный вспышками фотокамер – это не я, а кто-то другой.

Я больше не думаю об Ане. Ее имя для меня пустой звук. Мы поменялись ролями. Теперь Я ее страшный бред.

Вокруг меня суетятся люди. Они все при исполнении. Вот более опытный оперативник объясняет менее опытному, как должно проходить изъятие оружия и боеприпасов. А кто-то громко кричит в телефон какому-то Артёму, как проехать к нашей фабрике. И этот Артем ведь может сюда и не ехать. И не быть здесь. А я не могу отсюда уйти. Уже не могу… Я только сейчас осознаю, что они лучше меня, умнее меня. Они обыграли меня. Их сила в их обычности. Заурядность и бытовуха делает из них буйволов. Я же ничтожен и слаб по сравнению с ними. Я так завидую им. Они на работе. И вечером поедут домой. Лягут в свои кровати. Я тоже мог бы. Если бы не это…

Я сижу на стуле. Связанный. Чьи-то руки сзади, держат меня. Как зверя. Никто меня не боится. Все испытывают ко мне отвращение. Они хотят скорее закончить свою работу. И разъехаться по домам. Я всего лишь их быт. Их рутина. Ничего не изменилось. Только чувство отвращения ко мне окружающих усилилось. Я чувствую, как неприятно прикасаться ко мне тем, кто меня держит. Наверное, они потом будут тщательно мыть руки. Как же я устал…

Мама. Вчера она что-то стряпала на кухне. Так вкусно пахло мясом и чесноком. Сегодня я мог бы сидеть за столом, есть приготовленный мамой ужин. Мог бы видеть ее. И папу. Я вздыхаю. Слабый стон вырывается из груди. Никто не обращает на это никакого внимания.

Как объяснить им, что у меня не было другого выхода. Ведь они все равно не поймут. Ничего не поймут. Они никогда не понимали меня. Я осознал это еще в детстве. Когда учительница по литературе вызвала меня к доске, рассказывать стихотворение Некрасова про какого-то зайца. Я помню, как все ждали, что я начну рассказывать. А я молчал. Я смотрел в эти лица и не хотел произнести ни звука. Потому что ничто не могло пробить эту стену между ними и мной. Я получил двойку. И получал каждый раз, пока мама с папой не пришли в школу и не попросили учителей не вызывать меня к доске. Они сказали, что я боюсь аудитории. Я не оспаривал это, хоть и знал – никакой это не страх.

В юридической академии я перевелся на заочный по той же причине – я не хотел видеть их лица. Я не хотел говорить с ними. Я оставлял на потом этот разговор.

…

Я прыгал с работы на работу, нигде не задерживаясь. Мне надоедало однообразие и вынужденное общение с теми, кто осточертевал с первых дней знакомства. Я вымучивал из себя стандартные фразы, стараясь скрывать то, что я абсолютный чужак.

Но настал день…День, когда я впервые захотел говорить…Захотел стать одним из них…Потому что пришла ОНА. И ОНА была одна из них.

Это был мой первый рабочий день в фармацевтической компании, куда я устроился юристом по договорам.

Ее любопытные как у ребенка глаза я увидел впервые, когда заносил в финансовый отдел заявление на выдачу зарплатной карты. Она улыбнулась мне и сказала:

– Привет!

Я молча кивнул в ответ. Положил заявление на стол нужному сотруднику и вышел.

В 12:00 все, кто сидел рядом со мной, засобирались на обед. Подбадривающими голосами и снисходительно-приветливым тоном, которым обычно разговаривают с новичками, позвали и меня. Я сделал вид, что очень занят, и пообещал подойти чуть позже. На самом деле, я просто выждал несколько минут, чтобы у меня была возможность сесть отдельно от всех, после того, как они уже рассядутся за столами.

В столовой я выбрал рыбный суп, пюре и тефтели. Взял еще салат. Я сел за столик у окна. И только приготовился есть, как услышал:

– Приятного аппетита! Можно к тебе? – это была ОНА. Я вздрогнул и пролил суп из ложки на дисплей лежащего на подносе мобильного телефона.

Она не дождалась моего согласия. Она села за мой стол. Напротив меня и протянула салфетку:

– Теперь рыбный запах долго не ототрешь – улыбнулась она.

Я улыбнулся в ответ.

– Меня Аня зовут, – продолжала она, – я работаю в финансовом отеле.

– Дмитрий. Родионов, – голос почему-то был хриплым.

– Очень приятно. Ты же юрист, правильно?

– Да. Первый день сегодня, – я не знал, как есть, потому что у меня дрожали руки, а я не хотел, чтобы она видела мое волнение.

– Наверное, сложно адаптироваться? У нас непростой коллектив.

– Да нет, я уже освоился. А что не так с коллективом?

– Ну, у нас все молодые, амбициозные. Могут казаться заносчивыми.

– Не заметил.

В это время Аню позвали девушки из ее отдела.

– Ой, извини! – сказала она, – я обещала с моими коллегами обсудить кое-что, поэтому я тебя оставлю.

Я кивнул.

Аня взяла поднос, и направилась к своим коллегам, обернувшись ко мне, она вдруг сказала:

– Дима, а знаешь, у тебя очень голос приятный.

И ушла. Я смотрел ей вслед, а в душе у меня творилось что-то невероятное. Меня будто бы окунули в холодную прорубь после горячей сауны. Тысячи иголок вонзились в меня.

…

Из звенящей ужасом реальности продолжают доноситься вопросы протоколиста:

– Женаты?

– Нет.

– Дети есть?

– Нет.

Отвечая на эти вопросы, я вдруг на минуту задумался, а как бы я чувствовал себя, если бы мог ответить положительно, и не просто был бы женат, а был бы женат на НЕЙ, и у НЕЕ были бы от меня дети.

Так могло бы быть, если бы жизнь не отказала мне в праве быть таким, как они.

…

Собираясь на следующий день на работу, я поймал себя на том, что тщательнее выбираю одежду. Переборов лень, я погладил мятые брюки. И надел новый свитер, который, как мне казалось, мне очень шел.

Но за целый день я увидел ее только один раз. В столовой. И то мельком. Когда я пришел, она уже уходила, о чем-то оживленно беседуя с парнем из ее отдела. Она меня не заметила, и мое настроение скатилось к нулевой отметке.

Потом шли дни. И ничего особенного не происходило. Моя работа была скучной. В день приходило с десяток запросов: «Дима, рассмотри, пожалуйста, договор и одобри». Я читал контракты, правил их, комментировал, одобрял.

За обедом Аня больше ко мне не подсаживалась, хотя я соблюдал ее расписание. Я наблюдал за ней издалека, угрюмо пережевывая столовские котлеты, а она щебетала со своими коллегами, и всегда смеялась больше обычного, если среди них были мужчины.

Однажды я задержался, обсуждая по телефону с партнёром компании правки, которые сделал к его форме договора. Разговор затянулся больше, чем на час, и я едва успел в столовую до закрытия обеденной раздачи. Мне казалось, что столовая пуста, но вдруг в самом углу я заметил ЕЕ. Сидя перед подносом с нетронутым обедом, она плакала. Лицо раскраснелось, губы дрожали.

Я взял свой обед, подошел к ней и кивнул на место напротив:

– Позволишь?

Она подняла на меня полные слез глаза и кивнула.

Я сел и молча ждал. Я не знал, что сказать. Она заговорила первая.

– Работа не место для эмоций, правда?

– Ну почему? Я где-то читал, что эмоции вредно сдерживать. Что у тебя случилось, если не секрет?

– Не секрет. С молодым человеком поссорилась.

– Он тебя обидел?

– Не то, чтобы обидел. Понимаешь, он очень невнимательный. Забывает о моих просьбах. Мне обидно его равнодушие.

– Ань, не переживай. Не думаю, что забывает. Скорее набивает себе цену. О тебе невозможно забыть.

Моя попытка перевести все в шутку увенчалась успехом, она заулыбалась. Ее улыбка, просиявшая сквозь слезы, была похожа на солнце после дождя.

Я любовался ею. Аня заметила это. Я вздрогнул и опустил глаза. И вдруг она положила свою руку на мою и сказала:

– Дим, спасибо тебе за поддержку.

Снова тысячи иголок вонзились в меня.

…

Эта чертова жизнь издевается над нами. Она отнимает у нас всё, чем мы больше всего дорожим сразу, как только мы перестаем скрывать свое сокровище. Так уж устроен мир. То, что тебе всего нужнее, всегда бесследно растворяется в воздухе, лишь попав тебе в руки. Я ненавижу эту жизнь. Я ненавижу людей, которые с этим смирились и прячут свою боль за глухими стенами принципов и догм. Прячут так, что потом уже им не пробить эти стены и никогда не стать счастливыми. И вот они наклеивают улыбки на свои постные лица, и начинают искать утешения во вкусной жратве, в погоне за модой и стилем, последними новинками в технике и прочей дребеденью, постепенно превращаясь из великих создателей в ничтожных потребителей. Великими создателями мы были лишь в детстве, потому что мы сами создавали свой мир, мы не боялись быть счастливыми и не боялись признаться, что именно делает нас счастливыми, каким бы глупым это что-то ни было. А потом мы выросли и загадили свою жизнь гниющими догмами и не мы стали царить над миром, а мир – над нами, превратив нас в безликих тварей, отняв у нас право на счастье.

…

Я помню тот день, когда во мне зародилась надежда. Я приехал с работы домой разъяренный. Эти фрикообразные недоумки в метро довели меня до белого каления. Грязное вонючее стадо. Мне хотелось снизить население Москвы как минимум вдвое. Этот маршрут Медведково-Кантемировская был призван убить во мне остатки человеколюбия…Мама молча накрыла на стол, она уже знала, что когда я прихожу вот такой, то меня лучше не трогать. Ужин немного утихомирил пламя ярости. Я закрылся в своей комнате и включил компьютер. Открыл Контакт…и вздрогнул…Заявка в друзья…ОНА!

Уже через секунду я рассматривал ее фотографии, зависая на каждой по полчаса. Я изучал ее.

Битый час я думал, что ей написать в ответ на эту заявку. Но решил ничего не писать. Добавил и всё, зачем лишние слова.

Ночью я не мог уснуть. Я представлял, как она сидит перед компьютером, как ее изящные пальчики набирают мое имя в поиске и как ее прекрасные глаза разглядывают фотографии в поисках моего лица. Зачем она тратила время на то, чтобы меня найти? Если искала, значит, думала обо мне, а что она думала обо мне. Вопросы и домыслы роились в моей голове.

…

В очередной раз меня везут из СИЗО в здание суда. Толпа людей дожидается меня у дверей, несмотря на дождь. Неужели им так нравится тратить на меня свое время. Я слышу свист и проклятия, пока меня ведут от машины до дверей. «Выродок, мразь, тварь!» – кричат люди, их лица искажены злобой и ненавистью. Вдруг я различаю в толпе лицо моей матери. Я вздрагиваю. Я вижу немой вопрос «зачем?» в складках ее губ, вопрос, который я уже не раз задавал себе в стенах тюремной камеры. Она постарела лет на двадцать. Плечи опустились. И я вдруг осознаю, что если не все люди, собравшиеся здесь, то хотя бы большая их часть – это не праздные зеваки, а родственники и друзья тех, кого я убил. И я понимаю, что горе моей матери в сотни раз страшнее их скорби и ненависти. Она потеряла сына, ибо я сейчас живой мертвец, и она взвалила на свои плечи этот чудовищный груз вины за всех убитых мною и за боль и слезы их близких. И как страшно ей сейчас слышать эти слова проклятий в адрес самого любимого и дорогого ей человека.

…

На следующий день после того как я видел Анины слезы, я привез ей музыкальную игрушку «Не плачь, малыш!» В инструкции, прилагаемой к этой игрушке, я маркером выделил слова: «мягкая игрушка с уникальными музыкальными эффектами. Специально разработана Японской Лабораторией Акустики с целью успокоения малыша во время плача». Я положил ее Ане на стол с утра, когда ее еще не было на работе. Вернулся на свое место и стал ждать. Через полчаса раздался звонок на мой добавочный номер:

– Димка, ты супер! Спасиииибо!

Ее восторгу не было предела.

С тех пор каждое утро я оставлял на ее столе какой-нибудь сюрприз – сладости, игрушки, фрукты, цветы. Однажды оставил кактус в горшочке, но ей это не понравилось. Она написала мне в коммуникаторе: «Дима, кактусы – к расставанию. А я тебя терять не хочу…» Эти слова ворвались в мое сердце, как ураган. Значит, между нами есть ЧТО-ТО, раз она говорит о страхе расставания.

Как-то, когда я с утра принес Ане сюрприз и в очередной раз поймал на себе косые взгляды ее коллег, я чуть помедлил у дверей их отдела и услышал, как один из парней сказал другому:

– И на что этот ботан-губошлеп надеется?!

– Злой ты, Андрюха! – последовал ответ со смехом.

В этот момент я вспомнил другой раз, когда меня так назвали. Это было, когда я учился на третьем курсе. Когда четверо подонков отняли у меня велосипед. Я катался по ночному городу и наслаждался летней ночью. Они шли мне навстречу, отморозь, с ничего не выражающими лицами. Один из них, поравнявшись со мной, изо всех сил пнул по колесу, я не смог удержать равновесия и упал. Эти твари принялись бить меня ногами. Потом тот, который пнул по колесу, сел на велосипед и поехал, обернувшись он крикнул: «Ну че, ботан-губошлеп, видишь свой велик? Ахахаааа – больше не увидишь!»

И теперь, когда я снова услышал эти слова, приступ ярости разлился по мне, обжигая все внутри. С этого дня я возненавидел ИХ, и эта ненависть росла во мне с прогрессией снежного кома.

…

Я всегда испытывал трепет к оружию. Особенно к огнестрельному. Но я никогда не соотносил его с собой. Разве что только в детстве, когда представлял себя великим воином. Я и вообразить не мог, что когда-нибудь я возьму в руки настоящую винтовку. Этого не было даже на уровне мечты. Зато я всегда с большим энтузиазмом смотрел передачи про оружие, читал статьи, просматривал информацию в интернете. Это вдохновляло меня. Вдохновляло лишь как стороннего наблюдателя…До тех пор, пока я не пришел в отчаяние…

…

Я думаю, у слов "преданный" (в смысле "верный") и "преданный" (тот, которого предали) слишком близкие значения, чтобы считать их омонимами. Второе неизбежно для первого и наступает момент, когда два этих понятия сходятся в одну точку…Чем больше я привязывался к Ане, тем ближе я подвигался к этой точке…И где-то в глубине души я это знал…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.