Замиль Ахтар
Эпоха Древних

Добро во мне пропало. Будь, зло, моим добром.

Paradise Lost

© Р. Сториков, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

В предыдущих книгах

«Стальные боги»

Кеву, убеленного сединами и ушедшего в отставку ветерана множества битв, призывает к себе шах Мурад, правитель Сирма, поскольку опасается, что столицу его царства Костану намерены осадить паладины святой империи Крестес. Для усиления защиты города Кева приступает к подготовке ополчения и нехотя принимает в ряды новобранцев Мелоди, свою пылкую приемную дочь. С тех пор как десять лет назад исчезла его жена Лунара, дочь была самым дорогим, что оставалось у Кевы.

Тем временем вражеское войско под предводительством фанатичного Михея готовится к осаде Костаны, которую приверженцы этосианской религии считают священным городом – там с неба на землю когда-то сошел Архангел, их бог. Михей ненавидит жителей Сирма, поскольку сирмяне-работорговцы пятнадцать лет назад похитили его дочь, и с тех пор он ее больше не видел. Колдунья по имени Ашери проводит Михея с соратниками сквозь Лабиринт, таинственный и волшебный тоннель, который позволил им за пару часов преодолеть огромное расстояние и вторгнуться в город на несколько недель раньше, чем ожидалось.

Ошеломленный Кева возглавляет оборону, но скорострельное оружие захватчиков, изобретенное гениальным механиком Джаузом из Шелковых земель, оказывается неотразимым. Михей убивает всю семью шаха, перерезает горло Мелоди, а Кеву сбрасывает с морских стен.

Дочь шаха Сади, живущая в племени конных воинов забадаров, стремится вернуть город и ищет союзников. Она привлекает на свою сторону Кеву, который, как и она, жаждет мести. Они отправляются в Лискар, новую столицу Сирма, чтобы объединиться с братом Сади, объявившим себя шахом. Но подлинная власть там принадлежит великому визирю Эбре, который берет Сади в плен, боясь ее притязаний на трон.

Разгневанный Кева освобождает Сади с помощью Айкарда, в прошлом (а возможно, и в настоящем) разведчика Михея, и мага Вайи, способного повелевать джиннами и управлять ветром. Эбра объявляет Кеву и Сади преступниками. Теперь им приходится опасаться врагов и за спиной.

Верные шаху воины-забадары выжигают поля вокруг Костаны, и Михей ведет на них войско. Его ранили в бою, и он лишился руки. Сраженный лихорадкой из-за ранения, он обездвижен, и его соратники намереваются взять управление в свои руки. Чтобы укрепить свою власть, Михей заставляет дочь императора, благочестивую девушку по имени Селена, вступить с ним в брак. Однако он слишком ослаб от ран, и попытка оказывается тщетной.

В самую темную часть ночи к нему приходит Ахрийя, древнейший джинн. Она предлагает Михею исцеление и разящую железную руку вместо потерянной в обмен на его семя. Михей вступает с Ахрийей в связь, хотя и считает это грехом. Потом, обновленный, он вместе с Ашери вызывает с небес огненный шар, который сжигает предателей, пытавшихся захватить власть, пока Михей был прикован к постели.

Ашери предлагает Михею еще больше сокрушительных сил, но, чтобы их получить, он должен оставить веру в Архангела и покориться Хавве, называемой Спящей, создательнице всего сущего. Михей чтит веру, в которой родился и рос, и для него это слишком. В наказание Хавва лишает его всех сил и воскрешает его врага, императора Ираклиуса. При виде чуда воскрешения мертвеца растерянные воины подчиняются Ираклиусу, а тот приказывает Михею опуститься перед ним на колени. Когда Михей отказывается, Ираклиус бросает его в подземелье.

В это время безумная колдунья Агнея, обладающая властью над джиннами и повелевающая огнем, нападает на Кеву и мага Вайю. Агнея убивает Вайю, но Кеве удается сразить Агнею. При этом Кеве достаются маски обоих магов, а с ними – способность приказывать джиннам племен ифритов и джаннов, которые управляют огнем и ветром, хотя пока он не знает, как использовать эту силу. Благодаря маскам Кева становится юным с виду, как будто ему снова двадцать, и больше не стареет. Еще он приобретает способность видеть созданий, невидимых для людей, таких как джинны и ангелы.

Кева и Сади отправляются на побережье для встречи с морским пиратом Рыжебородым, у которого есть огромное войско. Но затаившийся великий визирь Эбра нападает на них, используя силы конных воинов под предводительством полководца Кичака из пограничного с Аланьей царства. Не сломившись, Кева дает им отпор и, разгромив, забирает оружие и лошадей. А Сади убеждает Рыжебородого присоединиться к ним с Кевой, предложив себя ему в жены.

Кева и Сади, получив подкрепление в виде союзников и свежих припасов, идут на Костану. Кева приобретает еще одного неожиданного союзника – джинна по имени Кинн, и тот помогает Кеве захватить и удерживать в заложницах дочь императора Селену, которую Михей принудил вступить в брак.

Кева пытается получить помощь императора Крестеса Иосиаса в обмен на возвращение его дочери. Но это не удается, поскольку к власти уже пришел недавно воскресший император Ираклиус, который заманивает Кеву к стенам Костаны и заключает в темницу, в камеру рядом с Михеем.

Ираклиус побеждает в бою, преследует союзников Сади и загоняет их далеко в степи. Прижатое к непреодолимой реке Сир-Дарья сирмянское войско вместе с Сади вынуждено стоять до конца. Ираклиус захватывает ее и казнит, забрасывая камнями.

Надежды как будто нет, но старый враг Сади, великий визирь Эбра, обходит чрезмерно растянутое войско Ираклиуса с флангов. Вместе с наследным принцем Кярсом и десятками тысяч гулямов, воинов-невольников, он разбивает крестейскую армию. Освободившийся шах Мурад обезглавливает Ираклиуса за то, что посмел поднять руку на его дочь, но Сади при смерти после побивания камнями.

А в Костане Ашери приходит в подземелье к Кеве и Михею. Кева потрясен – он узнал в ней свою жену Лунару, пропавшую десять лет назад. Она говорит, что ее любовь к Кеве ничего не значила, и призывает его служить Спящей, но Кева наотрез отказывается. Ашери оставляет его и возвращается в Лабиринт. Михей также узнает, что Мелоди, приемная дочь Кевы, которую он убил в день захвата Костаны, на самом деле была его дочерью, похищенной пятнадцать лет назад.

Кева и Михей при помощи Айкарда освобождаются из тюремных камер. Исполненный гнева, Кева наконец получает шанс отомстить за приемную дочь. Он пронзает Михея в почку, но прежде, чем успевает перерезать противнику горло, Ахрийя переносит раненого в Лабиринт, где исцеляет и возвращает силу железной руки – видимо, потому что Михей – отец ребенка, которого она носит в утробе.

Хотя победившая сирмянская армия отвоевывает Костану, Сади не удается оправиться от ран. Кева понимает, что любит Сади, и потрясен ее смертью. Он знает, что Спящая может возвращать мертвых к жизни, поэтому идет в Лабиринт искать Ашери, но вместо этого сталкивается с Михеем. В жаркой битве магии и стали Кева ранит Михея, но все же не убивает. Михей выбирается из Лабиринта, направляясь, как он думает, к монастырю, где и гибнет, застреленный маленьким зеленоглазым мальчиком из банды крестейских наемников.

В недрах Лабиринта Кева находит Ашери, и она обещает, что Спящая воскресит Сади, если он согласится служить тьме, став предсказанным в пророчестве Зачинателем, предвестником конца света. Кева готов на все, лишь бы вернуть Сади к жизни, и чувствует, что другого выхода нет. Чтобы доказать готовность служить, Ашери предлагает ему уничтожить Костану, вызвав Архангела из таинственной черной дыры в пространстве, называемой Кровавой звездой. Но когда Архангел вздымается над Костаной и заносит над ней гигантский разящий меч, Кева понимает, что Сади этого не хотела бы. Он отказывается исполнять приказ и убивает жену. В результате он получает ее маску и способность командовать племенем джиннов маридов, которые управляют льдом. После этого часть Архангела взрывается тысячей железных осколков, а Кровавая звезда поглощает остатки.

Лат, богиня и покровительница латианской веры, практикуемой в Сирме, Аланье и Кашане, довольна тем, что Кева убил апостола Спящей. Она предлагает оживить Сади, если взамен он согласится отправиться в священный город Зелтурию и служить Лат, достигнув фанаа – возвышенного состояния, при котором человек утрачивает все эгоистические желания. Кева соглашается, и Лат возвращает жизнь Сади, после чего они с Кевой наслаждаются несколькими неделями путешествий и удовольствий, а затем он уходит, чтобы служить Лат.

«Кровь завоевателя»

Прошел год после событий, описанных в «Стальных богах». Кева медитирует и постится в Зелтурии, но не в силах достичь фанаа, мистического уничтожения собственной личности, которое даст ему возможность использовать все три маски и распоряжаться тремя племенами джиннов:

– племенем маридов во главе с султаншей Марадой, которое управляет льдом;

– племенем ифритов, возглавляемым султаном Ибласом, которое контролирует огонь;

– племенем джаннов с неизвестным султаном, которое правит ветром.

В половине дня верховой езды к югу, в славном городе Кандбаджаре, столице царства Селуков Аланьи, усилиями Хаввы Спящей и ее последователей разгорается новый конфликт.

Коварный ангел Марот, почитаемый этосианами как один из Двенадцати ангелов, воскрешает могущественную древнюю колдунью Зедру, использующую для колдовства кровь, в теле Норы, невинной девушки, которую Марот спасает от смерти при набеге захватчиков.

Марот обманывает Зедру, уверив ее, что он Хисти – святой, почитаемый латианами как основатель веры. Он хочет, чтобы Зедра вернула к жизни древнее племя Потомков, происходивших от Хисти, которое было истреблено династией правителей Сирма, Аланьи и Кашана, когда те захватили западную половину континента. Это событие окончательно раскололо религию латиан на две секты – Путь Потомков, где до сих пор почитают давно ушедшее племя, и Путь святых, которому следует большинство латиан и где вместо Потомков поклоняются множеству святых.

Зедра ведет свой род от Потомков, а Нора – нет, но благодаря уловкам Марота Зедра не осознает, что возвращена в другом теле.

Для осуществления своего плана Марот оплодотворяет Зедру и отправляет ее в гарем Кярса, наследного принца Аланьи. Кярс, много раз спавший с Зедрой, считает этого ребенка своим и нарекает его престолонаследником. А Зедра, уверенная, что это дитя – сын Хисти, готова на все, чтобы ее ребенок занял трон, поскольку так она исполнит свою задачу, возродит династию Потомков.

Тем временем женщина по имени Сира плетет собственные интриги. Используя силу крепнущего племени силгизов, она убеждает шаха Аланьи Тамаза отдать ее в жены наследному принцу Кярсу, что делает ее султаншей султанш, одной из самых влиятельных женщин Аланьи.

Сама стремясь достичь этого высокого положения и опасаясь, что амбиции Сиры могут помешать ее планам, Зедра использует заклинания и кровавые письмена, чтобы войти в тело Сиры. Потом на глазах у всех руками Сиры закалывает шаха Тамаза. Теперь, как считает Зедра, Кярс станет шахом, а она – самой влиятельной женщиной Аланьи, как мать его единственного сына, и у нее будет больше возможностей достичь своей цели, сделать своего ребенка следующим шахом.

Сире с трудом удается вернуть собственное тело и с помощью колдуна Эше, умеющего писать кровавые руны, бежать из Кандбаджара. Эше пытается выяснить, кто или что стоит за подлым планом захвата Аланьи. Он на верблюде увозит Сиру в Зелтурию для встречи с Кевой, на которого возлагает большие надежды.

Кева, которому наскучило круглый год сидеть в пыльном храме, тронут историей Сиры и соглашаются помочь ей очистить свое имя и разоблачить настоящее зло. Однако Апостолы Хисти, латианский орден, стоящий на страже Зелтурии, отказывается помогать Сире, в особенности после того, как шейха Рухи, молодая женщина, покрытая кровавыми рунами, объявляет ее лгуньей и грешницей. Но, несмотря на отказ, Сира, Кева и Эше отправляются в Кандбаджар, чтобы раскрыть страшный замысел.

Во время их путешествия в небе появляется Марада, султанша маридов, и, подчиняясь Кеве, хотя он и не сумел достичь фанаа, дает ему возможность командовать джиннами льда. Одновременно ангел Марот завлекает Сиру в страшный и таинственный Дворец костей, где ей, как и Ашери, даруется магическая сила управления звездами с помощью ее нового, абсолютно черного глаза, которым она теперь видит звезды.

В то же время Зедра неожиданно обретает новых союзников – крестейскую принцессу Селену, бежавшую из Сирма, но схваченную работорговцами, и воскресшую сирмянскую принцессу Сади, которая в попытке жить как ни в чем не бывало приезжает в Кандбаджар на турнир лучников. Сади и Селена не понимают, что именно Зедра стоит за убийством шаха Тамаза, и та привлекает их обходительными манерами и заявлениями о своем желании отомстить за Тамаза и разоблачить злодеев, сеющих хаос.

Но Марот теперь использует и Зедру, и Сиру для реализации своего тайного плана и поэтому все глубже и глубже вовлекает их в конфликт.

В Кандбаджар прибывает брат шаха Тамаза Мансур, чтобы предъявить свои требования на престол. Кярс его обезглавливает, что настраивает против него детей Мансура.

Зедра убеждает Като, предводителя аланийских гулямов, воинов-невольников, в том, что Сира – коварная интриганка и плетет заговор с целью посеять хаос в Аланье. Она убеждает в этом и Кярса, хотя Сира его законная жена.

Но ей не удается заручиться поддержкой Философов – могущественной группы ученых, воссоздающих скорострельное оружие Михея Железного и, похоже, преследующих свои цели. По неведомым причинам Философы похищают Эше и принуждают его записать по памяти книгу под названием «Мелодия цветов». Вскоре после этого они отпускают Эше, а сами бесследно исчезают из своей башни.

А тем временем Сира убеждает кагана могущественного племени йотридов, своего друга детства Пашанга, прийти к ней на помощь. После встречи с Маротом в Бескрайней пустоши много лет назад у Пашанга были видения о Сире, и поэтому он охотно соглашается помогать.

Сторонники Сиры и Зедры сходятся в битве между йотридами и гулямами в пустыне. Като и его гулямы побеждают Пашанга и йотридов, а сам ангел Марот в это время убивает в бою султаншу джиннов Мараду, оставляя Кеву бессильным. Казалось бы, все погибло, но внезапно в небе появляется Лат, богиня и защитница этих земель. Она уничтожает Марота скипетром, излучающим смертоносный свет.

Хотя Марот мертв, йотриды приближаются к Сире, чтобы убить. И тогда она использует способность соединять звезды, чтобы вызвать руку Хаввы из Кровавой звезды. Рука Хаввы сокрушает Лат, богиню латиан, а потом использует ее кровь для создания заклинания. Это заклинание разрывает гулямов в клочья и насылает проклятие – кровавую чуму. Она на десятки лет обращает в кровь воду и все живое.

Сира побеждает, хотя на самом деле от кровавой чумы и гибели Лат выигрывает Марот и в конечном счете Хавва Спящая, поскольку Лат защищала эти земли от Хаввы.

Сира убивает Зедру, заклинанием изгоняя ее из тела Норы, хотя Нора сохраняет часть ее магических сил. К счастью для Сиры, невинная девушка не знает, как ими пользоваться. Сира оставляет ее вместе с маленьким сыном в заключении во дворце, потому что ребенок является носителем особенной крови Марота, крови бога, которая еще может ей пригодиться.

Сира покоряет Кандбаджар и вместе с Пашангом занимает трон, объединяя племена браком. Она также призывает к объединению собственное племя силгизов и даже соглашается разделить власть со своим жестоким двоюродным братом Гокберком, потому что нуждается в его воинах.

Однако хотя Сира и победила Зедру, этот враг произвел на нее глубокое впечатление, так же как Спящая и Марот.

Чтобы отделить эпоху собственного правления от эпохи династии Селуков, Сира объявляет Путь Потомков единственной разрешенной теперь в Аланье религией, запретив Путь святых, которому следовало большинство людей. Философ и ученый по имени Вафик, утверждающий, что увековечил в памяти все наставления Потомков, становится религиозным лидером новой Аланьи.

Хотя Селена служила Зедре, она убеждена, что Марот, один из Двенадцати ангелов, почитаемых в ее вере, хочет, чтобы теперь она служила Сире, и поэтому с радостью становится пешкой Сиры, отрицая смерть Марота.

Эше глубоко возмущен тем, что Сира вызвала руку Хаввы и наслала кровавую чуму на Аланью. Он посвящает себя лечению кровавой чумы и не хочет больше иметь с Сирой ничего общего, хотя испытывает к ней сильное влечение.

Сердце Сиры, разделяющей его чувства, разбито, но она смиряется с этим, поскольку теперь замужем за Пашангом.

Кева понимает, что совершил страшную ошибку, поддержав Сиру. Он вступает в союз с Кярсом и Сади, чтобы противостоять новым порядкам Сиры.

С этого момента начинается «Эпоха древних».

Пролог
Базиль

В тот день небо залила кровь. Сначала далекая туча казалась просто красным пятном, которое ангел нарисовал на небесном холсте. Но когда она приблизилась, несущиеся из нее крики потрясли мое стальное сердце. Нечестивое кровавое облако проплыло над нами с северо-востока и ушло вглубь пустыни.

Геракон говорил, что из него торчали руки, ноги и головы. Священник Йохан клялся, что видел в складках гигантский человеческий глаз. Мой стратег Маркос утверждал, что щупальца, покрытые глазами, хватали пролетавших мимо воробьев. Но я видел только кровь, струившуюся сквозь облако, словно по венам на руке борца.

К счастью, кровавый дождь на нас не пролился. Захваченный нами абядиец рассказал, что несколько лет назад такое облако приплыло к оазису в пустыне, где часто останавливались путники, и окропило землю дождем. Рада ли была иссушенная почва пустыни напиться крови вместо воды? Если верить абядийцу, всего через несколько часов после кровавого дождя из земли проросли черепа с живыми глазами. «Такое место проклято на все времена, – сказал он. – Пока Великий ужас не перекует нас всех в огне».

Пустыня Зелтурии была проклята. Проклята ложной верой. Проклята самими Падшими ангелами. Но им не напугать меня своими уловками. Я, Зачинатель, о котором пророчествовали апостолы в Ангельской песне, не дрогну, не побегу. Нет, я пришел крушить и завоевывать, и никакие страшилки для слабых душой не собьют меня с пути.

И вот, в день рождения апостола Бента, в месяц ангела Думаха, Молчаливого разрушителя, мы прибыли в горы Зелтурии, красные, словно вылепленные из пропитанной кровью глины, крутые и высокие, крепче любой стены. Латиане верят, что племя Падших ангелов, называемых ифритами, создало для них этот пещерный город, чтобы они могли поклоняться своей демонице под защитой скал.

Сегодня мы докажем, что ничто не защитит от божественного света. Что истинно верующий может сровнять горы с землей. Нашу семидесятитысячную армию ничто не остановит – ни кровавые облака, ни жар пустыни, ни стена в лигу высотой, высеченная демонами, выглядящими как бездымное пламя.

Навстречу нашим семидесяти тысячам святой правитель, прячущийся за горой, послал только одного: светловолосого молодого человека с холодными глазами. Такая внешность больше присуща жителям ледяных земель, чем этой мрачной пустыни.

Он явился в потертом халате из чесаной шерсти серее, чем шкура крысы. Босые ноги будто не чувствовали раскаленного песка. Телосложения он был жилистого, с русой бородой и бесстрашным взглядом.

Тогда как я был закован в доспехи, кольчугу и шлем, как истинный предводитель легионов.

Маг стоял прямо, держа в руке молитвенные камни. Легкий ветерок шевелил песок между нами.

– Мир тебе, Базиль Разрушитель, – произнес он на безупречном крестейском. – Так ведь тебя называют? – Его голос звенел, как сталь, и струился, как мед.

– Так.

– Почему? Что ты разрушил?

– Множество стен. И несколько сердец.

– Однако гор ты не разрушал.

– Но сделаю это, если вы не сдадитесь, – сказал я, переходя к сути. – Пощади свой народ. Если вы станете сопротивляться нам, мы не оставим в живых ни одной души. Мы прошли долгий путь и жаждем отдать свои и ваши жизни Архангелу.

– Тогда вы умрете под сенью этих священных гор.

Я ожидал упрямства, но с годами находил в нем все меньше радости. Если бы они только знали, что им суждено проиграть, мы могли бы избавить друг друга от ненужных страданий.

– Я только что прибыл из Кандбаджара, резиденции вашего святого правителя, который сбежал, как крыса от пожара. История назовет нас милосердными – поскольку городская стража распахнула ворота, мы пощадили и ее, и простой народ, и даже ваши святыни. Под моим правлением Кандбаджар станет еще лучше. Те же условия я предлагаю и Зелтурии.

– Считаешь себя милосердным.

Он щелкнул молитвенными камушками, нанизанными на веревку.

Он что, насмехается над моими словами?

– Не я милосерден, но Архангел. Мы здесь не для того, чтобы уничтожать вас или вашу веру. Мы пощадим священный город и гробницы ваших святых, жизни и права жителей и паломников. Но только если вы сдадитесь.

– У Зелтурии нет дверей. Ты волен отправить свои легионы в проход, он всегда открыт. Всегда готов принять усталых.

– Не сомневаюсь, прием будет теплым. В вашем проходе помещается в лучшем случае десять человек, а остатки войска вашего святого правителя наверняка уже залегли в засаде. Вы можете защищаться хоть от миллиона воинов.

– И зная это, ты все равно пришел? – С едва заметной улыбкой маг развел руками. – Почему?

– Потому что могу окружить ваши горы. Вы здесь ничего не выращиваете. Как скоро вам придется глодать кости? Через две, максимум три луны?

– Мы не будем голодать, император Базиль. У тебя семидесятитысячная армия, а у меня – племя джиннов, которые будут метать в вас молнии и позаботятся о еде для нас. Мне нужно только приказать им.

– Если ты такой могущественный, где же ты был, когда я утопил войско святого правителя в Вограсе?

– Здесь, исполнял свой долг. Ты – не единственная опасность, от которой нужно защищать город. Кстати, будьте осторожны, разбивая лагерь в пустыне. Абядийские племена все время враждуют друг с другом, травят воду в колодцах и охотятся. Они гостеприимны, но могут не увидеть в вас гостей. Я даю вам одну луну, и то если не брать в расчет джиннов.

Я усмехнулся.

– Нельзя позволить Падшим ангелам отравлять сердца и умы людей. Я, Зачинатель, уничтожу их. Любыми силами.

Если бы я только мог почувствовать его эмоции. Хотя, судя по его подергивающимся усам, он, похоже, напряженно обдумывал мои слова.

– Скажи, ты видел кровавое облако, плывущее на юг? – спросил он.

– Видел.

– И что это, по-твоему, дурной знак или предвестник победы?

– Не просто предвестие нашей победы, это знак для вас. Вас оберегала богиня, и помогали потусторонние силы… – Я указал на небо. – Но оттуда наблюдает нечто большее.

Маг прикусил пересохшую нижнюю губу.

– Ты говоришь о Несотворенном.

– Именно так.

Его вздох был долгим и резким, первая видимая трещина в броне его спокойствия.

– Ребенком в Ледяных землях я видел такое, что и сейчас трудно передать словами. Тамошние люди не облекают своих богов в добродетели и святость. Они поклоняются им настоящим, за могущество и ясность их знаков.

– Тогда прислушайся ко мне. Чтобы спастись, нам нужно укрыться под одним шатром. Я предлагаю вам убежище.

– Племена, жившие возле Красной реки, поклонялись Несотворенному, – продолжил он, не обращая внимания на мое щедрое предложение. – Я давно научился бояться его и того, что он может принести в наш мир. Не намеренно, достаточно простого взгляда на его причудливую форму.

– Тогда ты понимаешь, почему я делаю то, что делаю. Зелтурия противится моей миссии донести до края земли веру, которая спасет всех нас. Я должен убрать все препятствия со своего пути.

– Насколько я помню, в Ангельской песне говорится, что Несотворенный назначил Архангела и Двенадцать править этим миром, прежде чем самому стать Несотворенным. Даже он предпочитал, чтобы низшие ангелы были единственными объектами поклонения.

По моим доспехам зашелестел песок, поднятый сильным порывом ветра. Я смахнул его, а маг позволил ему покрыть брови и волосы.

Я не желал обсуждать теологию. Мне едва хватило терпения на последнюю попытку, и я надеялся, что она будет удачной.

– Вы, латиане, практикуете всевозможную кровавую магию и якшаетесь с демонами. Вы ежедневно оскверняете свои сердца темными учениями, открытыми людям в качестве испытания ангелом Маротом. Неужели вы думаете, что у могущества нет цены? Неудивительно, что кровавые облака находят здесь пристанище. Но я могу избавить вас от этого. И только я могу спасти этот мир от его создателя. Я избран для этого. Я не нахожу радости в смерти, но уничтожу все на своем пути, даже горы, кишащие джиннами.

Маг сцепил руки. Опасаясь, что он колдует, я отступил назад.

– Не волнуйся так. – Он устало вздохнул. – Похоже, от нашего разговора толку не больше, чем от возделывания песка. Делай что хочешь, император Базиль Разрушитель. Я жду тебя в храме Святого Хисти. Да, и надеюсь, что ты со своими легионерами не заблудишься по пути. Эти узкие проходы тянутся во все стороны.

Я мог только улыбнуться его решимости.

– Так или иначе, но я сровняю с землей вашу богопротивную гору.

Я вернулся в лагерь, который мы разбили среди простиравшегося на многие мили чахлого кустарника и водопоев. Мои люди занимались подготовкой к осаде. Охотничьи отряды во главе с нанятыми нами абядийцами рыскали по кустам в поисках пустынных оленей. Легионеры рыли траншеи по периметру лагеря, затем утыкали их кольями, чтобы на нас не напали с флангов или с тыла. Префекты обследовали местность в поисках воды и приказывали копать новые колодцы.

По правде говоря, если жители Зелтурии не сдадутся, нам будет так же трудно выдержать осаду, как и им. Пустыня по природе своей не слишком изобильна, а семьдесят тысяч ртов не накормить песком. Хуже того – мало кто из нас был привычен к невыносимой дневной жаре, с восходом луны резко сменявшейся холодом. Для выживания в пустыне требовались особые навыки и еще более особое тело, чего у нас, выходцев из иных земель, не было.

Но у нас не было недостатка в рвении. Каждый опирался на непоколебимую истину. После десятилетия войн за престолонаследие, победив трех претендентов, я наконец объединил земли этосиан. И объединились мы с единственной целью: продвинуться на восток, к водопаду на краю земли, и открыть все сердца вере, как было предначертано в Ангельской песне.

Я вошел в шатер и налил в серебряный кубок воды со льдом. За время разговора с магом в горле застряло немало песка и еще больше разочарования. Маг не походил на человека, готового отступить, в отличие от стражников на стенах Кандбаджара. Одних людей покупают золотом, других – страхом, а третьих – здравым смыслом. Что предпочитал этот маг, я так и не понял. Если, как и меня, его наняла сама вера, то нас ждала долгая осада.

Я сел на складной табурет и набрал в рот воды, дал ей смочить пересохшее горло, похрустел льдом и проглотил. Лед, который мы привезли с собой, не доживет до конца осады, так что нужно было наслаждаться моментом.

В шатер заглянул закованный в доспехи легионер.

– К тебе легат Томус, государь император.

Я кивнул.

– Пусть войдет.

Томус вошел, все еще облаченный в царственные одежды, сотканные из шерсти в его роскошном поместье на ветреном побережье Деймоса. Мех, украшавший воротник его серебристой с розовым рубахи, казался удушающим, как и бирюзовая безделушка на шее. Судя по тому, что легат взмок от пота, и по его резкому запаху, он еще не привык к пустыне.

– Как все прошло?

– Жители Зелтурии останутся в своих пещерах и будут сопротивляться.

– Не удивлен. Ты подумал над моим предложением?

Его предложение. Мне хотелось плюнуть на его серебряные сандалии. Просто пройти мимо Зелтурии в восточные земли, а затем на полуостров Кашан, где, как говорили, поклоняются кровавым богам еще более причудливым, чем в ледяных землях Юны, – это трусость.

Мы уже потратили год на завоевание Химьяра и Лабаша. Химьяры дали нам кровавый бой, но лабашцы сдались быстро, а их негус даже принял Архангела в свое сердце.

– Мы пришли не за богатствами востока, а за сердцами и душами.

– Но с их богатствами, а тем более с сердцами и душами, мы станем сильнее и вернемся в Зелтурию. Я слышал, кашанцы приручили и используют на войне могучих мамонтов.

– Мы уже сильны. А завоевание Кашана не покажется приятной прогулкой по цветущему саду. Говорят, там сейчас нашествие червей. Лучше переждать его, прежде чем начинать поход через джунгли. Как минимум год.

– Год в этом пекле, глядеть на горы и ждать, когда сдадутся жители Зелтурии. Про которых говорят, что многим даже не нужна вода и пища, их питает вера.

– Я не изменю план, легат. Так что лучше всем направить силы на то, чтобы сделать осаду успешной.

По хмурому лицу Томуса было очевидно, что он не оценил мою решимость. Впрочем, как обычно. Во время войн за престолонаследие он часто оказывался в той или иной фракции, противостоящей моей. За исключением того дождливого лета двенадцать лун назад, когда мы ненадолго объединились, чтобы уничтожить Соленого лорда Диконди. Но сразу после той победы Томус продолжил вступать в союзы против меня, пока я не остался единственной силой, с которой можно было объединиться.

Тем не менее я взял его в союзники. Их никогда не бывает слишком много. Я видел, как другие мстят по разным причинам, мелким и благородным, и хорошо понимал глупость карательных мер, хотя для некоторых людей приходилось делать исключение. В конце концов я победил, объединив всех. Я воззвал к нашей общей этосианской вере и сделал ее незыблемым столпом, на котором водрузил свое знамя. При этом я не делал различий между врагами и союзниками. Бесконечная война закончилась только в тот день, когда все согласились короновать меня.

А затем мы двинулись на восток. Люди, десятилетиями резавшие друг друга, теперь вместе резали неверных. Но даже с неверными я предпочитал находить общий язык. Нас пока объединяла не вера, а более приземленная нужда в сохранении жизни и имущества. Я обеспечу людям Кандбаджара безопасность, чего не сумел их святой правитель, и так завоюю их преданность, прежде чем наша вера завоюет сердца.

Я щелкнул пальцами.

– Томус, где мой сын?

– Доран помогает копать траншеи.

– Марает руки песком, неужели?

– Как тебе прекрасно известно, мальчик, или скорее мужчина, учитывая ширину его плеч, подает пример. В точности как отец.

Я просиял, несмотря на очевидную лесть Томуса. Он частенько был сладкоречив, а когда не был, как несколько минут назад, сразу становилось ясно, что он выражает свои истинные желания и страхи.

– Я посвящу час молитве, – сказал я. – А потом отвечу на все вопросы и сомнения. Мы проведем осаду правильно, как сделали, когда спасали Костану от Сатурнусов и их напыщенных пиромантов.

Та осада далась нелегко. Стены Костаны были ничем не хуже гор: высокие, толстые и, что хуже всего, глубокие. Говорят, император, построивший их сто лет назад, сам сделал чертежи, хотя не имел никакого опыта в инженерном деле и строительстве стен. Скорее всего, они пришли к нему во сне, в котором ангел Малак обещал, что колонны будут такие же прочные, как его собственные. Эти стены надежно защищали Костану от набегов, но не смогли уберечь от меня, что еще раз подтвердило: я избран для особой цели.

– Я не сомневаюсь в твоем рвении.

Судя по мягкому тону Томуса, он уже был готов уступить. Он был честолюбив, но больше не позволял амбициям взять верх над практическими соображениями. Противостоять мне вредно для его здоровья, а также здоровья всей его родни и детей, и он это прекрасно понимал. Особенно после того, как я сразил в бою двух его сыновей. Он знал это уже больше десяти лет, как и любой из моих префектов, легатов и священников. Только так и можно править – показать честолюбцам, что самое высокое их место всегда чуть ниже твоего и любая попытка подняться выше – гарантия погибели.

– Но ты в чем-то сомневаешься. Чем я могу облегчить твою душу?

– Боюсь, после того кровавого облака ничто не поможет, кроме моей перины в Деймосе.

– Не тебя одного потрясли столь дурные предзнаменования. Восток обольщают демоны и отравляет колдовство. Нам нужно быть готовыми к худшему. Наш святой огонь выгонит всех крыс из нор. Мы должны заковать сердца в доспехи веры, как заковали тела в железо.

– Ты мудр, государь император. Но абядийский переводчик…

Томус содрогнулся, не в силах договорить.

– Что он сказал?

– Он сказал, что кровавое облако приходит из земель в глубине Бескрайней пустоши, из про́клятой щели в земле, называемой морем Бога. Он сказал, что рожденные под такими облаками обладают способностью писать руны кровью. Племена таких колдунов живут неподалеку, в Вограсе, и они не оставят нас в покое, если мы нападем на этот нечестивый город.

– Вограс… Он в нескольких днях пути. Не важно, мы все равно искореним тех, кто не прошел испытание Марота.

– А если столкнемся с кровавой магией? Что мы ей противопоставим?

– «От веры бежит любая тьма». Так говорится в Ангельской песне.

– По-моему, тьма недвижима. Это свет приходит и уходит.

Он тревожился. Ни одна крестейская армия не заходила так далеко в латианские земли, и нам нужно было проявлять осторожность.

– Каждому из нас не по себе вдали от родных полей и очагов, я понимаю. Но я объединил Крестес и этосиан именно ради этой цели. Чтобы исполнить пророчество. Ангельская песнь не обещает, что это будет легко. Нет, это станет самым большим испытанием веры за все времена.

Томус кивнул в присущей ему медленной, задумчивой манере.

– Даже священник не нашел бы более ободряющих слов. Мне всегда недоставало веры, особенно перед лицом таких бездонных страданий. Но сегодня я причислю себя к верующим. Я сделаю все возможное, чтобы вселить уверенность в легионы.

– Благодарю, Томус. Я ценю твою службу.

На этом он оставил меня. Я встал на колени, закрыл глаза и представил в своем сердце Архангела, как делал с самого детства. Вера – единственное, что не изменилось с того дня, как отец впервые привел меня в церковь. Она оставалась все той же верой невинного сердца и несла в себе те же детские надежды.

И все же теперь, когда я представлял себе Архангела, его огромные крылья, распростертые над облаками, его многочисленные глаза, наблюдающие за миром со всех возможных сторон, я видел что-то еще. Что-то темное в небесах, такое, что не осветить никакому свету. Нечто огромное, охватывающее тысячи тысяч миль. Хуже того, оно росло. Росло и надвигалось. Скоро оно закроет все вокруг, и мы уже не сможем отвести взгляд.

Нам придется посмотреть на него.

В ту ночь кто-то тряс меня за плечи, пока я не пробудился от сна без сновидений.

– Государь император, кровавое облако вернулось. – Голос моего сына, с каждым днем становившийся все ниже.

– Доран.

Я сел и потянулся за кувшином с водой, надеясь смочить пересохшее горло. Но как только сделал первый глоток, сразу выплюнул.

Это была не вода. Слишком отдающая железом и густая жидкость. И, судя по пятну на одеяле, слишком красная.

– Отец, надо бежать.

Ему было уже шестнадцать, но из-за страха на лице он выглядел не старше десяти. Темные кудри спадали на широкие плечи, закаленные трудом, как у любого в моей армии.

– Бежать? От чего?

– От облака. Облака из крови и криков. Разве ты их не слышишь, отец?

Я замер и сосредоточился на шорохе ветра. За ним слышалось что-то еще… вопли. Крики. Как будто целый город варился заживо. Мужчины, женщины и дети купались в собственной пылающей крови и внутренностях. И это доносилось сверху.

Я встал и схватил спату, как будто она могла защитить меня от тучи. Тем не менее, пристегнув ее к поясу, я почувствовал себя в большей безопасности. Вместе с сыном я вышел из шатра и ступил на песок пустыни Зелтурии.

Небо пузырилось красным, словно какой-то злой бог расстелил над нами пропитанный кровью ковер. Теперь я видел руки и ноги, то появлявшиеся из облака, то снова исчезавшие в нем, словно несчастные страдальцы пытались вырваться наружу, но демоны, помешивающие этот котел, затягивали их обратно.

Я сглотнул, чувствуя вкус крови.

– Наверное, это тот маг отправил его сюда. Он хочет прогнать нас. Но это пустой трюк.

– Отец, это не трюк. Вся вода в колодцах стала красной. Каждая крошка еды чуть не лопается от черной крови.

– Доран, мы и пришли сюда, чтобы уничтожить это зло. Если я убегу от него, как смогу называть себя Зачинателем?

– А как же мы будем есть и пить? Не заставишь же ты нас питаться этой мерзостью?

– В мире есть и кое-что похуже, сынок. Я это видел. Я вижу это даже в своих молитвах. Бескрайняя тьма, та, что не сотворена, а, скорее, вплетена в ткань всего сущего.

Мой красивый сын сощурился и покачал головой. Какие же у него черные волосы, и при этом вьющиеся, в отличие от моих или его матери. И с таким крепким телосложением, твердым подбородком и густыми бровями в нашей семье тоже никого не было.

– Что же ты нам прикажешь, отец?

– Скажи людям, чтобы искали опору в вере. Это облако пройдет, как и все другие. Наш пыл переживет его. И тогда мы начнем осаду и навсегда покончим с колдовскими и демоническими уловками. Все, кто побежит, все до единого будут пойманы и почувствуют вкус собственной крови. Я медленно перережу им глотки и объявлю об их бесчестье в каждом уголке Святого Крестеса, и даже родные матери проклянут их имена.

Я ходил по лагерю и кричал: «Укрепитесь в своей вере! Это всего лишь хитрости Падших. Не бойтесь, ведь за нашей спиной ангелы!»

К чести моих воинов, никто не сбежал. Многие взялись за руки и пели священные гимны Ангельской песни, с вызовом глядя в небо, будто их слова могли прогнать облако. Но я знал, что это испытание так легко не пройти.

Я заметил Томуса на спине верблюда. Впереди сидел переводчик-абядиец. Верблюд был нагружен деревянными ящиками и рулонами ткани.

– Куда собрался, легат? – спросил я.

Мое лицо находилось на уровне его серебряных сандалий.

– Государь император, ты должен дать приказ об отходе. Нужно укрыться в Кандбаджаре и вернуться сюда только после того, как уйдет облако.

Я разочарованно вздохнул.

– Если побежим, они снова нашлют облако, как только мы вернемся. Это фокусы мага, нужно просто переждать.

– Это не фокус, – криво ухмыльнулся переводчик-абядиец, молодой человек с похожим на завиток шрамом под глазом. Мы наняли его потому, что он владел многими языками Запада и Востока. – Маги находятся в его власти так же, как и мы. Даже джинны бегут от такого зла. В моем народе говорят, что странные существа, живущие в море Бога, пробуждаются каждые семьсот лет или около того. Это облако родилось из самого моря Бога, и мы не зря боимся того, что оно может принести.

Я выхватил меч и приставил его к почке абядийца, острие вонзилось в халат.

– Я боюсь только ангелов. А они не боятся ничего. Ты прекратишь сеять трусость, или я полью песок твоими внутренностями.

– Так давай. Я лучше умру сейчас, чем переживу то, что скоро здесь произойдет.

– И что произойдет? Пока оно только висит. Может, прольется дождем, и что с того? Мы все солдаты. Думаешь, мы не купались в крови, чужой и собственной? Думаешь, мы мало слышали воплей? Мы принесли на эту землю больше криков, чем любое облако.

– Ты позволил высокомерию ослепить тебя. – Абядиец потянул за один конец своего зеленого тюрбана. – Несомненно, это кровавое облако послано тебя наказать. Я оказался рядом с тобой по воле злого рока.

– А ну, слезай с верблюда, – приказал я. – Облако страшное, но я страшнее. Не заставляй меня это доказывать.

– От твоего клинка я умру только раз. Это лучше, чем бесконечные смерти там, наверху.

Я занес руку, чтобы воткнуть меч в шею верблюда, прежде чем они успеют сбежать. Но тут небо вспыхнуло, словно кровавое облако пронзила молния.

Все посмотрели наверх.

Облако раздувалось. Оно дышало. Оно расширилось на многие мили, крики становились все громче, и дымка быстро понеслась вниз.

– Начинается! – выкрикнул Томус. – Спаси нас, Архангел!

Большинство закованных в доспехи легионеров стояли и с молитвой на устах смотрели на опускающееся кровавое облако. Но для некоторых вид маслянистых щупалец с ползающими по ним глазными яблоками оказался непереносим. Они бросились врассыпную по песку, как будто это могло их спасти.

Сам я был предупрежден об этих ужасах. О том, что может наколдовать Несотворенный, находясь вне пределов времени и творения. Я даже видел это в своих молитвах. Я смотрел, не отводя глаз, как нас окутывает красный туман, сгущаясь до удушливого дыма.

На мгновение все крики и молитвы стихли. Все стало безмолвным.

Все стало неподвижным. Я стоял один в кровавой дымке, скрывавшей нижнюю половину тела. Вдруг холод пробрал меня до костей, я содрогнулся, а в нос ударила вонь расплавленной меди и жуткой гнили.

– Так вот оно что, – сказал я. – Не такой и ужас. Пусть это пройдет. Во имя Архангела, пусть пройдет.

Облако начало рассеиваться, и мы оказались в каком-то другом месте.

1
Кева

Я уже смотреть не мог на проклятую пустыню. Возненавидел не столько ее песок, сколько ясность ее небес. Небо смотрит на тебя сверху вниз, точно так же, как ты глядишься в него, бесстыдно, словно обнаженная танцовщица. В чем-то эта пустыня была моим зеркалом, ее голое коричневое пространство походило на мое сердце. А кустарники, растущие из песка и жаждущие воды, – на прорастающие во мне нежеланные чувства.

В основном чувства гнева и сожаления. Потому что всего несколько лун назад здесь, в пустыне Зелтурии, я завоевал преданность Марады, султанши маридов. А в другой пустыне она погибла, была уничтожена ангелом Маротом, и теперь мариды со мной больше не связаны. Я бессилен как никогда.

Из всех джиннов только Кинн остался на моей стороне. Я велел ему присмотреть за местностью и следить за мной с высоты. Я сказал ему предупреждать меня об опасности только в случае крайней необходимости, чтобы та, с кем я собирался встретиться, его не увидела, а я не лишился еще одного преимущества.

Пустыня не пожаловала меня даже самым маленьким ветерком, а впрочем, даже ветерки у нее были горькими и забрасывали песком рот и глаза. Зато она одарила меня тишиной, своей самой приятной песней. Еще пустыня наградила меня своим лучшим благословением – плавной ездой. Теперь мне приходится ценить каждую мелочь.

Я заметил разведчиков. Они маскировались неплохо, бурые кафтаны совпадали цветом с песком и почвой. Но их выдало солнце, отражавшееся от макушек белых тюрбанов. Я проигнорировал их появление и продолжал подгонять своего верблюда вперед, легонько постукивая тростниковой палочкой, а тот все жевал свою жвачку.

Вот он – шатер посередине оазиса. Привязанные к пальмам верблюды лениво пили воду из мелкого пруда, усыпанного листвой. Я привязал своего с ними рядом, похлопал по спине, и он склонился, чтобы пощипать траву. Дуновение прохлады от земли и напоенного водой камыша освежало.

Шатер был украшен бордовыми и черными полосами в абядийском стиле. Шагнув за полог, я ступил на жесткий шерстяной ковер. На полу лежали подушки для сидения из простой ткани, курильница для благовоний источала запах ладана.

В глубине шатра, скрестив ноги, сидела Сира. Точнее, султанша Сира, как она себя называла. Справа от нее стояли два силгизских воина, а слева – два йотрида, все в кольчугах и шлемах, с ятаганами и кинжалами. А у меня был лишь ятаган, но я наточил его этим утром.

Сира не надела повязку, и ее черный глаз выглядел темной бездной. Увидев меня, она словно очнулась ото сна. Она медленно встала, опираясь на посох из кипарисового дерева, стряхнула пыль с кафтана цвета сапфира, потом пригладила непослушные пряди кудрявых, черных как вороново крыло волос.

Она откашлялась – хрипло, как будто наглоталась песка.

– Пришел наконец.

Я вздохнул чуть тяжелее, чем обычно. Непросто было смотреть ей в лицо. Я почему-то питал слабость к женщинам вроде нее. К тем, что не раз причиняли мне боль.

И чтобы замаскировать эту боль, я выпрямился и наконец позволил себе почувствовать гнев. Я дал ему прорасти из сердца и подняться выше акаций в лесах у Костаны.

– Решила избавить меня от хлопот? – спросил я.

– О чем ты?

– О том, чтобы нестись в Кандбаджар и выбить этот твой глаз.

Вздох Сиры был так же тяжел и полон усталости, как мой минуту назад.

– Не ради этого я предложила встретиться.

– Вот как? А ради чего?

– Хочу разрешить все это до того, как ситуация окончательно выйдет из-под контроля. Хочу, чтобы мы разобрались с этим вдвоем, поскольку бо́льшая часть карт в наших руках.

– Что именно ты хочешь решить?

– Я не хочу, чтобы мы с тобой враждовали.

Я неискренне улыбнулся. В последнее время мне это становилось все легче.

– И я не хочу. Но знаешь, мне трудно тебе доверять. Мне нужен какой-то знак. Докажи, что ты выбрала лучший путь.

– Кева, я не откажусь от звездного глаза, так же как и ты не откажешься от своих масок.

Конечно, она должна была попытаться их уравнять. Но так нечестно. Перефразируя Таки, можно сказать, что всякая власть развращает, но некоторая больше других.

– Мои маски не вызывали кровавой чумы. Они – дар во благо.

– Тогда твори благо и вместе со мной трудись над обеспечением справедливого мира.

Я усмехнулся, прижал кулак к подбородку и принялся мерить шагами пространство у выхода из шатра.

– Ты слышишь сама себя, Сира? Тебе ли говорить о мире… забыла, что именно ты разожгла эту смуту?

– Не я, а Марот. Я сделала только то, что должна была. И не моя вина, что все так закончилось.

Неужто она и вправду настолько слепа? Но должен существовать способ заставить ее прозреть.

– Ты так забывчива в отношении собственных действий? Во имя Лат… как можно не видеть, что делают твои руки? Ты даже тела святых жгла. И что, кроме зла, могло толкнуть тебя на такое? Как можно не видеть собственной тьмы, Сира?

Сира, прихрамывая, подошла ближе. Когда охранники попытались пойти за ней, она жестом остановила их. Потом, склонившись к моему уху, прошептала:

– А ты свою видел, Кева? – Слова прозвучали неожиданно горько, как будто она больше не могла сдерживать свою желчь. – Ты видел, что случилось с твоей драгоценной Лат?

Мне не хотелось думать об этом.

– Мы видели только то, что она позволила нам увидеть. То было испытание веры.

– Испытание? Какой веры? – Ее быстрое дыхание обжигало мне ухо. – Мой бог раздавил твоего, а его внутренности использовал, чтобы писать кровью на небе. Нет нужды в вере, когда есть глаза. И это ты ослеплен и не видишь правды.

Итак, она показала мне жестокость своего сердца. К чему продолжать эту встречу? Чего тут можно достичь словами?

– Я не примирюсь с той, что зовет Хавву богом. Ты просто обманщица. Ты села на трон Кандбаджара и делаешь вид, что хочешь справедливости для святых Потомков Хисти. Как это возможно, когда ты плюешь на их богиню? На богиню, которую все мы любим, не важно, следуем ли Пути святых или Пути Потомков.

– Возможно, поскольку я стану какой угодно, чтобы одержать победу и править. – Она говорила теперь совсем тихо, чтобы не слышали стоящие позади охранники. И все же в ее тоне слышалась честность. – Я буду одной в сердце, в уме – другой, в теле – третьей. Я даже саму себя обману, если это потребуется. Ты думаешь, все шахи, императоры и султаны иные? Все лгут о том, что у них в душе.

Моя усмешка была кислой, как неспелый гранат.

– Скажи это себе, Сира. Пролей бальзам на свой стыд. Но я избран Лат и отберу у тебя твой глаз.

– Не будь дураком. Ты думаешь, я пришла бы сюда, будь так беспомощна?

Понятно, что она не рискнула бы. Но что, если я сейчас схвачу Сиру и вырву этот ее черный глаз? Как она сможет остановить меня, когда охранники стоят так далеко?

Должно быть, Сира почуяла в моем взгляде угрозу. Она шагнула назад, а стражники выступили вперед, держа руки на рукоятях клинков.

Похоже, сегодня мне ее не убить. А оазис наверняка окружен, и мне не выйти отсюда живым, разве что улететь, но Кинн упорхнул на разведку.

– Когда я приду в Кандбаджар с армией, – сказал я, – ты станешь призывать бездну спасти тебя? Напишешь на звездах свое отчаяние?

– Я напишу все, что потребуется. И ты это знаешь. – Сира скрестила на груди руки и наклонила голову набок, как будто хотела взглянуть на меня под новым углом. – Ты лучше спроси себя, не лучше ли заключить мир с той, что готова рискнуть всем в бою и сделает все, чтобы получить желаемое?

– И что же ты хочешь?

– Сколько раз тебе повторять? Я хочу мира на справедливых условиях.

– Пока я жив, тебе не будет мира ни на каких условиях. Пока у тебя есть этот глаз, тебе придется сжечь и этот мир, и иной, чтобы спастись от меня.

Я подошел к пологу в готовности вернуться в Зелтурию. Нет, встреча была не совсем напрасной. Она подтвердила то, чего я заранее опасался, – Сиру уже не спасти.

– Но почему? – Голос Сиры был пропитан тоской. – За что ты меня так ненавидишь?

Однако я не мог ненавидеть ее, какой бы заблудшей она ни была. Не знаю почему, но Сира напоминала мне Мелоди. Обе были честолюбивы, хотя это привело к совершенно разному результату. Одну в могилу, другую – на берег еще более страшный.

– Я ненавижу то, что превратило мою жену в ведьму, пожертвовавшую ради власти собственным сыном. Я ненавижу то, что перерезало горло моей дочери у морских стен Костаны. Я ненавижу то, что убило женщину, которую я любил, камнем, брошенным рукой императора. Но Лат спасла ее, и Лат спасет нас. Моей рукой. Рукой мага, которого она избрала, чтобы носить все маски.

– О, как возвышенно. Да ты поэт, – усмехнулась Сира.

Ее печаль неподдельна, в этом я был уверен. Она напоминала мне дочь, но что я напомнил ей? Какие надежды она на меня возлагала, когда мы впервые встретились, что привело теперь к такому горькому разочарованию?

– Возможно, когда ты спасешь это царство, тебя причислят к святым. – Она помолчала, словно давая возможность своей печали перевести дух. – Ты знаешь, когда я встречалась с тобой в Зелтурии, не думала, что ты так упрям. Ты показался мне таким… искренним. Стремящимся обнажать сомнения, а не скрывать в океанской бездне.

– Сомнения? Печально, но правда в том, что на моих плечах и так слишком тяжкий груз, чтобы прибавлять к нему еще и сомнения.

– Сомнения не добавляются сверху. Они следуют за тобой по пятам, пока однажды, проснувшись, не обнаружишь, что едва можешь ходить без слез.

Должно быть, такая мудрая мысль пришла к ней после того, что ей пришлось пережить. Я вспомнил – у Таки есть что-то подобное о дворцах, построенных на песке. Или о посаженных в воду розах. Какая-то аллегория о том, как опасны сомнения. Среди волнений я начал забывать строки его поэм.

– Тогда придется нам посмотреть, кто упадет первым, – ответил я так твердо, как только мог.

Сира кивнула. Ее глаз походил на зеркало больше, чем вся бесконечность пустыни.

– Придется.

Когда я возвращался на верблюде в Зелтурию, шпионы-всадники стали еще заметнее. Настолько, что трое из них поскакали прямо ко мне, копыта кобыл вздымали бурю песка. Подъехав ближе, они перешли на шаг. Я натянул поводья, останавливая верблюда, потом погладил мохнатую голову, чтобы он не пугался.

– Чего вам надо? – спросил я самого крупного всадника. На них были кольчуги и остроконечные шлемы, вокруг которых обернуты зеленые тюрбаны. Головные уборы были украшены мерзкими виршами. А значит, это хулители святых – самые жестокие воины из всех племен Сиры, названные так потому, что, вступая в битву, проклинали святых.

На спинах у них висели аркебузы, а на поясах – ятаганы. Они неподвижно сидели в кожаных седлах, рассматривая меня.

– Мы много о тебе слышали, – сказал самый тощий всадник. Он потрусил ближе, кобыла фыркнула. – И говорят, ты хорош в бою.

– Пришли проверить?

Я стиснул рукоять ятагана.

Тощий продолжал таращиться на меня. Его нос и верхнюю губу пересекал шрам. Они правда думают запугать меня пристальным взглядом?

– Вы все уже мертвецы, – с усмешкой продолжил я. – Я вытащу клинок и заткну им твой рот, как сладостным поцелуем. Когда твои приятели потянутся за своими, вон тот, здоровый, получит меж глаз кинжалом, спрятанным в твоем рукаве. С последним из вас я не буду спешить… люблю хороший и долгий крик. Возможно, святые тоже его услышат.

Всадники обеспокоенно переглянулись. Должно быть, не привыкли иметь дело с тем, кого не могли запугать.

Молчание нарушил тощий.

– Мы просто хотели передать тебе поклон от кагана Гокберка.

Выходит, этих всадников послала не Сира. А значит, в построенном ею единстве силгизов и йотридов еще остались глубокие трещины. Вражда между этими племенами тянулась столетиями и, говорят, началась из-за кражи козла. Хотя Сира и представляла себя целительницей такого разлома, решающей силой в отношениях каганов Пашанга и Гокберка, похоже, ее положение более шаткое.

Возможно, Гокберк захотел составить собственное мнение обо мне. Он не доверяет оценкам Сиры.

– Скажите кагану Гокберку, что, если он хочет мира, пусть забирает свое силгизское племя и уходит домой.

– Каган Гокберк не любит угроз.

– Да разве это угроза? – Я рассмеялся и погладил верблюда по голове. – Мне следует послать ему ваши головы. Вот это была бы угроза.

Их руки потянулись к оружию. Конечно, я мог их убить, но мог и сам не выйти из боя невредимым. Клинок жаждал крови, но это не повод рискнуть и получить глубокую рану, особенно когда так много еще нужно сделать. И кроме того, совсем не хотелось, чтобы Кинн и Сади попрекали меня за то, что я повел себя как кровожадный дурак. Кинн, кстати, в любой момент может свалиться с неба и унести меня в безопасное место. Но для чего нам бросать такого хорошего верблюда в пустыне?

Я взмахом руки велел хулителям уйти с дороги.

– Я из-за вас опоздаю. Прочь с моего пути. – Я указал на свои глаза. – Иначе я запомню ваши лица.

Они расступились. Я двинулся дальше, в Зелтурию.

Вернувшись в окруженную горами Зелтурию, я сразу пошел туда, где мог найти утешение, – в храм святого Хисти. Они снова были там, в глубине огромной пещеры, которая так часто наполнялась паломниками.

Поскольку город несколько опустел из-за беспорядков в Аланье, они теперь появлялись чаще. Кинн сказал, что это дэвы, разновидность джиннов. Еще велел не разговаривать с ними и не смотреть, из опасения, что кто-то из них может «проявить ко мне интерес, как приставучий поклонник».

Они были просто тенями с горящими, похожими на шары глазами. Встав в ряд в глубине храма, они обращали лица к гробнице Хисти и молились, как мы. Но когда смотрели по сторонам, у них двигались только глаза, не лица. Как-то я засмотрелся на дэва, отвернувшегося от меня, и тогда он внезапно открыл глаза на затылке, так что я даже взгляда отвести не успел. У них смещались не только глаза – иногда и ноги разворачивались в противоположную сторону, и они могли идти вперед, при этом глядя назад.

Не желая проблем, я проигнорировал дэвов и спустился в небольшой зал в пещере под гробницей святого Хисти.

Едва я вошел, Сади со вздохом облегчения встала с лежанки и обняла меня, коснувшись лбом моей бороды.

– Где же Кинн?

Я окинул комнату взглядом. Ничего, кроме тростниковой лежанки Сади и узла из попоны, где она хранила одежду. Да еще ее большой изогнутый лук из какого-то темного дерева, определенно нездешнего.

– Откуда мне знать? Я даже увидеть его не могу. – Она не сводила с меня счастливого взгляда янтарных глаз. – Насколько я понимаю, все прошло не так, как ты надеялся.

– Эта женщина выбрала для себя тяжкий путь.

– Ты должен рассказать шаху Кярсу.

– Я уже сообщил все Лучникам Ока. Кярс, наверное, теперь знает. Если так, он будет здесь не позднее чем через три дня.

Сади обрезала свои вьющиеся рыжие волосы выше плеч. С каждым днем она все сильнее худела, и это меня тревожило. Раз она отказывается от еды, значит, живет чем-то другим, вероятно горем. Но я так и не смог убедить ее о нем рассказать.

– Знаешь, – я откашлялся, – тут один шейх готовит ароматный шафрановый рис. И я видел овец в загоне, а всего в десяти минутах ходьбы есть прилавок с чесночным йогуртом. Паломников почти нет, так что очередь будет недолгой.

– Я что, выгляжу истощенной?

– Ты не завтракала со мной. А обеденное время давно прошло. – Я вздохнул. – Знаешь, если так строго постишься, то и магом следует быть тебе, а не мне.

– Если ты хочешь, чтобы я ела, я буду есть.

– Я не хочу, чтобы ты ела. Я хочу, чтобы ты хотела есть.

Она потеребила браслет из разноцветных бусинок. Он был куплен у мастерицы-кармазийки на большом базаре. Сади сказала, он похож на тот, что когда-то сделала для нее мать.

– Идем, – сказал я. – Поговорим где-нибудь на свету.

Мы вышли, миновали главную улицу, где размещались храмы, и прошли между скал по извилистому проходу, ведущему к одному из множества здешних садов, каждый из которых славился особыми цветами. Я пересказал Сади весь наш разговор с Сирой и поведал ей, что об этом думаю. Она лишь кивала, не высказывая своего мнения, хотя оно у нее, без сомнения, было.

Мы сидели среди пальм на мягкой траве, на поляне между горами, держа кофе с кардамоном и сахаром, и еще деревянную миску с сочными финиками. Легкий ветер целовал наши лица. Здесь обычно было полно людей, отдыхавших между посещениями гробниц, но из-за беспорядков в Аланье сейчас поляна принадлежала только нам.

Я с облегчением смотрел, как Сади жует единственный финик, хоть она и выплюнула бо́льшую часть мякоти вместе с косточкой. Мы оба через многое прошли, но в тяжелые моменты она становилась беспомощной. Когда Сади захватил Марот, это мало чем отличалось от того дня, когда император Ираклиус забивал ее камнями. Оба раза ее должны были принести в жертву огромному злу. Несмотря на всю свою силу, Сади становилась агнцем, отданным на заклание. Так что я хотя бы поверхностно понимал, почему она с трудом вставала с постели и едва могла проглотить кусок хлеба.

Но и утешения не срывались сейчас с моих губ. Я любил ее, но мог ли, не солгав, обещать, что всегда буду с ней и стану ее защищать? Я не мог сказать это искренне, потому что и сам во многом беспомощен.

– Сади…

Больше я не сумел произнести ничего.

– Кева, мы здесь чужие.

– Да, чужие.

– Так зачем мы здесь? Почему…

Она точно знала ответ и поэтому замолчала.

– У меня есть долг. А тебе я не скажу ни уйти, ни остаться. Это только тебе решать. Настаиваю лишь на том, чтобы ты везде была в безопасности.

– Для тебя долг – это все. Ты давал клятву верности моему деду, потом моему отцу, а потом и самой Лат. Ты вечно должен кому-то клясться. А я всегда делала только то, что хотела.

Я взял ее за руку и погладил линии на ладони, похожие на тетиву. В тот момент, наслаждаясь простым прикосновением к ней, я испытывал и жгучее чувство вины.

– У тебя глаза вдруг стали грустными, – сказала она.

– А твои глаза всегда грустные.

– Я расскажу тебе о своей боли, если ты расскажешь о своей.

Сади пробудила воспоминания о том, как султанша маридов предупреждала меня своей ледяной песней. Говорила, чтобы я не спасал любимую женщину, потому что это привлечет внимание Марота, причем в самый неподходящий момент.

– Мне советовали не спасать тебя, Сади.

– Кто?

– Марада. Я был должен дать тебе умереть. Должен был дождаться, когда Зедра начнет писать твоей кровью свои проклятые руны. Тогда Марот решил бы, что уже одержал победу, и мы бы внезапно атаковали его. Марада не погибла бы, если бы я послушался.

– Тогда почему ты ее не послушался?

– А ты разве не знаешь?

Между нами повисла неловкая тишина. Я сосредоточился на дронго, сидящих на верхушках мягко покачивающихся пальм.

– Получается, из-за чувств ко мне ты отступил от разумного плана. Мне, возможно, не следовало…

– Думаешь, Лат воскресила тебя, только чтобы принести в жертву? Никогда я не пожалею, что спас тебя. А сказал тебе все это лишь для того, чтобы нас не разделяли тайны. Я держал это в себе так долго, потому что трудно было сказать. Но теперь мне стало немного легче. Тебе тоже пора облегчить свое бремя.

– Я даже не знаю, с чего начать. – Она мялась, теребила воротник, словно не могла решить, что с собой делать. – Лучше бы ты дал мне умереть. Оба раза.

Я сжал ее руку.

– Помнишь, как ты нашла меня, когда я рыл могилы на берегу Сиянского моря? Я хотел умереть. Исчезнуть. Но ты помогла мне ожить и найти себя.

– Клянусь, это словно не про меня. Хатун племени забадаров… как возможно, что это я? – Сади с трепетом взглянула мне прямо в глаза. – А что, если это и был кто-то другой? Что, если я… я на самом деле не Сади?

– Что ты хочешь сказать?

– Зедра была на самом деле не Зедра. Она только думала, что это так. А вдруг настоящая Сади мертва и я просто думаю, что я – это она?

Я яростно затряс головой.

– Зедру вернул к жизни Марот. А тебя – сама Лат. Эти двое совсем не похожи. Совсем.

– Кева… – Рука Сади задрожала в моей руке. – Если мы пойдем в Небесный дворец в Костане. Если разроем могилы в саду… Я не увижу там своего тела?

– Не знаю, Сади. Ты больше, чем тело. Ты… душа.

– Душа? Что это такое? Из чего она состоит?

– Я не знаю. Но она то, что делает тебя тобой.

– Как ты можешь быть в этом уверен?

– Если бы я сомневался во всем, чему меня обучали, я даже не смог бы встать с постели. Кроме того, я не Философ. И мне повезло найти его в наши дни.

Я протянул Сади финик. Она надкусила его, а потом съела целиком.

– Мы с тобой слишком разные. – Она выплюнула косточку. – Твоя смелость меня раньше так успокаивала.

– А теперь?

– Теперь она кажется мне глупой.

– Знаешь что, Сади? Все, кто когда-либо сделал что-нибудь стоящее, – глупцы. Посмотри на Сиру. Она прервала шестисотлетнюю династию, будучи совсем глупой. А ты знаешь, кто проигрывает?

Она пожала плечами.

– Трусы. Осторожные. Я однажды видел, как один глупец лез на стену. Человек впал в какой-то безумный раж. Отовсюду летели стрелы, а он все лез. Защитники думали, что он джинн. А когда он поднялся наверх и взмахнул саблей, они в ужасе разбежались. Осаду выиграл тот, кто лишился рассудка.

Я уже жалел о своем нравоучительном тоне.

– Что-нибудь еще, маг? – спросила пухленькая служанка.

Я вежливо покачал головой, и она ушла к своему прилавку, держа медный поднос.

– Ты прав, – наконец произнесла Сади. – Если мне и удалось чего-то добиться, так лишь потому, что я злилась, позволяла гневу разжечь себя, позволяла вести. Но теперь… теперь я не злюсь.

– Почему? Понимаешь, чем занимается Сира? Пока мы с тобой сидим в этом маленьком прекрасном саду, окруженном неприступными горами, она пятнает Кандбаджар кровью. Она уже осквернила гробницы святых. Но святые мертвы. А что станет с живыми? Ты слыхала, что она начала дознание?

Сади покачала головой.

– Она вознамерилась спросить каждого в Кандбаджаре о том, кто такой Хисти. Если кто-то скажет не «отец», а «святой», у него конфискуют имущество или, еще хуже, – подвергнут пыткам.

– А чем это отличается от того, что Тамаз и его предки делали с последователями ее пути?

– Она даже не последовательница учения святого Хисти, Сади. Она поклоняется Хавве. Она пытается разрушить изнутри нашу веру и обрести власть. Она хуже Михея Железного. Тот, по крайней мере, был явным врагом, чужаком. Сира же прикрывается верой, притворяясь защитницей, отравляет ее. Разве это тебя не злит?

– Я, наверное, слишком запугана, чтобы злиться.

Я давно усвоил, что сердца людей в споре не изменить. И, сказать по правде, я был рад провести время с Сади. Не хотелось тратить его на споры. Я попробовал ей помочь, но не сумел и теперь предпочел сидеть молча, слушая, как она дышит. Было время, когда не могла.

– Ничего, Сади. В том, что ты сейчас чувствуешь, нет ничего страшного.

– А под этим твоим чувством долга ты сам что-нибудь чувствуешь?

Вероятно, Сади не понимала, что долг сам по себе и есть чувство. Пускай в твоей комнате холодно, но, когда всходит солнце, нужно лишь погреться в его лучах, чтобы почувствовать тепло. Быть верным долгу перед Лат, верой и Селуками, перед идеалами справедливости и народом, и даже перед самой Сади, – вот как Тенгис учил меня жить.

– Я и в гневе, и одновременно в ужасе, – ответил я. – Даже я не настолько глуп, чтобы отрицать очевидное. Грядут ужасающие события, и, боюсь, священные горы нас не спасут. Поэтому мне следует придерживаться своего долга. Без него я, возможно, не покинул бы кельи, разве только чтобы зарезать кого-нибудь, кто мне не нравится.

– Или, может быть, ты прикрываешься долгом от того, с чем не хочешь столкнуться лицом к лицу.

– Может быть. Я так жил, так и умру.

Слишком мрачное окончание разговора, но я именно так себя чувствовал. А дальше мы просто ели финики и молчали.

Через два дня в Зелтурию прибыл шах Кярс, облаченный в алый тюрбан и простой кафтан песочного цвета. Одеяние паломника украшало его, придавало безыскусное очарование. Он пришел в мою скромную келью под гробницей святого Хисти, одно из немногих мест, где он был в безопасности.

– Есть идея, – сказал я ему, когда мы уселись на пыльный ковер, дар от старшего Апостола.

– Мне в последнее время их не хватает.

Он поковырял пальцем в ухе.

– Коалиция Сиры скреплена нитями из паутины. Мы посеем раздор между йотридами и силгизами и пожнем хаос.

– Как именно?

Он вынул из уха палец с пятнами крови. Я сделал вид, что не замечаю этот признак болезни. У шаха и без меня хватает лекарей.

– Я это хорошо представляю. Убьем кого-нибудь из главарей йотридов. На трупах их же кровью напишем «почитатель святых». Не слишком достойный способ, но это подбросит дров в огонь старой вражды. Йотриды против силгизов. Путь Потомков против Пути святых.

Кярс на мгновение задумался, видимо воображая это.

– Не думаешь, что это чересчур очевидно?

– Ну, если поразмыслить, то да. Но в гневе и горе не до размышлений, согласен? Ты вцепишься в ближайшего ненавистного человека. Для йотридов это будет силгиз.

– У меня есть там свои люди, которые способны такое сделать. Но это не разрешит нашей главной проблемы – самого существования Сиры. Она, ее муж и двоюродный брат удобно устроились на моем троне. А если попробую их согнать, одна Лат знает, какое зло тогда сотворит Сира. – Кярс на мгновение прикрыл глаза. – По правде говоря, Кева, я начинаю задумываться, стоит ли.

Я не возражал, пусть говорит мне об этом. Но надеялся, что он не скажет подобного своим людям или советникам. Когда предводитель колеблется, сражаться намного труднее.

– Сомнительно выглядели многие праведные дела, – сказал я. – Тьмы всегда больше, чем света. Но комнату может озарить даже одна мерцающая свеча. – Как моя сейчас.

Кярс водил пальцем по узору на ковре.

– Забудем на минутку о Сире и о ее тьме. Под моим контролем сейчас лишь полоска пустыни между Мервой и Зелтурией. – Он постучал пальцем по ковру, как по восточному краю карты. – В Мерве правят мои двоюродные брат и сестра, и после того, как я отделил дядю Мансура от его головы, они по понятным причинам не хотят заключать со мной союз. – Теперь он постучал по западной границе воображаемой карты. – Сидя на престоле в Доруде, великий визирь Баркам правит всеми землями к западу от Юнаньского моря, а мой брат присутствует только в качестве украшения. Не стоит ждать, что они откликнутся на мои просьбы. Я шах только по титулу.

– После твоих побед в паре битв все изменится.

– С каким войском? У меня едва наберется семь тысяч гулямов. Остальные погибли в том кровавом бою в пустыне. Даже Лучники, кажется, скоро меня покинут.

Его охватило уныние, почти так же, как Сади. Я нередко давал советы шаху Джалялю, когда тот впадал в такое отчаяние. Преграды казались непреодолимыми, но шах твердо стоял на своем. Я надеялся, что и Кярс устоит.

– Можете положиться на меня, ваше величество.

Кярс пристально посмотрел на меня.

– Я гляжу на тебя, Кева, и не вижу надежды. Вижу только бездну, еще глубже той, в которую пал я сам.

– О чем ты?

– Все, чего я хотел, – это править своим царством, которое мои предки удерживали шесть сотен лет. Никогда не желал стать героем. Разумеется, я воображал, что многое смогу сделать лучше, чем удавалось отцу, но никогда не думал о роли спасителя, каким ты пытаешься представлять себя.

– А чего, по-твоему, я хотел? Или думаешь, вот этого? – Я обвел рукой голые каменные стены, нависающие над нами. – Мне хотелось сходить с ума от скуки в старом домике, вместе со сварливой женой и надоедливой дочкой? – Я с печалью вспомнил свои несбывшиеся желания. – Ты еще не утратил дух юности, шах Кярс, а пора усвоить – не важно, чего мы хотим. И никогда не было важно. Задави это в себе. Растопчи в прах. Нужно быть тем, кем требует стать судьба, и принять то скромное счастье, что она дает. Твоя жизнь теперь не будет наполнена удовольствиями, роскошью и угождением. Будет кровь, кости и крики. А единственная альтернатива – холодная могила.

Он кивнул, словно понял мои слова. Но я чувствовал, что он все еще хватается за какую-то другую, ложную надежду.

– А что, если я назову тебе альтернативу войне? – сказал Кярс.

– Я отвечу, что она должна быть весьма убедительная, иначе это уловка.

– Знал ли ты, что кто-то из Песчаного дворца ведет переписку с Баркамом?

– Я другого и не ожидал. Сиру окружают враги. Она хочет быть уверенной, что Баркам не ударит ей в спину.

– Нет. Я подозреваю, что письма посылает Пашанг. Предлагает сделать шахом моего брата, принца Фариса.

Мне потребовалось время это обдумать. Почему Пашанг, рисковавший всем ради свержения Селуков, предлагает опять посадить на трон одного из них?

– В смысле только для вида?

– Именно. Понимаешь, им трудно править Кандбаджаром. И неудивительно – провонявшие лошадиным навозом варвары ничего не знают об управлении городом. Все визири, которые служили в меджлисе, бежали, не осталось ни одного, кто был бы способен решать каждодневные задачи Жемчужины городов. Процветает воровство. На базаре даже масла оливкового не купить. Зерна почти нет, и они не знают, как распорядиться той малостью, что осталась. Они даже не понимают, как рассчитывать время работы дамб, контролирующих разлив. Вограс вышел из берегов, залил земли крестьян и городские кварталы. – Кярс вздохнул. – Я только радовался бы их неудачам, если бы от них не страдали простые люди.

– Значит… они хотят продемонстрировать принца Фариса, показать, что прежний порядок все еще существует, и тем самым надеются заманить обратно старых визирей и управляющих.

– Верно. И боюсь, Баркам согласится, просто ради возвращения своих владений в Кандбаджаре. Знаешь, что еще? Они посылали письма и моим двоюродным брату и сестре. Напомнили, как я мучил и обезглавил дядю Мансура. Подстрекали их напасть на меня. А за это обещали отдать семье Мансура все прежние земли силгизов и йотридов на севере. – Кярс поднялся и задрал кафтан, показав повязку на животе. – Если бы тот кинжал был отравлен, я в самом деле лежал бы сейчас в холодной могиле.

Я ссутулился, осмысливая эти угрозы.

– Я не вижу, что даст любая альтернатива, кроме новых кинжалов, которые в следующий раз будут отравленными.

– Они пообещали, что дадут мне спокойно дожить мой век в Сирме, при дворе шаха Мурада. Что они не придут за мной, если я отрекусь.

Путь труса. Я в ярости покачал головой. У меня оставалась еще одна дерзкая идея – возможно, лучшая: убедить Кярса в том, что встать на путь войны предпочтительнее, чем бежать.

– Ты говорил, что хочешь править страной. Ты и правда хочешь?

Кярс нерешительно кивнул.

– Я должен услышать эти слова. И мне нужно слышать в них твое сердце.

– Я хочу править, Кева. Но почему никто больше не думает о народе? Разве его благополучие не важнее всего? Отец всегда говорил, что Лат посадила нас на трон, чтобы мы обеспечивали процветание людей, а не собственное. Так если есть способ обеспечить мир без меня на троне, способ, при котором не прольется океан крови, – разве это не лучше?

– Нет, не лучше, потому что ты Селук и законный шах. Ты оставишь свой народ на милость тиранов, силгизов и йотридов, отступников и еретиков. На зло. Пусть у тебя теперь нет Мервы и Кандбаджара или городов на побережье Юнаньского моря, но остается этот город, самый священный из всех. У тебя есть Зелтурия. Пусть здесь будет и твой престол. Правь здесь, как когда-то святой Хисти.

Он поднял голову и, кажется, удивился. Хорошо. Наконец-то мне удалось до него достучаться.

– А что скажут на это Апостолы Хисти?

– Я так скажу – их мнение совершенно не важно. Проведи семь тысяч гулямов через южный проход в сердце города. Объяви Зелтурию на время своей резиденцией. Гарантирую, что никто и пальцем не пошевелит, чтобы тебе помешать.

– Как ты можешь быть так уверен? Ни один правитель никогда не жил в Зелтурии… после того как святой правитель Зафар бежал от Базиля Изгнанного. Этот город неприкосновенен. Он – прибежище мира. Боюсь, после такого шага меня просто возненавидят.

– Нет, и за это можешь благодарить Сиру. Тысяча святых похоронена здесь, в Зелтурии. И я знаю, в городе все боятся того, что она обойдется с ними так же, как со святыми в Кандбаджаре. Уверен, Апостолы объявят тебя Защитником святых. Пусть же горы станут твоим щитом, а гробницы святых – твоим местом силы. И позволь мне стать твоим клинком.

Дверь внезапно распахнулась с порывом воздуха.

Через порог, подняв золотую саблю, шагнул человек в капюшоне. Я едва успел отпрянуть от изогнутого клинка, направленного мне в глаза.

Перекатившись, я вскочил на ноги и остановился между незнакомцем и Кярсом, сердце чуть не выпрыгивало из груди. Я посмотрел на свой ятаган, лежавший в дальнем углу.

– Я думал, ты проворнее, – сказал человек в капюшоне, отступая к порогу. – И думал, что ты вооружен. Ты считаешь, что Сира не пошлет сюда своих убийц?

– Кто ты? – выкрикнул я, пытаясь усмирить стучащее сердце.

– Настоящий клинок шаха Кярса.

Он убрал в ножны блестящий клинок, а потом опустил капюшон. В глубине его глаз смешались ненависть и печаль. Борода была черно-серой, как лоскутное одеяло, черты темнокожего лица заострились. Сложен он был крепко, как будто закован в крестейские доспехи.

– Като, – произнес шах Кярс. – Во имя Лат и всех ее святых, ты жив!

Като… командир гулямов?

– Прошу прощения за то, что так долго добирался, – сказал он. – Стыдно говорить, но после случившегося в пустыне я бежал. И пришел в себя только на полпути к Атсмери, владениям султана Химьяра.

– А как твои жены и дети?

Кярс положил руки на плечи командира гулямов.

Глаза Като затуманились.

– Они стали кровью.

– Мне жаль. – Кярс обнял Като, в его голосе слышалось неподдельное горе. – Мне так жаль.

Но Като оставался непоколебимым, стоял неподвижно и явно не мог ни в чем обрести утешения.

– Я невольно услышал бо́льшую часть вашего разговора и согласен с магом. Не позволяй Сире и Пашангу заключить подлый мир. Пусть этот город станет твоим престолом. Позволь мне собрать для тебя гулямов и хазов. Я увеличу твое войско до размеров бескрайнего моря, и мы заставим врагов заплатить.

Като говорил почти так же, как я. Я понимал его горе, пускай оно и укрыто за стальной маской куда лучше, чем я прятал свое. Однако сердечная боль всегда видна, какие доспехи ни надень.

– Я много о тебе слышал, паша Като. – Я усмирил стучащее сердце, шагнул вперед и взглянул ему прямо в глаза. – Я рад твоему возвращению, хотя оно могло бы быть и менее драматичным.

Он погрозил мне пальцем.

– Сам виноват, Кева. В другой раз лучше будь наготове. И не думай, будто я забыл, что ты сделал с Кичаком. – Он вдруг широко улыбнулся, сняв напряженность. – Ах, как ты кружился вокруг него, как старался убить. Но все это было давно. – Он взял мою руку и пожал ее. – Буду рад увидеть ту же ярость и ту же изобретательность направленными против суки, убившей моих детей.

Перемена его тона сбивала с толку. В любом случае, если Като был на поле боя в тот день, когда мы разбили гулямов Сирма, если видел, как Сира вызвала кровавую чуму, поражение только закалило его.

Поэтому я ответил на рукопожатие.

– Это было давно. Теперь мы на одной стороне. И, несмотря ни на что, должны победить.

В стальном взгляде Като я прочел согласие.

2
Сира

«В жопу святых». Вот что было вырезано у него на коже по-силгизски, и отнюдь не на лице.

Он был седобородым ветераном бессчетных битв, отцом пяти дочерей. Он выдал их замуж за самых лучших воинов-йотридов. Как человек богобоязненный, он часто посещал городские храмы. И, по словам его знакомых, всем сердцем принял новую веру – Путь Потомков.

После того как йотриды нашли его истерзанное тело, висящее на кипарисе, некоторые горячие головы ворвались в казармы силгизов, где те пили кумыс и курили опиум. Трезвые йотриды зарезали четырнадцать силгизов, которые и на ногах-то едва держались, не говоря уже о том, чтобы размахивать ятаганами.

Этот случай чуть не положил конец нашему союзу, причем все произошло за одну ночь, пока я спала. К счастью, Пашанг и Гокберк не спали, быстро прибыли на место и всех усмирили. Чтобы все исправить, придется заплатить за пролитую кровь скорбящим родным убитых силгизов и похоронить убитого йотрида с почестями, достойными кагана.

Наши враги умны и пойдут на любую подлость. Их ненависть ко мне была сильнее, чем беспокойство об Аланье и ее населении, это уж точно. Если бы йотриды и силгизы начали сражаться друг с другом прямо в городе, больше всего пострадали бы жители Кандбаджара.

И как их защитница и покровитель я такого не потерплю.

Я кормила дронго в круглом центральном саду Песчаного дворца, и тут ко мне подошел паж из йотридов, безбородый мальчишка четырнадцати лет.

– Прошу прощения, что беспокою, – сказал он. – Каган Пашанг срочно просит вас прийти, султанша.

– Передай ему, пусть сам сюда приходит.

Я бросила горсть кунжута в цветник с розами в надежде привлечь дронго, усевшихся на макушке кипариса.

– Он сказал, вы должны…

– Сегодня не лучший день для моей спины. – Я показала ему свой посох. – Она предпочитает провести день в саду.

Паж кивнул и пошел за моим мужем.

Я села на скамейку, наслаждаясь утренним ветерком. В воздухе сладко пахло розовой водой из мраморного фонтана. Щебет дронго – не самый приятный звук, скорее напоминает нестройный скрежет, но это все равно птичье пение. Среди других цветов распустились красные тюльпаны – их любила Нора, наверное, она и бросила семена. Жаль, что она поступила так бездумно, – красный цвет нарушил гармонию цветника. Красные тюльпаны, похоже, росли даже там, где не выживали другие цветы, – между большими валунами в углу. Как удивительно.

Через десять минут раздался стук сапог Пашанга по мрамору. Теперь он ступал тяжелее. Что ж, он и сам отяжелел – дворцовое финиковое вино сказалось на его бедрах и животе.

– Я слышал, у тебя опять разболелась спина, – произнес он. – Тебе нужен лекарь.

– Лекарь лишь скажет, что спина может пройти со временем, а может и не пройти, и я должна оставаться в постели, не двигаться и не волноваться. Тогда я просто перестану быть Сирой.

– А еще он может дать тебе обезболивающее.

– Он не даст то обезболивающее, которое мне нужно.

Пашанг сел рядом со мной. Он сменил йотридские кожаные доспехи на шелка Селуков. С каждой неделей он все больше полнел, и ему часто шили новую одежду. Выглядел он настоящим принцем.

– Я пришел с плохими новостями, – вздохнул он.

– Их нам и без того хватает.

– Кярс вместе со своими гулямами вошел в Зелтурию. Апостолы объявили его своим защитником.

Я закатила глаза.

– Я же говорила, что именно так он и поступит.

– У Совета семи есть причины не следовать твоим рекомендациям.

– Я не даю Совету рекомендации, Пашанг. Я сама вхожу в Совет. А ты был в числе тех шести, кто не согласился с моим планом немедленно осадить Зелтурию, застав ее врасплох, тогда Кярс не смог бы туда попасть.

– Его гулямы уже заняли оазис неподалеку. Ты же знаешь, что мы не смогли бы атаковать их влобовую. Нам не справиться с их скорострельными аркебузами, придется дождаться, пока гулямы сами нападут, а мы сделаем то, что лучше всего у нас получается, – засыплем их дождем стрел. И если ты еще не поняла, мы теряем город. Мы и сами скоро окажемся в осаде, причем изнутри.

Я с отвращением вздохнула.

– И ты считаешь, что, если сделаешь брата Кярса своей марионеткой, это решит проблему? Ты готов одним махом разрушить все, чего мы достигли?

– Мы в любой момент можем от него избавиться. Но будь я проклят, если знаю, как перекрыть мерзкую дамбу. Треть города уже под водой. В другой трети разгуливают головорезы. А оставшаяся треть лишилась средств к существованию и голодает.

– Я знаю. Но ты уставился на песчаные дюны, пока я взываю, чтобы ты обратил внимание на горы прямо под носом. Надо захватить Зелтурию. Кева ясно показал свое презрение к мирному исходу.

Пашанг пнул ногой камешек, и тот отлетел в кусты.

– Я же не возражаю. Разве это не ты у нас умная? Разве не мудрее предоставить врагам уничтожать друг друга, вместо того чтобы сражаться с ними по одному?

Пашанг… был прав. После возвращения во дворец я стала слишком полагаться на свою власть, как будто обладала ею по праву. Селуки тоже считали, что власть принадлежит им по праву, и это привело их к краху. Я должна избежать такого пути, даже если для этого придется признать, что я не права.

– Но сейчас Кярс засел в городе, защищенном горами. И всего в одном дне пути отсюда. С десятью тысячами гулямов он может продержаться там целую вечность. Построить вокруг Зелтурии новое царство. А дети Мансура могут сделать то же самое в Мерве. Баркам – в Доруде и на побережье Юнаньского моря. От Аланьи останутся одни осколки.

– Однако мы получили лучшую часть. Разве не так? При всей своей заносчивости я не стану отрицать, что мне требуется помощь в управлении.

И снова он был прав. Если мы хотим преуспеть, то должны править этой своей частью как можно лучше. Не стоило проливать кровь за то, что разрушено и невозможно восстановить.

– Ты не заносчив, Пашанг. Заносчивость ослепляет, а ты видишь ясно. Так что, возможно, лучше позволить Селукам поубивать друг друга. Но мы должны удостовериться, что они и правда это сделают. Заставлять нас убивать друг друга у них получается неплохо.

– Я не предлагаю просто сидеть сложа руки, в особенности после вчерашней ночи. Я говорю о том, что надо подлить масла в огонь. Кярс обезглавил Мансура, и его дети этого не простят. Пока они сражаются, мы перетянем великого визиря Баркама на нашу сторону. Он двадцать лет правил этой страной. Уж конечно, он знает, как перекрыть проклятую дамбу, по крайней мере знает, кто это может сделать.

Если мы перетянем Баркама на нашу сторону, это означает, что и его сын Хадрит тоже вернется. При мысли о том, что я увижу мужчину, за которого когда-то хотела выйти замуж, по коже побежали мурашки.

– Ладно. Это хорошая стратегия на ближайшее время. Но в дальнейшем все равно придется выкурить Кярса из Зелтурии. А для этого… Я что-нибудь придумаю. И когда придумаю, мне понадобится твоя поддержка на заседании Совета.

– Я твой муж, Сира, если ты забыла. Я в любом случае тебя поддержу, если только твой план не приведет нас к гибели.

– Обещаю, что не приведет. И никогда не забывай, что победа над Селуками положит начало нашей династии. В это знаменательное мгновение наши дети и дети наших детей станут правителями всех этих обширных земель и гордо назовут себя падишахами.

Пашанг лишь многозначительно хмыкнул. Он начал получать удовольствие от восхвалений.

– И это будет только один титул из многих. А в летописях Селуки останутся в нашей тени. – Я приложила руку к сердцу. – Только наше правление останется в памяти.

Чтобы подкрепить наши усилия, я хотела, чтобы Селена кое-что для меня сделала. Это могла сделать только она. Но ее не оказалось в гареме, где продолжали беззаботно жить женщины. Когда я спросила евнуха, куда она ушла, он ответил:

– В собор Базиля.

Я потребовала подать экипаж. Лишь усевшись в него, я узнала, что часть пути ушла под воду.

– И как же тогда она туда добралась? – спросила я возницу.

– Может, переплыла.

Возница был надежным юношей. Разумеется, йотридом, но, как и многие другие, он стал носить аланийский хлопок, который, что забавно, ткали в Кашане. И бордовый тюрбан он накручивал на аланийский манер, с высоко поднятой макушкой. Это делалось по приказу Пашанга, чтобы мы казались здесь своими.

– А есть другой путь?

– Есть. Но он длинный и пролегает по тем городским кварталам, которые я не советовал бы посещать.

– Это мой город. Весь. А не только самые приятные кварталы.

– Конечно, султанша.

– Так поехали.

Я закрыла дверцу.

Передо мной скакали восемь йотридов, а позади – восемь силгизов. Лучшие воины Пашанга и Гокберка. Разбойники, хозяйничающие в некоторых городских районах, охотились только на слабых и уж точно будут держаться подальше от моего вооруженного до зубов эскорта.

Более длинный маршрут к тому же давал мне возможность увидеть город. После того как Като избил меня, повредив спину, уже две луны я жила затворницей во дворце. Однако теперь я один из правителей Кандбаджара и должна понимать городские проблемы.

Как только мы выехали за ворота, экипаж подпрыгнул на рытвине. Воздух наполняла мерзкая вонь нечистот. Глядя через зарешеченное окошко, я недовольно буркнула при виде мусора, сваленного в вереницу гниющих курганов.

Открыв дверцу, я спросила возницу:

– Это отбросы из дворца?

– Думаю, да, султанша.

Я закашлялась.

– Почему их не выносят из города?

– Боюсь, об этом вам следует спрашивать не меня.

То, как обращаются с мусором слуги, казалось пустяковым делом, недостойным моего внимания. Но если все так и продолжится, вонь достигнет Песчаного дворца. На этой улице когда-то жили почтенные визири, и трудно представить, что они могли бы перенести такую вонь.

Мы поехали дальше. Район к западу от Стеклянного квартала был затоплен. Из мерзкой на вид застоявшейся воды торчали верхушки каменных лачуг. Стеклянный квартал тоже окружали горы мусора, и стеклянные стены домов покрылись коркой пыли.

Какое печальное зрелище! Как живущие в таком убожестве могут что-то зарабатывать? А если они ничего не зарабатывают, как мы соберем с них налоги? Простая арифметика, которая способна обречь нас на погибель. И я не могла призвать звезды, чтобы спасли нас от этого.

Или могла?

– Остановись, – приказала я вознице.

Я уставилась на знакомое здание сразу за стеклянной статуей Святой Норы. Когда-то я нашла там прибежище. Однажды я сидела на том балконе с простыми перилами из кипариса. Но Эше больше там не живет, так какое мне дело до этого дома?

Эше уже давно уехал из города. Я не знала куда, но вроде он отправился искать способ исцеления от кровавой чумы. Когда я услышала о его отъезде, Кандбаджар стал еще меньше казаться домом. С каждым днем грезы о доме становились все более далекими, и даже сейчас я точно не знала, то ли я покинула дом, то ли он меня. Почувствую ли я когда-нибудь себя так, будто мое место здесь? Или я просто заражаю всех вокруг своей печалью?

– Вперед, – приказала я.

Я проехала мимо пирамиды большого базара. Теперь в ней устроилась какая-то банда. Мы уже посылали солдат выкурить ее, но стоило солдатам уйти – и головорезы вернулись. Однако площадь Смеха пустовала. Она выглядела почти призрачной под слоем песка и пыли.

Где-то совсем рядом раздался пронзительный крик.

– Стой! – велела я вознице.

Я прищурилась и увидела, как два силгизских воина волокут через улицу хорошо одетого человека, из одного переулка в другой.

Я схватила посох, открыла дверь и вышла.

– Султанша? – окликнул меня возница.

Не обращая на него внимания, я похромала к переулку. Сандалии тут же вымокли в грязи. Мои воины спешились и шли спереди и сзади.

Я заглянула в переулок и увидела, как два молодых силгиза прижали абядийца к каменной стене дома.

– В чем дело? – спросила я.

Я узнала этих силгизов, моих дальних родственников, но имена не помнила. Оба были высокие и мускулистые, пожилому абядийцу еще повезло, что он до сих пор мог открыть глаза, заплывшие под градом ударов.

– Султанша, – сказал один воин. – Эта абядийская сволочь снова поднял цены. Когда мы вежливо попросили его образумиться, он назвал нас сыновьями шлюхи и волка и сказал, чтобы побирались в Пустоши, где нам и место.

Я посмотрела на абядийца, явно пожалевшего о своих словах, учитывая, что его язык кровоточил.

– Ты правда это сказал?

Поколебавшись, он кивнул.

– Что ты продаешь?

– Он продает соль, султанша, – сказал другой силгиз.

Соль в последнее время было трудно достать. У нас не было ни клочка побережья, а соль привозили из городов у Юнаньского или Кашанского моря, находящихся под контролем великого визиря Баркама. Узнав, что мы захватили Кандбаджар, он запретил торговать с силгизами и йотридами, а значит, нам приходилось покупать у абядийцев, на которых запрет не распространялся.

– Оставьте его в покое, – приказала я. – Вы не должны мешать торговле в городе.

С губ абядийца текла кровь, капая на воротник белого кафтана. Но все-таки он сумел произнести:

– Да благословит вас Лат, султанша.

– Я хочу встретиться с главным шейхом ваших племен, – сказала я. – Передай ему, пусть немедленно явится в Песчаный дворец.

Он прижал руку к распухшим губам и кивнул.

– Я сделаю все, что вы просите.

– И чтобы он непременно пришел. Если я не увижу его в течение недели, то отзову у вас все разрешения на торговлю и абядийцы не смогут заработать в городе и окрестностях ни единого динара.

Я протянула ему шелковый платок.

Он промокнул свои раны.

– Он придет, султанша.

Я повернулась к двум братьям.

– Так справедливость не восстанавливают. Только не в моем городе. Находясь в его стенах, не смейте вести себя, как привыкли на воле. Вам ясно?

Оба кивнули.

– Как пожелаете, султанша.

Я вспомнила, как наша мать вот так же распекала Джихана. Но стоило ей отвернуться, и тот снова принимался за старое. Я подозревала, что с разнузданными йотридами и силгизами, привыкшими грабить, чтобы набить животы и потешить уязвленную гордость, будет то же самое.

В конечном счете эти беспорядки – моя вина. Я не предоставила людям процветающий дом, и все в нем ополчились друг на друга. Если я не заставлю Жемчужину городов снова сиять, вряд ли мое правление продлится долго.

Я вернулась в экипаж, и мы продолжили путь. Мы проехали мимо нескольких храмов с расписными куполами и арочными входами. Там, где раньше молилась целая толпа, сидело всего несколько человек. Разумеется, они следовали Пути Потомков, ведь в Кандбаджаре не осталось мест, где можно поклоняться святым. Тем, кто по-прежнему почитал святых, приходилось молиться дома. Хотя и домов-то у них не было – я повелела отобрать всю собственность и землю у тех, кто называет Хисти святым, а не отцом. Но я никого не пытала, сплетни врут.

Наконец мы прибыли в собор Cвятого Базиля. Его шпили были, наверное, самым чистым предметом во всем городе. Похоже, епископ ежедневно посылал прихожан вытирать витражи и все внутри, так что собор по-прежнему сверкал, несмотря на запущенное состояние остального города.

На улицу полились тихие и мелодичные этосианские песнопения. Они вроде бы должны были успокаивать, но у меня вызывали тревогу. Судя по Мароту, ангелы, которым поклоняются эти люди, отнюдь не воображаемые и не милосердные.

Внутри все было битком забито прихожанами. Я с удивлением обнаружила, что там практически негде встать или сесть. Когда я вошла в сопровождении йотридов, хористы притихли, а паства загудела, уставившись на нас со скамеек.

Я прошла вперед, стуча посохом по каменному полу. Селена сидела в первом ряду, прямо перед металлической статуей Архангела с многочисленными крыльями и руками. Я содрогнулась, вспомнив последний раз, когда была здесь и вместе с Эше противостояла Мароту, как мы смотрели на его отрастающие руки, тянущиеся по проходам.

– Как ты сюда добралась? – спросила я Селену.

– Я знаю короткий путь.

Она напряглась. Черное платье из грубой шерсти, торчащей как колючки, выглядело ужасно неудобным.

– Ты не должна покидать дворец без разрешения.

– Прошу прощения, султанша. Но сегодня особый день для этосиан этой страны.

– Да?

Я оглядела собравшихся. В углу стоял епископ в молочно-белой рясе с золотистой отделкой. Он отводил взгляд, явно зная, какое я занимаю положение.

И все же я почувствовала себя виноватой, прервав важный ритуал.

– И надолго ты здесь останешься?

– Еще на несколько часов. Но если хочешь, я вернусь с тобой хоть сейчас.

Для Селены религия важнее всего на свете, и мне не хотелось выглядеть тираном в ее еще невинных глазах.

– Я не стану так с тобой поступать. Лучше проведи это время среди единоверцев. По правде говоря, мне интересно понаблюдать.

Я проковыляла к епископу.

– Прошу простить за столь грубое вмешательство. Пожалуйста, продолжайте службу.

Я села рядом с Селеной. Через двадцать минут песнопений хора епископ произнес краткую проповедь, призывая собравшихся творить добро и верить – к той же банальной чепухе, к которой призывают нас шейхи. Затем хористы принялись раздавать на медной тарелке аланийские желейные конфеты. Это вызвало у меня недоумение, поскольку эти конфеты стали настолько дороги, что в Песчаном дворце их подавали очень редко. После этого все прикладывали ладони к сердцу, пожимали друг другу руки или обнимались с теми, кто рядом. Люди ходили по собору и разговаривали с таким весельем, какого я не видела ни у кого в этом городе после смерти Тамаза.

– А как называется этот особенный день? – спросила я Селену, когда мы стояли у алтаря, улыбаясь проходящим мимо.

– День Обещания. В этот день император Базиль Разрушитель покорил этот город, султанша.

– Кто-кто?

– Ты знаешь его под именем Базиля Изгнанного.

Я припомнила довольно занятную историю, которую рассказал Философ, обучавший меня в Песчаном дворце в годы моего становления.

– Разве он не исчез или что-то в этом роде?

– Исчез. Но восточные этосиане верят, что он вознесся на небеса и вернется до Конца времен. Его почитают как Зачинателя.

– Ясно. Вот почему собор назвали его именем.

– Он заложил фундамент этого собора, султанша.

У меня возникло чувство, что Селене нравится называть меня султаншей. Может, из-за того, как она произносила это слово – с придыханием на первом слоге и с визгливыми нотками.

– Ну ладно, – сказала я. – Но ты ведь не восточная этосианка. Ты как-никак дочь императора Иосиаса.

– Я… поменяла веру. Думаю, восточные этосиане идут верным путем.

На самом ли деле она поменяла веру? Или, как и я, заставила себя?

– С чего вдруг?

– Как ты, вероятно, знаешь, восточные этосиане поклоняются Мароту как правой руке Архангела, а не Цессиэли. После всего, что нам пришлось испытать, я считаю, что это правильно.

Да уж, Марот продемонстрировал свою силу в пустыне. Но потом Лат собственноручно уничтожила его вспышкой молнии, прежде чем саму Лат уничтожила Хавва.

– Ты ведь была там, Селена. И видела смерть Марота.

– Нельзя доверять даже своим глазам, султанша. С их помощью часто испытывают прочность нашей веры.

Как и Кева, она слепа осознанно. Хм. Я понимаю притягательность религии, но не верить собственным глазам? Собственные чувства – единственное, что у нас есть.

– Так, значит, ты перешла в другую секту вашей религии. Что ж, я поступила так же, и даже не единожды. В этом нет ничего страшного. Я лишь надеюсь, что это не отдалит тебя от отца.

– Почему тебя это беспокоит?

– Потому что ты должна убедить его покорить города на Юнаньском побережье.

Она тяжело вздохнула.

– Ох… Вот почему ты хотела меня видеть.

– Ты ведь еще ему не написала?

Селена покачала головой, потупившись.

– Почему? Он же твой отец.

– Что я ему скажу? Боюсь, он не поймет моего предназначения.

– Твоего предназначения в качестве избранницы Марота?

Селена заглянула мне в глаза. У нее по-прежнему была такая невинная улыбка. Обезоруживающая.

– Марот велел служить тебе, султанша. Если ты хочешь, чтобы я написала отцу, конечно, я напишу. Только скажи, что написать.

Ее раболепие начинало напоминать Веру. Но корни были совершенно иными. Селена связана со мной верой, и пока это повеление в силе, я могла ей доверять.

– Потяни за его душевные струны. Только ты можешь это сделать. Напирай на то, что я его союзник. Ты знаешь, чего хочет твой отец?

– В смысле политически?

Я кивнула.

– Я знаю, что после поражения, которое нанесли крестейской армии Мурад и Кярс у Сир-Дарьи, отец ослаблен. Но я не знаю, каково его положение при дворе. Полагаю, чтобы оставаться императором священного Крестеса, ему нужна триумфальная победа.

– И мы дадим ему такую. Баркам контролирует из Доруда прибрежные города, но его силы разрозненны. Стены фортов рассыпаются. Уверена, твой отец может захватить все прибрежные города, как не так давно сделали пираты.

– Но разве эти города не входят в Аланью?

– Аланья. Разве она еще существует? – Я закатила глаза. В последнее время я частенько это делала. – Мы предложим Баркаму соглашение. Но к этому времени он должен стоять на коленях. Чтобы у него не было выбора.

– Понятно. Но мне кажется, тут есть одна проблема.

– Какая?

– Чтобы добраться до городов на берегу Юнаньского моря, ему придется плыть мимо Эджаза. Смогут ли его корабли остаться незамеченными флотом Рыжебородого? Ведь Сирм по-прежнему обладает самым мощным флотом.

Я раздраженно вздохнула. О Рыжебородом я и забыла. Честно говоря, я вообще не думала о Сирме. И напрасно, учитывая, как серьезно он может навредить моим планам.

Передо мной встал епископ. Я не знала, как его следует приветствовать, и просто приложила руку к сердцу. С любезной улыбкой он сделал то же самое. Я сказала ему, что собор прекрасен, и похвалила за то, что поддерживает эту красоту. И епископ пошел дальше.

– Мы найдем способ разобраться с Рыжебородым и Сирмом, – пообещала я Селене. – А пока напиши отцу. Он не ответил на нашу просьбу об оружии, но не могу представить, чтобы он проигнорировал своего единственного ребенка. А жестокая правда такова, что нам пригодятся все возможные союзники.

– Понимаю, султанша. Я сделаю все, о чем ты просишь. Можешь на меня рассчитывать.

Она была такой прилипчивой. Если бы она еще чуть-чуть похудела, то выглядела бы в точности как Вера. У них были похожие рыжеватые волосы и светлая кожа, но у Селены более резкие скулы и четкий подбородок по сравнению с мягкими чертами Веры. В любом случае мне требовалась преданность, а Селена мне ничего не стоила, что весьма ценно.

Сидя напротив Селены в экипаже по пути к Песчаному дворцу, я думала о Кеве. Он не дурак, как бы мне этого ни хотелось. Сирмянин. Друг шаха Мурада и других влиятельных сирмян, включая Рыжебородого. Очевидно, что он использует свои связи против меня.

Каждый раз, когда я смотрела на Селену, то замечала, что она не сводит с меня взгляда. Она тут же отворачивалась, но слишком медленно. Она восхищалась мной. И я использовала ее восхищение в своих целях. Я с легкостью использовала других, хотя от этого мне было немного неловко.

– Я так и не успела по-настоящему тебя узнать, – сказала я. – Все так закрутилось.

– Что ты хочешь знать?

– Ты, Зедра и та рыжая сирмянская принцесса… вы ведь были так привязаны друг к другу.

Она прикусила сухую чешуйку кожи на нижней губе.

– Да, верно. Зедра обещала отправить меня домой. А Сади всегда была добра и заботилась обо мне.

– Дочь Мурада может убедить его выступить против нас. Но если она к тебе привязана… Что ж, возможно, мы сумеем этим воспользоваться.

– И это ей как-то навредит?

– Тогда ты будешь меня презирать? Все это время она стояла у меня на пути.

Селена напряглась, а потом еле заметно покачала головой.

– Есть история об одном апостоле. Апостоле Бенте. Архангел вдохновил его на путешествие в тысячу миль через ледяные холмы. На берегу замерзшей реки он наткнулся на деревушку. И одна семья его приютила, хотя сама еле выживала, – традиции предписывали давать приют путникам. Однажды Архангел повелел Бенту перерезать горло их младшему сыну, который еще даже не начал ходить.

– Остановись, – прервала ее я со скучающим зевком. – Я знаю конец этой истории. Ребенок должен был стать тираном, верно?

Селена кивнула.

– Архангел хотел спасти страну от тирана, поэтому Бент убил дитя в колыбели. Откуда ты знаешь?

– У нас есть похожая история. Расскажи, как восприняла это семья.

– Когда Бент объяснил им божественную волю, они возрадовались. И тут же приняли веру в Архангела, став самыми пылкими его последователями.

– Ну еще бы. – Мне хотелось с отвращением покачать головой, но это было бы оскорбительно. – Значит, ты поступишь, как Бент, да? Убьешь младенца в колыбели, если я прикажу?

Селена поморщилась.

– Я…

Мой муж Пашанг и глазом бы не моргнул, убивая ребенка в колыбели, если это пойдет нам на пользу. Несомненно, даже получил бы удовольствие.

Поежившись от ужаса, я побыстрее свернула к более легкой теме:

– А что твоя вера говорит о милосердии?

– Милосердие для этосиан – это самое главное. Цессиэль, одна из Двенадцати ангелов, – это воплощение любви Архангела к человечеству. Он приказал ангелу творить милосердие на всей земле, где бы та ни ступала.

– Отец Хисти сказал, что Лат дарует милость милосердным. Его дочь даже назвала его милостью для человечества. – Я вспомнила одну из проповедей Вафика, посвященную жизни и высказываниям отца Хисти и Потомков. Они оказались не так просты, как я предполагала. Принимали трудные решения, но всегда поступали так, как считали правильным. – Но поверь мне, Селена, чтобы говорить о милосердии, нужно пролить немало крови. Не знаю, как это получалось у Тамаза. Иногда я скучаю по тем дням, когда беззаботно бродила по этому городу. Я не хотела взваливать себе на плечи такое бремя.

Она сочувственно улыбнулась. Я давно не видела ни у кого такой улыбки.

– Конечно, султанша. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы облегчить твое бремя. Взяв часть бремени на себя, я проявлю к тебе милосердие.

– Ты уже ясно дала это понять. Но в каком-то смысле от этого только хуже.

– Почему?

– Почему я не могу иметь хотя бы одного друга не благодаря золоту, страху или вере? – Я вздохнула, раздраженная собственной откровенностью. – Прости… мне не следовало жаловаться.

– Ничего страшного. Я понимаю. Я ведь принцесса. И знаю, каково это. Люди вроде нас не знают, что такое дружба.

– Ты слишком молода, чтобы быть настолько циничной.

– Как и ты.

– Это верно. И мне ужасно это не нравится.

Поколебавшись, она сказала:

– Я буду твоей подругой.

– Ты не можешь быть моей подругой. Ты связана со мной, считая, что так приказал ангел. Ты думаешь, что, служа мне, заработаешь роскошный дом в раю.

Экипаж подскочил на рытвине. Моя и без того израненная спина заныла. Я изо всех сил старалась не обращать внимания на боль, но она все равно отравляла настроение.

– Но я все-таки могу стать твоей подругой. Тебя оторвали от родного дома, как и меня. Заставили начать здесь новую жизнь, как и меня. Возможно, у меня возникли такие чувства, потому что мы похожи.

– Какие чувства?

Она сильнее прикусила губу.

– Мне просто хочется быть твоей подругой. Ты не считаешь меня равной?

– Это сложновато, когда ты пытаешься выполнить каждую мою прихоть.

– Даже если и так… – Голос Селены дрогнул. – Я все равно дочь императора Иосиаса, внучка императора Ираклиуса. Я это не забыла. Мои предки служат империи с ее основания, уже почти тысячу лет.

Меня порадовало, что у нее еще осталась гордость. Я скрестила руки на груди и улыбнулась.

– А я происхожу от Темура. Или от какого-нибудь пастуха. Когда речь заходит о крови, точно знать невозможно.

Записи о предках постоянно подделывают, потому что кровное родство слишком многое значит. И, если я хочу чего-то добиться, не следует пренебрегать теми, чье влияние основано на происхождении от великих людей.

Как только экипаж прибыл в Песчаный дворец, Селена пошла в свои покои, писать отцу. Я же тем временем навестила Вафика в небольшом кабинете рядом с тронным залом.

Ах да, Вафик. Я пока не разобралась, что он за человек. Казалось, он совершенно искренне намеревался восстановить священный Путь Потомков, но разве следует такому подлинно верующему находиться настолько близко к трону?

Уже немолодой человек, Вафик сидел на полу и что-то писал на пергаменте. Он вежливо улыбнулся мне и пригласил сесть на жесткую подушку.

– Как твоя спина, султанша?

Его голос напоминал сладкий сироп. Неудивительно, что всем так нравятся его проповеди. Услада для ушей, о чем бы он ни говорил. Он мог разглагольствовать о кожаных носках, и я внимала бы. Честно говоря, он напоминал Хизра Хаза, чей голос был нежнее перышка, но грохотал как водопад.

– Болит, – ответила я.

– Саит, один из Двенадцати Потомков, однажды сказал, что Лат навлекает боль только на тех, кого желает очистить.

– Это утешает. – Я указала на его пергамент. – Ты записываешь и другие их высказывания?

– Конечно. Я должен положить на бумагу все книги Потомков Хисти. Такова моя роль в восстановлении истины в этой земной юдоли, чтобы она не потеряла надежду получить благословение.

– В этом-то и кроется проблема. Признаюсь честно, роль пастырей этого города нам не удалась. Я только что побывала на улицах, и там царит полная сумятица. – Я беспорядочно помахала руками. – Увы, только в одном месте в этом городе поддерживается идеальный порядок.

– И в каком же?

– В этосианском соборе. Их сплотила вера. – Я изобразила, как скручиваю веревку. – Вот если бы вера в Потомков могла сделать то же самое. Но, похоже, мы только сеем раздоры.

Вафик кивнул и запустил пальцы в редкую седую бородку.

– Чистая правда. Я и сам твержу себе, что это всего лишь боль роста. Что скоро мы превратим этот город в бастион истинной веры. Но одного желания недостаточно.

– Согласна. Когда городом правил Путь святых, большинство жителей имели отношение к ордену. И поэтому им всегда было куда пойти, чему-то научиться и почувствовать себя частью братства. Теперь лишь самые пылкие верующие ходят в храмы. А надо, чтобы ходили все, иначе они направят силы на разрушение. Например, свергнут меня.

– Наш путь не настолько разрозненный. Он более централизованный. Не может быть десятков разных религиозных орденов под сенью того или иного шейха, почитающих того или иного святого. Наше учение – как дерево, божественная воля исходит только от Потомков.

– В этом этосиане похожи на нас, разве нет? У них есть епископ. Мы тоже могли бы последовать их примеру. Я говорю о том, что нужна какая-то структура. То, за что могли бы ухватиться люди в такие непростые времена.

– Боюсь, в книгах Потомков не упоминается никакая структура. Пока они были живы, не возникало вопросов, к кому обратиться.

– Но их уже нет в живых. Поэтому нам, их наследникам, следует создать что-то подобное.

Вафик потер глаза.

– Это будет нечто новое. А когда речь заходит о новшествах, следует действовать осторожно, иначе можно нарушить дух и букву нашего учения.

– Вафик… – Мой тон стал мягким как шелк. – Ты ведь уже шейх.

– Я никогда себя так не называл.

– Не важно, как ты себя называешь. Ты наш учитель. Сидеть здесь и писать книги – хорошее занятие. Проповедовать во дворце – тоже неплохое. Но кто-то должен обращаться напрямую к людям за пределами этих стен. Кто-то должен утешать их и указывать путь. Если этого не сделаем мы, то наверняка этим займется какой-нибудь почитатель святых. И сколько бы пуль мы ни выпустили, все равно проиграем.

– Я не могу быть шейхом. Я не могу быть муфтием. Потомки не раздавали эти титулы.

Люди часто отказываются от власти, когда ее предлагают впервые. Но позже, выставив напоказ свою искренность, как бы неохотно соглашаются. Однако Вафик был не таков. Нет, судя по дрожи в его голосе, он на самом деле пришел в ужас при мысли о посягательстве на учение Потомков.

Но они ведь не восстанут из могил, чтобы нас покарать, так что я его страхи не разделяла.

– Нужно ведь что-то делать, Вафик. Неужели не осталось подлинных наследников Потомков?

– Некоторые называют себя таковыми, но у них нет доказательств.

– Как это вообще можно доказать?

– По родословным записям.

– Но их можно подделать.

Он с легким раздражением вздохнул. Путь, по которому мне суждено теперь идти, как оказалось, полон ям. Путь святых был замощен лучше. Неудивительно, что сотни лет назад именно он стал основным. Мы можем придумать что-то получше, нежели просто цепляться за принципы мертвых детей Хисти. Как и Зедра, они проиграли по веской причине: перестали думать о насущном.

– Когда придет Падишах последнего часа, как мы узнаем, что он тот, кем себя объявил? – спросила я.

Вафик поднял на меня взгляд, в котором появилась твердость.

– Мы узнаем, ведь есть безусловное доказательство того, что кто-то происходит от Хисти.

Ответ меня удивил. Спина заныла.

– Какое?

– Во всех Потомках течет кровь Хисти. Пишущие кровью умеют отличать ее на вкус. Да и без них ее можно узнать, потому что, когда эта кровь попадает в почву, последствия ужасны.

Хм. Это мне не поможет, потому что у меня кровь завоевателя. Родословные записи – идея получше, ведь я могу сочинить себе другое происхождение. Связать себя с Потомками. Создать такую родословную, которую невозможно подвергнуть сомнению.

– Я дружила с Эше, который умеет писать кровью, поэтому немало знаю о вкусах крови, знаю даже кое-какие магические руны. – Я не собиралась рассказывать Вафику, что в моих жилах течет кровь завоевателя. – Но все это не относится к делу.

– Тем не менее ты дала мне пищу для размышлений. – Вафик снова начал писать что-то на пергаменте. Почерк у него был превосходный, как будто текст вышел из-под печатного пресса. – Боюсь, мои глаза устали от свечей. Если не возражаешь, я хотел бы закончить главу до вечерней молитвы.

В конце утомительного дня я спустилась в сокровищницу. Тамаз пускал сюда лишь самых доверенных людей, и я всегда с трепетом проходила через укрепленные стальные двери. Пол, стены и потолок были из белого мрамора, но, к сожалению, мрамора здесь оказалось больше, чем золота.

Я зажгла лампы, чтобы осмотреть все как следует. Не считая нескольких кожаных сумок с золотыми динарами, на которых переливался симург Селуков, в комнате ничего не было. Можно было бы переплавить монеты и отчеканить собственные, но визирь, занимавшийся чеканкой, сбежал, а я не могла доверить никому из племен такую жизненно важную задачу. А кроме того, мы даже до сих пор не придумали общего символа для монет, чтобы соединял наши племена и Потомков.

Что еще здесь было? Через несколько недель после захвата города прибыл посол из Абистры, и хотя его сокровища предназначались Тамазу, мы их забрали. Здесь находились фарфоровые водяные часы с крошечными деталями и похожий на куклу размером с человека кошмарный предмет, называемый автоматоном, хотя, вопреки обещанию посла, он не двигался самостоятельно. Мы совершали набеги на караваны в окрестностях Мервы и Доруда и забирали ценные безделушки – больше всего мне понравились блюдце, инкрустированное рубинами, и золотой скипетр с чистым изумрудом в навершии. Все это валялось здесь.

У дальней стены стояло массивное зеркало, в два раза выше меня. Прежде я его здесь не видела. Я пощупала оранжевый драгоценный камень на раме. Как он там называется? Он напоминал бриллиант, ограненный так, чтобы сверкал.

Стекло само по себе было драгоценным. Невероятной чистоты. Я как будто могла протянуть руку и коснуться самой себя.

Я взглянула на морщины на своем лбу и закрыла глаза. И увидела Кеву в том шатре. Увидела ненависть в его глазах. Трудно было убедить сорок моих конных спутников, что он не сделает мне ничего плохого, и они чуть не отказались держаться подальше. Хотя вообще-то, если бы Кева решил перерезать мне горло, он все равно успел бы сделать это, прежде чем спохватится моя охрана.

Даже способность соединять звезды меня не спасла бы. Я не могу воспользоваться своими возможностями в одиночестве. Кровавая звезда любит Утреннюю звезду, и мне необходим добровольный помощник, чтобы говорить со звездами, Марот четко это разъяснил. И этот помощник должен меня любить. Остался ли в мире хоть один человек, который меня любит?

Пашанг… С тех пор как мы поселились во дворце, я видела его с другими женщинами. Это меня не беспокоило. Хотя, возможно, и должно. Если раньше он испытывал ко мне детскую влюбленность, то теперь, когда мы поженились, конечно, начал понимать, что я собой представляю. И я очень сомневалась, что в реальности я настолько же прекрасна, какой он представлял меня себе все годы разлуки.

Однажды он меня разлюбит, если это уже не случилось. Как разлюбил меня Эше, когда понял, насколько я корыстная и подлая. И тогда я останусь одна.

И снова окажусь бессильной.

Я вернулась к стальной двери и закрыла ее, преградив путь свету, – остались только мерцающие огоньки фонарей в углу.

Я повернулась к зеркалу и уставилась на свое отражение. Сняла с глаза повязку, открыв маслянисто-черный глаз, видящий звезды. Я выскользнула из платья и скинула шелковое белье, пока не осталась обнаженной. Наверное, в сокровищнице впервые стояла обнаженная женщина.

После изнурительного дня по коже струился пот. Выглядела я ужасно. Раны после того, как меня избил Като, еще не зажили, и я даже не могла стоять прямо. Вдобавок еще этот странный глаз и кровавые руны в виде деревьев и треугольников, которые нарисовал у меня на шее и груди Эше, чтобы спасти мне жизнь… Я просто уродина.

Но даже уродливые люди могут победить других с помощью того, что у них внутри. А внутри я честолюбивая обманщица, самолюбивая и подлая. Меня невозможно полюбить за внутренний мир, так же как и за внешность.

И когда я это поняла, трудно было не расплакаться посреди белого мрамора и золота.

3
Кева

Нечасто мне приходилось разглядывать свою наготу в зеркале. Должен признать, выглядел я неплохо. Вечно молод благодаря маске мага. Мускулы в нужных местах. Неудивительно, что женщины украдкой поглядывали на меня.

Проблема заключалась в глазах: две пустые сферы. Жила ли еще там душа? Или что-то другое меня оживляло? Может, это ужас, кипящий в глубине, затуманивал искру моей души?

Вскоре зеркало заволокло паром, я прекратил самокопания и продолжил тереть руки щелоком и розой. Потом сел на каменную скамью и уделил внимание тому, что болезненно стучало в голове.

Сегодня выпал редкий шанс примирить Кярса и детей Мансура. Примирение часто требует компромиссов, так что их будет немало. Надеюсь, больше с той стороны, поскольку благодаря моему замыслу у нас на руках была сильная карта: сама Святая Зелтурия.

– Видела бы ты меня сейчас, Мелоди. Если буду жив, я спасу это царство, так же как спас Сирм – дважды.

Сказать легко, труднее поверить. Но кто-то должен продолжать верить и цепляться за надежду. Пока Сади, как обычно, предавалась унынию, а Кярс отвлекался на свои слабости, я должен оставаться непоколебимым. Не только ради них, но и ради всех в этих краях.

Но это тяжело. Хотя я и не показывал вида, в душе продолжал бурлить яд из-за всего, что я потерял. Горечь запеклась внутри. И, как и Сади, я хотел сбежать. Это даже не моя страна. Но это мой священный город. Как я могу позволить Сире захватить его? Как могу назвать себя верующим в Лат, если позволю презренному орудию Хаввы разрушить храмы наших святых?

Я дал обещание служить Лат, когда она воскресила Сади, и собирался сдержать его. И Сади я тоже буду защищать, чего бы это ни стоило. Я верну трон Кярсу, потому что он будет править во имя Лат, придерживаясь Пути святых, как и все Селуки. Таков мой священный долг, и как бы ни было тяжело, я его исполню. Так поступают настоящие мужчины. Так поступают янычары. А в глубине души я навсегда останусь янычаром, которого Тенгис, мой отец, научил защищать добродетель и никогда не отступать.

В моей жизни бывали времена слабости, когда я позволял себе плыть по течению. Но сейчас не тот случай. Перед нами стоял огромный, как гора, вызов, но я был готов одолеть его. Я первым окажусь на вершине, возглавив атаку. А если сомнения будут кусать меня за пятки и я не смогу больше подниматься, Кинн отнесет меня на эту треклятую гору.

Вспомнив о Кинне, я заметил, что он смотрит на меня сквозь густой пар. Радужный птах стоял на плитке, наклонив человеческую голову.

– Я тебя вижу, птах.

Он подошел и плюхнулся рядом со мной.

– Он здесь.

– Кто?

– Старшенький Мансура. Он прибыл утром, переодетый пастухом.

– Хурран? – Я поскреб намасленную бороду. – Зачем ему это?

– Скорее всего, чтобы составить непредвзятое мнение о городе. – Кинн вздохнул в точности как евнух, которого я когда-то знал. – Мало того, что я должен шпионить и таскать тебя на себе, так, похоже, и думать за тебя тоже придется.

– У меня слишком много забот, так что твои мысли будут очень кстати. Где Хурран сейчас?

– В кофейне неподалеку.

Я вытерся, оделся и последовал за Кинном в кофейню на третьем этаже желтого купола, стоявшего на небольшом холме. В такой ранний час там было немноголюдно. Ни посетителей, сидящих на разноцветных подушках вокруг низких столиков, ни уда, ни ситара, чтобы успокоить разум, только вездесущая песня дронго.

Кинн указал крылом на Хуррана, долговязого, сутулого человека с мягкими чертами лица и русыми волосами. Он был в бежевом кафтане, как абядийский пастух, хотя по его бледному лицу скорее можно было подумать, что он вылез из могилы, чем приехал с залитых солнцем пастбищ. Я не назвал бы его красивым, но он лукаво улыбался служанке, и это делало его еще более благостным.

Я уселся на алую подушку напротив него. В глазах цвета сухой березы не появилось ни намека на удивление.

– Ты похож на рутенца. – Он затянулся, и в кальяне забурлила вода. – А это значит, ты маг Кева, как я полагаю. Рад познакомиться с тобой в это ясное утро.

– А ты похож на человека, просидевшего в камере шесть лет.

– Именно так я себя и ощущаю. Какое же это чудо, свобода. – Хурран выдул облачко абрикосового дыма. Аромат слишком старался быть сладким. – Я уже не думал когда-нибудь снова увидеть этот город, если честно. Он действительно выглядит святым.

Сестра и брат освободили его после того, как Мансур лишился головы. Они не были согласны с решением отца наказать Хуррана. Но, помня о том, что сделал этот человек для того, чтобы его отправил в тюрьму собственный отец, я знал – к нему нельзя относиться легкомысленно.

На его лице появился намек на гнев.

– Я оделся как простой пастух, чтобы никто не смотрел на меня так, как ты сейчас. Хоть раз хотелось бы, чтобы на меня не таращились, будто я тащу на плечах гигантского джинна.

– Мои извинения. Мы все заслуживаем второго шанса, если раскаялись. И все же зачастую невозможно изменить то, как люди тебя видят.

– Нет ничего невозможного.

– В этом мы согласны.

– Знаешь, мне это не доставило радости. Я до сих пор слышу крики. Пока был в кандалах, я каждый день молил о прощении.

Последние слова прозвучали заученно.

– Как же они кричали с перерезанным горлом?

Он снова затянулся.

– Я не резал глотки всем. Только мужчинам и женщинам. А дети погибли в огне, так что у них была уйма времени на крики.

– Ты был милосерднее к взрослым, чем к детям.

– Мне пришлось бы смотреть им прямо в глаза, и это оказалось непросто. А у огня нет чувств.

– Ты захватил кальян.

Хурран удивленно усмехнулся.

– Где же мои манеры… Кто бы мог подумать, что маг курит?

Я затянулся абрикосовым дымом. Как я и ожидал, он был отвратительно резким и лишенным кислинки, которой я так жаждал. Тем не менее я задержал его в легких, прежде чем выдохнуть.

– Так что ты думаешь о Зелтурии?

– Думаю, что Кярса отсюда не выкурить. Кроме того, война – последнее, чего хотелось бы человеку, только что вышедшему из темницы. Я постараюсь уговорить Эсме и Шакура успокоиться. Они бьют в барабаны с того момента, как услышали о зверском обезглавливании нашего отца.

– Ты не так сильно скучаешь по отцу?

– Я скучаю больше, чем они. Он никогда не навещал меня в темнице. Ни разу. А Кярс лишил меня последнего шанса сказать ему: «Прости, что разочаровал тебя».

Я сделал еще одну затяжку и вернул трубку Хуррану.

– Хочешь знать, что я думаю?

– О чем?

– О том, что ты сделал.

Он пожал плечами и скривился. Но я все равно собирался сказать, даже если ему это будет неприятно.

– Мансур сделал глупость, предоставив этой семье убежище в Мерве всего через несколько месяцев после того, как они попытались свергнуть кашанского шаха. Шах Бабур не слишком добр. Он отправил бы целую орду слонов и приказал сокрушить весь ваш город, лишь бы избавить мир от единственной семьи, обладающей достаточным влиянием, чтобы бросить ему вызов, и наказать тех, кто осмелился приютить его врагов. Убив их, ты спас множество жизней.

– Это меня как-то оправдывает?

– Пусть решает Лат. – Я встал. – Хорошего тебе утра, пастух.

Вернувшись в храм святого Хисти, я прошел по бесчисленным лестницам, коридорам и туннелям к жилищу шаха Кярса. У дверей стоял Като в золотой кольчуге, за спиной у него висела аркебуза с позолоченным прикладом, а на поясе – золотая сабля. Он защищал Кярса в самом буквальном смысле слова, при этом не забывая о своих обязанностях командующего семью тысячами гулямов.

Одна из них заключалась в том, чтобы превратить храм в крепость на случай, если в город каким-то образом проникнут силгизы или йотриды. В реальности храм представлял собой огромную сеть пещер с единственным известным входом. Като набил все свободные помещения пулями, порохом, стрелами, саблями и копьями. Гулямы и наемные рабочие из города привозили бочки с ячменем, кускусом и чечевицей.

– Ты хорошо пахнешь, маг, – сказал Като. – Абрикосовый гашиш?

Я кивнул.

– Никогда бы не подумал, что ты любишь абрикосовый. – Като постучал в дверь Кярса. – К вам Кева, ваше величество.

– Впусти его, – крикнул Кярс, перекрывая шум какой-то болтовни.

Като распахнул передо мной дверь.

По обе стороны от Кярса сидели обнаженные женщины. Я не разглядывал их намеренно, но не видел таких щедрых даров с тех пор, как оседлал своего верблюда. У обеих были типичные для аланиек вьющиеся черные волосы, которые трудно было не оценить. Увидев меня, девушки вскочили и начали одеваться. Конечно, я узнал их, хотя и притворился, что не узнал. Обе принадлежали к сестринству Святой смерти. Большинство сестер этого ордена были изгнанницами из владений Селуков.

Я никогда не видел, чтобы кто-то так быстро одевался. За пару вдохов они уже исчезли из комнаты.

– Что? – буркнул Кярс. – Если я проиграю войну, то пусть мне хотя бы будет весело в процессе.

– Дети Мансура здесь. Ты уже должен был вымыться и одеться.

– Я здесь шах. Пусть подождут. И пусть потерпят вонь моего немытого тела.

– Ты вообще понимаешь, что находится прямо над нами?

Кярс состроил глубокомысленную физиономию, но так и не дал ответа.

– Храм святого Хисти, – сказал я. – Ты мог бы развлекаться где-то в другом месте.

– Хочешь сказать, что никогда не трахался с Сади в этих пещерах?

– Не используй это слово, когда говоришь о ней. И нет, только не здесь.

– Здесь, там. Какая разница?

– Это святое место. Более того, Апостолы будут в ярости, а они нужны тебе. Они провозгласили тебя защитником города. Если потеряешь этот статус, то кем ты будешь?

– Я шах Аланьи. И даже если враги убьют меня, я умру шахом Аланьи. Разве не так ты говорил на днях?

Кярс, спотыкаясь, поднялся на ноги, его член болтался.

– Дать что-нибудь от похмелья? – спросил я.

– Като знает, что мне нужно. Като! Как обычно! – выкрикнул Кярс.

– Сию минуту, ваше величество, – крикнул в ответ через дверь Като.

– На будущее: не волочись за женщинами из ордена, – сказал я. – Большинство происходит из влиятельных семей, тебе не нужна их неприязнь из-за того, что ты обесчестил их дочерей.

– Но их легче всего заполучить. Мой член для них – просто оазис. – Кярс схватил его. – Большая раскачивающаяся пальма в оазисе.

– Мне плевать. Не знаю, сколько времени ты провел в Зелтурии…

– В общем-то, нисколько. Я не любитель таких мест.

Он пытался смутить меня – обычная тактика Селуков по отношению к подчиненным. В конце концов, бесстыдство демонстрирует превосходство.

Но я был слишком опытен для такой чепухи.

– Это не Кандбаджар. Люди здесь грешат, но осторожно.

– А я слышал, что ты открыто разгуливаешь по улицам вместе с Сади. Она тебе не жена.

– Да, но я не трахаюсь с ней под храмом самого святого человека из когда-либо живших.

– А тебе, значит, можно использовать это слово по отношению к ней?

Он начал натягивать свободные бархатные штаны. Я быстро подошел и навис над ним так близко, что он съежился.

– Я служил шаху Джалялю. Я служил шаху Мураду. Поверь, они грешили больше и лучше, чем ты. Грех меня не волнует. А знаешь, что волнует? Идиотизм. Глупость. И больше всего – высокомерие.

Дверь со скрипом открылась.

– Ты проявляешь неуважение к моему шаху, маг? – произнес Като.

Я повернулся и увидел в его руках медный кувшин.

– Я внушаю нашему шаху здравый смысл, что является моим правом как его советника.

– Все хорошо, Като. – Кярс, все еще в одной штанине, встал между нами. – Кева совершенно прав. Это не Кандбаджар. Моя власть здесь покоится на других столпах, и лучше бы мне научиться не шатать их, чтобы все не рухнуло. В будущем я буду более… избирателен и осмотрителен.

Ничто так не привлекало меня, как шах, признающий свои ошибки. Джаляль был таким же.

Като налил желтый сок в медный кубок, и Кярс осушил его одним глотком.

Через полчаса мы с Кярсом восседали на подушках в невзрачном зале под храмом святого Хисти. Напротив нас расположились трое взрослых детей Мансура – Хурран, Шакур и Эсме. Слуги подали всем мятную воду. По углам, возле мерцающих в нишах свечей, сидели писцы.

Я откашлялся и произнес заготовленную речь:

– Если мы не помиримся, Сира уничтожит нас всех. В ее руках все темные силы Ахрийи. У нас десять тысяч гулямов, но этого недостаточно. В одиночку мы обречены. Но вместе сможем вернуть Аланью Селукам.

– Какой ветви Селуков? – спросила Эсме, средняя дочь Мансура, тщедушная женщина с седеющими волосами, почти полностью скрытыми золотой вуалью с узором в виде симургов.

– Это мы можем решить после того, как победим Сиру и ее богомерзкий союз силгизов и йотридов, – ответил я.

– Или можем решить сейчас. – На лице Эсме появилась горькая улыбка. – Видишь ли, в Мерве никого не ненавидят больше, чем тебя, Кярс. Люди любили нашего отца. Убив его, ты задел их честь и посягнул на их права.

Я сомневался, что большинству жителей Мервы есть до этого дело. Пока в достатке еда и стоит хорошая погода, простолюдинам все равно, кто ими правит. Знатные люди, конечно, чувствовали себя оскорбленными, но мы собрались здесь для того, чтобы это поправить.

– Твой отец сделал неправильный выбор. – Казалось, Кярс полностью поправился от похмелья. Он говорил с важным видом и в своем одеянии из золотой парчи, украшенной нефритом, выглядел истинным шахом. – Полагаю, ты должна признать, что часть вины лежит на нем самом.

– Но он был прав, разве нет? – Самый младший, Шакур, был коренастым мужчиной с густо подведенными глазами и золотым кольцом в носу, а также одной сапфировой серьгой в ухе на кашанский манер. Столько украшений на таком скучном лице. – Теперь ты признаешь, что сын твоей рабыни рожден не от твоего семени, о чем все время пытался сказать наш отец.

– Зедра обманула меня, – с затаенной болью сказал Кярс. – Но то, что у меня нет наследника, не лишает меня звания шаха Аланьи.

– У меня четверо сыновей, – с апломбом заявил Шакур. – Старший уже почти совершеннолетний. Как только ему исполнится двенадцать, он женится на порядочной женщине и будет готов производить на свет принцев. Если думать о судьбе Аланьи, как совершенно справедливо призывает маг, то не может быть сомнений в том, какая ветвь нашего дома самая крепкая.

– Шакур… – Кярс провел пальцами по своей аккуратной бородке. – А как тебе это? Поскольку ты был наследником своего отца, я тоже назову тебя своим наследником до тех пор, пока не произведу на свет сына.

– Его, а не твоего брата? – недоверчиво переспросила Эсме.

– Фарис будет оскорблен. – Кярс поднял руки. – Но из братьев выходят плохие наследники.

Мы обсудили этот компромисс. Фарис был бесправным пятнадцатилетним мальчишкой. Над ним, а тем самым и над Дорудом и побережьем Юнаньского моря, что составляло больше половины Аланьи, властвовал великий визирь Баркам. Назначение другого наследника стало бы веским посланием.

– Баркам. – Рот Шакура наполнился ядом. – Ему это не понравится.

– Это сколько ему угодно, – хихикнул Кярс непринужденно. Мне нравилось, каким беззаботным он мог казаться, в этой безмятежности чувствовалась сила. – Я даже назову тебя великим визирем. А Эсме сделаю султаншей султанш со всеми вытекающими из этого титула преимуществами и дарами.

Я взглянул на молчавшего до сих пор Хуррана. Одежду пастуха он сменил на белоснежный кафтан с аккуратным розовым жилетом. Наряд намного скромнее, чем у брата и сестры, но все равно достойный.

Мы не намеревались оказывать ему услуги или предоставлять должности, поскольку отец лишил его наследства. Проведя шесть лет в кандалах, он покинул темницу Мервы, лишившись всякого влияния. Судя по тому, как пристально Хурран смотрел на всех, кто что-нибудь говорил, он был полностью погружен в собственные мысли.

– В чем подвох? – Эсме потерла морщинистые руки. – Ты никогда не любил нас, Кярс, даже до всей этой беды с отцом. Ты даже не присутствовал на моей последней свадьбе.

– Я был в Сирме, внушал крестейцам страх перед Лат, – грозно ответил Кярс. – Я считаю тебя старшей сестрой, которой у меня никогда не было, Эсме. – Он повернулся к Шакуру. – А ты… твоя решительность всегда восхищала меня. Знаю, отец держал всех вас на расстоянии, но, если вы объединитесь со мной, обещаю, мы будем процветать все вместе, как семья, которой должны быть. Семья, которую наш дед, шах Харан – да упокоит Лат его душу, – так хотел видеть единой и прославленной.

Кярс был хорош. Совсем недавно я стыдил его, но на его языке было больше меда, чем у Мурада, а возможно, даже у Джаляля. Он умел играть в эту игру, не прибегая к угрозам, и это помогало другим чувствовать себя рядом с ним расслабленно.

Хурран выпрямился и кашлянул.

– У нас больше солдат, чем у тебя. Я сосчитал. У тебя всего семь тысяч гулямов плюс-минус пара сотен. А у нас девять тысяч кашанских хазов.

– Ты что, собственноручно пересчитал всех гулямов в городе? – спросил я.

– Нет, конечно. Стражи ордена, охраняющие южный перевал, хорошо ведут учет, и они записали, что в город вошло только семь тысяч гулямов. Я не видел, чтобы снаружи стояло лагерем какое-нибудь войско. Ты преувеличиваешь свои силы, Кярс. Думаю, в битве с йотридами ты потерял гораздо больше людей, чем хочешь признать.

Кярс скрестил руки на груди.

– И что? У моих гулямов самые скорострельные в мире аркебузы. А обучены они даже лучше, чем сирмянские янычары. Я гарантирую, что один гулям может прикончить пятерых твоих хазов.

– Кярс прав, – постарался я подкрепить его доводы. – Я сам янычар и знаю, о чем говорю. Только гулямы могли победить крестейских паладинов, которые захватили Сирм.

Хурран усмехнулся.

– Был бы ты так уверен в своих гулямах, повел бы их к воротам Мервы, а не прятал за горами. Ты даже не пытался надавить на нас.

– Мы могли бы взять ваш город, – возразил Кярс. – Вообще-то я мог бы выступить и захватить его прямо сейчас. Но это будет стоить жизней, которые я лучше потратил бы на возвращение Кандбаджара.

– Опять слабость, – фыркнул Хурран.

– Ты прав… я недостаточно силен, чтобы, например, жечь детей заживо. – Кярс устремил на Хуррана свирепый взгляд. – Тебе, наверное, это кажется серьезным недостатком.

Хурран молча отвел глаза.

– Однако мой брат прав, – сказала Эсме. – Ты не демонстрировал особой силы. А в такие трудные времена нам нужна сила.

Шакур повернулся ко мне.

– Ты чужеземец и не связан ни родством, ни землей. Почему ты так уверен, что мой кузен должен править Аланьей? Он не так силен. Не так умен. Под его предводительством мы не вернем себе Жемчужину всех городов.

– Сколько крестейских армий вы победили? – сухо спросил я.

– Маг не должен вмешиваться в вопросы престолонаследия, – настаивал Шакур. – Но ты занял чью-то сторону.

– Это не вопрос престолонаследия. – Я добавил тону резкости. – Это вопрос победы над женщиной, ставшей рабыней Ахрийи. Той, что бросала тела наших святых в навоз и сжигала их. Той…

– Похоже, мы скатываемся в пустословие. – Эсме встала, заслонив свет свечи, и комната стала темнее. – Мы подумаем над твоим предложением, Кярс.

Это означало, что они будут наблюдать и ждать.

Я тоже встал.

– По пути домой подумайте вот о чем. Если не примете наше предложение, я лично возглавлю осаду Мервы. И тогда посмотрим, скольких кашанских хазов стоит один маг.

– Осторожнее, – сказал Хурран, поднимаясь, с той же лукавой улыбкой, что и в кофейне. – Ты не единственный маг на этой земле.

Встреча прошла не так, как мы надеялись. Впрочем, только глупцы не готовятся к худшему исходу. Кярс уединился в своей комнате, злясь на то, что ему так откровенно отказали.

А я тем временем нашел Сади на ее любимом лугу, где торговцы продавали финиковое вино в деревянных кружках, расписанных красочными изображениями различных племен джиннов.

Налетевший ветерок шелестел листьями пальм, под которыми мы сидели. Ветер в Зелтурии всегда был сильнее, чем снаружи, и уже успел спутать темно-рыжие волосы Сади. Взгляд ее янтарных глаз был таким же напряженным, как и моих темных.

– И что теперь? – спросила она после того, как я рассказал ей о встрече. – Они останутся нашими врагами?

– Они будут делать то, что выгодно, как я и ожидал. Шакура Кярс соблазнил своим предложением, но Эсме была недовольна. А Хуррана оказалось невозможно ни прельстить, ни запугать. Возможно, нам стоило положить на чашу весов что-то большее. Например, могущественного союзника.

Сади пристально посмотрела на меня, как будто почувствовала, к чему я клоню.

– Ты говоришь о…

– Твоем отце. В нем живет гордость и честь твоего деда, и потому он, наверное, хотел бы отплатить за победу, которую принес ему Кярс при Сир-Дарье.

– Отцу хватает забот с крестейцами и восстановлением Костаны. И не забывай про Тагкалай, который остается в руках мятежного янычара.

– Несомненно, армия и флот нужны ему дома. Но он мог бы выделить, скажем, несколько племен забадаров.

– Например, мое?

– Почему бы и нет? Они закалены в боях. Может, поначалу в пустыне им будет трудно, но забадары известны своим умением приспосабливаться. Нам нужно все, что можем получить.

Сади размышляла, медленно потягивая финиковое вино.

– Если честно, эта мысль меня пугает. Я боюсь увидеть кого-то из них снова. Они видели мои похороны, оплакали меня и смирились.

– Знаю, Сади. И я надеялся, что этот мир освободит тебя и ты улетишь куда-нибудь подальше от борьбы, которую презираешь. Но правда в том, что, куда бы мы ни отправились, борьба следует за нами. Знаешь почему?

Она пожала плечами, вздохнула и покачала головой.

– Потому что это наша тень, мы тащим ее за собой. И пока не встретимся с ней лицом к лицу, не прольем на нее свет, мы не станем свободными. Нам нужно встать и сражаться, здесь, у врат святыни. Некуда бежать, от Спящей нигде не скрыться.

Сади вздрогнула.

– Что вообще такое эта Спящая?

– Откуда мне знать?

– Разве ты не думал об этом? Не задавался вопросом, с чем сражаешься?

– У меня не было времени на раздумья.

Точнее, не было желания.

Она посмотрела на меня с ужасом, как будто вдруг перестала узнавать.

– Как это возможно? Как такой человек, как ты, оказался вдруг не расположен к размышлениям? Человек, который беспрестанно цитирует поэтов и помнит наизусть целые книги стихов.

– Последнее время я часто сижу в постели и пытаюсь вспомнить любимые стихи. Теперь они приходят не так легко, и иногда я помню только часть стиха, но забываю, писал ли Таки о цветах или об огне. – Пронесся внезапный порыв ветра, и я потер руки. – Ты тоже изменилась, знаешь ли. Когда-то ты сказала что-то вроде: «Возясь в грязи, войны не выиграть». А теперь вот сидишь и возишься в грязи. Вообще-то только этим ты и занимаешься весь день.

– Тогда я не понимала, что сражаюсь со злым божеством.

– Так вот что приводит тебя в отчаяние? Хавва?

Сади вылила вино на землю.

– Ты так и не признаешь этого.

– Не признаю чего?

– Хавва… убила… Лат. Та, что дала тебе предназначение, та, что вернула меня к жизни, превратилась в кровь, как и все остальное. Наша богиня мертва. Ты не хочешь признавать то, что видел собственными глазами!

Теперь они кусали за пятки и меня – те сомнения, которые, по словам Сиры, преследовали ее. Но я отказался им поддаваться.

– Нет, Сади. Не позволяй глазам себя обмануть. Это всего лишь испытание.

– Это не испытание. Почему тогда Сира выиграла ту битву? Почему гулямы обратились в озеро крови? Потому что она была готова сделать то, чего не могли вы. Она была готова убить бога!

Как может умереть бог? Это просто слова. Просто слова.

– Я не собираюсь это слушать. Лат вечна. Ее не может убить ни Хавва, ни что-либо еще.

– Ты знаешь, что это не так. Знаешь, что все это ложь. Почему же ты так упорствуешь? – Дыхание Сади участилось, а по щекам потекли слезы. – Может быть, я впала в отчаяние. Но это отчаяние оправданно. Где-то в небе есть нечто настолько могущественное, что оно убило богиню, которой мы молились всю жизнь, которой тысячи лет посвящали свои жизни наши предки. От такого придет в отчаяние любой латианин.

– Ты никогда не была латианкой, Сади. В тебе никогда не было веры. Иначе ты не сдалась бы так легко. Сколько раз я мог бы сдаться, как ты сейчас. Но я продолжал сражаться. И буду сражаться.

Слова были слишком горькими даже для меня. Я лучше съел бы все абрикосы в мире.

Мимо нас прошла весело болтающая семья из четырех человек, и Сади закрыла лицо, стыдясь показать свою боль даже незнакомцам. Сколько еще слабости она держит в себе?

– Выходит, ты будешь сражаться в невежестве, закрывая глаза и уши от правды, – глухо сказала она. – И, будучи глухим и слепым, проиграешь.

– Значит, так тому и быть.

– Признай правду. Прошу тебя. – Слезы двумя бурными потоками хлынули по ее щекам. – Признай ее ради меня. Чтобы мне было не так одиноко в этой боли.

– Зачем? – Я выпил свое вино, желая, чтобы оно было в десять раз крепче. – Как это признание нам поможет? Я стану таким же жалким, как и ты.

Я встал и оставил ее вариться в собственном отчаянии.

Я хотел обсудить с Кярсом наш следующий ход, но его не оказалось в комнате. По пути к выходу из храма, в вестибюле, ведущем в огромный зал с усыпальницей Хисти, наполненный умиротворяющим ароматом бахура[1] и молитвами, мне встретилась Рухи.

Сквозь узкую прорезь в покрывале виднелись только ее ореховые глаза. Поскольку она была Апостолом, я уважительно произнес: «Шейха» – и хотел пойти дальше, но она окликнула меня по имени.

Учитывая, что я почти не видел ее лица, я мало ее понимал. С тем же успехом она могла быть и духом, бродящим по этим священным залам. Я так и не понял, почему она стыдилась того, что с ней сделали Эше и его покойный брат. Стыдиться следовало им, а не ей. Но даже сейчас на ней были шерстяные перчатки и носки под цвет черного покрывала.

– Я слышала, что встреча оказалась не очень плодотворной, – сказала она. – Очень жаль.

Когда я попросил Апостолов назвать Кярса Защитником святых и Святой Зелтурии, Рухи первой поддержала предложение. Она даже принялась убеждать тех, кто сомневался. Очевидно, ею двигала ненависть к Сире.

– Может, нужно было взять тебя с собой, – сказал я. – Твой голос мог бы помочь достучаться до этой троицы.

– Я была в отъезде, иначе обязательно пришла бы, если бы ты попросил.

– В отъезде?

– В своем племени. Ты знал, что Сира послала к ним, как и ко всем остальным абядийским племенам, проповедников, дабы склонить на ее порочный путь? Они даже называют себя несущими свет.

– Я не удивлен. Но что вообще могут говорить ее проповедники? Чему учит ее путь?

– Это путь ненависти, – усмехнулась Рухи и покачала головой. – Они ненавидят нас, ненавидят наших святых. Они хотят крови. Крови нашей веры.

Как сказала Сади, эта ненависть была взаимной. Конечно, как Апостол Хисти, Рухи обязана защищать наш путь от тех, кто его ненавидит.

– Думаешь, нет никакой надежды на согласие?

Насколько всепоглощающей была ее собственная ненависть?

– Апостолы поговаривают о том, чтобы быть более снисходительными к последователям Пути Потомков, и даже о том, чтобы дать им здесь право голоса. Но я считаю, что это только усилит позиции Сиры.

Я посторонился, пропуская группу паломников в белых одеждах, которые прошли мимо и спустились по лестнице, стуча молитвенными четками.

– И что же решили абядийские шейхи? – спросил я Рухи.

– Многие из них зависят от торговли с Кандбаджаром и поэтому не хотят подливать масла в огонь в деле Сиры. Некоторые привозят домой целые мешки золотых динаров, так высоки там цены на пряности. Интересно, сможем ли мы предложить племенам абядийцев какую-нибудь альтернативу, чтобы настроить их против нее?

Зелтурия в эти дни не изобиловала возможностями для торговцев. Паломнические маршруты были больше не безопасны, на них разбойничали йотриды и силгизы. Даже морской путь стал труден из-за саргосцев, приплывавших на своих галеонах из Юны, чтобы доставить нам неприятности.

– А абядийские торговцы когда-нибудь добирались до Лискара? – спросил я. Это был ближайший к Аланье сирмянский город, куда я отправился с Сади и ее племенем после того, как крестейцы завоевали Костану.

– Конечно. Но сирмяне никогда не предлагают абядийским торговцам хорошие условия.

– Сирмяне защищают своих купцов. – Я погладил бороду и улыбнулся пришедшей в голову светлой идее. – Но это может измениться.

Одно восхищало меня в Рухи: она рассматривала весь этот конфликт как войну с Сирой. И хотя причины моей нелюбви к Сире были иными, мне были нужны любые союзники.

– Рухи, ты не хотела бы поехать со мной?

Она положила руку на бедро.

– Куда поехать?

– В Сирм.

– Погоди… Куда именно в Сирме? И когда ты отправляешься?

– В Костану. Завтра.

Рухи потерла локти.

– Хм… но зачем тебе я?

– Ты ведь не была нигде, кроме Зелтурии, Кандбаджара и разделяющих их песков?

– Я бывала в Вахи на Юнаньском побережье. Оттуда родом мое племя. Но в Сирме я никогда не была.

– Тогда это будет тебе полезно. Я должен убедить шаха Мурада помочь нам. Мне говорили, что у меня на глазах шоры, так что неплохо было бы иметь еще одну пару ушей и зорких глаз.

– А почему бы тебе не взять Сади? Она же его дочь.

– К сожалению, все несколько сложнее. Я бы взял Айкарда, но он еще не вернулся.

Я отправил Айкарда с жизненно важной миссией, надеясь, что его дар убеждения привлечет на нашу сторону кашанского шаха Бабура.

– Ты слышал о Празднике соколов? – спросила Рухи.

– Его проводят каждый год. Он уже скоро?

Рухи усмехнулась.

– Послезавтра. Целые племена приехали из далеких песков, чтобы принять участие. Я не могу его пропустить.

– Но, насколько я помню, он продолжается пятнадцать дней. Мы вернемся максимум через два. Возможно, это твой единственный шанс увидеть величайший город на земле. И многое, многое другое.

Рухи массировала костяшки пальцев, явно нервничая, а значит, она испытывала некоторое волнение от мысли о путешествии в Костану. Особенно учитывая наши способы передвижения.

– Ладно. Если ты считаешь, что я пригожусь, я поеду с тобой.

Она всегда была такой суровой и осторожной в выражениях, особенно когда говорила со мной. Сначала меня это смущало, но теперь стало почти облегчением. Я понимал, что от нее ожидать. Ей пришлось достичь некоторой степени фанаа, чтобы спастись от боли, которую причиняли кровавые руны, начертанные на ее теле, а значит, она контролировала себя. Она владела собой, а не ее демоны владели ею. Именно такой человек был мне нужен сейчас, а не тот, кто поддался эмоциям.

– Надеюсь, ты не боишься летать.

– Понятия не имею.

Она тихонько засмеялась.

Я заметил, что у Рухи бывают все возможные эмоции, а значит, фанаа не лишила ее внешних проявлений человечности, как это случилось с Лунарой и Вайей. Конечно, маги вынуждены достигать наивысшей степени фанаа, чтобы повелевать племенами джиннов.

– Только не бери много вещей, – предупредил я. – Кинн не любит таскать тяжести.

– Я не тяжелая. И возьму с собой только смену одежды.

– Вот и прекрасно. Будь готова к рассвету.

Я пошел ко входу в храм святого Хисти, торопясь начать сборы. В потоке солнечного света, бьющего сквозь огромные двойные двери, я заметил нечто необычное: из стены рос один-единственный цветок.

Красный тюльпан.

Почему-то, увидев его, я вздрогнул. Я вытащил нож и срезал цветок с камня, из которого он рос.

Он завял и упал на пол. Из стебля сочилась красная жидкость. Я нагнулся, поднял тюльпан и поднес к носу.

Он пах кровью.

4
Сира

Великий шейх абядийских племен не подчинился моему приказу. Он прислал вместо себя племянника, заносчивого молодого торговца по имени Субай.

Абядийские купцы редко носили яркие одеяния. На Субае были белый кафтан и простой тюрбан, конец которого свисал над правым плечом. На ногах унылые коричневые сандалии, вероятно, из вываренной кожи. Ни подводки глаз, ни украшений вокруг лица.

Но я знала, что он богат или прислан говорить от имени того, кто богат. Абядийские племена в тех краях куда более благословенны, чем я и моя сокровищница, где остались лишь мои слезы. Говорят, абядийских купцов можно встретить даже за морскими туманами. Мне хотелось тоже получить хоть немного благословения, привезенного ими из далеких земель, чтобы не грустить, когда в следующий раз войду в сокровищницу.

Мы встретились в тронном зале, где курильницы источали землистый запах бахура. Я сидела на золотой оттоманке Тамаза. Ну, вообще-то, теперь на моей. А вернее, на нашей общей – Пашанга, Гокберка и моей. Мне хотелось бы только спинку помягче. Изумруды и гранаты врезались в больную спину, как прекрасное напоминание о том, что, даже если власть ослепительна, она может быть неудобной.

Я старательно улыбнулась как можно шире и сказала:

– Назови хоть одну причину, почему мне не стоит отнять у всех абядийских купцов разрешения на торговлю.

Он, должно быть, ожидал приема помягче. Это обычно выводит из равновесия.

– Вы уже совершали набеги на наши караваны. И считайте, вам повезло, что мы все же рискнули прийти сюда.

Судя по резкому ответу, он был почти готов к жесткому разговору.

Я приложила руку к сердцу.

– Мы ваших караванов не грабили. Это были разбойники. Я же уважаю закон, достойный порядок и справедливость и поэтому не желаю мириться с ценами, которые заламывают такие, как вы. Как вы смеете обогащаться, когда честные жители Кандбаджара умирают от голода?

– Если вам не нравятся наши цены, можете покупать себе пряности, зерно и одежду у кого-то другого.

Торговцы прислали его, потому что он такой же, как Хадрит, – полон самоуверенности, во всяком случае внешне. Своей беззаботностью он должен показать мне, как они спокойны и непоколебимы.

– Сотни тысяч человек до сих пор живут в Кандбаджаре, – сказала я. – И вам выгодно продавать нам товар, а нам выгодно покупать. Все просто. Уверена, и вам, и нам будет польза от заключения более справедливого и более долговременного соглашения.

– Есть и другая простая истина – за стенами Кандбаджара людей много больше, чем внутри. Мы, абядийцы, не любим привязываться к месту. Нам нравится странствовать. И где бы мы ни были, повсюду хватает людей с щедрой душой и увесистыми кошельками с золотом и серебром – в отличие от Кандбаджара с его пустыми базарами.

Он смело шагнул ко мне, и я заметила хну в его бороде. Всего несколько пятнышек, чтобы залатать проплешины. Отец говорил, что они появляются от сильных переживаний. Возможно, сбить его с толку будет легче, чем он пытается меня убедить.

Поэтому пришлось бросать в него бомбу.

– Ты слышал о новом рыночном сборе?

Я скрестила ноги и вздернула подбородок.

– Рыночный сбор?

– Да, для восстановления Кандбаджара. И чем вы-ше ваша цена относительно той, что я считаю нормальной, тем больше вы платите – вплоть до ста процентов.

– Почему мы должны платить за восстановление Кандбаджара? Мы не разрушали его. Это сделали вы и ваше волчье отродье.

Он был так прямолинеен и непочтителен. Нужно добавлять меда в слова, когда говоришь с султаншей султанш.

– То, что сделала я, не было разрушением. Хочешь видеть настоящее разрушение? – И я сделала знак приблизиться вооруженным до зубов йотридам, стоявшим у двери.

Субай поднял руки.

– Я всего лишь переговорщик.

– Трудно быть переговорщиком без языка и ушей. Вероятно, тебе придется подыскивать другое занятие.

– Искалечить посла – тяжкий грех в нашей вере!

– Боюсь, у нас разная вера. Если только ты не называешь Хисти отцом.

Стражник-йотрид взялся за серебряную рукоять, зазвенела сталь извлекаемого из ножен клинка.

– Умоляю, султанша…

Абядиец упал на колени.

– Я хотела говорить с главным шейхом, а не с его наглым племянником. Я даже приняла бы его сына, но он прислал сына своего брата, – вероятно, хотел избавить себя от слез, если я рассержусь. Я ведь просто дикарка из Пустоши и склонна к жестокости.

Субай приник лбом к полу, словно я была его новой богиней.

– Простите меня. Я совсем не хотел вас расстроить или оскорбить.

Он дрожал как ребенок. Прекрасно.

Я встала, спустилась с помоста и окинула взглядом его трясущуюся фигуру. Йотрид стоял прямо за ним, с клинком наготове и ухмылкой на лице.

– Наступает новолуние, а за ним начинается Праздник соколов, – произнесла я. – Не хотелось бы огорчать твою семью в такие благословенные дни. – Опираясь на посох, я склонилась над ним и добавила на ухо: – Вам известно, что вы пользуетесь нашим бедственным положением. Вы пошли по кривой дороге. Тех, кто отклоняется от подлинной веры и правильного пути, ждут ужасные последствия. И мой долг – вам эти последствия предоставить.

Мне хотелось изломать посох о его спину, но я позволила ему уйти невредимым. Меня охватило разочарование. Я султанша Кандбаджара, но этот город не выживет сам по себе. Чтобы все не рухнуло, мне нужно расширить сферу влияния.

Я вернулась в свои покои, улеглась в постель и раскрыла свиток, только что доставленный от великого визиря Баркама.

«От его высочества принца Селуков Аланьи Фариса для султанши Сиры Силгизской…»

Ну, по крайней мере, Баркам соизволил назвать меня султаншей, чего не делал тот абядиец, пока я не пригрозила изготовить сувениры из его языка и ушей. Пропустив все эти любезности и прочую чушь, я перешла к сути.

«Хотя я – слуга моего брата, шаха Кярса Аланийского, все мы, как слуги Лат, должны признавать и искоренять любую несправедливость. Я признаю как Ваши обиды, так и ущерб, причиненный Вам и Пути Потомков. За все годы знакомства с Вами я уверился, что Вы любите Аланью так же сильно, как я. Знаю также, что Вы любите нашу общую веру, которая, как река, разделилась на два бурных потока, обогащая урожаем живущих на ее берегах. Но я не могу сказать того же о кагане Пашанге и кагане Гокберке – урон, нанесенный ими нашей стране, неисчислим. И поэтому я должен отклонить Вашу просьбу, сделанную ради йотридских и силгизских торговцев, возобновить разрешения покупать и продавать на территориях, временно находящихся под моим управлением, включая города и земли Саканда, Доруда, Карбскара, Вахи…»

Скомкав свиток, я отбросила его в сторону. Следовало ожидать, что он попытается посеять эти семена. Когда Пашанг написал Баркаму, ему и ответил сам Баркам и был более реалистичен в своих выводах и аргументах. Но когда Баркаму написала я, он ответил, но устами принца Фариса и высказывает явные опасения. Таким образом он пытается стравить нас с Пашангом.

Пусть он и мудрейший человек на земле, но все же мужчина и имеет самые очевидные слабости.

Так что я нанесла визит Норе. Я давно не бывала в другом крыле Песчаного дворца. Я поселила Нору там, где прежде размещался гарем Тамаза, – в башне с несколькими комнатами, выходящими в один коридор. Вместе с Норой там жили несколько служанок и ее сын, которого мы переименовали в Казина, в честь одного из Потомков, – не хотелось, чтобы у нас звучало имя Селука, убийцы Потомков.

Прекрасные темные глаза Норы округлились, когда она увидела меня. Девушка почтительно встала и поклонилась, словно я была Селуком. Она стала еще худее, чем была Зедра, хотя, к счастью для нее, не лишилась жира в тех местах, где, скорее всего, задержит взгляд Баркам. У меня такого богатства никогда не было, и я не могла не завидовать ее соблазнительным формам.

– Почему твоя одежда порвана?

Я указала на мелкие дырочки в ее бежевых шароварах.

– Моль, наверное.

– Ты же знаешь, ты всегда можешь попросить служанок принести тебе новую одежду. Или хоть зашить эту. Во имя Лат, это же дворец.

– Несколько дырочек мне не мешают.

Я осуждающе покачала головой. Какая небрежность. Многие убили бы за то, чтобы оказаться во дворце, на ее месте.

– Кстати, как поживает наш милый Казин?

– У него был жар прошлым вечером. Но шейх Вафик дал ему микстуру, и теперь он здоров, благодарение Лат.

– Слышать это – огромное облегчение.

Много лун назад, отбывая к Юнаньскому побережью, Баркам купил Зедре облегающее экстравагантное платье. Но теперь, когда она потеряла вес, платье плотно сидеть не будет.

– Ты совсем не ешь… дорогая. – Я наслаждалась, разговаривая с Норой тем же высокомерным тоном, как когда-то Зедра говорила со мной. – Тебе не нравится наша еда? Она не такая, как в Вограсе?

– Я… я прошу прощения.

– За что?

– Здешняя еда очень вкусная.

Она напоминала мышку, попавшую в зубы льва. Неужели я так пугаю? Почему? Я не сделала ей ничего плохого.

– Не волнуйся, Нора, – самым обезоруживающим тоном сказала я. – Просто мне хотелось узнать, все ли в порядке.

– Это из-за моей сестры… ты сказала, что найдешь ее.

А, это. Я особо и не думала заниматься поисками той единственной, что осталась от семьи Норы.

– Мы найдем ее, дорогая. Сейчас, в такой неразберихе, это неимоверно трудно. Но со временем мы ее найдем.

Если она вообще жива.

– Спасибо, султанша Сира.

Я пока не проверяла, может ли Нора писать кровью или перемещать душу. Но в одном я была уверена – она все еще умеет говорить на всех языках. Если один из даров Марота у нее сохранился, почему бы и не остальные два?

Но мне все-таки было страшно напоминать Норе о ее способностях, и особенно если я не смогу ее контролировать. Да, конечно, она выглядит кроткой, но и я когда-то была такой.

– Я не видела тебя в саду, – сказала я в надежде перевести разговор на тему, которая заставит ее раскрыться. – Не скучаешь по цветам?

– Мне хорошо здесь.

– Думаю, тебе нужен свежий воздух. И ставни ты всегда держишь закрытыми? Тебе следует больше бывать на солнце. Кожа у тебя бледная, как у рутенки.

Она оставалась такой же напряженной.

– Нора. – Я положила руки на ее плечи. Странно было смотреть так на Зедру. – Ты ужасно выглядишь. Я этого не допущу.

Это я поселила Нору в мрачной башне и поэтому хорошо понимала, что она может решить, будто я над ней насмехаюсь.

– Слушай, – продолжила я. – Я переселю тебя поближе ко мне. И с сегодняшнего дня ты будешь моей служанкой и компаньонкой, как Селена.

– Компаньонкой?..

Я кивнула.

– Ты знаешь, что это?

Она покачала головой. Эти вограсцы – настоящие простофили.

– Ты будешь подавать мне еду, помогать одеваться, иногда будешь моим доверенным лицом. А тебе бы такое понравилось?

Она колебалась.

– А как же мой сын? Кто о нем позаботится?

– Мы все о нем будем заботиться, вместе. Он особенный мальчик. – Это точно. Он дитя Марота. Обладает кровью бога. Столько необычного в такой крохе. – Ну, что скажешь?

Нора посмотрела направо, потом налево, словно окруженная невидимой клеткой. Наконец, она остановила взгляд на моем подбородке и кивнула. Очевидно, если бы могла, покачала бы головой. Но я только делала вид, что даю ей выбор, и она это понимала.

– Превосходно. – Я сжала ее холодное худое плечо. – Как говорят в силгизских землях, кто промедлил, тот проиграл. У меня впереди долгий день, значит, и у тебя тоже.

Когда я сидела за обеденным столом, освещенным слабым светом свечи, паж-силгиз принес мне второе письмо. Восковая печать на нем была в виде ангела Цессиэли, с четырьмя глазами, расположенными в форме ромба. Я взломала печать столовым ножом, разрезав пополам странное лицо ангела.

Разумеется, письмо было от императора Священного Крестеса и адресовано принцессе Селене.

«Я заставил бы море расступиться, чтобы снова быть с тобой, дорогая дочь. Продолжай молиться, и пусть вера излечит твои тревоги. Я иду к тебе. Большего не скажу, опасаясь, что это послание попадет в руки сирмян, саргосских пройдох, эджазских пиратов или еще кого-то из моих многочисленных врагов. Но знай, что хотя я долго пребывал в ступоре, ты заставила меня действовать».

Ответ краткий, но в нем заключено многое. В идеале Иосиас должен собрать солдат, готовых быстро пройти через земли неверных. А захват городов Баркама на побережье или даже угроза им создадут как раз то давление на этого мудрейшего человека, которое мне и нужно, и заставят его с поджатым хвостом приползти к моим ногам.

А потом я использую Нору как дополнительную приманку. Палка вместе со сладкой ягодой убедит его присоединиться к нам.

Я зачерпнула руками рисового плова – много изюма, кардамон и чуть-чуть козлятины. И пока жевала, думала о человеке, который, без сомнения, постарается разрушить все мои планы.

Кева внешне красив и загадочен, но в душе такой простодушный невежда. Наши шпионы сообщили, что ему не удалось заключить союз с детьми Мансура. Но этот союз и не был его лучшей картой. Нет, Кева будет искать помощи могущественного Сирма и еще более могущественного Кашана, граничащих с нами с обеих сторон.

Кашан совершенно непредсказуем – там мириады фракций, и иерархия до неприличия сложная. Я вспомнила болезненные уроки, где я могла бы все это усвоить. Тогда я боялась получить от Философа удар палкой, поскольку с трудом могла назвать различия между сирдаром и сиди. Теперь я жалела, что он не бил меня крепче, чтобы была повнимательнее. Если бы я понимала внутренние проблемы Кашана, то могла бы этим воспользоваться.

Однако будь я игроком, поставила бы на то, что в Кашане откажутся помочь Кеве, – если он не пообещает солидную плату. Он может предложить Мерву, чтобы наказать детей Мансура или чтобы принудить их к союзу, как я Баркама.

Сирм также имеет достаточно сил, чтобы изменить баланс в пользу Кевы. И я не допускала, что шах Сирма скажет «нет» своему самому прославленному янычару, своей мертвой дочери и принцу Аланьи, который спас его от неминуемой гибели.

На следующее утро, после довольно сложного заседания Совета семи, я пришла в покои Пашанга, чтобы обсудить вопрос Сирма. Я не выносила этого на обсуждение на совете, и прежде всего из-за Гокберка, поскольку пропасть недоверия между нами становилась бездонной. Мне не хотелось, чтобы члены совета знали о моих планах – враги показали, что намерены стравить нас друг с другом. Учитывая существующие разногласия, это будет несложно.

Пашанг лежал обнаженным на шелковых простынях, подложив руки под голову, живот раздулся от выпитого этим утром. Мы были не самыми любящими супругами, но если он хотел меня – я не отказывала, хотя все меньше наслаждалась физической близостью. Он слишком много пил, слабел и утомлялся на мне быстрее, чем от скачки на лошади.

Я скучала по тому времени, когда несколько лун назад он, десять лет представлявший подругу своего детства обнаженной, наконец-то сумел воплотить фантазии. Он был ненасытным, счастливым и полным страсти, какой ко мне никто не испытывал. Но мы оба быстро утратили новизну впечатлений.

– Про забадаров Сирма болтают всякое. – Он почесал внутреннюю сторону волосатого бедра. – Я слышал, они насилуют трупы врагов и у них есть святой, известный тем, что возвел стену из черепов пленных крестейцев. Абан или вроде того.

Я с отвращением вздохнула.

– Болтают всякую чушь.

– И тем не менее забадарские племена десятки лет воюют с Крестесом. Они отправляли в могилу истории одного императора за другим. Они ни в чем не уступают йотридам или силгизам.

– Дело не только в одних забадарах. Там есть еще смертоносные всадники, янычары. И флот Рыжебородого, самый крупный в Юнаньском море.

– Мучительно думать, что вся эта армия может пойти на нас. Но что делать? Любезно попросить Мурада не нападать?

Я прислонилась к стене и наблюдала, как Пашанг почесывает в паху.

– Если Мурад ощутит напряженность в своей стране, он не нападет, – сказала я. – Говорят, Тагкалай, большой город на востоке Сирма, находится под властью мятежного янычара.

– То есть ты хочешь уговорить мятежников опрокинуть котел?

– Возможно, но это ведь нужно только нам? Они далеко, и мы мало что можем им предложить.

– И просить Крестес направить свои орудия на Костану ты тоже не можешь. Их император уже с надеждой плывет сюда. Мне греет душу – пусть я и оставил ее где-то в Бескрайней пустоши – такая любовь отца к дочери.

– Особенно после того, как отец меня отдал.

Пашанг, как всегда, грубо фыркнул.

– Из этого испытания, дорогая жена, тебе бы следовало усвоить, что не все в твоей власти.

– Разве так мы завоевали этот город? Признав свою слабость?

– Для принуждения существуют пределы. Сирмянский шах относится к нам как к вонючей крысе в соседском саду. Тебе придется с этим смириться и пользоваться тем немногим, что у нас есть, на случай, если он намерен напасть.

– Вот как? Придется? – Я не могла скрыть горечь в голосе. Пашанг как будто бросал мне вызов. – Может быть, схватить его рыжую дочь и пригрозить ей петлей, если он сделает хоть один шаг в Аланью?

Пашанг рассмеялся.

– Могло бы получиться, будь она рыжим сыном.

– Иосиас хочет вернуть свою дочь. Кто скажет, что Мураду его дочь менее дорога?

– Иосиас хочет вернуть своего единственного ребенка. И кроме того, ты страшно разозлишь мага, похитив его возлюбленную.

– Я и хочу его разозлить. Мы все становимся дураками, и в гневе, и от любви.

– Глупый мужчина – опасный мужчина.

Я опустилась на колени и подобралась поближе к Пашангу. Его дыхание все еще отдавало каким-то горчащим пойлом.

– Пашанг, нужно их запугать. Нельзя позволять им спокойно жить на земле, которую мы объявили своей. Мы по праву владеем Аланьей. Мы должны показать, что у нашей власти есть и темная сторона. – Теперь я была готова изложить ему мою идею. – Ты слушаешь?

Пашанг сел и обернулся ко мне, выражение лица было самым искренним, что я у него видела.

– Разве я когда-нибудь не слушал тебя?

Это верно. Я могла бы сделать ему единственный комплимент – он всегда меня слушал, даже если был не согласен.

Я понизила голос до шепота:

– Праздник соколов.

– Праздник?

– Сборище абядийских племен. Из пустыни. Всего в нескольких милях от Зелтурии, где засели наши враги.

– И что дальше?

Мне хотелось, чтобы это произнес он, а не я. Подтвердил, что мы с ним на одной ветке дерева, так сказать. И поэтому я смотрела на него молча и яростно.

– Ты хочешь предать их мечу, – сказал он.

– Я хочу наполнить их золотом нашу сокровищницу. Хочу видеть их детей и женщин в цепях, чтобы даже нищие в Кандбаджаре получили рабов. А еще я хочу послать сообщение врагам – только троньте нас, и мы вас уничтожим.

Пашанг довольно погладил бороду.

– Знаешь, что еще? Может, мы заманим в ловушку и Кярса.

– Как? – спросила я, и порыв надежды наполнил сердце.

– Как ты и сказала, Праздник соколов принято проводить недалеко от Зелтурии. Кярс может выйти, чтобы сражаться за кочевников. Вынудим его преследовать нас, и тогда йотридские и силгизские всадники как раз и получат преимущество над гулямами с их скорострельными аркебузами. – Пашанг, улыбаясь, погрозил пальцем. – У него меньше людей, чем у нас, и потери обойдутся ему гораздо дороже.

Я кивнула, довольная тем, что муж согласился с моей идеей, – значит, он примет мою сторону на совете и атака действительно состоится. Во мне начало разгораться чувство, которое я лишь изредка испытывала к Пашангу. Я чуть было не набросилась на него. Но тут он перекатился на бок и почесал между ягодицами. Это выглядело так неприятно.

На рассвете в мои покои пришла Селена. Мы сели вдвоем на балконе, откуда был виден разрушенный город. Хотя кучи мусора остались за стенами, дух гнили уже начинал разноситься ветром. И, кажется, не осталось ни одного дома, который не был покрыт неприглядным слоем пыли и грязи.

Но Селена совсем не была неприглядной. Щеки у нее порозовели, как у невесты. И голос после письма от отца зазвучал теплее. Мне было приятно видеть ее радость. Я до сих пор не совсем охладела к чужому счастью, что было большим облегчением.

– Наверное, сокровищем быть приятно, – заметила я.

– Сокровищем?

– Отец готов переплыть ради тебя коварное море. Разве ты не сокровище для него?

– Это не в первый раз. Он приходил за мной, когда меня захватил Михей.

– Не могу сказать, что я этому не завидую. – В последнее время я часто испытывала подобное чувство в отношении других женщин. Ирония в том, что я была намного влиятельнее любой другой женщины в Аланье. – Я отдала бы все царство за то, чтобы стать чьим-то сокровищем.

– Уверена, что супруг тебя ценит.

Я горько усмехнулась.

– Он ценит свое представление обо мне.

Я позвонила в колокольчик, и к нам, сложив руки, подошла Нора. Для обучения подобающим аланийке манерам я посылала ее к хранительнице гарема. Теперь она обучилась.

– Дорогая, принеси нам немного… – Я оглянулась на Селену. – Чего сегодня хочет твой язычок?

– Я не в настроении пить.

– Уже пьяна счастьем, – усмехнулась я. – Тогда принеси нам… сирмянской ячменной бражки. Пожалуй, стоит попробовать то, чем поддерживает силы враг.

Селена обхватила колени, как будто по ним пробежал холодок.

– С каких это пор Сирм стал для тебя врагом?

– Это же очевидно, что Кева намерен заручиться его помощью против нас.

– Но если сюда придут и мой отец, и Мурад…

– Второй тур! – усмехнулась я.

Я ничего еще не пила, но чувствовала потребность дать себе волю и выплеснуть то, что держала внутри.

– Сирм и Крестес столетиями были злейшими врагами. – Тон Селены стал мрачным. – О нашей последней войне у меня не осталось добрых воспоминаний.

– Тебя чуть не… повесили или вроде того?

Селена кивнула.

– Ко мне была добра только Сади. И, может быть, еще Кева. А все остальные жаждали моей крови.

– Они прекрасная пара, верно? И борются за справедливость. Жаль, что придется их убить.

К нам подошла Нора с ячменной брагой. Она наполнила мой хрустальный кубок, потом предложила напиток Селене, и та покачала головой.

– Какая ты скучная, – сказала я ей.

– Как я могу служить тебе, если буду пьяна?

– Это все? Ты воздерживаешься из-за меня? – Я изобразила глупейшую ухмылку. – В таком случае я приказываю тебе пить.

– В самом деле? – Она очаровательно надула губы. – Собираешься зайти так далеко?

– Только для того, чтобы выяснить, правда ли это единственная причина.

Нора наполнила ее кубок. Я подняла свой, чтобы произнести тост.

– За твоего отца, – сказала я. – За Иосиаса, императора Священного Крестеса.

– За моего отца.

Мы обе выпили. Я попыталась оценить ячменную бражку, но она оказалась совсем некрепкой. Как вообще можно этим напиться? Хотя чего ожидать от напитка, в названии которого есть слово «ячмень»?

– Слабо, – сказала я. – Совсем слабо.

– Что? Этот напиток?

Я поспешно кивнула и с громким стуком поставила кубок на низкий стол.

– Сирмяне не славятся любовью к крепким напиткам, – сказала Селена. – Мой дед говорил, что именно поэтому они такие стойкие и непреклонные. У них трезвый ум от природы.

– Ужасно скучный народец. Хотя, сказать честно, я их нечасто встречала. Кева… Он, пожалуй, достойный человек, но тупой. – Я щелкнула пальцами, подзывая Нору. – Принеси нам розового вина, дорогая.

Финиковое вино начало мне надоедать. Всякий раз, строя планы по вечерам, мы с Пашангом выпивали кувшинчик.

Селена опустила кубок на стол.

– Могу я спросить… тебя что-то тревожит, султанша?

– Мои трезвые мысли, вот что меня тревожит. – Я усмехнулась, чтобы скрыть огорчение. – Знаешь, я люблю, когда меня называют султаншей, ведь с тех пор как меня, плачущую, вытащили из Пустоши, уважение – это все, чего мне хотелось. Но когда я слышу такое обращение от тебя, то испытываю… скорее, чувство вины. Словно я его не заслуживаю.

– Как же мне тебя называть?

– Может быть, по имени? Ты сказала, что хотела быть мне подругой. Тогда прекрати постоянно проявлять такую подобострастность.

Селена хмыкнула. Я была почти рада услышать из ее уст что-то кроме почтительных выражений.

Почти.

– В замках Гипериона, где я росла, я встречала много таких женщин, как ты.

– Неужели?

– Ты всегда говоришь, что хочешь услышать правду, но ненавидишь эту правду. И в конце концов начинаешь ненавидеть того, кто тебе эту правду сказал. А поскольку пытаешься поставить в подобное положение меня, мне никак не выиграть.

– Я и вправду такая? Хм, ужасно выглядит. Напоминает Мириму.

Сестру Тамаза и тогдашнюю хранительницу гарема.

Селена кивнула.

– Зедра, твой самый заклятый враг, теперь прислуживает тебе. И тебе это нравится. Я боюсь даже подумать о том, что ты сделаешь со мной, если я хоть чем-то задену твою гордость.

И она права, разве нет? Я злопамятна. Но когда-то была и более мягкой. Просто это сложнее теперь ощутить. И Эше любил во мне именно эту мягкость.

Может быть, услышав, как сильно он меня ненавидит, я окончательно отказалась от этой мягкости. Стала жесткой, какой требовалось быть, чтобы выжить, сокрушить тех, кто желал мне зла. Но заслуживала ли эта новая Сира любви?

Если бы никто меня не любил, я лишилась бы сил? Смогла бы соединять звезды, если бы не любовь того, кого я держала за руку?

Я взглянула в кроткие ореховые глаза Селены. Прямые каштановые волосы безмятежно падали ей на плечи. Она выглядела такой свободной, что я даже ей позавидовала.

– Как тебе удалось не ожесточиться после того, как шах Мурад буквально накинул тебе петлю на шею? – спросила я. – Или после того, как Зедра попыталась принести тебя в жертву?

– У меня есть вера. Она помогает наполнить смыслом мои страдания. Я не позволяю сердцу кипеть от горя. Вместо этого я молюсь и уповаю на Архангела.

– Неудивительно, что отец тебя любит. Что за идеальное дитя.

– Я не идеальна. Совсем.

– В самом деле? Может, если я увижу твои грехи, это поможет мне почувствовать себя лучше? А какими из них ты гордишься?

– Я не горжусь своими грехами.

– Тогда исповедай их мне. Каков твой самый страшный грех?

– А твой?

– Почему я должна признаваться первой? Это ведь ты мне служишь.

– Мне казалось, ты хотела видеть во мне подругу? – Она снова потянулась за кубком, словно входя в раж от этой игры. – Так что ты первая.

К нам бесшумно подошла Нора с бутылкой розового вина. Словно мышка, она всегда старалась быть незаметной и держала руки сложенными на груди.

Нора опустила бутылку на столик. Я смешала вино с ячменной бражкой, отхлебнула. Вот теперь ощущались крепость и вкус.

Может, даже слишком. Когда я промокнула губы шелковым платком, красный след на нем оказался гораздо ярче, чем я ожидала.

Цвета крови. Это точно кровь, ведь вино бледно-розовое. Я в недоумении уставилась на пятно. У меня не шла кровь. Вера не прокусила мне губу, когда ее язык проник мне в рот. И почему эта кровь… что-то шепчет? Нет, не шепчет… поет.

«Мы лишь испытание, так что не будь неверным. Ты продал душу за жуткую цену…»

– И каков твой самый страшный грех? – спросила Селена, возвращая меня к реальности.

Я смяла шелковый платок и выбросила с балкона. А потом потерла руки, унимая охватившую меня дрожь.

– Ты это слышишь? – спросила я у Селены.

– Что?

– Голос. Или даже… это больше похоже на хор.

Она покачала головой.

Может, мне просто показалось. Не могло же быть поющей крови в розовом вине. Это просто бессмысленно.

– Ты пытаешься избежать ответа на вопрос? – ухмыльнулась Селена. – Я тебе не позволю. Говори про твой самый страшный грех.

– Самый страшный грех… – У меня их уже так много. – Может, когда я молилась далекой и пустой тьме, чтобы мать и отец возвратились живыми с охоты. Или когда я послужила той же тьме, вызвав кровавую чуму.

Селена усмехнулась, как будто я пошутила, потом отпила глоток ячменной бражки.

– Ты не служишь злу, Сира. Ты часть плана Архангела. В Ангельской песне есть предания о неверующих, которые были врагами веры, но Архангел их использовал и даже говорил через них.

– Хорошо. Это не тот путь, по которому мне хотелось идти. Я сыта по горло историями о богах, вере и ангелах.

– Тогда расскажи о другом грехе.

Я поставила кубок на стол и оттолкнула его от себя по гладкому дереву.

– Помнишь, у меня была служанка со щечками как клубника?

– Вера? Девушка, которую задушила Зедра?

– Да, та маленькая потаскушка. Я ею с удовольствием пользовалась. Хотя она заслужила то, что получила от Зедры.

– В каком смысле… пользовалась?

– Да во всех, каких пожелаю. Вот и все, что я могу об этом сказать.

Щеки Селены окрасил глубокий вишневый тон.

– Да, это грех.

– Думаешь, меня это волнует? Почему я должна чувствовать себя виноватой?

– Но тебе эта девушка была безразлична. Ты ее использовала.

– Как и она меня. Это было честное соглашение.

Я бросила взгляд на стоявшую у балконной двери Нору. Она чуть замешкалась, не успела отвести взгляд, чтобы не встречаться с моим. Зедра славилась острым слухом, вероятно, и Нора нас слышала. Что могла подумать простая вограсская девушка о том, в чем я только что призналась?

– Нора, – позвала я.

Она подошла, сложив ладони.

– Да, султанша.

– Садись с нами.

Она напряглась так, что локти почти соприкоснулись.

– Ну иди же, – сказала я. – Подойди и сядь рядом с Селеной.

– Как прикажете, султанша.

Селена сдвинулась влево, чтобы Нора могла сесть на подушку цвета лазурита.

– Разве это не странно, Селена? Ты когда-то служила ей.

Селена с сомнением взглянула на Нору.

– Странно. И кровавая магия странная. Нечестивая.

– Вот как… Ну, теперь расскажи о своем грехе. Ты когда-нибудь помогала Зедре в колдовстве?

– Помогала. Да простит меня Марот.

– А в день свадьбы, когда Зедра вселилась в мое тело и выколола мне глаз?

Селена посмотрела на меня с трепетом.

– Я помогала ей войти в шкаф. Но в то время я не знала, чем она занималась.

– Но и после того, как узнала, ты продолжила ей помогать.

– То была моя ошибка и грех. Каюсь. – Ее глаза потеряли блеск. – Ты меня презираешь?

Я искренне покачала головой.

– Ты же хотела просто вернуться домой? Как я могу ненавидеть тебя за это? Тогда я тоже больше всего на свете хотела домой. – Я обернулась к Норе. – Скажи, дорогая, ты скучаешь по дому в Вограсе?

Нора подняла на меня взгляд и сразу же отвела его. Она даже не знала, уместно ли поддерживать зрительный контакт с той, что выше нее по положению.

– Да, – сказала она, не сводя глаз с искусно обработанного края столика.

– Знаешь, когда мы с тобой разговариваем, ты можешь смотреть на меня.

Она встретилась со мной взглядом.

– Прошу прощения, султанша.

– Ты полная противоположность Зедре. Как могли кровавые руны превратить тебя в нее?

– Я не знаю. Ничего об этом не помню.

– Полагаю, твой самый большой грех мы уже знаем, – сказала я. – То, что ты была Зедрой.

– Он сказал…

Она умолкла.

– Кто сказал и что? – спросила я. – Договаривай.

Она съежилась как мышь.

– Он… Человек в цветочном плаще.

– Марот, – зло произнесла я. – Его имя – Марот.

– Он сказал, что отведет меня туда, где растут красные тюльпаны. Сказал, я смогу отомстить за свою семью.

Пашанг об этом упоминал, он пережил последние дни перед тем, как Нора стала Зедрой, благодаря кровавым рунам из «Мелодии Норы». До сих пор не пойму, что заставило его прикоснуться к этой книге.

– Силгизы убили твою семью, Нора, так ведь? Я силгизка. Ты хочешь убить меня?

Она ахнула и покачала головой.

– Нет, конечно нет, султанша. Я бы никогда не причинила тебе вреда.

– Почему?

– Я не виню тебя за то, что случилось.

– Может, и винишь. Откуда мне знать?

Ее глаза увлажнились. Руки задрожали.

– Нет. Ни в чем не виню. – Голос треснул, как разбитая ваза. – Никогда не стала бы.

Бедняжка. У нее на глазах какие-то силгизские выродки убили деда и сестру. Даже угрожали насилием, а другую сестру продали за несколько ковров. Вероятно, в мыслях она и днем и ночью переживает этот момент. И, конечно, боится меня, как любого, кто способен приставить клинок к ее горлу.

Нора всхлипнула, и Селена ласково положила руку ей на плечо.

– Ничего. Сира не похожа на тех, кто тебя обидел.

– Пойду спать.

Я встала и в последний раз посмотрела на город. Но там, вдалеке, было что-то не так.

Солнце часто заслоняли песчаные бури и пыль, и тогда город освещался красноватым сиянием. Но сейчас закат был необычайно красным. Я могла поклясться, что вижу вдалеке облако, ярко-красное, каких никогда не встречала.

Может, это предвестник кровавой чумы? Может быть, она уже расползлась из зияющей раны, которую я наколдовала в пустыне? И идет к нам сюда? Может быть, поэтому мне почудилась в вине кровь?

Слишком многое надо было обдумать. Я оставила Селену и Нору на балконе и пошла в постель с простынями из абистранского шелка.

Осторожный стук в дверь разбудил меня в самый неподходящий момент.

– Сын совы, – отозвалась я. – Ты уже потревожил мой сон, так что можешь войти.

Одетый в слишком тесную ночную рубаху Пашанг шагнул внутрь.

– Ты должна пойти в тронный зал.

Я нечасто видела у него такое лицо – застывшее в напряженном ожидании, с закушенными губами.

– Зачем?

– Одевайся и иди в тронный зал. Этого словами не передать.

– А я так спокойно спала. – Я потерла вспотевший затылок и встала. – Только это меня и радует в последнее время.

Я надела подобающее платье лазурного цвета, с рубинами у ворота. Расчесала волосы, хотя, чтобы распутать кудри, пришлось потрудиться. А потом направилась в тронный зал под прохладным ветерком, проникавшим через стропила. Он шептал о снеге в пустыне, что придет всего через несколько лун.

В тронном зале стояли силгизские воины в традиционной кожаной одежде и шапках с перьями. Слезы навернулись мне на глаза, прежде чем я сообразила, что вижу. Словно что-то в самой глубине души среагировало быстрее, чем мозг.

От помоста с золотой оттоманкой на меня смотрела худая женщина с крупным носом, как у меня, и каштановыми волосами Джихана. Я могла лишь зарыдать, приблизившись к ней, и не знала, от боли или от счастья – меня переполняло и то и другое.

– Матушка? – сказала я, словно не была уверена до конца.

– Сира.

То, как она произнесла мое имя… лишь теперь я почувствовала, что это реально. Моя мать больше не на пороге смерти.

– Мне хотелось приехать и увидеть тебя. – По мне будто прошелся слон. – Я молилась день и ночь, чтобы ты поправилась.

Нет, на самом деле я не молилась. Надежда давно меня покинула. А учитывая то, как со мной обошлась судьба, молиться о здоровье матери казалось бессмысленным.

– Я была готова вернуться к Лат, узнав, что гулямы сделали с моим сыном. С Джиханом, – с нежностью произнесла мать. – Но, уже умирая, услыхала, что ты за него отомстила. Это вырвало меня из лап смерти. И я слышала, что ты сделала для силгизов, для Потомков, которых мы почитаем. Клянусь Лат, рассказы о твоих деяниях возвратили меня к жизни.

Мать обняла меня. Ее сила, ее тепло охватили мои мышцы и проникли до самых костей. Это все слишком хорошо, чтобы быть правдой, и я боялась, что она испарится, как слезы в жаре пустыни.

А вдруг я еще сплю?

Разорвав объятия, я посмотрела на мать. Жесткие линии морщин под глазами говорили о возрасте и обвиняли.

– Сейчас время джиннов. Султанша Аланьи нуждается в отдыхе. – Она пригладила мои волосы и ласково улыбнулась. – Возвращайся в постель, Сира. – Она говорила так, словно мне восемь лет и меня разбудил страшный вой.

Я была напугана так же, как и тогда.

– Нет. Нет, я не хочу. Вдруг проснусь, а тебя здесь не будет?

– Я никуда не денусь. Я буду с тобой. Положись на Лат и Потомков. Можешь причислить меня к своим верным сторонникам. Пока я могу двигать хоть одной своей костью, я сделаю все, чтобы тебе помочь. – Она ласково тронула мою щеку, и в тот миг мир показался прекрасным. – Да поможет Лат тем, кто встанет у нас на пути.

5
Кева

Рухи неловко примостилась на противоположном конце гребной лодки, неуместно торчавшей на вершине песчаной дюны.

Она скрестила руки на груди.

– Ты уверен, что мы вернемся к Празднику соколов? Моя двоюродная сестра потратила много лет на обучение своей птицы. Она душу из меня вынет, если я пропущу состязание охотников.

– Кинн донесет нас до Костаны за день и вернет в Зелтурию за следующий.

Шейха явно боролась с внутренней тревогой. Вайя был совсем другим, он всегда сохранял спокойствие, за исключением самых тяжелых моментов.

Я сел на противоположный конец лодки и вытянул ноги.

– Нам нужно кое о чем поговорить.

На горизонте забрезжил рассвет, утренний ветерок поднял вихри песка.

– О чем? – Рухи тоже вытянула ноги, достаточно короткие, чтобы поместились в прогал между сиденьями.

– Я довольно давно об этом размышляю. Не самая простая тема для разговора.

– Хватит темнить.

– Ладно, тогда я просто скажу. Если наступит момент, когда я могу погибнуть, ты должна нанести смертельный удар.

Она воззрилась на меня сквозь прорезь в покрывале.

– Ты хочешь, чтобы я забрала твои маски.

– Ты понимаешь почему?

– Потому что, в отличие от тебя, я достигла определенной степени фанаа. И поэтому ты думаешь, что я смогу заручиться расположением племен джиннов.

– Не понимаю, почему Лат избрала для этой цели меня. Недавно мне напомнили о необходимости посмотреть в лицо своим сомнениям. Что ж, это одно из них. Если я потерплю неудачу… возможно, получится у тебя.

Она взглянула на песчаный горизонт, затем повернулась ко мне. – Только если твоя смерть будет неизбежной. Не проси меня убивать тебя.

– Я не спешу на тот свет. Больше не спешу. Слишком много дел на этом.

– То есть ты не хочешь умирать, только пока есть чем заняться?

– У каждого из нас свои болеутоляющие. Мое – это работа. Или, скорее, война. Мирное время делало меня слабым, снова и снова.

– Ты маг. Может, стоит сосредоточиться на достижении фанаа, чтобы получить в свое распоряжение племена джаннов и ифритов.

– Ты лучше других знаешь, что на достижение фанаа требуются годы. Я до сих пор не понимаю, почему Марада вдруг подчинилась мне. В конце концов, это оказалось ошибкой.

– Ты винишь себя в том, что случилось с Марадой?

Это была моя вина. Я защищал Сади, вместо того чтобы держаться в тени, дожидаясь удобного момента. Я заставил Мараду противостоять Мароту в неудачное время, и она поплатилась за это. Ледяные джинны меня покинули, поскольку больше не были связаны обещанием Марады подчиняться мне.

Большинство джиннов не похожи на людей. Марада не любила меня, но знала, что на нашу землю явился Марот. Возможно, она хотела остановить его, но могла это сделать, только заключив договор со мной, поскольку я носил ее маску.

Маску, которую получил, пронзив клинком Лунару.

Султаны ифритов и джаннов, несомненно, знают, что случилось с Марадой, и потому откажут мне. В конце концов, мои маски ни к чему их не обязывали, пока я не уничтожил свою личность и желания, достигнув высоких уровней фанаа. Но что, если надвигается огромная опасность, куда хуже Марота?

– Марада сделала то, что я просил, и погибла от руки Марота, – сказал я. – Это моя вина.

– А потом Лат послала райское сияние, чтобы уничтожить Марота.

– Да.

– А потом?

– Это все.

Я не собирался посвящать ее в дальнейшее. Это породило разрушительные сомнения в Сади, и мне не хотелось заражать ими других. О том, что произошло, ходило множество слухов. Выжившие гулямы и йотриды чего только ни болтали. Но никто не мог знать правды, если не был там.

Сади, как и я, проходила испытание. Ни к чему втягивать в это страшное испытание остальных.

Кинн, как всегда разноцветный, спустился с неба и приземлился между нами.

– Будь прокляты эти ужасные времена, – сказал он своим голосом евнуха. – Странные дела творятся в небесах.

– Рассказывай.

– Со стороны кровавой чумы к нам плывет кровавое облако.

– Ты хочешь сказать… что озеро крови от… от всех этих взорвавшихся гулямов стало достаточно большим, чтобы возникло облако?

Кинн кивнул человеческой головой.

Рухи не могла слышать Кинна, но заерзала, как будто мой ответ ее встревожил.

– Какое облако?

– Мой джинн говорит, что видел в пустыне кровавое облако.

– Я видела подобное раньше. Иногда они плывут из Химьяра в абядийские земли. Порой они проливаются кровавым дождем. Но я никогда не видела, чтобы такие облака оказывались рядом с Зелтурией.

Я вздрогнул.

– Это все, Кинн?

– Что? Я недостаточно напугал тебя, янычар?

Я устало пожал плечами. В эти дни к ужасам следовало относиться спокойно, если не хочешь потерять себя от страха, как Сади.

Кинн повернулся к Рухи и склонил голову набок.

– Так… и как она выглядит подо всем этим?

– Откуда мне знать? И спрашивать такое довольно неприлично. Так что давай-ка, маши крылышками по направлению к Костане. И нигде не останавливайся, даже если увидишь узор на полях в виде улыбающегося лица.

– Это было произведение искусства!

Кинн топнул когтистой лапой, отчего лодка задрожала. Рухи вскрикнула, но быстро взяла себя в руки.

Птах выпрыгнул из лодки.

– Неприлично?

Рухи скрестила ноги.

– Он хотел знать, как ты выглядишь под одеждой.

Сбоку от меня появилась голова Кинна.

– Зачем ты пересказываешь ей мои слова?

– Стараюсь быть честным.

– Она решит, что я озабоченный.

– Ты и есть озабоченный.

Рухи вздохнула.

– Можешь сказать ему, что я вся покрыта кровавыми рунами.

– Это только распалит его любопытство. – Я постучал по борту лодки. – Давай отчаливать, Кинн!

Шейха схватилась за борт, а Кинн поднял нас в воздух. Когда мы поднялись выше, у нее отвисла челюсть. А мне казалось, что желудок вот-вот вылетит изо рта. Но я уже научился удерживать его.

С высоты священный город выглядел так, будто его слепил из песка какой-то ребенок. Горный хребет, на котором он располагался, тянулся на запад. Нам предстояло следовать вдоль него до самого Сирма.

– Все хорошо? – спросил я.

Рухи не держалась за живот, и ее не рвало, как я ожидал. Наверное, это благодаря фанаа.

Шейха весело хихикнула.

– Я совсем не так себе это представляла.

Все, что лежало внизу, уже не казалось настоящим – просто бугристый золотой ковер.

– Так было и со мной.

Мы скользили по небу, но казалось, что это мир движется под нами. Кинн наловчился держать лодку твердо и ровно, это позволило желудку успокоиться и сделало полет более приятным.

Рухи вглядывалась в даль. Я не видел ее улыбку, но был уверен, что она сияет в окружении кровавых рун.

Она заметила мой взгляд.

– Что такое?

Я плохо ее слышал, поэтому пересел на сиденье напротив.

– Как так вышло, что ты оказалась права? – спросил я.

– В чем права?

– Насчет Сиры.

Рухи усмехнулась. Похоже, одного упоминания Сиры было достаточно, чтобы вывести Рухи из равновесия.

– У меня было предчувствие. Нет, не предчувствие. Наитие.

– В чем разница?

– Наитие приходит откуда-то извне. Так мы, Апостолы Хисти, распознаём истину.

– И откуда же?

– Говорят, это ветер, дующий с берегов под сенью трона Лат. Он несет в себе озарение. А для особо подготовленных – даже божественное предвидение.

– Предвидение? Ты имеешь в виду… предчувствие того, что должно произойти?

– Да, Кева. Хотя я не утверждаю, что обладаю такой способностью. Скорее, когда Сира сидела перед нами, Апостолами, я почувствовала запах гнили внутри нее, стоило ей открыть рот. И поняла, что этот запах рожден грехом. И не просто человеческим грехом, а грехами самого Ахрийи.

Я считал, что презрение Рухи к Сире проистекает из чего-то более низкого. Бывает, что кто-то не нравится просто так, вроде того, как собака рычит на другую собаку. Но, похоже, я ошибался. Рухи обладала предчувствием, которое необходимо всем нам. И я мог бы им воспользоваться.

Ветер трепал ее покрывало. Мы двигались по небесному океану на север, и становилось все холоднее.

– А почему остальные Апостолы не почувствовали этого?

Рухи пожала плечами.

– Шоры.

– Правда? А у тебя, значит, их нет? Ты такая особенная, да, Рухи?

Она расхохоталась.

– Это ты у нас особенный.

– Я не особенный. Я про́клятый.

Она сложила руки на груди и схватилась за локти. Я уже видел у нее такой жест раньше. Возможно, это свидетельствовало о том, что ей неуютно.

– Ты же не серьезно, правда, Кева?

– Таким я себя ощущаю.

Я высказал еще одно сомнение, в котором не хотел признаваться даже Сади. Но расскажу этой стойкой женщине, потому что нужно кому-нибудь рассказать. Кому-нибудь сильнее меня.

– И кто, по-твоему, тебя проклял?

– Лат прокляла меня этими масками. Это вовсе не благословение, как принято считать.

– Это бремя, я понимаю. Но проклятие?

– Ты не была во чреве Лабиринта. Ты не видела Кровавой звезды, не слышала ее нечестивых песнопений у себя в голове. Только проклятие может поставить такое у тебя на пути.

– Это испытание, разве нет?

«Испытание». Сколько раз я пытался утешить Сади этим словом. Конечно, я лгал ей так же, как и себе. Мне следовало услышать это из чужих уст, чтобы полностью осознать.

Богиня умерла. Бога сокрушил еще более могущественный бог.

Я поежился и посмотрел наверх, в бескрайнее небо, затем вниз, на облака. Потом снова вверх, на слабые очертания звезд, потускневших в утреннем свете.

Какое непостижимое, всеобъемлющее зло скрывается за ними? Смотрит ли оно на меня в этот момент?

Оно смотрит, не так ли?

– Все хорошо, Кева? – подалась вперед Рухи.

Я потер щеку. Она оказалась мокрой от слез.

– Что такое? – спросила Рухи.

С чего вдруг я разревелся?

– Прости. Я просто… я просто кое-что понял.

Ну и жалкое же зрелище, должно быть, я собой представлял. Совсем не тот могущественный маг, которым притворялся.

– Просто не обращай внимания. – Я попытался вытереть слезы с лица, но только размазал их по бороде. – Что-то… накатило на меня, ненадолго.

– Ты можешь мне рассказать. – Она положила руку в перчатке мне на колено. Но ладонь оказалась холодная, и ее прикосновение совсем не утешало.

– Нет. Это моя му́ка, которую я должен вынести.

– Необязательно каждому выносить муки в одиночку.

Я указал на ткань, закрывающую ее лицо.

– Ты же выносишь.

Рухи взялась за один конец покрывала и сняла его. У нее оказалось гораздо больше волос, чем я предполагал. Они были цвета пальмовой коры и очень густые. Ее золотистая кожа сияла, как песок Зелтурии. Только это было трудно разглядеть за кровавыми рунами. Странные рисунки Эше покрывали все в остальном приятное лицо.

– Тогда посмотри на меня.

– Все не так ужасно. Ты все равно… все равно красива под этими рунами.

– Все так говорят. А теперь расскажи, с чем ты не в силах справиться?

Я не мог озвучить свои страхи. Я не стану ввергать других в это отчаяние.

– Прости, но… я не могу. Не потому, что не доверяю тебе. Я просто… не хочу видеть твою боль.

Она слабо улыбнулась. Я впервые увидел ее улыбку.

– Ладно. Я понимаю.

Я уснул, как часто бывало во время путешествий в летающей лодке.

В нужное время Кинн разбудил меня криком:

– Подлетаем!

Великолепие раннего утра меня удивило. Солнце висело над горизонтом, заставляя мерцать изумрудный ковер внизу. Потом я вспомнил, что мы летели на запад, а значит, двигались вместе с солнцем.

Чтобы не поднимать шума, мы приземлились не в самой Костане, а в получасе ходьбы от нее. Не каждый день увидишь летающую лодку, в большом городе это привлекло бы нежелательное внимание.

От волнения Рухи, похоже, не сомкнула глаз. Ветер зачесал ее волосы назад. Когда мы приземлялись, я посоветовал ей покрепче держаться за борта. Кинн мягко опустил нас на лесной поляне.

Я много раз здесь бывал. В одном приличном караван-сарае подавали самый вкусный кокореч – жаренные на огне потроха, обернутые в баранью кишку. Я почти поддался искушению совершить часовую прогулку на юг – кроме всего прочего, мы оказались бы ближе к дорогам, ведущим в Демоскар и другие города царства. Царство. Давненько я не думал о Сирме в таком ключе.

Такой чистый воздух по сравнению с пустыней. Дышать им – одно удовольствие. Я совершенно не ценил его, когда жил здесь.

– Добро пожаловать в Сирм, – сказал я, когда мы с Рухи выбрались из лодки.

– Здесь так… зелено, – произнесла Рухи. Покрывало она до сих пор не надела. – Это джунгли?

Я рассмеялся.

– Нет, это не джунгли. Просто лес. Но ты права, Сирм поразительно зеленый. Даже не верится, как сильно я скучал по нему.

Она крутила головой во все стороны, рассматривая эту обычную лесную поляну.

– Все покрыто травой и листьями. Как будто десять оазисов разом в одном месте. – Она указала на краснохвостую белку, что-то верещавшую на ветке. – Лат всемогущая, а это что за тварь?

Я продолжал смеяться.

– В военное время из них выходит неплохая еда. Хотелось бы задержаться подольше, но нам лучше идти. Не хочу явиться во время дневного сна шаха Мурада.

– Должно быть, он не слишком утруждается, если может вздремнуть посреди дня.

– Здесь это обычай. Сон придает сил для поздних вечеров, которые так любят здешние жители.

– А чем занимаются люди в Сирме поздними вечерами?

Снова эта улыбка. Она обезоруживала.

– Завеса ночи… – Я не мог вспомнить продолжение стиха. – Завеса ночи… скрывает…

Я поскреб в затылке.

Рухи хлопнула себя по бедру и засмеялась.

– Ну ты и поэт.

– Я вспомню. А пока пошли.

Мы мирно шли к необъятным стенам Костаны. Я развлекал Рухи сюжетами из истории и рассказами о своей юности. Сплошные сражения: с крестоносцами, рубади, непокорными забадарами и мятежными янычарами. Я поведал ей о том, как рубадийские и рутенские разбойники пересекли Сиянское море и начали грабить караваны на перекрестках дорог, и я вместе с янычарами отправился в этот прекрасный лес, чтобы искоренить их. В той битве я орудовал топором, громадным куском темного металла. Ничто не сравнится с топором, рубящим до самой кости. Их вождь по имени Замбал, носивший шлем с оленьими рогами, погиб от моей руки.

Рухи как будто даже нравились эти рассказы, и она задавала много вопросов, но я почти не помнил интересовавшие ее подробности. Например, имена богов, к которым взывали рутенцы, когда мы убивали их, – мой разум не сохранил их в своих чертогах.

Когда мы подошли к покрытому лилиями холму, с которого открывался вид на город, Рухи указала на мощные каменные стены.

– Они почти такие же высокие, как горы Зелтурии.

– Ну, это все же некоторое преувеличение.

– Они как минимум в три раза выше круговой стены Кандбаджара.

– Это верно. И их не сломаешь. Крепкие и толстые, как слон.

Очередь к главным воротам растянулась по огромному базару, шумевшему за стенами города, – в ней стояли мужчины, женщины и дети во всевозможных чужестранных одеждах, а также лошади, ослы и даже верблюды. Не желая вливаться в это море, мы пошли к воротам поменьше, с восточной стороны. Они предназначались только для высоких гостей. К ним вела вереница наспех построенных зданий, похожих на сараи, где заседали те, кто управлял воротами Костаны.

Вдоль дорожки цвели свежепосаженные цветы – первый признак того, что город восстанавливается. Люди, испытывающие острую нужду, не занимаются посадкой цветов.

У самых ворот я подошел к трем янычарам. У каждого на спине висела длинноствольная аркебуза, а на поясе – шамшир. В знак того, что они на службе, на них были форменные высокие шапки с тремя павлиньими перьями на макушке. Их шаровары были пышными и свободными, а кафтаны – бордовыми с золотыми пуговицами, как и подобало.

– Я маг Кева. А это – Апостол Рухи. – Я указал на Рухи, снова завернувшуюся в покрывало. – Мы проделали долгий путь из Зелтурии.

Один янычар вынул свиток и развернул его.

– Мои извинения, но я не нахожу ваших имен в списке.

– Нас не ждут, – ответил я. – Но весьма важно, чтобы нас немедленно провели к самому шаху Мураду.

Янычар со списком в руках пошептался с другим, и тот поспешил к одной из деревянных построек. Через минуту он вернулся с четвертым янычаром, по всей видимости, их капитаном, судя по золотому оттенку плюмажа.

– Ты утверждаешь, что ты маг Кева? – спросил капитан.

Его лицо было словно высечено из камня, а седые усы шевелились, когда он говорил.

– Да, это так. Я не хотел бы здесь задерживаться. Мы намерены повидать шаха Мурада до его послеобеденного сна.

– Я помню тебя, хотя тогда ты был немного старше. Я был с великим визирем Эброй, когда ты со своими забадарами столкнулся с нами под Лискаром. – Капитан опустился на колени, запачкав шаровары грязью, взял подол моего кафтана, поднес его ко лбу, а затем поцеловал.

Остальные янычары последовали его примеру, а я понятия не имел, что сказать или сделать.

Я мог только перейти к делу.

– Не говорите никому, что я здесь. Нас нельзя задерживать.

– Да, милостью Лат, проходите, – сказал капитан, вставая. – Храни тебя Лат, Кева.

– Храни тебя Лат, – повторили они хором.

Янычары расступились, и мы прошли в ворота. Их венчал каменный павлин Селуков, обнимая распростертыми крыльями всех входящих.

– Может, поэт из тебя и так себе, – сказала Рухи, когда мы шли по тенистому проходу, – но, похоже, ты настоящий герой.

Почему это слово прозвучало одновременно и похвалой, и ругательством?

– Я тот, кто я есть.

– Пытаешься быть скромным?

– А, по-твоему, я не скромен?

– Какой скромник будет летать туда-сюда в лодке?

– Я не раскрасил лодку и не намалевал на ней герб.

– А хотел? – хихикнула Рухи. – Можешь мне признаться.

Я остановился среди узких каменных стен и сказал:

– Какова награда за то, что мы делаем? Ты когда-нибудь задавалась этим вопросом?

– Награда будет в следующей жизни.

Рухи говорила серьезно. Она пребывала в уверенности, что получит плату за службу. В ее словах не слышалось сомнений.

– Помимо этого, – я указал на булыжники под нами, – нам что-нибудь причитается здесь и сейчас?

– Если возьмешь награду здесь, ничего не получишь там.

Она не совсем понимает, о чем я спрашиваю?

– Шейхи любят говорить, что жизнь коротка. А я скажу, что она слишком длинна. Слишком длинна, чтобы у тебя просили все и не давали ничего взамен. В конце концов, даже самому благородному, стойкому, преданному слуге понадобится что-то, чтобы его поддерживать. Даже такие маленькие жесты… – Я указал на ворота, сквозь которые мы прошли. – Они делают путь чуть более гладким. Немного облегчают испытания.

Рухи кивнула, в ее глазах мелькнуло сочувствие.

– Я понимаю. Тебе и должно это нравиться. Ты многое сделал для этого народа, так же как и для моего. Но я не стану целовать твой кафтан. – Я знал, что под покрывалом она ухмыляется. – По крайней мере, сейчас.

Выйдя из прохода, мы оказались в приятном районе с каналами, фонтанами, разноцветными садами и свежими двух- и трехэтажными каменными зданиями. Рухи внимательно оглядела всех слонявшихся там разнообразных пятнистых кошек. Она впервые оказалась в Сирме и, скорее всего, впервые в шумном городе, кроме Кандбаджара или Зелтурии. И это было совершенно иное место по сравнению с пустынными городами, со своими неповторимыми прелестями, которые я оценил только сейчас.

Горожане казались сильно занятыми, передвигались быстрее, чем жители Зелтурии. Шум и суета еще не достигли уровня, который был до крестейского вторжения. Все-таки мертвецов не так просто заменить. И запах рыбы был не так силен – возможно, рыбный промысел еще не восстановился.

Когда мы поднялись по главной улице, стали видны районы в стороне от Тесного пролива, гораздо более бедные. Ветхие деревянные хижины и лачуги теснились по берегам многочисленных каналов, а некоторые даже были построены на сваях прямо над каналами, что, насколько я помню, запрещено, потому что жители имели склонность испражняться прямо в воду. Но людям надо как-то жить.

Кругом стучали молотки по дереву и камню, и этот звук обещал, что скоро город вернет свое прежнее великолепие. Я задался вопросом, откуда у Мурада золото. Но в его подчинении остались способные люди, а потому неудивительно, что он нашел способ двигаться вперед. После разрушений, которые мы наблюдали, можно было только надеяться на такое быстрое возрождение.

Мы взобрались по лестнице к Небесному дворцу. Каменные ступени обновили, а по бокам высадили цветы. Дорожки к близлежащим строениям также щеголяли свежим булыжником и бодрыми кипарисами и кедрами.

У ворот мне бросилась в глаза табличка с красными буквами, гласившая: «Поклонение Архангелу и Двенадцати ангелам, а также обращение в эту веру в стенах Костаны отныне запрещены. Если станете свидетелем этого, сообщите своему судье».

Разумные меры, и я мог только удивляться, почему никто не принял их раньше. Учитывая, какую угрозу до сих пор представляли собой крестейцы, в этих стенах не должно быть ни одного сочувствующего им. Позволить им проникнуть сюда было бы полной глупостью. Если уж город возрождается из пепла, он должен стать бастионом латиан, чтобы трагедия завоевания Михея никогда больше не повторилась.

У ворот дворца последовал небольшой допрос. В конце концов янычары узнали меня, выразили свое удивление, расцеловали в щеки и пропустили.

– Великолепие дворца полностью соответствует рассказам, – заметила Рухи, глядя на его зеленые купола, с которыми прекрасно контрастировали голубые купола храма, стоявшего на более высоком холме.

Здешний мрамор был белее, чем известняк в Кандбаджаре, и слепил глаза отражавшимися от него солнечными бликами. Песни живительных фонтанов и щебетание птиц вызывали ностальгию. В Аланье, напротив, не хватало птиц, все заполонили одни только дронго. Хотя, возможно, сады были и не столь великолепны, как в Песчаном дворце, и не могли похвастаться таким разнообразием.

С каким облегчением я увидел отреставрированный тронный зал. Никакого крестейского пурпура и ангелов с щупальцами. Павлин Селуков, глядящий на нас рубиновыми глазами, был точной копией того, которого расплавил Михей Железный. Все остальное казалось еще более свежим, новым, сверкающим. Фрески на стенах изображали битву при Сир-Дарье. Дальнюю стену украшал героический поход Кярса, все его гулямы сверкали золотом. Лица отступающих к реке крестейцев были исполнены отчаяния, а рогатые джинны на облаках массивными ковшами перемешивали дождь. История власти и судьбы искусно разворачивалась на этих стенах в мельчайших деталях.

А вот, наконец, и он. Шах Мурад сидел на золотой оттоманке – троне самых могущественных людей, которым я служил. Одет шах был очень просто: белый тюрбан без плюмажа, черный халат и небесно-голубые сандалии.

Он спустился с помоста и подошел к нам. Я склонил голову, и Рухи последовала моему примеру.

– Ваше величество, – сказал я.

– Ты даже не попрощался, Кева. Только спустя несколько лун после твоей пропажи в Лабиринте я узнал, что ты обнаружился в Зелтурии.

В его голосе звучало нечто похожее на печаль.

– Долг не позволил мне попрощаться.

– До меня дошли… слухи. – Печаль в его голосе сменилась надеждой. – О том, что в Аланье видели мою дочь Сади. – И снова печаль. – Но это невозможно. Мы ее похоронили.

– Это правда, ваше величество. Сади возвратили к жизни, в точности как императора Ираклиуса.

– Возвратили к жизни? – Он придвинулся так близко, что я почувствовал свежий аромат дерева арак в его дыхании. – Ты серьезно?

– Она в Зелтурии. Вы хотели бы ее увидеть?

Шах Мурад так сильно закусил губу, что я испугался, что пойдет кровь.

– Если это так, почему ты не привел ее сюда?

– Она не захотела.

– Почему?

Я постарался смягчить тон.

– Она… она не хочет обременять вас, ваше величество.

– Она думает, что ее жизнь станет для меня бременем?

– Не жизнь. Смерть. Вы уже пережили ее однажды. Сади боится, что вы запрете ее в клетке, чтобы не оплакивать снова.

В его глазах вспыхнул огонь.

– Она права. Я не спускал бы с нее глаз. Мое семя крепко, и у меня будут еще дети. К счастью, Алир здоров, и я позаботился о том, чтобы остальные мои дочери вернулись сюда. Больше я ни одной не позволю покинуть дворец. Я наполню эти залы детьми, как было до Михея Железного. – Он перевел взгляд на закутанную с ног до головы Рухи. – Ты привел мне новую рабыню? Почему она вся замотана?

– Нет, ваше величество. Она Апостол Хисти.

– И что вы с ней можете предложить моему царству?

– Боюсь, нам не дано стать дарителями. И похоже, вы и так справляетесь лучше, чем можно было надеяться.

– Да. Набег Рыжебородого на Никсос принес нам десятки тысяч рабов и множество сокровищ. Но Сирм лишился земель. Пока Тагкалай остается в руках этого жалкого мятежника. И есть… есть еще кое-что…

– Что?

– Тебя не было, когда над городом парил Архангел. Ты не видел, как он разлетелся на тысячи осколков. Я попрошу Эбру рассказать тебе обо всех странностях, которые из этого вышли.

Чего ждал от меня шах? Чего я ждал от него? Эти два вопроса как будто уже вступили в противоречие, а я даже не успел рассказать, зачем мы пришли.

– Я не собираюсь оставаться, мой шах. Я пришел за помощью. Вы знаете, что случилось в Кандбаджаре?

– Его захватили какие-то вонючие лошадники из Пустоши. Уверен, что шах Кярс быстро выкурит их оттуда.

– Без вашей помощи у него не получится.

– И какой помощи вы от меня ждете? – Он холодно усмехнулся. – Крестейцы могут напасть на нас в любой день. Мятежники в Тагкалае тоже могут захотеть расширить свои владения. Думаете, у меня есть лишние люди, оружие или деньги? – Он ударил себя в грудь. – Я должен удержать Сирм.

Я посмотрел на изображение Кярса на стене. Он несся вперед на своей кобыле, подняв золотую саблю, покрытую парамейской вязью.

– А как же честь? Кярс помог вам в самый темный час. Вы перед ним в долгу. И передо мной тоже.

– Ты получил мою дочь, не так ли? Считай это уплатой долга, если окажешь ей честь браком. А что касается Кярса, придет время, и я отправлю ему половину мира, и мою честь больше никто не поставит под сомнение.

– Он не доживет и до получения самой малости. Без помощи он не переживет эту зиму. Союз силгизов и йотридов, правящий Кандбаджаром, выморит его голодом из Зелтурии. И тогда все, живущие там, будут преданы мечу, в том числе и ваша дочь.

– Не нужно дергать за эту ниточку. – Шах Мурад погрозил мне пальцем. – Придержи язык. Призывы к спасению дочери не заставят меня послать армию и флот воевать с какими-то племенами из Пустоши в этой гребаной пустыне. У меня наготове замена всем моим погибшим детям, включая ее.

Я ожидал упрямства. Ожидал гнева. Но также ожидал и чести, а может, даже немного любви. К великому разочарованию, я их не нашел.

– Крестейцы помогут нашим врагам, – сказал я. – Можете на это рассчитывать.

– И что? Пусть лучше отправятся туда, чем сюда.

– А как же Святая Зелтурия? Вы позволите ей попасть в руки еретиков? Они жгли тела наших святых.

– Теперь они «наши» святые? Ты забыл своих сирмянских святых?

– Они все святые. Какая разница?

– Для меня есть разница. Я не могу защитить всех верующих на этой земле. Я шах Сирма. Я не Темур, не падишах.

– И все же вы называете себя Тенью Лат.

Мурад взглянул на фреску за троном. На ней он заносил золотую саблю Кярса над шеей императора Ираклиуса и само солнце взирало на него с довольной ухмылкой.

– Как только меня ни называют, Кева. Но когда я был пленником Михея Железного, то спал прямо под этим залом в куче собственного дерьма.

Рухи кашлянула. Я почти забыл о ее присутствии.

– Почему бы вам самому не править Зелтурией, ваше величество?

Мурад недоуменно посмотрел на нее.

– О чем ты говоришь?

Я тоже посмотрел на нее. О чем она говорит?

– Я хотела сказать, вы могли бы присоединить Зелтурию к своему царству. Она граничит с Сирмом так же, как и с Аланьей. По обе стороны горного хребта есть перевалы, хотя северный хорошо скрыт.

– Сирм не правил Зелтурией сотни лет, – презрительно бросил Мурад.

– Я прожила там большую часть жизни. – Рухи шагнула ближе к шаху. – Как только Аланья снова станет безопасной, город наводнят паломники. Только представьте себе налоги. Сирм станет еще богаче, и ему больше не придется полагаться на набеги на заморские крестейские города. И вы сможете расширить свое влияние так, как не удалось вашему отцу.

Мурад озадаченно повернулся ко мне.

– Что говорит эта странная женщина? Вы пришли с просьбой помочь Кярсу, а она хочет, чтобы я отнял у него город!

– Она – Апостол Хисти, – ответил я. – Вам следует прислушаться к ее просьбе. Городом правят Апостолы, а именем Кярса или вашим – решать им.

– Мы можем попросить шаха Кярса уступить вам Зелтурию, – сказала Рухи. – Но взамен вы должны помочь ему вернуть Кандбаджар и победить Путь Потомков. Вы должны показать нам, что способны защитить Зелтурию от врагов.

– Откуда тебе знать, что Кярсу понравится такой обмен?

Если Мурад задал этот вопрос, значит, обдумывает ее предложение.

– Дело не в том, что ему нравится или не нравится, – ответила Рухи. – Дело в сильном шахе и армии, охраняющей святыни и паломников. Если вы согласитесь, мы обсудим с ним эту уступку, когда вернемся.

– Шахи не любят идти на подобные жертвы. – Мурад скрестил руки на груди. – Я знаю, о чем говорю.

Но Рухи была права. Пусть Кярс и назывался защитником Зелтурии, но он не мог защищать ее, прячась внутри. Если придется выбирать, Кярс, скорее всего, откажется от Зелтурии, если сможет вернуть себе Кандбаджар вместе с Мервой, Дорудом и городами на побережье Юнаньского моря. Какой великолепной ни была Костана, Кандбаджар гораздо богаче Зелтурии и Костаны, вместе взятых. Он был центром сухопутной торговли, через него шли пряности из Пустоши, парча из Кашана и металлы с южных островов.

А если Кярс не согласится, он может предложить Мураду один из городов на Юнаньском побережье. Например, Саканд, расположенный на краю длинного полуострова и тем самым ставший бы идеальной гаванью для Рыжебородого. Город контролирует великий визирь Баркам, но как только могучий флот Рыжебородого появится у берегов, тут же сдаст Саканд.

– Кярс примет горькую пилюлю, – сказал я. – Если вы пошлете достойную армию и мы снова возьмем Кандбаджар, надеюсь, до того как в пустыне пойдет снег, ваше имя зазвенит в храмах Зелтурии. Вас будут помнить не только как шаха, отвоевавшего Костану у неверных, но и как того, кто защитил веру от ереси и был заслуженно вознагражден самым святым городом на земле.

Несмотря на легкую улыбку, Мурад проворчал:

– Этот Таки кое-чему научил тебя, Кева. Должен признать, ты дергаешь нужные струны, словно музыкант. А может, правильнее сказать, кукловод. – Мурад сжал мое плечо. – Я подумаю над этим. А пока идите, найдите себе комнаты и насладитесь моим гостеприимством. Ах да, и ждите, что Эбра постучится к вам.

Эбра… в последнюю нашу встречу я ударил его по лицу. С тех пор мой гнев иссяк. По правде говоря, я оценил, насколько спокойным, холодным и расчетливым визирь был после падения Костаны – в отличие от меня самого.

Я возлежал на шелковых простынях, когда в дверь тихонько постучали.

– Можно войти? – спросила Рухи.

– Конечно.

Когда она вошла, я сел.

– Твоя комната не хуже моей? – спросил я.

Она огляделась.

– Я бы сказала, даже лучше.

Я жестом пригласил ее сесть на расшитую блестками подушку рядом с моей кроватью.

– Я как раз хотел заказать кофе. Сирмяне варят очень горький. Я мог бы попросить добавить немного кардамона.

– Я после него не усну. Тело и так уже не понимает, утро сейчас или ночь.

– Тогда чаю?

– Почему бы и нет.

Я встал и крикнул в коридор, чтобы пришел слуга. К нам поспешил евнух в бархатном халате.

– Чайник вашего лучшего чая, – сказал я.

Евнух ушел, а мы сели на подушки возле стеклянного столика.

– Я должна извиниться, что застала тебя врасплох с той идеей, – сказала Рухи, разматывая покрывало. Ее густые кудрявые волосы рассыпались по плечам.

– Да я барахтался и почти утонул. Мурад жестко торгуется. Так что ты молодец, что смогла найти именно то, чего он хотел.

– Он и должен быть жестким, верно? Он отвечает за всех людей в этом царстве и потому не может отдать что-то нам, не получив что-то для них.

– И для себя. Не стоит сбрасывать со счетов тщеславие правителей. Скорее всего, его увлекла мысль о том, что его имя будут поминать на проповеди в самом святом городе земли.

– Ну конечно. И это тоже.

Я хмыкнул и раздраженно постучал по стеклу.

– Как так получилось, что ты это увидела, а я нет? Как получилось, что ты знала, что посулить человеку, с которым я знаком всю жизнь, хотя видела его впервые?

– Ветер озарения, Кева. Только так я могу это объяснить.

Ветер. Как это странно. А еще более странной казалась руна, спускавшаяся по шее Рухи под ворот кафтана. Она напоминала колышущиеся щупальца того ангела, которого мне, к несчастью, пришлось увидеть в море.

Рухи заметила мой взгляд и прикрыла руну рукой.

– Прости. – Я издал болезненный вздох. Не нужно было так таращиться на нее и напоминать о том, что сделал Эше.

– Она спускается туда, куда ты подумал. До самого…

– Тебе необязательно…

– Она заставила меня увидеть сон наяву. Мне снились те существа, выходящие из облака. У них были извивающиеся конечности, из которых росли цветы. Потом лепестки цветов посыпались на меня. Коснувшись кожи, они превратились в червей и стали вгрызаться в меня. И тогда я сама превратилась в одно из этих существ.

Объятый ужасом, я закрыл лицо руками. Как Эше мог сотворить такое зло? Все из-за того, что Рухи дружила с моей женой? С Ашери?

Теперь я никак не мог перестать смотреть на кровавую руну на ее левой щеке. На мой взгляд, она напоминала человека в плаще, держащего в руках карты.

– То, что Эше сделал с тобой, ужасно. Он был так невероятно жесток. И не прав.

– Не прав?

– Он верил, что ты что-то скрываешь. Что служишь злу. Но ты этого не делала. Теперь я это понимаю.

– Только теперь? То есть… ты сомневался во мне?

– У меня были определенные сомнения, потому что… – Я прерывисто вздохнул. – Рухи… Ты должна кое-что знать. Настоящую причину, по которой я хотел провести с тобой время.

– Я даже не почувствовала, что ты что-то скрываешь.

Может, все потому, что я в некотором смысле скрывал это и от себя самого.

– Когда-то ты дружила с моей женой.

– С твоей женой?

– Ашери была моей женой.

На лице Рухи отразилось даже не потрясение. Это было больше похоже на предательство. На… ужас.

– Но ты убил ее.

– Да, убил. Я убил собственную жену.

Она смотрела на меня с открытым ртом.

– Ты была ее подругой, – продолжил я. – И поэтому я хочу знать… Какой она была?

– Что ты имеешь в виду?

– Была ли она достойным человеком?

Рухи кивнула.

– Не могу этого отрицать.

– Она когда-нибудь рассказывала, почему покинула меня?

– Нет, но она говорила, как сильно скучает по мужу и семье.

Услышав эти слова, я заплакал.

– Я не понимаю, почему она стала той, кем стала, – сказал я, не пряча слез. – Не понимаю.

Рухи взяла меня за руку, и это поразило меня. Ее пальцы были жесткими, как у Сади. Как у Лунары.

– Я тоже, – сказала она. – В какой-то момент я поняла, что причины нет.

– Люди не обращаются во зло просто так. Должна быть какая-то причина, заставившая ее склониться перед Хаввой. И все время я хотел это узнать. Но в моем представлении о ней зияет дыра. В воображаемой истории ее жизни. Ее прошлое не связано с будущим.

– Что я могу тебе сказать? – В глазах Рухи тоже блестели слезы. – Нет никакой причины. Просто нет. Даже когда мы встретились в Зелтурии, она была достойным человеком. Таким же, как ты. Я не могу представить, почему она обратилась к Спящей и Кровавой звезде.

– Если это правда, то любой из нас может обратиться. Никто не защищен от тьмы внутри нас самих.

Разве я сам чуть было не склонился перед Хаввой? Разве не был близок к тому, чтобы принять предложение Лунары там, в Лабиринте, если бы это означало, что она вернет Сади?

– В этом и заключается испытание. – Рухи сжала мою руку. – Некоторые из нас не проходят его. Некоторые сбиваются с пути и падают в яму. Посмотри на Сиру…

– Сира и Лунара – не одно и то же. В Сире всегда жило зло. Но клянусь, Лунара была доброй и чистой. Когда мы были вместе, я не знал никого лучше.

– Как ты можешь быть уверен? Может, она прятала тьму глубоко внутри. Так глубоко, что даже ветер не мог донести ее запах.

Если это правда и ответов нет, тогда мои сомнения – не просто сомнения. Это ножи, режущие меня изнутри. И однажды они непременно вырежут душу.

6
Сира

Я зашла в комнату для гостей в гареме – убедиться, что мне это не приснилось. Я ожидала увидеть аккуратную постель и нетронутые подушки, но на одеяле, расстеленном на полу, лежала женщина. От нее пахло полевыми цветами Бескрайности.

Это была она. Моя мать. Или амма, как говорят по-силгизски.

Я поплакала, а потом утерла слезы и вышла. Каким бы знаменательным событием ни было ее возвращение, я не могла отвлекаться от срочных дел. Наоборот, это лишь придало мне энергии.

Теперь мне есть для кого жить.

Сегодня начинался абядийский Праздник соколов – традиция, которой уже пятьсот лет. Его всегда проводили в новолуние, за месяц до начала зимы. Я никогда раньше не принимала в нем участия, и это будет вдохновляющий опыт. Мы поскачем в пески Зелтурии, окружим веселящиеся племена и…

У меня было хорошее предчувствие.

Да и разведчики принесли новости. Кевы здесь нет. Он отправился в Костану, чтобы встретиться с шахом Мурадом. И если не вернется к закату, главным советчиком Кярса станет Като, жаждущий моей крови. Как и крови всех йотридов и силгизов. Неудивительно, ведь мое умение соединять звезды утопило в крови его любовницу и детей.

И я надеялась, что Кярс совершит какую-нибудь глупость. Заглотит наживку. Просто надо сделать ее пахучей, как мускус.

Проснувшись пораньше, я встретилась с Вафиком в дворцовой библиотеке. В ней никогда прежде не было такого многообразия книг. У стен стояли полки с аккуратными рядами книг в кожаных и деревянных обложках, привезенных даже из Шелковых земель. Расставлены книги были в определенном порядке, видимо, с помощью какой-то счетной системы, но я не пыталась в ней разобраться. В центре комнаты имелся ковер, но без подушек – не очень-то удобно для моей больной спины. Вафик остался единственным Философом в Кандбаджаре, поэтому в библиотеке всегда было тихо и спокойно. Мне нравилось, как сквозь стеклянный потолок струятся солнечные лучи, но беспокоила суматоха дронго.

– Я слышал про твою мать, – сказал он. Иссохшие, сморщенные руки и негнущаяся спина Вафика напоминали его любимые книги. – Благословенное возвращение. Наверное, ты счастлива.

– Да. Хвала Лат.

– Возвращаясь к нашему недавнему разговору. – Он откашлялся. – Я просеивал том за томом, как пекарь муку, и сотворил своего рода систему. Ту, которая выходит за рамки правления племен, избегает греховной ямы Селуков и святых правителей и, что самое важное, исходит от божественной воли.

– Я внимательно слушаю.

Я наклонилась вперед, опираясь на посох.

– Для этого нам нужен единственный правитель. Нынешнее совместное правление чревато сложностями. Совету редко удается удержать власть. Уж больно разнятся интересы членов совета, расплываются, как пролитое вино по ковру. А когда власть расплывчата, она не занимается важными делами.

Он пел мои же вирши.

– Полностью согласна.

– Но этого правителя нельзя называть шахом или святым правителем. Потомки не велели использовать подобные титулы. Скажи, ты знаешь, как называли их посланников?

Я раздула щеки и покачала головой.

– Ты же мой наставник, дорогой Вафик. А я – всего лишь проситель, нуждающийся в просвещении.

– Я называю наших миссионеров Несущими свет, потому что так их называл шариф Саит. Чтобы позлить святого правителя Зафара, шариф Тала называл его воинов-захватчиков хулителями святых, и мы чествуем этим именем самых преданных всадников. Шариф Айбан сказал, прежде чем святой правитель Назар его повесил, что Потомки вернутся и спасут нас от Великого ужаса, а их наследники назовут себя падишахами Последнего часа. Но как быть с теми, кто будет править от имени Двенадцати Потомков после их смерти? Когда Кальяр, третий шариф, обратил на путь истинный правителя уже давно исчезнувшего царства в Пустоши, он дал ему особый титул. Халиф.

Я подождала, пока он добавит что-нибудь еще, но, судя по его взгляду, Вафик хотел услышать мой ответ, как будто дал мне подарок. И это все? Единственное слово? Философы славятся отсутствием здравого смысла, забивая умы всякой туманной чепухой. Но от Вафика я ожидала большего, учитывая, какая ответственность возложена на его голову в тюрбане.

Может, стоит его подбодрить?

– Халиф… Никогда не слышала о таком титуле.

– Это очень старое и малопонятное слово из парамейского.

– Понятно. Но, дорогой Вафик, это всего лишь слово.

– Не просто слово. Ведь первого халифа назначил человек с кровью Хисти. Чья душа служит опорой трону Лат.

– Это я понимаю и высоко ценю. Хотя никто, кроме тебя, не знает значения этого слова. Нам требуется нечто большее, нежели одно туманное слово. Иначе придется повторять то, что делали Селуки. Со всей их помпезностью и символами. Но в таком случае чем мы будем от них отличаться? Ради какой цели люди пойдут на смерть? Понимаешь, к чему я клоню, Вафик?

Он так нахмурился, что тонкие брови почти соприкоснулись. Даже худощавое лицо Вафика напоминало его любимую бумагу.

– Я не глупец, Сира. Я изучал формы правления раньше, чем ты поселилась в этом дворце.

– И какой от этого толк? Прости, я не хотела грубить. Твои знания – настоящая сокровищница. Но что ты скажешь о мечнике, никогда не державшем в руках меча, а лишь прочитавшем тысячу книг об этом?

– Ты права.

Вафик подошел к ближайшей полке и поставил книгу между двумя другими. Он чуть помедлил, размышляя, а потом снова повернулся ко мне.

И поднял палец.

– Должен быть только один халиф, правящий всеми землями правоверных.

Слишком самонадеянная позиция для зарождающейся династии. Я покачала головой.

– Ты хотел бы, чтобы правитель объявил своим полмира? Я понимаю, что ты прежде всего человек правоверный. Понимаю, что из-за твоей стойкости Хизр Хаз бросил тебя в темницу, и даже выдернутые ногти и перемолотые кости не смогли бы отвратить тебя от Потомков. Я ценю все это… в разумных пределах.

Вафик не опустил поднятый палец.

– Аланьей должен править один халиф.

– Вот это уже разумно. И возможно, однажды халиф станет падишахом. Я всей душой надеюсь, что он будет править всеми землями, где живут верующие в Лат. Но нельзя позволять верблюду скакать впереди нас.

В конечном счете именно это и привело Зедру к гибели.

– Халиф назначает членов меджлиса, – продолжил Вафик. – Да, такова традиция святых правителей и шахов из династии Селуков, но она восходит к самому Хисти.

– Значит, халиф назначает меджлис и визирей. А еще?

– После смерти халифа выбирают нового. Титул не наследуется.

Иронично, учитывая, что Потомки ценили кровные узы больше, чем что-либо другое.

– А это на чем основано? – поинтересовалась я.

– Когда шариф Саит отправился на войну, а с ним и все семьи его воинов, человек, которого он оставил присматривать за своими землями в Вограсе, неожиданно скончался от руки джинна-предателя. Последователи Саита не могли связаться с ним, поскольку его пленил святой правитель, и выбрали в Вограсе другого предводителя, – он и правил до чудесного возвращения Саита.

Я столько страдала не для того, чтобы отдать золотую оттоманку какому-то интригану, который, несомненно, склонит меджлис на свою сторону.

Разве что… этим интриганом буду я. Ну конечно!

– Это сильно отличается от того, что творилось под властью Селуков. С другими подробностями познакомишь меня позже. – Я подошла ближе к нему и понизила голос. – Но есть одна проблема.

– Проблема?

– Как перейти к этой системе? Никто в Совете семи не жаждет выпускать из рук бразды правления. Даже верой их не склонить. Власть обладает слишком мощным притяжением.

– К чему ты клонишь?

– Если бы я изначально получила чуть больше власти, чем остальные, то сумела бы перейти к такой системе.

В миндалевидных глазах Вафика полыхнули сомнения.

– Это уже не в моих силах. Я не могу назначить тебя регентом.

– Я и не прошу. Но если положение станет… более шатким, ты будешь на моей стороне?

Рискованно задавать такой вопрос, но в любом случае Вафику придется на него отвечать, и если ответит неправильно, он лишится жизни.

Вафик сжал руки и окинул меня пронизывающим взглядом, хотя и с фальшивой улыбкой.

– Насколько я понимаю, султанша, именно ты открыла этот путь. Благодаря тебе все это стало возможным. Ты объединила йотридов и силгизов и обратила оба племени на Путь святых. Однако сама выбрала Потомков. – Он наклонил голову в другую сторону. – Почему?

– Есть ли необходимость об этом спрашивать, дядюшка? Я ведь могу тебя так называть?

Он кивнул и одновременно пожал плечами.

– Я была еще совсем маленькой, когда слышала истории… о героизме и храбрости Потомков. Матушка рассказывала мне их каждый вечер, и с той поры я всей душой полюбила Потомков. – Я запросто могла бы играть на сцене. По моим щекам потекли горячие слезы. – Как же ты можешь спрашивать почему? Как будто… как будто я лгунья. Ты на это намекаешь?

У Вафика задрожала нижняя губа. Он схватился за жидкую бородку и сунул под нос костяшки пальцев.

– Прошу прощения, султанша. Я никогда не подвергал сомнению твою веру.

– Ты смелее меня, Вафик. Ты открыт и настойчив, когда речь идет об истине. Но я была всего лишь маленькой девочкой. Такой тощей и больной, что едва не умерла. Старшие меня презирали. Я не могла настаивать на своей вере. Приходилось ее скрывать. Временами скрывать даже от себя самой.

– Понимаю, дорогая моя, понимаю. Я и сам не стал бы советовать тебе вести себя по-другому.

– Прости, что не была сильна. Прости.

Слезы намочили мой кафтан.

– Но ты была сильна, была. Ты несла истину в своем сердце. Сжимала эти пылающие угли, в точности как и я, только прятала их в рукаве.

Он опять сочинил слова за меня. Чудесно.

– Но ты все еще во мне сомневаешься?

Вафик поднес руку к эмблеме на своей шее: трон, поднятый над землей. Эмблема Философов. Значок погнулся так, что уже не исправить.

– После всего, что ты для нас сделала, да простит меня Лат за сомнения. Я буду на твоей стороне, Сира. Можешь на меня положиться.

Хотя в совет входило семь человек, только трое принимали решения. Йотриды из совета делали то, что скажет Пашанг. Силгизы – то, что скажет Гокберк. А я… Я делала то, что пожелаю.

Поэтому с Гокберком в пыльной и пустой приемной, ведущей в тронный зал, я встретилась с долей трепета. Как бы мне ни хотелось размозжить ему голову молотком, он служил противовесом Пашангу, фактически ставшему регентом. И они оба были мне нужны, чтобы поддерживать равновесие. До поры до времени.

– Кузина, – сказал он. Так он меня называл. И никогда при этом не улыбался. – Из всех членов твоей семьи я всегда молился только за тетю Хафсу. Она постоянно проклинала святых. Приезд твоей матери в добром здравии всех нас вдохновил.

Его глаза никогда не улыбались, а губы тем более. Даже самое изысканное вино не могло его развеселить. Гашиш, опиум, кат, сома, голубой лотос – что бы Гокберк ни заглатывал, он оставался все той же уродливой стеной. И в этой уродливой стене имелась уродливая трещина – боевой шрам на щеке, разделяющий бороду надвое и оставивший змеящуюся расщелину на месте уха. Он всегда оставался красным, как будто кровоточил.

– Помню, как мой отец брал тебя на охоту, когда твой наливался кумысом. Ты не молишься за него?

– Мой отец был неверующим. А твой – разочарованием. Как и твой брат.

Да уж, он не любитель сладких речей.

– А принесет ли пользу племени твое восхождение, Гокберк?

– Если не принесет, можешь первой нассать на мою могилу.

Его показная праведность сочеталась с грубым юмором, за который его так любили грубые воины.

– Я не стану этого делать, кузен. Мертвых не следует оскорблять.

Гокберк гортанно хмыкнул, как будто забулькал.

– И кто тебе это внушил? Селуки со своими святыми? Мертвые так же живы, как и живые, а живые так же мертвы, как и мертвые. – Красноречием он тоже не обладал. – Мы проклинаем мертвых святых так же, как и живых.

Иногда Гокберк и слышал плохо, потому что у него осталось всего одно ухо. Но беспокоило меня то, как плохо он понимает мысли.

– У меня есть одно предложение, – сказала я в надежде, что все-таки получу от этой кошмарной встречи что-нибудь полезное. – Между нашим племенем и йотридами еще слишком много затаенной злобы. Хочу ввести закон о браке. Йотриды должны жениться на силгизках, а силгизы на йотридках. Разрешить сделать исключение можем только мы.

Он медленно кивнул.

– А что об этом думает каган Пашанг?

– Я пока что не обсуждала это с ним. Конечно, здесь нам понадобится единодушное согласие. Я не поставлю это предложение на голосование, если тебе оно не нравится.

– Вообще-то, кузина, мне оно нравится. Можешь рассчитывать на мою поддержку.

Только одно мне нравилось в Гокберке: он принимал решения без промедления. Вот почему он возглавил силгизов, не считая того, что родился внуком бывшего кагана. Люди часто предпочитают безрассудную решительность долгим размышлениям. Он не утомлял аргументами. Да или нет. Черное или белое. За таким человеком легко следовать. Мудро ли это – совсем другой вопрос.

– Спасибо, дорогой кузен, – сказала я. – А знаешь, ведь теперь, когда Джихан и Бетиль похоронены, ты мне как брат.

Слова вышли такими сладкими, что хотелось сплюнуть их на пыльный пол.

Он наклонился ближе, заглянул мне в глаза и сказал:

– Ты мне не сестра.

Вот так. Хотелось бы мне сказать, что его холодность меня не беспокоила, но увы, это не так. С самого детства он приводил меня в ужас, убивая животных без всякой причины, причем самыми невообразимыми способами. Хотелось бы мне верить, что мы наладим взаимоотношения, как наладили с Пашангом.

Но правда в том, что однажды мне придется убить Гокберка, иначе он убьет меня. В этом я не сомневалась. Пашанг обещал сам это сделать, очень аккуратно, но я попросила его подождать. Не время сейчас силгизам и йотридам убивать друг друга, пока в Аланье остается Селук, называющий себя шахом.

7
Кева

Птицы еще не начали утреннюю песнь, как в дверь постучали. Не дожидаясь, пока я проснусь и дам разрешение войти, в комнату шагнул мужчина с серебряной лампой в руках. Аромат мирры, которой он обмазался с ног до головы, обжигал ноздри.

Почему он в кольчуге? И на лысой голове нет тюрбана. Несмотря на аккуратную каштановую бородку, он напоминал иссушенный зимой кипарис.

– Великий визирь. – Я сел на постели. – По-моему, ты полысел.

– От болиголова такое бывает. А с внутренностями дела еще хуже.

– Кто теперь может хотеть тебя отравить?

– Солнце, луна и все, что между ними. – Эбра указал на себя большими пальцами. – И все же вот он я, по-прежнему великий визирь блистательного Сирма.

– И по-прежнему скромный.

– Ха! Мы оба начали жизнь рабами. Никакой родословной. Ничто не могло возвысить нас, кроме собственных достоинств. Пусть скромничают те, кто родился на троне.

– Шейхи сказали бы, что гордыня более ядовита, чем болиголов, великий визирь.

– Тогда пусть гордыня и утянет меня на глубину. На другое я не согласен, маг. Через пять минут будь у своей двери, одетый.

Я повиновался, и он повел меня в лестничный колодец дворца. Мы спустились на один этаж в помещение, до прихода крестейцев служившее столовой. Там мы с Джаузом, механиком из Шелковых земель, пережили атаку экскувиторов Иосиаса.

Теперь оно превратилось в мастерскую. Мужчины в одеждах аланийских Философов, в высоких фетровых шляпах и царственно-синих халатах, переходили от стола к столу с какими-то жидкостями и растворами. Помещение наполнял холодный туман, такой же ледяной и удушливый, как Лабиринт.

– Что это такое, Эбра?

– Здесь мы изучаем кое-что важное.

– И что же?

Он указал на полку, на которой лежали груды черных кристаллов.

– Из чего состоит ангел.

Этот кристалл был телом Архангела, появившегося над Костаной. Лунара призвала его, соединив звезды. Стоя среди битого стекла во чреве Лабиринта, она держала меня за руку, но через несколько минут я заколол ее, а Архангел взорвался.

Нечто похожее произошло и с Маротом, но его куски растаяли.

– Вы собрали его осколки. И сколько их?

– Слишком много, не сосчитать. Но их еще больше. Нищие становились королями, продавая найденное на аукционе. Этосиане родных детей продадут, чтобы заполучить кусочек не больше пальца величиной. Поэтому мы назначили смертную казнь за продажу или владение даже маленьким осколком. Так мы вернули все, что смогли.

– Для чего? Зачем вам труп ангела?

Эбра просиял.

– Ты же был кузнецом. Скажи, в чем преимущество огнестрельного оружия в бою?

– Оно пробивает доспехи.

– Но только не этот ангельский металл. Пуля для него все равно что укус комара для стены. Даже тонкого слоя достаточно, чтобы остановить пулю, выпущенную из аркебузы на расстоянии одного шага.

Я поскреб бороду, не в силах поверить.

– И это еще не самое приятное, – продолжил Эбра. – Сабля, выкованная из этого ангельского металла, прорубает вольфрам, будто даже не замечая его. А пуля, сделанная из этого металла, пробила все стены на своем пути и остановилась, только когда потеряла скорость.

Значение всего этого невозможно переоценить, но я хотел убедиться сам.

– Мне потребуется демонстрация.

Эбра вручил мне самый обычный шамшир – ничего вычурного, но вполне надежное оружие – и указал на черный щит, который держал манекен. Я никогда не видел ничего настолько темного… словно смотрел в ненасытную бездну или окно в другой мир, погруженный в самую глубокую ночь.

– Не размахивай слишком сильно, – предупредил он. – Можешь пораниться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Арабское благовоние, обычно в виде пропитанных ароматическими веществами деревянных щепок (прим. ред.).

Вернуться