Андрей Пустогаров
С моих слов записано верно

© Пустогаров А. 2024

Определение поэзии
Манифест

Часть первая. Наукообразная

Осип Мандельштам так писал в «Разговоре о Данте» (1933): «Импрессионистская подготовка встречается в целом ряде дантовских песней. Цель ее – дать в виде разбросанной азбуки, в виде прыгающего, светящегося, разбрызганного алфавита, те самые элементы, которым по закону обратимости поэтической материи надлежит соединиться в смысловые формулы» (глава V).

То есть, поэзия дает смысловую формулу. Во всяком случае, смысл.

Причем смысл этот новый: «Немыслимо читать песни Данта, не оборачивая их к современности […] Они снаряды для уловления будущего»(там же).

Отсюда Юрий Иосифович Левин, литературовед и математик, вывел тезис, что «новые смыслы создаются Мандельштамом» в его поэзии (Ю.И.Левин, Д.Сегал, Роман Тименчик, Владимир Топоров, Т.Цивьян. Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная парадигма. Russian Literature Volume 3, Issues 2–3, 1974, Pages 47–82).

Причем, «особенно характерно для поэтики акмеизма (и Мандельштама в особенности) подчеркивание смыслового единства мира» (там же).

Итак, поэзия создает новый смысл. Я с этим согласен, тем более, что Борис Пастернак сказал так в стихотворении «Актриса»(1957): «Талант – единственная новость,/ Которая всегда нова».

Можно не быть математиком, чтобы однозначно вывести отсюда: что не ново – не талантливо.

Созданное талантом оттого и «всегда ново», что повторенный далее неоднократно этот новый смысл уже не нов, воспроизведение его – не талантливо и ничего не стоит.

Этот новый смысл – не обязательно что-то сбивающее с ног своей новизной. Но новизна должна быть обязательно (см. выше). Можно сказать так: искусство – такой же способ познания мира, как, скажем, наука. Только оно имеет дело с эмоциями, их изучает, а через них – окружающий мир. (Нет эмоций, нет эстетического удовольствия – это не искусство).

Можно сказать, произведение искусства – а мы говорим об искусстве поэзии, а не, скажем, о литературе – это аналог изобретения в науке, которое содержит формулировку того нового, что оно в себе заключает.

В поэзии это может быть новая эмоция, другая интонация при разговоре об известном предмете.

Но обязательно своя, а не позаимствованная у кого-то. Если автор, пусть даже подсознательно, чувствует, что пишет то, что уже сто раз написано, у него нет внутренней радости, что, несомненно, чувствует и читатель.

Ведь стремление к новизне – это инстинкт, а радость только в следовании ему.

Добавим, что изначальное значение слова поэт на греческом – творец. Само собой, творцом не назовут создателя копий.

Причем то или иное открытие должно быть обязательно сделано – в нашем языке или перенесено при переводе с другого языка – иначе это тормозит общее развитие искусства поэзии. Так что поиск новых смыслов – дело необходимое.

Приведу пример такого открытия в поэзии – стихотворение японца Мацуо Басё (1644–1694):

смерклось над морем,
белеет едва крик
дикой утки

Открытие в том, что звук воспринимается как цвет. Впоследствии оно неоднократно было использовано в других языках. Представим, что переводчик не разглядел эту новизну (что случается часто, ведь, чтобы перевести новизну, ее надо распознать) и перевел так:

смерклось
над морем кричит
белая дикая утка

Многочисленные читатели восхищались бы глубиной восточной поэзии, но открытие не стало бы известно за пределами Японии, не было бы воспринято поэзией на других языках, что затормозило бы ее развитие.

А вот пример из нашей поэзии – стихотворение Анны Ахматовой «Царскосельская статуя» (1916):

"Смотри, ей весело грустить,/Такой нарядно обнаженной".

Эти два новые для русской поэзии оксюморона (от греческого – острая глупость) – завершающий эмоциональный всплеск стихотворения.

Часть вторая. Образная

Итак, стихотворение – это лодка нового смысла, которая должна довезти читателя туда, куда хочет автор. Почему не довезет старая лодка? Оттого, что ее скрепляют и держат на плаву метафоры. А старые метафоры уже разболтались в пазах от постоянного употребления. Нужны новые.

«Омолаживающая сила метафоры» – сформулировал Мандельштам в «Разговоре о Данте» (гл. II).

Но, чтобы лодка доплыла, одного смысла и метафор мало. Одиссея надо привязать к мачте, чтобы он не удрал к сиренам и не разбился о скалы банальности. Чем? Канатами аллитераций, проходящими прямо по голому животу читателя и вызывающими в нем ответную дрожь. Вот тут мы уже напрямую имеем дело с эмоциями, которые и изучает искусство. Эта внутренняя мышечная дрожь пробуждает в читателе ответную энергию, которая и есть смысл поэзии. Теперь читатель, глядишь, и доплывет, куда ему важно доплыть.

Азия

I

«здравствуй Азия…»

здравствуй Азия!
запахов сено
рек зеленые вены
дерево
на щеке обрыва
пыли грива
воздуха
желтое пламя
облака знамя

«автостанция поле закат…»

автостанция поле закат
желчь и пепел тоска Тамерлана
выбираться пора нам солдат
но темнеет так рано

где автобус где автомобиль
не гляди все угнали «на хлопок»
придорожную пыль
подгребу себе под бок

слишком долго бродил средь руин
целовался с кустом тамариска
потому и остался один
прямо против тяжелого диска

словно кроны тугих райских рощ
изразцовое небо Аллаха
нервно дышит цыганская ночь
и до лезвия в сердце полшага

«шелест игл и молчание глин…»

шелест игл и молчание глин
мир рубашку последнюю скинул
в пересохшие русла равнин
сколько нежности стелет пустын

чтоб с печалью ее тягаться
Азиатской железной дороге
прокаженных не хватит акаций
городов протянувших ноги

а закат отекает тоской
рикшу тела на волю отпустишь
звезд осыплет листвой
оскопленную пустошь

тепловоз будто ангел трубит
что же выпадет – в рай или в ад?
ночь задумчиво цедит как кит
звонкий мусор цикад

«ты покорно на корточки сядь у дороги…»

ты покорно на корточки сядь у дороги
жди попутку гляди как кончается день
и от пыльного солнца охрипли отроги
и по саю[1] тревожная тянется тень

кроной машет закат солнца капают смолы
покатилась заря как круги по воде
тонкий тополь в зеленой рубашке до пола
выбегает к звезде

страсть стареет тяжелого жара
осыпается красок пыльца
желтизны догорели пожары
до конца

«ты кишлак нарисуй-ка…»

ты кишлак нарисуй-ка
на зрачках у меня
дыма вытекла струйка
из ладони огня

спирта синего выпиты фляги
и небес зеленеет вечерняя медь
и осталась одна только парню-рубахе
радость – семенем в ветре лететь

«кладбищ оспой исклеваны склоны…»

кладбищ оспой исклеваны склоны
время палкой пробило куполов черепа
а земля беззаконна
смерть слепа

цитаделей клыки стали вздохом рельефа…
когда крошится страсть
сердце радость кусает как эфа
чтоб обняться упасть

содрогается ночь от восторга цикады
тени быстро бегут по траве
и худая корова отбившись от стада
осторожно подходит к моей голове

как легко засыпать на окраине рая
средь созвездий камней сквозняка
что над полем теряет
материнская Божья рука

«здесь о чуде воды…»

здесь о чуде воды
грезят хриплые русла
облетая цветут запустенья сады
душа в шелест погрузла
золотой лебеды

пока в жилах шумит
желтых сумерек море
ветра ласки святы
прохожу под ветвями
походкою вора
обрывая дары нищеты

«здесь базара волна бьет в обломок мечети…»

здесь базара волна бьет в обломок мечети
и чудовищем купола времени рев
я пылинкой плясал в заката балете
море рыжее сумерек мой улов

ночь травы шевелит плавниками
я восторга вкусил белены
и в меня сверху бросили камень
бесноватой луны

День археолога

Господа археологи, браво!
Вы старьевщики в лавке времен.
Рухлядь памяти лечит потраву
и витийствует, как Цицерон.

Черепок поправляет: Cicero[2].
На развилке неверных дорог
под двурогой луной Искандера
в нас ударил восторга горох.

Праха вкус средь пустыни не робок,
шелест звездного неба не тих.
Совершая раскопки раскопок,
пусть потомок почувствует их.

«я люблю тебя Гур-и-Амир…»

я люблю тебя Гур-и-Амир
смерти чуя проказу
мы посмотрим спокойно на мир
сумасшедшим подкрашенным глазом

на крошащихся глин языке
закричав грусти речи
в прибывающей мрака реке
мы стоим неподвижно по плечи

неба око желтеет как кость
скупо
мою выласкав злость
ночь обхватит твой купол

«пусто в воздухе невозвратимом…»

пусто в воздухе невозвратимом
желтизны все бесстрашнее рык
красок тающим дымом
меня лижет заката язык

так густы смерти речи
и безумие глин
сотрясает предтечей
средь щербатого счастья руин

завтра спины подставят железные звери
я увидеть хочу хоть умри
солнце дня как сыграет мистерию
на мелеющих водах Дарьи

II

«так акации крона жестка…»

так акации крона жестка
возле дома из глины и мела
по земле шарит жилистой тени рука
подбирая закатную мелочь

с хриплой степи цвета сносит прочь
гонят мрака стада катят ветра колеса
черным медом течет самаркандская ночь
и в глаза звезды жалят как осы

«в горьких землях Хафиза…»

в горьких землях Хафиза
человеку хватает простора
и луна подымается из-за
золотых сорняков косогора

и один среди ночи кочевья
я ложиться на глину привык
бушевали ветров голубые деревья
ничего их не значил язык

«я цеплялся за миг тормозя тобой Азия…»

я цеплялся за миг тормозя тобой Азия
я колючкою цвета расцарапал зрачок
я забыл по какую я сторону глаза
пыхнув в степь желто-синей горелкою газа
день истек

раскрываю как суру шершавую дыню
эта мякоть как сладкий наркоз
ворох звезд зажужжит над пустыней
словно рой растревоженных ос

а когда горло улицы хриплой
захлебнется вдруг резкой луной
из-под вяза кудрявые хиппи
будто ангелы выйдут за мной

«азиатская полночь пахуча…»

азиатская полночь пахуча
беззастенчиво пышет трава
туча
краем проводит по круче
голова

покатилась монетой
за дорогу в канаву в сорняк
в теплом прахе согдийского лета
отлежаться как старый медяк

«Ветер черный, морочащий, сладкий…»

Ветер черный, морочащий, сладкий,
шевелящий могильников грядки.

И, сгорая в его лихорадке,
ты ждала на песке у палатки.

Наугад, оступаясь, пустыня брела,
нас осыпала звезд голубая зола,
в ласке ветра дождем неожиданной дрожи
засмеялась от радости кожа…

Без зазора вложи меня снова в узор:
я – обломок, раздор…

«Здесь в раскаленном колючем саду…»

Здесь в раскаленном колючем саду
глины сухарь в неба синем меду

мы обмакнули, и облака клок
плыл, точно райских садов лепесток.

Я прижимался щекой к изразцу —
слово любви прошепчи пришлецу…

Выпьем! Покатится спирт по нутру,
будто качим[3] на горячем ветру.

Или мелькнет, точно яркий платок,
жизнь, что уходит, как русло в песок.

В пустыне

Отряхаюсь от сна корост,
открываю глаза и вижу:
ночь надорвалась под возом звезд,
выкатилась солнца грыжа.

III

«вынянчив желаний банду…»

вынянчив желаний банду
дав ей вырваться потопом
я поеду к Самарканду
автостопом

так цикорий синеокий
к солнцу тянет позвонок
изразцового востока
загулявший лоскуток

«Вала фантом опоясала улица…»

Вала фантом опоясала улица,
день осыпался золотым изразцом,
ослабшего солнца лучи, словно сулицы,
пошатнулись в степи за холмом.

Раскрываю, как суру, шершавую дыню,
ветра рваная речь, точно дервиш, черна,
ночь с востока встает, над безумной пустыней
молчаливых созвездий взошли письмена…

Я никак не пойму ржавых пустошей речи,
средь погоста щедрот
ночи кречет,
как смерть, меня бьет.

Прогулка по пустыне

Этот цвет вверху до боли синь.
Облако, как первенец творенья,
бродит над поверхностью пустынь
на ладонь лишь до прикосновенья.

И под ветром черный солончак
шепчет, точно сутру или суру:
«Здесь простора глиняный костяк
можешь взять и написать с натуры.

И лови глазами этот свет,
молодой и жгучий, как богиня.
И стены и башен силуэт
прочитай как ˮсмертьˮ[4] на фоне синем.

И назад иди сквозь долгий день —
лагеря вдали увидишь точки.
Там палаток укрывает тень
и привозят воду в желтой бочке.

И, когда под вечер станут петь
и огонь запляшет на равнине,
позабудь про солончак и смерть
пред лицом смеющейся богини».

Сквозь Азию

Как скота к водопою поход,
шорстких гор желто-бурые шкуры.
Снег на острых вершинах блеснет,
как змеиные зубы Тимура…

До утра поезда тормозит
семафора кровавое око.
Закачается ночь, будто кит,
заскрежещет в степи одиноко.

А рассвета рассыплется звон,
и на кромке степи разогретой
затанцует босяк-горизонт
за латунную солнца монету…

Зной ярится, ноздрею сопя,
и рога его остры и длинны.
И, как время, глядит на тебя
в тамарисках цветущих руина.

Сиабский базар

Тут плодов сладких свалены купы,
трудно место найти для стопы.
Как косатка, взлетел острый купол
над планктоном толпы,

рыбу-солнце хватая зубами
за набухший лоснящийся бок,
чтоб заката багровое пламя
синь замазало, как кровоток.

И расслаблено, точно растенье,
когда грянет цикады прибой,
в темноты погружаясь теченье,
среди звезд поплывет над тобой.

Ангина

Я ехал наугад
без лишней амуниции —
уволенный солдат
Хорезмской экспедиции.
И книг заплечный груз
берег я, как халву,
и ждал меня Нукус
и самолет в Москву.
Когда заката свет
метался в желтом хрипе,
я получил совет
от самаркандских хиппи.
На полке у окна
я ехал сквозь равнину.
Меня во время сна
подстерегла ангина.
Бухарский эмират
пронзали жара сверла,
один лишь виноград
просачивался в горло.
Античность наяву
спеша увидеть скопом,
я улететь в Хиву
пытался автостопом.
Крылатого коня
заполнен был живот,
и летчики меня
не взяли в самолет.

Трещала голова,
и рушился мой план,
и я добрел едва
до станции Каган.
Мешая с чаем мед,
я трясся по пустыне,
как будто Дон Кихот
к неведомой святыне.
Пил чай я, еле жив,
в хивинском подземелье,
И лопнул вдруг нарыв —
как ангелы запели!
И в золотой пыли
я ехал на ура —
так, будто бы несли
меня вперед ветра.
И чудо – это ж надо! —
в Нукусе ждет меня —
отлет отложен на день.
И я поспел в Куня!
……………………………………….
Такое было время —
обняться с тамариском,
в ветрах кружить, как семя —
легло на глаз, как риска.

«Помню пески твои без передышки…»

Помню пески твои без передышки
и нефтяные черные вышки.

Помню тебя, полуночный арык.
Нас облизал твой прохладный язык.

И бесноватую помню луну.
Согд[5], ты стоял у нее на кону.

Помню, как, встав над реки серебром,
смуглая дева сверкнула бедром.

Но позабыл я, чем кончилось лето,
что по-над степью ушло, как комета.

Только и помню, как скрипнул разок
под сарафаном твой сапожок.

«Я Хафиза читал целый день и всю ночь…»

Я Хафиза читал целый день и всю ночь.
Черный ангел любви, приходи мне помочь!

И два черных крыла с инкрустацией звезд
разверни во весь свой удивительный рост.

Горький ветер ночной буду пить допьяна,
чтоб глаза мне безумная выжгла луна,

что под утро над треснувшей глиной встает,
раздавая степям беловатый свой мед.

Ни на день, ни на ночь я смотреть не хочу,
не хочу больше жить, доверяясь лучу.

Я на ощупь пойду вдоль заборов твоих,
где цикады звучат, как прощальный мой стих.

Мост Си-о-се[6]

Я свиданье назначил тебе близ моста Си-о-се.

Амирам Григоров

Я весь день пробродил на песчаной косе,
взгляд бросая на мост Си-о-се.

И глядел я и думал: огнем ты гори,
славный мост Тридцать три!

Да, огнем, Си-о-се, ты гори,
пусть удар нанесет тебе СУ-33.

Потому что я влип, как не влипнуть осе.
Ты уходишь к родне за мостом Си-о-се.

Как осу на игле, лихорадка трясет,
и любовь к тебе – липкий предательский мед.

Лег во весь непомерный свой рост
нас с тобой разделяющий мост.

Но когда ты вернешься назад,
узкий нож я воткну ему в зад.

Пусть он вскочит и вниз побежит по реке…
Твой раствор на моей был замешан тоске.

Камень твой в моей вымок крови.
Свои арки, как зубы, в меня ты вдавил.

Тридцать три – столько колотых ран…
Пусть стоит без моста Исфахан.

Шахрисабз

Оазис – зверь в садов зелёной шкуре —
подергиваясь, к ночи задремал.
И не найти нигде дворец Тимура,
лишь, как надгробие, гигантский цел портал.

Хоть в арке брешь зияет, как разлука
двух половин. Когда закат пунцов,
они друг к другу тянутся, как руки
в татуировке изразцов.

«Мы приехали ночью, выключив фары…»

Ми приїхали поночі, рухаючись крізь пітьму,

караваном із трьох позашляховиків,

обійшли перевал, що лежав у густому диму

і прострілювався одним із піхотних полків.

С. Жадан

Мы приехали ночью, выключив фары,
караваном из трех грузовиков,
обойдя перевал, где горели пожары
и зачистка шла кишлаков.

А младенец лежал в саманной пристройке,
огонек в очаге то взвивался, то гас.
И, когда подошла наша тройка,
мать взяла его на руки, защищая от нас.

А хозяйка двора принесла плов на блюде,
в керосиновой лампе затеплила свет.
– Твой ребенок, сестра, – инкарнация Будды.
Мы пришли, чтоб его переправить в Тибет.

Мать смотрела на нас недовольно и строго
и в молчании думала пару минут.
– Надо только воды взять в дорогу.
Здесь его обломают, посадят, распнут.

Для него мы насыпали угли в жаровню,
расстелили по кузову пару ковров.
И отец в небесах провожал свою ровню
яркой россыпью звездных даров.

И, покуда по ровному вилась дорожка,
мать дала несмышленышу грудь,
и, в брезентовом тенте расшторив окошко,
отыскала глазами вверху Млечный Путь.

Мигрант

Предвоенной весной он родился в горах,
там, где облаком бродит над гребнем Аллах.

Он растет, занимается выпасом коз,
ждут его уже армия, свадьба, совхоз.

Но империя тихо уходит домой.
Рядом бой, и становится плохо с едой.

Он берет у отца его старый рюкзак,
мать целует, и так покидает кишлак.

И до станции парня подвозит КАМАЗ
с перерывом в пути на ремонт и намаз.

Стаей юркой беспаспортных птиц
караван их проходит сквозь пару границ,

и в конце длинной лестницы рельсов и шпал
видит Кремль. Это значит – Казанский вокзал.

Видит город, который зачищен под нуль,
и его бьет по почкам случайный патруль.

Он кирпичную кладку кладет не спеша,
и хозяин не платит ему ни гроша.

И в Малаховке где-то он строит забор,
слышит ночью созвездий ликующий хор,

к продавщице ларька на свиданье спешит,
нож втыкает в него подмосковный фашист.

Он хрипит, но больница его не берет,
он в ментовском «козле» на рассвете умрет.

Но зато в алычовых хмельных небесах
уже ждут его Будда, Христос и Аллах.

Вечер в Самарканде

Шах-и-Зинда средь выжженных бугров
как бы Сан-Марко на лагуне.
Два сторожа там доедают плов,
когда приходит кто-то юный,
не местный. И его впускают внутрь.
Средь изразцов он бродит по дорожке,
пока тускнеет неба перламутр
и звезды загораются, как плошки.
Уходит. И его на разговор
два парня подзывают под чинару.
Один – мечтает посетить Загорск
и к святости там приобщиться старой.
Другой – бродячий хиппи из Литвы,
что оказался вдалеке от дома.
Он автостопом странствовать привык
и переехал море на пароме.
Пока они об этом говорят
и ветерок шуршит листвой, как муза,
предсказывают звезды им распад
единого Советского Союза.
Что с ними будет? Тот убит.
А этот в Англии торгует анашою.
А третий вспоминает прежний быт
с какой-то чуть заметною тоскою.
И думает: вот рухнула страна
и стали все свободными, как птицы,
но как же постарели времена
и тесно, хоть распахнуты границы!

Хафиз и Тимур

Когда душу мою турчанка Шираза

Своею подхватит рукой,

За индийскую мушку на щеке ее сразу

Отдам Самарканд с Бухарой.

Хафиз

По весне Мусаллы[7] засвистят соловьи,
и к Тимуру притащит меня караул.
– Две столицы мои,
для которых согнул
четверть света под иго,
как игрушку,
ты отдать захотел, прощелыга,
за индийскую мушку?!
– Очевидно плаща моего
и убытка родство.
Вот меня довело до чего
мотовство!

Из арабского

Улица.
По ней
ты проходишь, стройна, как верблюдица,
шевеля горбами грудей.

Я в сухую глину вобью копье
и коня привяжу у шатра,
и с твоим дыханье свое
я сплету до утра.

Воспоминание

Здесь из красно-коричневой глины
склонов слеплены конские спины,
так синеет, что веки прищурь,
обожженная солнцем лазурь,
словно это задела глаза
бирюзовым крылом стрекоза,
разглядишь ее наверняка,
где в ущелье уходит река,
и, что райская тут сторона,
подтвердив – это точно она! —
мне на жесткой тропинке удод
головою в короне кивнет.

Неужели

когда ровно четверть века назад
разгневанная начальница экспедиции
вошла в комнату где в оконных проемах
выходивших в тенистый внутренний двор не было рам
а на кровати лежали блестя голыми грудями
две присмиревшие девушки
неужели это я
затаив дыхание стоял за дверью
чувствуя голым задом
колючую саманную стенку?

«В Ходженте, или Худжанде, а тогда – Ленинабаде…»

В Ходженте, или Худжанде, а тогда – Ленинабаде,
где глиняная крепость с колючей проволокой по стенам
и часовыми в советской форме
именовалась Александрией-Дальней,
мимо арыка,
вдоль которого, как волнистые колонны,
выстроились старые тополя,
я пришёл к караван-сараю,
где в те времена была гостиница для колхозников.
В полутемном прохладном внутреннем дворе,
в который выходили двухъярусные галереи,
слева от входа стоял музейный стенд.
Две линии на графике
демонстрировали цены на рабов и рабынь
в зависимости от их возраста.
Дороже всех стоили восемнадцатилетние рабыни,
потом цена быстро падала.
Цена рабов плавно росла до шестидесяти лет.
А после тоже шла на спад.
В этом году мне как раз исполнится шестьдесят.
Какой выход?
Похоже, только один.
Стать свободным.

«На концерте Пако де Лусии…»

На концерте Пако де Лусии
я увидел, как Тео
раздирает апельсиновые
сумерки пустыни
голосом гитары.
Вечером мы ставили стулья
прямо на растрескавшийся,
идущий во все стороны до горизонта,
глиняный пол.
Тени у нас за спиной
 ползли в синюю мглу
и шуршали в колючках,
как маленькие змеи.
В амфитеатре неба
прямо перед нами
играли мистерию заката,
а острый звук гитары
вонзался в истекающий красками простор,
и над далекими кустами
вдруг, как дельфины из воды,
выпрыгивали
влюбленные антилопы.

Превращения воды

Снег. Похороны

в дни превращения воды
когда гуляет смерти смута
среди позора и беды
бывает радости минута

горят края у облаков
трава вытягивает шею
и Божий промысел таков
как приключенья Одиссея

Внезапный снег

Скандал зимы с весной – на всех
вдруг падает внезапный снег
и дует ветер.
И влагу жадно пьет росток,
и в ребра чувствует толчок —
тянуться к свету.

И воздух проглотил слова,
но воскресенье рождества
все ближе.
Когда проснется синева
и хором зашумит трава
про тех, что ниже.

«в свисте облачной пращи…»

в свисте облачной пращи
в серебре полутьмы
я почуял пьянящий
первый проблеск зимы

как мотив Амадея
словно все не всерьез
от тоски молодея
расцветает мороз

и друг к другу все туже
жмутся жизни клочки
братства полного ужас
мне расширил зрачки

так опасней и проще
вмерзнуть в осени прах
вместе с черною рощей
под звездою в ветвях

«Пьяный наполовину…»

Пьяный наполовину,
я стою, будто куст,
в недрах темной равнины
слыша скрежет и хруст.

Что-то стронулось с места,
будто баржа иль плот.
Из подобного теста
новый лепится год.

Галки, черные рощи,
огоньки по полям —
на звезду полунощи
все дрейфует, как «Фрам»[8].

Явление зимы

… являться, когда ждать не ждут,
поставив крест на зимних видах,
явиться в несколько минут,
как вдох и – клубом пара – выдох,

и наготой белей скульптур
простор понурый взять с наскока,
открыть движенье без купюр
бессвязностей сплошным потоком,

потом застыть, остолбенеть,
прийти с ветвями в равновесье,
и впасть в отчаянье, на треть
за восемь дней прибавив в весе.

И безучастна, холодна,
в слезах – о боже! —
собой квинтет Бородина
внушать прохожим.

Начало 80-х

Окраина

Над гаражами – фонари,
ветра в тумане прячут лица,
всю ночь кирпичные лари
хотят с дождем договориться.

Рубашки белые малы —
туман трет шею переулку,
окаменевшие стволы
проткнут его, как пальцы булку.

Осадок выпарит мороз,
червяк, как доллар, на дороге,
на солнца спелый абрикос
взобрались снегопада блохи.

Карная лета острова,
метель двор ставит на фронтире.
У ней на этот мир права
все неотъемлемей и шире.

1985

Март

Т.П.

мы в березовом лесу
будем жарить колбасу
и каурый злой огонь
ноздрей фыркнет точно конь
а когда придет закат
быстро ветки догорят
в чистом небе как трава
станет вянуть синева
мы пойдем затопим печь
там где вместе можно лечь
под широкою звездой
в стылой ночи молодой

Песенка

– За три дня все само перестанет, —
говорил мне апостол Фома…
Мироносицей в белом тумане,
может, мне поможет зима.

На меня снег посыпал, как брашно,
а по телику пела girl или boy:
«Что меня ты не любишь – не страшно,
все равно я с тобой».

«мы продрогли мы ищем ночлег…»

мы продрогли мы ищем ночлег
в вавилонах столицы
на юру раздает себя снег
фонарей веренице

и разит наповал
влаги ветра и мрака триада
ты сестра я полжизни мечтал
целовать тебя в ночь снегопада

и твоею улыбкой храним
крутит мертвые петли над нами
пустырей и мостов серафим
расточающий белое пламя

1980

Дневник погоды

1. Листопад

Языки вымирают, толмач,
выступает скупая натура,
и холодного солнца кумач
за рекой озирается хмуро.

Взят врасплох изумленьем зимы,
далеко теперь видишь с обрыва —
на границе заката и тьмы
черный дуб, как танцующий Шива.

2. Середина зимы. Пенелопа

Ткёт измороси гобелены —
извилистые, мглистые сады.
Белёные известкой стены,
тягучие труды.

Но лезут в ухо лета отголоски.
Там, как обломок, всплыв со дна,
свирепая богиня перекрестка,
любовью жалит медная луна.

3

вдруг попадешь под снегопад
как в ворохе живом летишь
ориентиры наугад
держа среди углов и крыш

и говоришь что ничего
уже не будет кроме снега
но ослепленья торжество
ни капли счастью не помеха

4

В поисках тепла и крова,
зашумев опавшею листвой,
снегопада пегая корова
возле дома машет головой.

5

Облаков расплескивая чаши,
за собою взоры уводя,
на листа ладони пляшет
среброгрудая танцовщица дождя.

Филевский парк

подкатила зима вопреки
заклинаньям слезам уговорам
о извилистый берег реки!
я увидел с твоих косогоров

что все нежности лета не в счет
что напрасны все риски
и тревога растет
по краям покрасневшего диска

я увидел – погодки листвы
в снег упали
и тебе не сносить головы
на замерзшем причале

спотыкаясь я вышел на лед
только я да собаки
и вода под стопою поет
не пугаясь во мраке

Баркас

Стоят высотки вдалеке,
идет баркасик по реке.

И гладь прорезали борта
косыми складками у рта.

Пора осенняя пройдет,
на русло лягут снег и лед,

но будет водный след каймой,
чтобы работать и зимой.

Градижск

«как пророки бродят козы…»

как пророки бродят козы
и гогочет гусей легион
вянет облака белая роза
мальчик стадо выводит на склон

в степь доспехом гремит кукуруза
но когда созревает баштан
тает жизни обуза —
как поутру туман

в синий воздух гляди исподлобья
пей
обветшалого сада подобье
на подоле репей

Чумаки

зной и скрип
пить до самого донца
капли вытряхнуть в прах
ртутный шар заходящего солнца
закачать у вола на рогах

дым поднять в почернелое небо
заблудиться в извилистых снах
пока стройную звездную требу
будут петь у тебя в головах

Гора

Снова сокол скользнул надо мною.
Значит, юность проведать пора.
Пожелтев от тяжелого зноя,
там стоит среди степи гора.

В ней казацкие спрятаны скарбы
над извилистой узкой рекой.
Мягкой синью, наверное, Нарбут
написал эту осень такой.

А с горы разглядишь очертанья,
будто лук, напряженной реки.
И поедут холодною ранью
на Азов на возах чумаки.

Я развею печали по ветру.
Ежевикой заросший курган
жертву примет для черной Деметры
красной кровью разодранных ран.

Для чего? Чтоб в ковыльном просторе
до конца позабыли меня.
Чтоб мешалось тяжелое горе
с легким золотом звонкого дня.

Чтобы степь – без конца и начала,
горизонт – на рогах у волов.
Чтоб лазурь, будто песня, звучала
со словами, а после – без слов.

«это птица летит над вечерней водой…»

это птица летит над вечерней водой
это птица
видит месяца шрам молодой
и в осоку садится

это тайна – река рукава острова
желтых осыпей лица
на могилах трава
и заката зеница

и ужом заползает прибой
в камышей пограничье
чтоб взлетали над ним чередой
звезды крикнув по-птичьи

Кременчугское водохранилище

1. Подмыло старое кладбище

В это время зачем объявились здесь мы
среди жухлой травы, на ошметках зимы?

Рушит берег, нам места оставив в обрез,
эта серая ширь от земли до небес.

Достает до костей, размывая песок…
Эта топь у плотины мне выстудит бок.

Оживающим цветом глаз пои допьяна,
чтоб дальнейшее – тишина.

Празднуй миг отступленья зимы.
Как лохматый цветок, выходи на холмы.

2

Так под небом стареющим пусто,
вечер синей звездою запах.
Степь ветров волочит недоуздок
на истертых широких шляхах.

Хочет солнце в Днепре схорониться,
залегая, как рыба, на дно,
и летит красноногая птица,
чтоб вода превратилась в вино.

3

Ставни сомкнуты. Жар свирепеет
над горою. Сквозь щель,
зашипев, солнца желтые змеи
заползли к старику на постель.

Прямо в волны ныряет дорога,
и посыпались с кручи сады,
что же счастья сегодня так много
в распростертом сиянье воды?..

Слышишь – степь пересохла до хруста,
ночь лежит на боку в будяках,
солнца с кровью отхаркнутый сгусток
в оседающий выплюнув прах.

А над морем в лохмотьях заката,
в хриплом пепле ворон
кривобокая белая хата,
как горящий стоит Илион.

4

Вижу степь и бетонный коровник.
За горою скрывается Днепр.
И, охотника-сумрака кровник,
солнце роется в тучах, как вепрь.

Что ж так пусто в полях кукурузы!
Для чего ветродуйная жизнь
и лазурного неба обуза,
что обгрыз уже вечера слизень?

Волны берег кусают от злости,
подгрызая песчаный обрыв,
мне пророка червлёные кости
из могилы разъятой явив.

Что ж, пророчества красные тучи
разверни на просторе пустом,
прочерти знак багровый и жгучий
по щеке моей ветра хлыстом!

«по-над берегом после заката…»

по-над берегом после заката
мимо облака поля и хаты

теплым хлебом разломится гром
пыль запахнет дождем

чтоб в губах у осла и вола
голубая звезда зацвела

«полнолунья текло молоко…»

полнолунья текло молоко
и кувшин опрокинутый лета
иссякал но дышала легко
милость света

обещала она
после смерти погоду
вдруг очнешься от сна
средь степи на подводе

будешь ехать сквозь день
что склонился к закату
полнолуния сень
обретя как когда-то

Пастораль

вот бы кончить дела
нам до снега
выгорают на солнце поля
ослик тянет телегу

к Райке сын вдруг заехал на днях
рад-раденек
говорил что в больших городах
столько девок и денег

что на сердце испуг
только все это лажа
лучше станем с тобою мой друг
атрибутом пейзажа

Поезд

Деньги в дороге профукав,
сутки в окно просвистав,
что-то на станции Крюков
понял состав.

У половецкого брода
въехав на мост,
бросил на воду
тень его хвост.

Стали видны в отдаленье
пляж, ивняки и пролив,
раннего солнца раденье.
Господи, как Ты красив!

Господи, что это значит,
чем обернется для нас
лета степного удача,
длинной дороги рассказ?

Чумацкий Шлях[9]

Днем так ярки небесные степи,
столько в них синевы, бирюзы.
Никогда не заметишь ты в небе,
как чумацкие едут возы.

Век живу, их нигде не встречая.
Я для них – перекатная голь.
Только ночью от края до края
за возами просыпана соль.

Пейзаж после битвы

Карл глядит на закат.
Днепр сверкнул, как секира.
Ты вернулся в прадедовский сад
на могилы Олега и Дира,

под тропу журавлей, и ковыль
шелестит ту же мантру,
а за морем запомнила пыль
легкий шаг Александра.

Звал на помощь и лапу, как лис,
грыз в капкане Мазепа,
но сильнее, чем доблесть, каприз
кочевого полтавского неба.

Карл спускается в лодку, бросая солдат,
зашептав: «Времена миновали»,
и по серой воде прочь уносит закат,
будто чашу Грааля.

А Мазепа тебе говорит:
степь схоронит,
выйдет месяц в поводыри,
ждут нас кони!

Радость

пришло войско сожгло деревню
где братья не знаю
я сижу в узкой прохладной яме
воду в ведра наливаю из крана
а струя журчит пузырится
и оранжевый и зеленый
мне подмигивают блики
я забыл 99 имен Бога
помню только одно Радость

«какому войску…»

какому войску
машешь акация
вслед

Сняли старую дверь

старая дверь краски чешуйки
ляг на нее
среди листвы облака

«летним вечером с крана в саду…»

летним вечером с крана в саду
никак ты не падаешь
капля

Язон

мы несли на плечах
по Ливийской пустыне
то что сделалось прах
то что было богиня

нынче осень чиста
ветра черные клочья
рощ обводят уста
очертанием ночи

когда луч на волне
кровью брызнет в экстазе
жизнь мерещится мне
силуэтом на вазе

Жара

Дощатые сомкнуты ставни,
и жмурится глиняный дом.
В июле становится главным
прохлада, а счастье – потом.

Замри же! Но муха дурная
настойчиво лезет в глаза
и, сладкие сны отгоняя,
жужжит золотая оса.

«Над колючею кручей трубя…»

Над колючею кручей трубя,
ветер вытряхнул рощу сегодня.
Над холодной водой сентября
хочешь, выйдем на сходни?

В голубой темноте скоро будет звезда,
берег тает.
Слышишь, сходни толкает вода,
будто рыбы настырная стая.

«Сойдешь с автобуса не там, где было надо…»

Сойдешь с автобуса не там, где было надо,
и под курганами бредешь, как сотню лет назад.
И в небе, где появятся Плеяды,
тускнеет красной полосой закат.

И дышит влагой тёмная земля.
Но я дойду, не заблужусь во мраке,
пока лесозащитной тополя
меня ведут – труда и братства знаки.

Снегопад

под святки вспомни обо всех
заговори со всеми
пусть спутается словно снег
над полем время

и лица как кино сквозят
в косых лучах под небесами
перекликаются блажат
трунят над нами

Чищу лопату

Теперь я всегда чищу лопату,
прежде, чем поставить ее в гараж.
Беру сухую ветку и соскребаю со штыка
чернозем или глину.
Так меня учила бабушка.
– Зачем? – говорил я.
– Под грязью лопата ржавеет.
– Проще будет купить новую.
Теперь мне все равно,
будет ли ржаветь грязная лопата
и сколько стоит новая.
В общем-то, мне наплевать и на чистоту.
Бабушки больше нет, и я делаю,
как она говорила.

Счастье

это счастье – ночью жечь на меже
костер из сухих стеблей кукурузы
рыжая шевелюра пламени
рыжие искры летят в черное небо
показываешь детям
это Кассиопея
это Орел
Лебедь
а там над верхушками больших акаций
в темном ветре Плеяды
это искры папа
наши искры
туда долетели
идемте спать

На Днепре

«Небо разгорается, как трут…»

Небо разгорается, как трут.
Чайка то ругается, то плачет.
Ставить сети лодки поплывут —
черные, смоленые, рыбачьи.

Как фарватер, над тобой денек
к западу протянется с восхода.
Или это голубой платок,
чьи концы легли в речную воду?

А когда смеркается всерьез,
в омуты плывут созвездий стаи,
лодки возвращаются в колхоз,
и встречать их прилетает аист.

Черкассы. Жара

Черкассы. Жара. И расплавленный день.
Как муха, влипаешь в прохладу квартиры.
Сквозняк обдувает. И двинуться лень.
Прохлада и лень – ничего больше в мире…

Под кручею Днепр. Но дойти нелегко
сквозь масло кипящего желтого зноя.
Ступеньки шатнутся, дыша глубоко,
зеленые доски вильнут под ногою.

И, с крошкой зеленой, плеснется вода,
когда пролетает на крыльях «Ракета»…
Однажды я, может быть, съезжу туда.
Да только ни пляжа, ни лестницы нету.

«вкус этот вспомнишь средь зимней судьбы…»

вкус этот вспомнишь средь зимней судьбы
Третьего Рима
смирно деревья стоят как столбы
сладкого дыма

булькают в небе лазури тазы
варятся в осени кущах
ведра последней жары бирюзы
солнечной гущи

«Во дворе наигравшись на зное…»

Во дворе наигравшись на зное,
как в пещеру, ныряешь в подъезд.
И прохлада тебя успокоит,
тьма – не съест.

Что то скажут тебе за дверями?
Поругают и, может, простят…
Все равно не расскажешь ты маме,
как трясли школьный сад.

На Днепре

Слышишь, вода на песке прошептала,
что хорошо здесь сому?
Старую лодку уводишь с причала
и уплываешь во тьму.

Звезды разбросаны по небосводу,
и одна – ярче всех.
С лодки ныряешь в черную воду
вниз или вверх.

Сентябрь на водной станции «Динамо»

Белокуры и сонливы
у воды красотки ивы.

Будка лодочника сонно
ждет курортного сезона.

Поваляться лодки рады
на песочке у ограды.

И на станции «Динамо»
благодать пустого храма.

Города

Форум

дождик серый
походи погляди помолчи…
к арке Тита от арки Севера
есть пустырь и на нем кирпичи

на сосцах только капли печали
городов ненасытная мать
треснул мрамор колонны упали
что их мучить зачем подымать

пронеси не губи дай отсрочку…
но промокла земля до нутра
и набухла вишневая почка
будто купол святого Петра

и на сердце победы химера —
колесницы венки трубачи…
к арке Тита от арки Севера
не ходи не гляди не молчи

«к замку Ангела от Ватикана…»

к замку Ангела от Ватикана
вдоль стены вдоль стены вдоль стены
а Юрку слишком мало стакана
но ничьей верно нету вины

что весна набухает на свете
и как только исполнится срок
прочь летят тополиные дети
отыскать себе почвы клочок

колокольцем средь Рима златого
забренчим в голубом сквознячке
зазвеним будто слово
колыбельной о сером волчке

Римские прогулки

Придыхания блажь на губах,
ты и тут отыскала…
Только мусор любовный в кустах
возле терм Каракаллы.

От дождя к тебе дрожь,
и пустырь, будто рана.
И по горбику сладко бредешь
вдоль стены Адриана[10].

Флоренция

1

Утро начинается над Арно.
Розовым пощекоти лучом,
сквознячком продуй меня коварно
над большим коричневым ручьем.

Круче неба сшитый купол красный,
что ж губу долины закусил
каменный, зубчатый, сладострастный,
юный, лживый из последних сил?

Словно неразумного дитятю,
голубым укрой меня плащом,
укачай меня, я буду спати
на траве зеленой под мостом.

2

Ave, Веккьо, Фиоре, Арно!
Были вы для меня легендарны,

и читал я у Мандельштама,
что тосканское небо прямо

упирается в эмпиреи,
оттого-то и не стареет,

не горюет…
Но ты на мосточке
не дари, не дари мне цепочки,

а с драконом оранжевым блюдце —
рассмеяться, погладить, проснуться…

«заворожённый юный…»

заворожённый юный
раннего лета плеск
медленный взгляд на лагуну
клекот и блеск

высыпь как соль на ранку
коль не разбудит дрожь
черную итальянку
встретишь и пропадешь

в воду глядись с опаской
в свой возвращайся край
венецианскую маску
не надевай

«во Флоренции Венеции и Риме…»

во Флоренции Венеции и Риме
я бродил на пару с мыслями своими

на меня глядели бронзовые кони
только все равно я ни черта не понял

я домой вернуся к лесу и суглинку
под вечер поставлю черную пластинку

струнные и флейта бас и два гобоя
теплым в ухо капнут скажут что с тобою

Прага

эта осень похожа на вкус винограда
эта жизнь уходила ты рада не рада?

так зачем же туманы запахли листвою
этот город увидев любил ли его я?

виноградную воздуха чувствуя мякоть
я хотел улыбнуться а вышло заплакать

где зеленое с желтым смешались нестрого
по колена в земле ждет Его синагога

приходи ведь из славы и срама
вы построили город Ему вместо храма

«В Толедо под вечер приедь…»

В Толедо под вечер приедь
и подымайся в гору,
смотреть – лучей последних медь
погаснет скоро —

на белокаменный собор
арабской старой веры,
где на колоннах до сих пор
кривляются химеры.

Мигнув, потухнет солнца глаз,
и тучи дрогнет веко.
В квартал еврейский опустясь,
ищи эль Греко.

«и начала Каталония сниться…»

и начала Каталония сниться
думал пойду посмотрю в Барселоне границу

города с морем вагончик канатный
в синее небо билетик бесплатный

я свою жизнь раздарил да вернули подарки
серый листочек слепой ни следа от слезы ни помарки

только и вижу что мокрый листочек бумаги
пену и мусор у теплого моря на взмахе

«Поскакала душа…»

Поскакала душа
вниз по склону —
приласкай малыша,
Барселона!

Я спокоен на вид,
но глядеть нужно в оба —
мое сердце стучит:
Тибидабо[11].

Таррагона

что-то синее там малыш
пей вино и покрепче и вскоре
с каталонской скалы разглядишь
в искрах море

но учти что зари перламутр
быстрый сумерк залижет как ранку
и собору входи внутрь
то есть выверни его наизнанку

Zell am See

полетело пухом белое тепло
отчего-то Австрию снегом занесло

верно добрый кайзер бродит по горам
за его здоровье выпьем по сто грамм

музыкант раскатит хриплый саксофон
и над ухом каркнет черной кирхи звон

отыщи в тумане матерь-богородицу
буковым барокко сердце распогодится

и просыплет солнце светлую солому
как все мягко стелется в тыще верст от дома

2004

Ярославль

ничего мне не надо
только видеть
блеск на смятой воде
где целуются реки
и детей на песке
угловатую голую пляску
как вливается ветер в листву
и береза
шестою главою у храма
ничего

Серпухов

Словно этим ветром снесены
купола и колоколен шпили.
У Великой грозовой стены
облака-кочевники застыли.

Смутные сквозные времена.
Грязь опять спасает от пришельца,
грязь лежит в полях по стремена —
стережет и кормит земледельца.

И простор, вздыхая глубоко,
все кому-то молится о чуде.
На губах обсохло молоко.
Осень, Русь – других уже не будет.

1980, 2008

Ленинград

Армия приходит в чисто поле,
тихо говорит: е. на мать!
Ну, так что нам помирать здесь, что ли?
И садится в балочку посрать.

Город прячет статуи в подвалы,
дохнет за фонетику свою.
Что ж ты ничего мне не сказала,
что мы можем встретиться в раю?

Что ж ты ничего мне не сказала,
что все это будет наяву?
Вдоль мостов замерзшего канала
можно выйти прямо на Неву

постоять, но надо торопиться
сесть в трамвай, покуда за окном
вянет день и спица золотится
с ангелом, а может, с петушком.

«Дождливая туча под утро уйдет…»

Дождливая туча под утро уйдет
и выглянет ясная зорька.
И самое время гулять без забот
в апрельских садах Нью-Йорка.

В подножье столпов, пирамид и Свобод
осмотрит полиция зорко
того, кто запретный сорвать хочет плод
в апрельских садах Нью-Йорка.

К Эмпайру тебя, будто пробку, несет.
Вздыхаешь и лезешь на горку
смотреть, как внизу загорает народ
в апрельских садах Нью-Йорка.

А издали, в дымке, морской разворот
сверкнет тебе сладко и горько.
Площадка качнется, и сердце замрет
в апрельских садах Нью-Йорка.

Дубровник

Мы по Дубровнику ходили,
и синим море расцвело.
Чуть ниже были башен шпили,
а сверху – синее стекло,

что на ветру слегка дрожало
уже не знамо сколько лет.
И, заплатив за то немало,
мы ели рыбу на скале.

Смотрели свысока на гавань,
от солнца спрятавшись под зонт,
а море подымалось справа
и шло под самый горизонт.

И даль о будущем, как Ванга,
несла какую-то херню.
И что там делал этот ангел,
все прозевавший на корню?

«В город твой поеду, царь Давид…»

В город твой поеду, царь Давид,
в город твой поеду, Соломон,
тот, что между двух морей стоит
на горе, как бирюзовый сон.

Полумесяц твой – родня ножу.
Никаких страстей не нужно, кроме…
Из окна отеля погляжу
на Вирсавию в соседнем доме.

«Пить поедем кофе на Босфоре…»

Пить поедем кофе на Босфоре.
Сядет бабочка на локоть – не дыши,
пусть выходят в Мраморное море
моряки, туристы, торгаши.

Пусть идет среди холмов дорога
для несущих грузы кораблей.
Счастья попроси себе у Бога
и по ветру свежему развей.

И под кровлей Голубой мечети,
нагулявшись в синих витражах,
сядем вместе на ковер, как дети,
что остались допоздна в гостях.

«Ах, Тбилиси, Тбилиси – какая-то яма…»

Ах, Тбилиси, Тбилиси – какая-то яма.
Разве только распробовать стих Мандельштама
приезжать сюда стоит, селиться на склоне,
что изрезан морщинами, словно ладони,
у того, кто идет с топором за дровами
в своей черной одежде, здороваясь с нами.
Ведь отсюда, грустя о червонном Иране,
Пастернак задыхался про серные бани.
Счастье в улиц откосах бродить до рассвета
бычьебойных церквей охраняют ракеты.
Сумрак прян виноградом и рван…
Что же крутится в ухе всё: «Ах, Эривань…»[12]?

Tour Eiﬀel

Жара чуть утихла,
но от солнца в воздухе столько блеска,
что наперсточники у Эйфелевой башни
все быстрее тасуют свои стаканчики,
и то и дело кто-то из обступившей их смуглолицей толпы
выигрывает крупную сумму,
а остальные приветствуют счастливчика громкими аплодисментами.
Даже в тени под деревьями столько солнечного света,
что восточноевропейские женщины
одна за другой подбирают в траве у наших ног
золотые кольца и от всей души протягивают их нам.
– Летите, – машу на них рукой,
отгоняю, как ос от груши, —
несите на хвосте своим детям это цыганское золото Парижа!
Да не оставит оно на детской коже черных пятен!
Да превратит его прикосновение к детской коже
в настоящее золото!
И каждый пускай отгадает, под каким стаканчиком
лежит его счастье!
Даже тот, кто пожалел денег и сил,
чтобы забраться под небеса
на знаменитый стальной столп
посреди изнуряющего блеска
золотого парижского дня.

Черные белки Торонто

«Боинг», как ладья Харона, везет за Большую Воду,
в край забвения и необременительной смерти.
Господи, сколько же тут китайцев!
Так мы никогда не пройдем паспортный контроль!
Но, оказывается, здесь тоже встает солнце,
блещут озера, шумит водопад,
и повсюду в зеленой траве шныряют
эти маленькие подружки Прозерпины,
черные белки Торонто.

«Столб стоит над Ниагарой —…»

Столб стоит над Ниагарой —
это Отче Саваоф.
Белый, влажный он и ярый,
головой до облаков.

Эти рухнувшие воды
в котловане меж озер
вертят мельницы погоды,
гонят ветры на простор.

Брось с обрыва вниз монету:
– На пяток-другой годов
намели тепла и света,
старый мельник Саваоф!

В Харькове

…такой осенью хорошо думается, и на этих деревьях хорошо повеситься.

Сергей Жадан. Баллада о Биле и Монике

Йогансен-фест кончился.
До поезда осталось часа полтора.
У гигантского памятника Ленину поздняя свадьба
готовилась запустить в теплое ночное сентябрьское небо
китайские фонарики счастья.
 – Ну что, – предложил Сергей, – последние пятьдесят?
Вон там на днях открылась забегаловка «Папаша Хэм»…
Мы спустились в только что отремонтированный подвал.
Со стены нам улыбнулась большая нарисованная голова папаши Хэма.
По другой стене от потолка до пола свисал кубинский флаг —
минималистский вариант американского по числу звезд и полос.
Еще в один зал с баром вела похожая на трап лесенка
с поручнями из канатов.
Там галдела молодежь и мужской голос пел под гитару что-то в стиле рок,
но слов было не разобрать.
Сергей ушел в бар за водкой, а вернулся еще и с владельцем заведения.
– Любые ваши инициативы… – говорил ему владелец. – Мы открыты…
Он повторил «Мы открыты» раза три, и я догадался, что речь об
открытости художественным инициативам.
– Вот сейчас поют ребята, – продолжил он, – просто пришли с
                                             улицы и предложили спеть.
Публике нравится, и нам нравится.
Он повел нас к барной стойке.
Вдоль всей ее боковой поверхности, как черный иконостас,
мастихином были написаны мужские фигуры —
некоторых я узнал сам, остальных подсказал наш Вергилий:
Дали, Шевчук с Бодровым-младшим, Стив Джобс, Марк Твен,
оба владельца заведения, блогер Навальный, майор Маресьев
и физик-инвалид Хокинг.
– Так что любые ваши предложения, – говорил хозяин, —
любые предложения…
– У меня есть предложение, – сказал я Сергею.
– На ту вот белую стенку повесить
ружье, из которого застрелился папаша Хэм.
– Не начинай! – отшутился Сергей.

2012

Метро

Гляди – «Беговая».
Упрятанный в слово
пришел, открываясь,
на явку Егова.

Ты едешь, как робот,
зазоры все уже —
«Кропоткинской» ропот,
«Тушинской» уши.

Александровский сад

Есть в местности какая-то отрада,
хоть юнкера здесь гибли и стрельцы.
И думаешь, когда идешь по Саду,
глядишь на итальянские зубцы:
– Какой купаж там в старые мехи налит?..
Но столько красок в воздухе и звуков!
Хоть колокольней новою испорчен вид,
и вместо Сталина стоит какой-то Жуков.

Московское Сити

За Крылатскими холмами тьма.
Над излучиной реки она чуть чернее,
а после редеет, растягиваясь на пойме.
Как сигнальная ракета, мерцает высокий огонь
и, опираясь на костыли подъемных кранов,
продуваемое насквозь метелью,
по колено в снегу
бредет по полю
разбитое войско
недостроенных небоскребов.

2010

«Третье Транспортное…»

Третье Транспортное
долго идет
чуть ниже
железнодорожной насыпи
и над голубоватой щебенкой
только облака и небо —
словно
счастливые вагоны
разбрелись
и пасутся
на синей
траве

От Садового к Бульварному

В жару по столице прогулки
не так чтобы очень легки,
но все же с Кольца в переулки
затянут тебя сквозняки.

Среди тополиного пуха,
разрухи, увечий и скверн
Москва семенит, как старуха,
одета в столетний модерн.

Но все в нем пошито по мерке,
и дышишь свободно, пока
с каким-то сомнением церковь
глядит на рабочий ДК.

И снова в разломах Москва и
расколот, как мозг, тротуар…
Запнувшись о рельсы трамвая,
выходишь к пруду на бульвар.

И нет пешеходу запретов —
шагай хоть до мартовских ид.
Вид сзади: остряк Грибоедов
в трагической тоге стоит.

«Текстили13 вы мои, Текстили…»

Текстили[13] вы мои, Текстили!
Оттого ли, что жил я в Подольске,
и меня электрички везли,
я перрон вспоминаю ваш скользкий.

И когда, проскочив поворот,
появлялся фонарь вожделенный,
в электричку врывался народ,
будто варвары лезли на стены.

Но привратный стихал скоро бой,
и, добычу закинув на полки,
возвращались устало домой
инженеры, фарцы, комсомолки.

Их встречал городок над рекой,
развозили автобусы в спальни,
в допотопный древлянский покой,
в быт простой, как рисунок наскальный.

И, как ясли – вола и осла,
укрывало их небо седое.
И провинция тихо спала,
как младенец под яркой звездою.

Посад

Тебе никто не виноват,
ты понапрасну недоволен,
что красный рушится закат
за этажами колоколен,

и во пророках – «все – мура,
на жизни переклеен ценник» —
к тебе выходит со двора
кристально пьяный современник.

И ночь на сходку с кондачка
подвалит – нервная, глухая…
А над водой два огонька
друг другу ласково кивают.

Царицыно

Как навсегда исчерпанная тема,

В смертельном сне покоится дворец.

А. Ахматова

Государыня строит дворец…
Недостроила и померла.
И дворцу наступает конец.
В общем, грустные это дела.

Но кирпичные башни стоят,
и деревья аллеи растут.
И, прудам загнивающим рад,
отдыхающий шляется люд.

Коммунизму приходит кердык.
Октября стал милее Февраль.
В кепке толстый и лысый мужик
говорит: «Будем строить Версаль!

Нам пора приобщаться культур.
Все должно быть тип-топ в человеке».
И старательно режут в ажур
белый камень таджики, узбеки.

Подновляют на стенах узор,
вновь возводят масонские знаки.
Чтобы снова плели заговор,
раздували кровавые драки?

Иль страстям и надрывам конец?
Тот и правит, кто больше башляет?
И, на пенсию выйдя, дворец
безмятежно по парку гуляет.

Море

«только вытку скорей распускаю…»

только вытку скорей распускаю
Одиссей Навсикая

у дырявых камней причитаю
Одиссей Навсикая

знаешь ветра прочней только пена морская
Одиссей Навсикая

««…Александрович Серов…»

«…Александрович Серов
в этом доме жил и умер».
Две картины помню: в шуме
синих пенистых валов
едет к морю Навсикая,
стирка будет ей большая,
ветер светел и суров.
Деву бык везёт в пучину,
сновидением дельфина
прочь скользит от берегов
Навсикая иль другая…
Я иду себе, гуляю.
…Александрович Серов…

Агва[14]

Слабеет тоска, и
кончается солнца поход.
По отмели белая пена морская,
как войско, на гибель идет.
…..

Речка вспухла, залит огород.
Погода такая-сякая.
Трактор вдоль моря словно плывет —
это едет стирать Навсикая.

Возвращение Одиссея

У подножья вечерних домашних огней
всплески волн, словно взмахи отчаянных сабель.
Наконец он причалил к Итаке своей
и под кручею в бухте поставил корабль.

И закат заблестел залпом солнечных стрел,
и встречала у скал та, что ткала, жена.
Одиссей воротился, сделав все, что хотел,
и теперь ему смерть не страшна.

«Катает камушки во рту, как Демосфен…»

Катает камушки во рту, как Демосфен,
и речи репетирует в просторе.
Угроз твоих я не боюсь совсем,
о море!

Но ветер раздувает отголоски.
Сверкает и гремит броня.
И стройных волн разбуженное войско
обрушилось на персов и меня.

«Я за камнем в тени прикорну…»

Я за камнем в тени прикорну
и услышав увижу – вот
вода тянет обратно волну
как на вдохе живот

ее голос всего родней
но задерживаться нельзя ведь
на этом солнце mediterrain[15]
можно сгореть

я и не спорю
чтоб желающий камень в меня бросить мог
говорю этот синий цвет моря
и есть Бог

«когда слово песок прочитаешь как лесби…»

когда слово песок прочитаешь как лесби
и в кармане у сердца услышишь щелчок
и по ветру развеешь великое если б
как тропический пряный цветок
как оптический теплый обман как химеру
понимаешь меняется стиль
и последнее время такого размера
катит волны что кажется – штиль

Афон

О насельник монастырей,
в чем теперь твоя вера
на зеленой средь моря горе?
– Калимера[16], мой брат, калимера…

Темнота на изнанке листа —
свету пристань и мера.
– Я хотел бы оливою стать…
Калимера, сестра, калимера!

Истребитель царапает слух —
черный ангел ржавеющей эры,
но на вышивке красной петух
«Калимера» поет, «Калимера!»

«повеет ветер от воды…»

повеет ветер от воды
и сдует темных бед следы

волна волне как эхо вторя
под грохот моря

идет чтоб гальку всласть толочь
всю ночь

спи как дитя ни с кем не споря
под рокот моря

«Горы, как динозавры…»

Горы, как динозавры.
Гуляем, друг другу рады.
Насквозь ножи лавра
проткнули ограды.

Рядом оркестр моря
марш заиграл гремящий.
Прибой – вор на воре —
гальку куда-то тащит.

Ветер все скажет честно —
всласть ему даль любая.
Ночью в саду небесном
ходит и звезды сшибает.

В самолете

Лежит ошую, одесную,
не угрызаясь тем, как вдруг
оно бузит и негодует,
и отбивается от рук,

чтоб разметав морскую траву,
на волноломах сбросив гнев,
лежать налево и направо,
покоем вечным овладев.

«Когда душа твоя угрюма…»

Feast them upon the wideness of the Sea.

John Keats. On the Sea

Когда душа твоя угрюма,
наполни уши мерным шумом
там, где буянит, с ветром споря,
простора арендатор – море,
и гонит волны на убой
пастух прибой.

«Сюда мы, будто птицы…»

Сюда мы, будто птицы,
слетелись этим маем
на скалах угнездиться,
друг дружку обнимая.

Над нами сокол кружит
в лазоревом просторе,
где неба полукружье
с дугой стакнулось моря.

И разве это мало,
чтобы на целом свете
одна лазурь осталась,
и моря шум, и ветер…

Дачное утро

1

лезешь за вишней и с шиферной крыши
мускулы ветра видишь и слышишь
гонит по кругу трамвая вагоны
зарослей волны катит по склону
в выцветший синий брызнув зеленый

2

после шагаешь сквозь рощу акаций
будет к ступням твоим сухо ласкаться
глина обрыва и радость для глаза —
скользкой волны виноградное мясо
дачное лето одесса таласса[17]

«… и на окнах в сад колышет…»

… и на окнах в сад колышет
ветер занавеси снов,
и, мне кажется, я слышу,
как по шиферу на крыше
бродят тени облаков…

Глициния

Живу теперь в столице я.
Здесь мало сини.
У нас цветет форзиция,
а там – глициния.

Она с обрыва свесит ветки,
как будто дар растущей веры,
неугомонных волн соседка,
зеленых, синих или серых.

Она цветки стряхнет на гальку,
точь-в-точь голодным – крохи хлеба,
оттенка мела или талька
когда под вечер станет небо.

Потом цветки утащит море
в минуту крепкого ненастья,
но никакого в этом горя
не будет, а одно лишь счастье.

Лиман

Заскрипит облаками, ветрами,
точно к морю за солью возы.
Затрепещет зеленое знамя
виноградной лозы.

Камышами зашепчут лиманы:
– Где-то рядом сады Гесперид.
И живая вода из-под крана
по корявой земле побежит.

«Это кто там средь ночи…»

Это кто там средь ночи
встал, высокого роста?
Чей там ропот грохочет,
заслоняющий звезды?

Это тополь, тоскуя,
ждет дождя проливного,
но сверкает всухую
гроза над Азовом.

«сквозь дымок ресторанчика сладкий…»

сквозь дымок ресторанчика сладкий
по хрустящей листве
повезла нас в коляске лошадка
рыжий огненный зверь

а вода понемногу тускнела
возвращались домой паруса
и высоко под небом запела
предвечерней тоски полоса

что за море за небо в те страны
где осенний твой город стоит
увезешь лишь дымок ресторана
шорох листьев и цокот копыт

Желтая апельсина

Yellow submarine.

The Beatles

Апельсин – плавучий дом.
И на желтом апельсине
по воде зелено-синей
прямо к солнцу поплывем
обязательно вдвоем.
В море встретимся с китом
и с собой его возьмем.
В море весело живут.
В море радость и уют.
И друзья все приплывут
по воде зелено-синей
к нам на желтой апельсине.

«В Далмации автобус идет по берегу…»

В Далмации автобус идет по берегу
вдоль бухт, длинных островов и жемчужных ферм.
На дне лагун, замурованы в бетон,
растят внутри себя жемчужину
мускулистые сердца устриц.
Однажды твое сердце вызреет и Господь вскроет его,
как морскую раковину, взяв то, что ему нужно,
и выбросив остальное на поживу
хлопочущим, как неприкаянные души, чайкам.
Лежащее под водой
закованное в бетон
с осколком боли внутри.

Rockport, MA

в Рокпорте мертвый сезон
лето давно кончилось
до весны еще далеко
и ловушки для лобстеров
маленькие тюремные камеры из прутьев
лежат на пирсе без дела
закусочные закрыты
столики и зонтики втащены внутрь
думаешь доживут ли эти курятники
до солнечных дней
сейчас будто снова время первых колонистов
напряженного молчания
ожидания Божьего знака
перед лицом океана
в улочке на мысу
открыта сувенирная лавка
молча рассматриваю фигурки солдат
пряжки для байкеров
ухожу ничего не купив
хозяин с улыбкой напутствует меня
enjoy the rain![18]

«Long Island19 так называется…»

Long Island[19] так называется,
потому что ты долго летишь вдоль него.
Видишь песок, заливы, нитку дороги, мосты.
И, конечно, воду.
Слева она идет до горизонта.
Под тобой пустота,
слово «прощай».
Оно держит тебя над океаном,
как ветер, что всегда сквозит вдоль берега,
подымает вверх новых чаек
и бросает старых в песок на корм крабам.
А ты летишь на три веселые буквы,
впереди пересадка в JFK[20],
и вода холодно блещет, как прощальный поцелуй.

Спас

и понемногу на память пришло
ветер с песком
серой волны искрошилось крыло
о волнолом

галька раскосою тысячей глаз
видела двое
праздновать Спас
вышли к прибою

голый простор карандаш да мелок
только в фаворе
желтого солнца вмешан глоток
мышцею моря

Вроде «Заповiта»

прабабушка моя рожденная на Днепре
отдыхает в земле предгорий
я же когда умре
хочу видеть море

в каталонскую лег бы степь
сетками разгороженную
под прибоя бас чаек рэп
 оригинал тоже мне

Крым

«чтоб чубатая сохла трава…»

чтоб чубатая сохла трава
чтоб скрипела арба
чтобы бритой луны голова
покатилась с горба
я иду без тропы
в позднем свете
там где ветер полынь
море ветер

Феодосия

что кончается день и тоска
оскудевшего зренья
озарила на миг облака
и теперь без сомненья

на лазурную рябь
став у берега в пасти
сине-серых оттенков корабль
это счастье

промолчи
ветерок
сдует голос как пену
словно ящер в лучах греют бок
генуэзские стены

Коктебель. Разговор о Данте

Что кузнечик – модель ассирийца,
мне сказал Мандельштам.
Муравьев беззаботный убийца,
к лучшим в мире холмам

я пришел посмотреть перемены
синих волн, как терцин или терций,
чтобы голос влепила сирена
прямо в сердце.

1996

Ялта

чуть кружится голова
зелена твоя трава
накануне Рождества

шаток моря светлый дом

по зрачку над серебром
чиркнут дуги черных спин

это плавает дельфин
говорит ты не один

Март в Ливадии

Торопясь, шагает склон.
Под его прозрачным лесом
галька, треснувший бетон,
ветер, ржавое железо.

Мимо, словно скрип арбы,
чаек хриплая орда.
Из порвавшейся трубы,
как из вены, бьет вода.

Словно капля в глаз сухой —
в светло-тусклом промежутке
между небом и землей
только корабли и утки.

На колючих ветках сок
набежавшего ненастья,
и дельфина черный бок
промелькнет, как будто счастье.

Поезд к югу

Оставь ворчливую подругу,
катись на шелест тростника,
ведь поезд так уходит к югу,
как жизнь сквозь пальцы в облака.

Над степью на ухо лазури
такую весть шепнет сорняк,
что из прически ворох дури
вагонный выдует сквозняк.

И очутившись на просторе,
на синий глядя разворот,
ты только ахнешь – память в море,
как змей воздушный, упорхнет.

…А стрелочник выходит в кепке
из двери своего ларька,
и ласточек хвосты-прищепки
на провод крепят облака.

Ночлег

Над горой османский флаг.
Не горюй со мной, молодка!
Видишь: в небе Чатыр-Даг —
перевернутая лодка.

Полумесяц и звезда
в небе флагом Барбароссы[21] —
побеждают без труда
всех османские матросы.

Но к Магрибу уплывут
их пиратские бригады,
и затлеет неба трут
от густого звездопада,

подожжет обломки тьмы…
Ни о чем теперь не споря,
так отправимся и мы
поутру дорогой к морю!

Балаклава

1

поговорка права
не одна так другая
и на солнце трава
выгорая

заведет на жаре
с ветром шашни
где стоят на горе
генуэзские башни

и до нашего дня
лишь кресты не слова
помолись за меня
синева

2

Не суди свысока
день вчерашний.
Зорки, смежив века,
генуэзские башни.

Генуэзские башни мудры:
– Погодите, молодки!
Поплывут из горы
снова грозные лодки[22].

Закат в Бахчисарае

   Да, жизнь похожа на юлу.
   Но вот однажды, брат,
   ты вдруг садишься на скалу
   и смотришь на закат.

   Тревоги нет, ушел испуг.
   И ты следить готов,
   как солнце ляжет в полукруг
   меж двух хребтов.

   Когда меня отпустит смерть
   идти куда желаю,
   я вновь отправлюсь посмотреть
   закат в Бахчисарае.

Летим из Жуковского

Летим из Жуковского.
Я один в ряду из трех кресел.
Впереди – тоже один – дядечка постарше.
– Я тут испытателем летал, —
говорит он вполоборота.
– Сейчас заходил на кладбище.
Ровно двадцать пять лет назад.
Друзья все полетели,
а я вечером напился и не полетел…
Последние лет десять хожу крестными ходами.
Завтра вот пойдем…
У меня в Гжели дача, я там в храме алтарничаю.
И звонарем…
Одинокие женщины
и беспризорные псы
снуют вдоль стеклянной стены аэропорта.
Апельсин солнца,
брызнув жгучим соком,
катится за горизонт.
Небо над степью, как трехцветный флаг:
синий, оранжевый, синий…
Утром плывешь в море
и на вдохе видишь из-под руки
высоко в лазурном небе
ломаный грош белой луны.
Жизнь удалась!

Аршинцево

Сверху кипарисы неразличимы,
но видишь в озерце их черные отражения.
Это лес или жесткая осенняя трава?
Шасси ударяются о посадочную полосу,
и все остаются в живых.
Ночью автобус шурует вдоль моря,
звезды подходят вплотную
к огням кораблей и говорят о своем.
Утром, как часы, стрекочут цикады,
суда, вспоминая ночные разговоры,
ползут по проливу на север,
перевозя товары для любви и смерти,
и блеск на волнах сигнализирует
чайкам и кранам про то, что лежит в трюмах.
Что делать со всем этим счастьем?
Оставить новую жизнь и умереть.
Ястребок висит над склоном,
мираж поднимает вверх
серферов с парапланами,
и они кружат в небе,
как ангелы Джотто.

2015

Весна

«Метель за оттепелью длинной…»

Метель за оттепелью длинной…
Последний белый снег лежит.
И с неба розовый и синий
в его вмешались колорит.

Как будто баба молодая,
пальто набросив и платок,
детей с гулянья забирая,
на двор выходит без чулок.

«Перелесками – снег по колено…»

Перелесками – снег по колено,
и накрыла метель пеленой,
но, светлея, что мать, постепенно
дни растут у весны за спиной.

Солнце движется – нету ошибки! —
к месяцам звездопадов и жатв,
и следы незнакомки, как рыбки,
на серебряном снеге лежат.

«Закончилось – последним из чудес —…»

Закончилось – последним из чудес —
весны с метелью тесное соседство.
И теплота, идущая с небес,
напоминает детство.

И белизна вновь выпавших снегов,
и темный лес – годятся для эстампа.
А солнце греет лоб из облаков,
как ультрафиолетовая лампа.

«Скоро, наверное, лето…»

Скоро, наверное, лето.
Синим блеснул водоем.
Солнцем косматым согреты,
может, еще поживем.

Снищем короткую славу,
свяжем столетия нить…
Ладят табличку «Не плавать!»
вместо «По льду не ходить!».

Весна

Зажглась вечерняя заря
непоправимо.
Она молчала с ноября
и позабылась, будто имя.

Встревая спьяну в разговор
и разбудив скандалом сонных,
гори, гори во весь опор,
неровно, красно, непреклонно.

1984

Преферанс

Собирайся в дальний путь, повеса!
Солнце уже встало, говорят,
над рекою, озером и лесом
и раздало карты всем подряд,

чтоб холмистой прихотью рельефа
прикуп взял на темной зимний лес…
Эта тройка уток, точно трефы,
по атласу серому небес.

Но ветра шепнули: очень скоро
сядет солнце по тот бок бугра,
и озерных далей недобором,
я боюсь, закончится игра.

«Эта скоро рассеется мгла…»

А. Секретареву

Эта скоро рассеется мгла!
Подымайтесь же, почвы народы!
Пусть везде в предвкушенье тепла
тараторят весенние воды,

что, губами слова шевеля,
миновал ты давно половину,
но плывет под ногами земля,
как у Яхве под пальцами глина.

«ты выйдешь во двор и увидишь…»

ты выйдешь во двор и увидишь
округа как-будто в огне
и тонет в сиянье как Китеж
тревожно чернея на дне

и тут не ослепнуть непросто
но станет полегче зато
когда острой грудою звезды
прорвут темноты решето

и будут весенние вербы
кудрями трясти при луне
шампанского марки Ich sterbe[23]
купи-ка бутылочку мне

«Гуляют облака свободно…»

Гуляют облака свободно,
они – ничьи.
В лесной овраг бесповоротно
бегут ручьи.

В круговорот пустились воды,
тебе по щиколотку льются,
как с места снятые народы
в дни революций.

Трава

не ведая названия режима
вообще не слушая слова
вокруг житомира и рима
растет трава

над нею ходит гитлер или сталин
вот чья-то покатилась голова
но начиная с мартовских проталин
растет трава

Товарищ, слякоть не нужна!

– Товарищ, слякоть не нужна!
– Но слякоть – это же весна!
Вода по грязи потечет,
и почки пустятся в поход.
И синий колер на леса
плеснут синичек голоса.
И однопуткой средь берез
поедет красный тепловоз.

«вдруг отогреется земля…»

вдруг отогреется земля
подснежник траву шевеля
белеет в окруженье снега
а в синем небе всходит Вега
и говорит всю эту прыть
еще придет мороз убить
придет еще мороз-палач
и ты пожалуйста не плачь
своей рукой цветок сорви
знак торопящейся любви
на шее у тебя укус
и музыкант лобзает блюз

Не печалься

Пусть кружит оборванка метель,
спотыкаясь, как в вальсе,
хнычет черный и грязный апрель.
Не печалься!

Тусклый лед растолкает река,
заблестит, как оконце.
И еще поглядит свысока
предвечернее солнце.

«Побывав под снегопадом…»

Побывав под снегопадом,
как промокшие, глядят
башни Троицкой громада,
библиотеки фасад.

Ветерок на крышу влез,
туч раздвинул занавески —
солнце брызнуло с небес,
и оттаял Достоевский[24].

«Ночное падение снега…»

Ночное падение снега,
лебяжья последняя нега
последней зимы.
Зима в наших пажитях длинна,
гуллива, свирепа, невинна,
но с нею смирилися мы.

Совсем наступило уж лето,
но, видно, шатнулась планета
и выпал халявный снежок.
Задержимся под снегопадом —
другого и счастья не надо,
чем новой распутицы срок.

Со мною бессонные иже,
она нас в полях обездвижит
сплошным обещанием прощ.
Пождем чуть, и солнце пробьется,
ведя под уздцы иноходца
пятнисто заснеженных рощ.

Дарованы нам приключенья,
какого не знаю значенья,
судьбой накануне весны:
в сырые погодные святцы
еще заглянуть, испугаться,
что жизнь – нет, не сны.

Ранняя пташка

Блеснет рассвета скоро медь,
и начинает птица петь,

хотя еще кругом темно
и ночи плотно полотно,

она в ветвях выводит трель,
как сладкогласая свирель,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Cай – пересохшее узкое русло реки

Вернуться

2

Cicero – [Кикеро].

Вернуться

3

Качим – перекати-поле

Вернуться

4

Арабская вязь слова «смерть» напоминает две башни и стену.

Вернуться

5

Согд – междуречье Амударьи и Сырдарьи.

Вернуться

6

Си-о-се – пол – мост тридцати трех арок. Знаменитый мост в иранском Исфахане.

Вернуться

7

Мусалла – место за городом для проведения праздничных молитв. Ср. «Ведь в раю уже не будет Мусаллы садов роскошных…» (Хафиз)

Вернуться

8

«Фрам» – судно Ф. Нансена, на котором он предпринял экспедиции к Северному и Южному полюсам.

Вернуться

9

Чумацкий Шлях (укр.) – Млечный Путь.

Вернуться

10

В Риме есть стена Аврелиана.

Вернуться

11

Гора Тибидабо – высшая точка Барселоны.

Вернуться

12

«Ах, Эривань…» – начало стихотворения О. Мандельштама.

Вернуться

13

Станция Текстильщики Курской железной дороги.

Вернуться

14

Агва – турецкий курорт на Черном море.

Вернуться

15

Mediterrain – средиземноморский.

Вернуться

16

Калимера (греч.) – доброе утро.

Вернуться

17

Таласса (греч.) – море.

Вернуться

18

Еnjoy the rain! – получай удовольствие от дождя!

Вернуться

19

Long Island – остров вблизи Нью-Йорка, букв. Длинный остров.

Вернуться

20

JFK – нью-йоркский аэропорт имени Джона Кеннеди.

Вернуться

21

Хайреддин Барбаросса – османский адмирал XVI века.

Вернуться

22

В Балаклаве внутри горы в советское время была расположена база атомных подводных лодок.

Вернуться

23

«Шампанское марки Ich sterbe» – выражение, которое перед смертью употребил Илья Ильф. Восходит к последним словам умирающего Чехова: «Ich sterbe» – «я ухожу».

Вернуться

24

Памятник Достоевскому в Москве рядом с библиотекой имени Ленина.

Вернуться