Рона Цоллерн
Obscura reperta [Тёмные открытия]. Игра в роман

Посвящается Маргарите,

которая появилась сначала в романе,

а потом в жизни.

…Не верь в это, просто наслаждайся этим.

Пит Удольф

…Книга и лабиринт – одно и тоже…

Хорхе Луис Борхес

ЧАСТЬ 1. ГЕРОЙ ПОПАДАЕТ В ИСТОРИЮ

1 глава, в которой библиотекарь размышляет о странной комнате под лестницей и ее обитателе, а также о борьбе со временем

«… Так приготовлялся этот напиток жрецами племени, которое обитает за большим горным хребтом, к востоку от долины Мароба. С ним связана и до сих пор передаваемая из уст в уста легенда, которую я поведаю кратко.

Однажды ученик жреца бога огня, ослепленный любовью к женщине, которая никогда не смогла бы принадлежать ему, решил испросить у огненного Рагни помощи. Он стал готовить священный напиток, но, произнося заклинание, забыл ту его часть, где говорится о долях, в каких нужно было взять все составляющие золотого питья. И когда юноша вылили три четверти питья в огнь, а одну выпил сам, он упал навзничь и увидел, что где-то высоко над ним лежит ничком великан, понял ученик жреца, что видит Рагни, младшего из богов, поддерживающего жертвенный огнь на небе. Кожа у него была красная, сотни золотых глаза пристально смотрели на юношу. Он увидел, что из уст небожителя вырвалась струйка пламени, и дыхание бога донеслось до него и едва не опалило ему лицо. Рагни не шевелился, он лежал лицом вниз и поза его повторяла позу человека словно двойник в зеркале. Затем бог начал свой танец и юный маг, как марионетка повторял все движения Рагни, будто и впрямь стал зеркальным отражением бога. Вскоре причудливый танец их замедлился, Рагни снова стал неподвижен, глаза его блуждали. Перед взором бога возникали видения. Они разрастались, в них все строилось по своему особому порядку. Рагни виделись никем не созданные миры. Рагни бредил, опьяненный золотым питьем, и отделяясь от своего творца, сны бога вплетались в ткань мира. Говорят, и теперь еще можно встретить их, как прожилки слюды в гранитной породе, и при столкновении с ними…»

Страница была хрупкая как крыло мертвой бабочки. Чуть дрогнет рука, и она сломается, раскрошится. Но нужно перевернуть ее. Обычно он, поддерживая всей пятерней, как голову ребенка, приподнимал ее, затем давал себе короткую передышку, – набрать воздуха, задержать дыхание, – и переворачивал. Начинал жадно сглатывать глазами буквы, пока не прочитывал лист. Фотоаппарат лежал рядом. Он, прицеливался и щелкал разворот. Снова перечитывал последние строчки, с ужасом понимая, что вот уже сейчас нужно будет снова взять страницу за крыло и перевернуть. Изматывающая работа! А книга толстая, и когда еще кончится? Порой казалось, что не много разных книг он прочел, пролистал, снял на фотопленку, а лишь одну, бесконечно длинную, в которой есть любое слово любого языка, любая частичка мира земного и космоса. Тогда он вспоминал книги Еноха – небесных писцов, священную завесу Творца…

На этот раз он не стал переворачивать страницу, а снова и снова перечитывал последние слова. Затем выключил лампу и откинулся на спинку стула. Минутная слепота – светящиеся точки заметались перед ним в броуновском движении. Совсем стемнело, и комната надвинулась на окно, словно хотела вывернуться через него наружу. Предметы стали огромными и медленно падали на него: высокие шкафы из ореха, как панцирем покрытые темными корешками книг, старый стол с бесчисленными ящичками, в которых до сих пор неизвестно что лежит, поскольку от многих потеряны ключи, готический стул, напоминавший ему болезненного кастильского инфанта на парадном портрете в латах. Он в окружении, пойман. Из-за стола не подняться, ребра и спина болят – чертова работа! Он выкарабкался из объятий стула с подлокотниками, не в силах достаточно отодвинуть его назад.

Нужно ехать в город сдавать пленку в печать. Издатель уже давно торопит. Эта несносно большая книга «О священных напитках язычников» просто доконала его. Тяжело работать так быстро, читать постольку, с его способностью держать в голове все, когда-либо прочтенное… «И отделяясь от своего творца, сны бога вплетались в ткань мира… и теперь еще можно встретить их, как кусочки слюды в гранитной породе…» – бормотал он, бродя по дому.

Он медленно переходил из одной комнаты в другую, пока не обошел всю библиотеку. Она занимала в доме двенадцать комнат в башнях, три больших зала – по одному на каждом этаже и остальные маленькие комнатушки кроме спален, ванной и кухни с кладовой. Он входил в рамку дверного проема, и оказывался внутри очередного орехового хранилища, где сам воздух, казалось, был потемневший от времени. Везде в различных вариациях повторялась одна и та же тема: окна, составленные из небольших квадратных стекол в свинцовом переплете, письменный стол словно сказочный замок, стул с высокой спинкой. Главенствовали в каждой комнате книжные шкафы, они владели свободным пространством от пола до потолка, неизменно стройные и величественные, как фасады готических соборов. Изредка, в узких просветах между шкафами можно было обнаружить висящую на стене картину или резное блюдо. В залах со средневековыми книгами было еще и оружие. В северной башне, в комнате под самой крышей он как обычно задержался. Здесь он сел за стол, и открыл маленькую записную книжку в белом кожаном переплете. Дневник его жены. За несколько дней до смерти она писала об осени за окном, о прочитанном стихотворении, словом, ничего серьезного, но теперь все поневоле казалось значительным… Из-за сумерек он уже не мог читать, но видел эти слова на странице, поскольку они давно осели внутри него.

Пора было ехать, он погладил белую книжку и хотел было взять ее с собой, но передумал. Каждый раз, когда ему приходилось покидать дом, у него появлялось желание забрать это все с собой, словно он не может дышать ничем иным кроме запаха страниц, словно книги, выстроенные на полках, это клетки его организма.

Внизу в прихожей, все еще думая о снах бога, он вспомнил о странной двери под лестницей и отправился туда – проверить. Но вместо двери перед ним была стена. Опять стена… а три дня назад он, выходя в темный коридор, заметил на этой стене прямоугольник, обведенный полоской света, словно пушистой желтой ниткой. Когда он дотронулся до стены, она подалась вперед и отворилась как обычная дверь. У него было только мгновенье, чтобы оглянуть комнату. Первое, что пришло ему на ум – она напоминала кабинеты средневековых безумцев, ищущих философский камень, взгляд тут же заплутал в колбах, ретортах, кусках минералов, кристаллах, и тут он глянул прямо перед собой и отпрянул в ужасе. В центре комнаты стоял стол, весь заваленный расчлененными трупами старых книг. Страницы были обезображены – порезаны ножом, кое-где на них были следы крови. Обрезки листов, отодранные корешки валялись по всему полу… Прямо перед ним возник какой-то сгусток воздуха – иначе он не мог это назвать; если бы он обнаружил такое в воде, он счел бы это большой бесформенной медузой, но в воздухе… это напоминало расплавленное стекло, которое постоянно перетекало то в одну, то в другую сторону, но все же удерживалось в неких границах. Он коснулся этого сгустка. Ощущение было приятное, сродни тому, какое испытываешь, когда, сильно разогнав автомобиль, высунешь руку в окно ладонью вперед, – чувствуешь, что в руке шевелится мягкий и упругий шарик… Однако существо – он почему-то сразу наделил его душой – видимо, напуганное или недовольное его бесцеремонностью, поспешно стало исчезать, словно утекало в проделанную в воздухе дыру, его кисть затягивало следом, но он успел отдернуть руку прежде, чем сгусток исчез. Ниоткуда взявшийся порыв ветра швырнул ему в лицо обрезки книжных страниц, слова замелькали у него перед глазами, он отпрянул назад и дверь захлопнулась перед ним. Под его пальцами теперь была стена. Гладкая стена и никакой двери. Как и сейчас.

Он сел в машину и тихонько выехал из ворот дома. Не зажигая фар, словно украдкой он плыл сквозь темноту, но как только дом скрылся за поворотом, резко нажал на газ. Машина нырнула вперед.

Сегодня он ехал ненадолго – только сдать пленку… Этот единственный экземпляр, который хранится у него, даст жизнь тысячам книг. Они разойдутся по свету, осядут в жадных умах, ищущих тайного знания. Возможно, правильнее было бы оставить книгу в покое, чтобы мир навсегда утратил то, что считается утраченным. Такая борьба со временем – к чему она приведет? Скорее всего, ни к чему хорошему. Но когда мы утратим все, что когда-то имели, будет ли что-нибудь дальше?

Ритурнель

– Это кому-то нужно, Роланд?

– Посмотри, сколько людей собралось!

– Хлеба и зрелищ – это понятно, но то, что я читаю в этой программке… «Ритурнель» – красивое слово, что оно означает? Знает кто-нибудь кроме тебя? Миракль, моралите – зачем это? Реконструкция в большинстве случаев подделка! Даже те, кто сами ей занимаются, по-моему, не вполне понимают суть того, что реконструируют, и неудивительно – прошло несколько веков. Вот, музыка трубадуров, которую ты слушал, – это нудное завывание трудно вынести!

– Мы же не можем жить только настоящим! – Роланда забавляло, когда младший брат пускался в подобные рассуждения, он барахтался в них смешно, как щенок, и его можно было иногда подтапливать.

– Мы можем жить настоящим и будущим!

– К сожалению, Артур, сейчас уже не можем, – он положил руку брату на плечо и заговорил медленно, таинственно, почти в самое ухо, словно читал стихи. – Огромная пропасть минувшего распахнулась перед нами, – Роланд обожал придумывать на ходу глобальные обобщения, к которым сам не относился серьезно, но которые, он знал, в первый момент ошеломляли собеседника, – мы разрыли ее до умопомрачительно глубоких слоев, и человечество пока не понимает, что с ней делать. Поэтому и возникают различные варианты – один из них реконструкция, которая, кстати, коренным образом отличается от традиции, от живой традиции. Мы в мучительном поиске смысла всего отрытого нами.

– Чем так мучится, не лучше ли заняться более полезным – принять существующее положение вещей за отправную точку и постараться его улучшить?

– Так обычно считают культурные герои, преобразователи мира и благоустроители жизни. Родился бы ты в эпоху богов или героев – непременно совершил бы какой-нибудь подвиг: добыл бы для людей огонь, воду…

– …и медные трубы…

– …или приколотил бы гвоздями небо к чему-нибудь.

– Хватить уже, ответь серьезно!

– Мы стали слишком хорошо жить, малыш, теперь нам приходится кормить не только свое тело, но и свой мозг. Раньше не многие испытывали в этом потребность, и еще меньшее количество людей могло это безнаказанно себе позволить. А пища для ума… ее легче добыть в прошлом, оно всегда под рукой, хоть какой-то кусок.

– Поэтому мы имеем культуру снобов и задротов, Роланд.

Неодобрительные взгляды чиркнули по Артуру.

– Вопрос: кто – кого, – с вкрадчивой улыбкой сказал Роланд. – Тебе не нравится? Ты что такой напружиненный?

– Не люблю, когда много народу… – Артур посмотрел на брата, из которого мелкими крупинками высыпался смех. – Что?!

– Расслабься! – подмигнул Роланд.

– Сейчас я тебе врежу! – мирно сказал Артур, обозначая границы юмора.

За те три месяца, что прошли со смерти их отца, эту фразу Роланд слышал от брата часто. Правда, Артур почти никогда не выполнял своего обещания.

Братья Цоллерны жили теперь вместе – в доме своих предков, в городе, где у их отца, Бернара фон Цоллерна, была строительная компания. Артуру пришлось уехать с моря – найти управляющего на верфи было проще, а компанией Бернар руководил сам, и после его смерти она перешла к Артуру – Роланд не желал приближаться к этим делам. При жизни отца он предпочитал долго на одном месте не сидеть и разъезжал по городам, покупая картины и антиквариат. Бернар видел, что у старшего сына хорошо получается перемещать предметы искусства из одних рук в другие с выгодой для себя, поэтому предоставил ему свободу действий. В городе у Роланда раньше был лишь склад с картинами и разными старинными изысками, а теперь он открыл тут галерею, выставлял и продавал живопись – это он любил больше всего, – но и про мелкий антикварный народец тоже не забывал.

В большой старый дом они раньше приезжали погостить, навестить родителей, а сейчас поселились в нем и скоро поняли, что соскучились друг по другу, и оба хотят сохранить дом, хотя расходов на него гораздо больше, чем на отдельные квартиры. Смерть Бернара снова срастила их, наполнила новой силой их дружбу, очень крепкую когда-то, несмотря на разницу в семь лет, которая теперь была мало заметна, и которую подчеркивал только Роланд, а Артур добродушно принимал. Когда он стал каждый день общаться со старшим братом, у него заскрипели мозги, поскольку разговоры, которые велись меж ними, вынуждали его думать о вещах, прежде его совершенно не интересовавших. Он регулярно выслушивал лекции Роланда по разным вопросам культуры – редко какая домашняя трапеза без них обходилась. Артур, с детства немногословный, был добросовестным слушателем. Правда, в голове у младшего Цоллерна от всего, что пытался впихнуть в его сознание старший брат, разбухала страшная каша, он честно пытался в ней разобраться, но часто попадал впросак. Ему было от этого очень весело, и он сам иногда начинал какую-нибудь словесную партию с Роландом, чтобы проверить, сколько он в ней протянет.

Толпа собралась большая, и братья оказались почти в самой ее середине. Порой людская масса, будто единое существо мощно вздыхала, и тогда отдельным ее частям приходилось туго. Артура при очередном таком вздохе несколько продвинули вперед, но левую руку он не успел высвободить и ее зажало между чьими-то телами, да вдобавок какой-то молодец втерся рядом с ним, еще больше сдавливая его кисть. Беспокойный юноша совершал странные движения.

– Молодой человек, вам тут удобно стоять? – поинтересовался Цоллерн-младший.

– Да-да, – пробормотал тот, не поворачиваясь к Артуру, – не беспокойтесь, пожалуйста, мне очень удобно.

– А мне – нет, извините! – Артур наконец смог немного развернуться и высвободить руку.

Неожиданно он рявкнул настолько громко, что стоящие рядом вздрогнули.

– Так!

Артур начал озираться в поисках недавнего соседа.

– Он стащил мой перстень! – шепнул он брату.

Оглядывая толпу, Цоллерн-младший пытался понять, куда идти. Дальше от сцены было свободней, Артур протиснулся туда, он увидел у фонтана кого-то похожего на воришку, подошел, стараясь не спугнуть. Это действительно был он – стоял и рассматривал добычу.

– Какой красивый перстень! – тихонько сказал Артур, остановясь за его спиной.

– Это фамильная драгоценность, старинная печатка с головой медведя, она передается по наследству от отца к сыну, от сына к внуку, от внука… – тут он умолк, поняв, кто рядом с ним стоит.

– Да, – Артур положил руку ему на плечо, и тяжесть этой руки не предвещала ничего хорошего. – Все верно. Я только немного дополню: это моя фамильная драгоценность. Так что снимай. Он тебе великоват. – Артур забрал перстень и надел на руку. – И больше мне не попадайся!

Отойдя на несколько шагов незадачливый преступник обернулся.

– Еще увидимся! – бросил он.

– Даже так? – Артур с интересом смотрел ему вслед.

Возвращаться в толпу ему не хотелось, но он знал, что Роланд ждал этого представления, поэтому начал пробираться обратно, бормоча по сторонам «Извините, пожалуйста, у меня там брат остался».

Вокруг Артура задвигались, послышался голос флейты, затем жуткие подвывания струнных и лязг кастрюльных крышек. Флейтист словно разгонял людей своей дудкой, а вслед за ним шли остальные музыканты и актеры. Артур пошел за последним по образовавшемуся проходу, разглядывая артистов, и слушая их гимн.

Не стыдись толпе певец протягивать руки -

Станет весело, когда смеются медяки!

Звонче медных пятаков мало что звенит,

Разве только гул хлопков, что в ушах стоит.

Лучший критик зритель твой – и меток и зубаст.

Сердцем чувствует народ, он промаха не даст.

Если песня хороша, это слышит всяк,

Кто с грошом и без гроша, богатый и бедняк.

Так возьми же свой пятак, купи себе вина!

Нету истины нигде, но может в нем она.

Эту мысль уже давно проверяет мир,

Будь же с миром заодно – заходи на пир!

«В нем есть некоторое кривляние, но написали его от сердца», – Артур даже позабыл высматривать брата, но тот сам увидел его и схватил за рукав.

– Нашел?

– Да.

– Хорошо, похоже, начинается, – сказал Роланд, – «Игра о святом Николае» – один из лучших мираклей начала 13 века, там крестоносцы, сарацины… порубят друг друга, а потом все неверные обратятся в христианство. А вот что такое «Господин и слуга» – может быть, раннее моралите или малоизвестное, не знаю…

Но Артура окончание песни интересовало больше, чем историческая справка.

Не печалься зря, покуда жизнь тебе легка!

Раньше времени не плачь – сама придет тоска.

Ты заметишь: медяки больше не звенят,

Смолкли публики хлопки – только стук лопат.

Вот тогда в последний раз ты гимн споешь судьбе,

И старуха смерть сама похлопает тебе!

А пока поверх голов песнь твоя летит,

Звонче медных пятаков гул хлопков звенит!

Добравшись до сцены, артисты легко вскочили на подмостки, один из них остался, остальные ушли за кулисы.

Ожидание затягивалось.

– Что они не начинают?

– Ждут, пока им набросают деньжат…

Артур вынул из кармана небольшой камешек. Его он завернул в крупную купюру, снял галстук и намотал сверху, чтобы его посылка не развалилась в полете. Затем приподнялся на цыпочки и осторожно кинул ее на сцену.

– Лихо швыряешься деньгами! – Роланду нравились выходки брата и та серьезность, с которой он их проделывал.

Актер, собиравший пожертвования, подобрал сверток, развернул его, в забавной пантомиме показывая содержимое посылки зрителям. Все, видимо, остались довольны, и «чудо» наконец началось.

Когда миракль закончился, среди зрителей возникло брожение – многие решили уйти. В этом броуновском движении Цоллерны попытались подойти поближе к сцене. Артур, засмотревшись на уходящих за кулисы сарацинов, случайно наткнулся на инвалидную коляску.

– Извините… – смутился он, – вам помочь?

– Спасибо, – надтреснутый звук резко выпрыгнул из горла, заключенного в толстую жесткую повязку. – Мне плохо видно, не могли бы вы иногда пересказывать то, что происходит на сцене.

– Конечно, – негромко ответил Артур, – но, давайте поручим это моему брату, у него лучше получится.

– С удовольствием, – улыбнулся Роланд; такую его улыбку Артур звал для себя улыбкой наблюдающей кобры. – Здравствуйте! Вы один, мсье Дориан? Роланд фон Цоллерн, к вашим услугам. Мой младший брат Артур. Мы вам поможем выбраться, когда все закончится. Ну а пока – моралите. Очень интересный жанр! В нем действуют не люди, а отвлеченные понятия, аллегории, а в более поздних произведениях – типы. Но… что это? Это вообще не по правилам! Они решили не произнести ни слова? В общем, чушь, никакое это ни моралите! Видимо, по их мнению, поучительного содержания достаточно…

– Роланд, тебя просили пересказывать, а не возмущаться! Я же тебе сразу сказал про реконструкцию, вот и расслабься! – Артур был доволен, что ему удалось «куснуть» брата.

– Итак, «Господин и слуга». Вижу знатного дворянина, он облачается в латы, ему выводят коня, заметьте настоящего, этот железный хлам на него взгромождается и едет, вернее, топчется на месте и делает вид, что едет. Сзади к нему подкрадывается оборванец, однако, смелый малый – подойти сзади к лошади! – и пытается что-то стащить из седельной сумки. Рыцарь хватает его, надевает ему веревку на шею и приказывает идти с ним. Эти, как и в миракле, тоже отправляются в крестовый поход. Слуга начинает делать пакости – тайно выливает весь запас воды, отвязывает коня, тот уходит и его задирает медведь, ненастоящий и очень забавный. Хозяин бранит слугу, но прощает. Вот они возвращаются, все на той же лошади, кстати, видимо, у лошади, как у кошки, есть какой-то запас жизней. Приезжают к даме, наверное, невесте рыцаря. Она их принимает. Наступает ночь. Слуга подает господину кубок, тот выпивает и засыпает. Слуга тихо уходит. О! Теперь он в своем настоящем обличье – это дьявол! Он приходит к девушке и соблазняет ее. Рыцарь просыпается, видит, что слуги нет, идет искать его. Заходит к невесте, видит счастливых любовников, вытаскивает меч, хватает слугу и убивает его. Девушка бросается на колени, моля о пощаде, но он в ярости убивает и ее. Все! Финита ля моралите! Ах, нет! Это не конец! Он сам становится дьяволом! Мимо его дома проезжает король, видит рыцаря, причем, не замечает, что это дьявол, приказывает ему быть в королевской свите, рыцарь-дьявол обворожительно улыбается своему новому господину и зрителям. На этом все!

Артур во время представления даже не взглянул на сцену. Все его внимание было приковано к Дориану – он наблюдал за сменой мимики, движениями рук, спрятанных в перчатки, мгновенно тающей улыбкой, вслушивался в странный смех.

Зрители начали расходиться, и, подождав немного, Артур повез коляску к автостоянке. Возле машины Дориана ждали братья. «Спасибо, мы умудрились его потерять в толпе», – сказал младший. Дориан представил их друг другу.

Пеллерэны были самым влиятельным семейством в городе. Артур помнил, что отец не однажды очень резко отзывался о них, теперь он рассматривал их, стараясь подавить тревогу и раздражение.

После никчемной, по мнению Артура, светской беседы, Мерль, средний из Пеллерэнов, пригласил их в гости – пообедать и поближе познакомиться. Цоллерны были удивлены, но Мерль объяснил, что Дориан лучше чувствует себя в домашних стенах, нежели в городе.

Мерль Пеллерэн привык к необходимости быть обаятельным. Хотя черты его лица были простыми, даже грубыми – широкий нос, большой рот, с которого почти не сходила ироническая полуусмешка, невысокий лоб, но линия подбородка была нежной и мягкой, а в слегка прищуренных глазах сияли хитрость и ум. Брови и веки его нависали над глазами, отчего казалось, что он смотрит всегда исподлобья, однако, это добавляло ему шарма. Луи, мальчишка лет 20-ти, напоминал уроженцев Италии или Испании – смуглая кожа, точеный нос и маленький рот, узкое лицо и поразительно красивые черные глаза той классической формы, какую можно увидеть на картинах Эль Греко.

Объяснив, как добраться до их дома, Пеллерэны уехали.

Роланд и Артур тоже пошли к машине.

– Чикетта так и не явилась.

– Может, заехать к ней? – Артур завел машину.

– Я не буду за ней бегать. Не захотела прийти – теперь уже не до нее. Она собиралась, кажется, с Мишелем поехать – рисовать.

– Ревнуешь?

– Ты видел это пучеглазое страшилище? Нет? Ну, когда увидишь, поймешь. А если у них там что-то и нарисуется – тем проще. Пора уже расстаться с ней. Поехали, Артур.

Артур понурился, включил дворники – они закивали перед глазами, сметая со стекла светлую пыльцу, осыпавшуюся с дерева, словно легкий светлый лоскуток их жизни в этом городе – и рассеянно выехал на дорогу.

– Не надо привыкать к моим женщинам, малыш! Согласен, это слишком затянулось, два месяца я с ней встречаюсь, она тоже начала воображать себе невесть что.

– Она тебе что-то говорила?

– Нет, она не дура, не было ни одного намека, но я же вижу, Артур, я очень хорошо вижу, как они начинают себя представлять в ином статусе.

– Что в этом такого? Это же естественно.

– Да, только это – не со мной.

К женщинам брата Артур не то что «привыкать» – близко не хотел подходить: они в основном были похожи на Роланда – в отношениях искали не дружбы, не любви, а удовольствия и выгоды. Но Франсуаза, переименованная Роландом во Франческу, Чикетту, на итальянский манер, была исключением настолько странным, что его можно было принять за судьбу.

– А почему мы стоим, малыш?

– Потому что красный, – медленно ответил Артур.

– Это уже второй, ты знаешь?

Артур смотрел в боковое зеркало. В маленьком куске стекла отражалось сейчас главное событие последних дней: она существует не только в воспоминании, она живет в этом городе.

Роланд повернулся назад, но Артур резко тронулся с места, и он не успел разглядеть, что так привлекло внимание брата.

– Еще был красный!

– Тебе не угодишь!

Дневник мадемуазель Арианы. Апрель

12 июня

Солнечным соком… брызнуло в глаза…

«Так вдруг потянуло заглянуть на первые страницы. 10 лет – столько прошло? Дневнику еще далеко даже до середины. Многое вообще не записано – не хотелось. А теперь снова нужно почему-то. Но сначала – назад».

3 апреля

Сегодня на литературе мы своей болтовней разозлили нашего пингвина! Хотя мы с Молью входим в число его любимиц. В начале урока она сказала, что теперь ведет дневник, записывает в него все важнейшее, только в виде сказки, это интересно и безопасно: если кто-то прочтет ее тайные заметки, то ничего не поймет, потому что все имена заменены на прозвища, придуманные ею, и кто под каким скрывается, знает только она. И мы с ней это долго обсуждали, пока на нас не обрушился гнев несчастной птицы.

Я решила тоже попробовать, тем более что есть о чем написать.

Я даже не поняла, когда это проросло из меня, но в последние дни это стало совершенно ясно – я люблю его. Кто-то сказал про него «Мефистофель на выданье», и я теперь так называю его для себя. Жаль, что я знаю его так давно, что не могу заново – как-нибудь случайно – познакомится с ним. Люблю представлять, как бы меня прожег его шипящий взгляд, если б я встретила его впервые теперь, в 15 лет, а не в детстве. А что бы подумал обо мне он? Какой я должна стать, чтобы нравится ему? Вот загадка: какие женщины нравятся Мефисто – никогда не видела ни намека на это в нем. Даже с Пажом все почти понятно: он западает на белесых северянок с пушистыми щеками или на кругленьких шатенок – как он на Моль глазеет! А вот мой демон скрывает свои пристрастия.

Моль сохнет по Коломбану, он и вправду похож на героя «Острова пингвинов». Как он может нравиться? Правда, у него очень приятный голос и читает он – заслушаешься, но в остальном… Бр-р. Он старше нас почти на 20 лет, Мефисто хотя бы на 10.

«Моль с ним до сих пор общается, я спросила, это запасной вариант? Но, конечно, мне не понять, я слишком зациклена на внешнем, она считает… Пойдем дальше. Первый акт драмы!»

15 апреля

Даже не знаю, с чего начать. В кого я превратилась после этого? Все пошло в обратную сторону? Может быть, в жизни так и бывает – целуют принцессу, и она становится лягушкой? Мерзко… Сказка началась с того, что я пришла к ним, и П. рыцарь вспомнил, что у меня вчера был день рождения. «У меня есть для тебя подарок. Подожди немного».

Я осталась с Мефисто. «Поздравляю», – хмыкнул он и достал бумажник. «Мне не нужны деньги». – «Больше мне нечего тебе подарить». – «Если нечего, тогда просто поцелуй». Не знаю, как мне пришло на ум, меня трясло от волнения. Он пожал плечами и хотел поцеловать меня в лоб, но я увернулась. «Вздумала поиграть со мной?» – он разозлился как-то сразу и так сильно, что я думала сбежать, но вместо этого выпалила ему в лицо: «Трусишь?» – «Сейчас ты у меня струсишь!» – он схватил меня за плечо и… я даже не успела понять, как его язык оказался у меня во рту, а вторая рука… Кажется, я даже не пыталась оттолкнуть его. Он сам отпустил меня. «Сначала научись целоваться, а потом лезь ко мне». В нем сидит что-то черное, словно его заколдовали… Может быть, мне суждено расколдовать его? По-моему, он сам себя испугался. Интересно, как он встретит меня в следующий раз, а я приду обязательно. Даже если он расскажет, хотя, вряд ли… может быть, только П. р., если они делятся секретами, или каким-то посторонним знакомым – что с того? Кто докажет, что он не врет?

П.р. подарил мне розарий, сказав что-то о Деве Марии и святом Доминике, но я сейчас даже не помню, что, сразу забыла. Я была еще в том поцелуе, в той темной молнии, которая прошла сквозь меня, когда он… не знаю, какое слово подобрать…

«Все залито слезами! Еще бы, тогда даже живот разболелся от впечатлений и возбуждения, хотя он всего лишь засунул руку мне между ног, путаясь в юбке, а тут – ну просто нет такого слова!»

23 апреля

Господи, я услышала такое… Но разве можно этому верить? Этого не может быть. Лежу и реву. Хорошо, я сегодня одна. Когда я пришла к ним, Мефисто прошел мимо меня, злобно поздоровавшись. Он был чем-то рассержен, наверное, разговором с отцом – он вышел из его кабинета. Я пошла навестить Пажа, у него ангина. Спросила о Мефисто, Паж зарычал. Сказал, пошел он на…, что между ними – только ненависть. Я начала говорить, что ссоры заканчиваются и хорошие отношения возобновляются. Он вцепился в меня своими чернющими глазами: «Тебя когда-нибудь…» Он не договорил, но я поняла – что. Я покачала головой, он сказал, что после этого – только убить. Я спросила, это М.? Да, ответил он. «Все ты придумал!» Он отвернулся к стене и сказал тихо: «Никто не поверит, понятно…» Он вдруг схватил меня за локти, прижался к моему животу горячим лбом, потом снова отвернулся. «Лучше уйди!» – «Почему?» – «Мы уже не маленькие». Мне сначала стало смешно – не маленький! Но потом как-то пострашнело и затошнило. Я шла домой, и мне все хотелось вернуться и поговорить с Мефисто, заставить его поговорить об этом, пусть делает со мной, что хочет, но я должна спасти его! Он не может остаться таким. Не может он быть таким! Хотя… понимаю, что может. И все равно люблю. Гадов любят сильнее.

Наплакалась, теперь спать тянет. Но как быть с Пажом? Что мне-то делать? Рассказать – кому? Молчать? А если Паж вздумает… Себя или его? А если это неправда? Вопрос действительно не для маленьких. Зачем это все? Как теперь с этим жить?

«Почерк здесь!.. Выдрать это или заклеить – только ведь в жизни это не вырвешь, может быть, это на моей совести, может, именно тогда с ним произошла эта перемена?»

День, который нужно запить

– Можно полюбопытствовать – вы потомки Гогенцоллернов? – разговор, до этого витавший вокруг городских дел, в которых лучше всех был осведомлен Мерль, член муниципального совета, свернул в сторону Роланда и Артура.

Цоллерну-старшему подходил любой повод поболтать с тем, кто вызывал интерес. Дориан задал вопрос полушуткой, и Роланд ответил в тон, неопределенно проведя рукой по воздуху и выпуская вверх струйку дыма.

– Кто знает, может быть, от какого-нибудь морганатического брака. До таких глубин семейной истории я пока не пробовал докопаться. Знаю, что первым достоверно известным представителем этого рода был граф Бурхард фон Цоллерн, хозяин замка Цоллерн в юго-западной Швабии, а имя династии Гогенцоллернов в переводе с южнонемецкого означает «высокая скала». Когда-то читал про эту династию, но уже мало что помню. Меня удивило, что среди Фридрихов, Карлов и Фердинандов я встретил также Альбрехта Ахилла и Иохима Гектора. 15 и 16 век, Ренессанс, понятно, и все же странно звучат у представителей германской элиты эти гомеровские имена… Иоганн Алхимик и Иоганн Цицерон – тоже фигуры интересные. В общем, много ветвей, множество представителей в разных странах – на изучение этого можно всю жизнь потратить. Вот, если алеманы решаться на конституционную монархию, тогда можно будет попробовать прояснить этот вопрос, – усмехнулся Роланд. – Хотя что-то несомненно есть – в Артуре, если приглядеться, можно найти черты «истинного арийца», а я – типичный галл.

– «Галльский ум», «галльский дух»? Склонности к галльским шуткам я не заметил, но налицо пристрастие к красноречию, – улыбнулся Дориан. – А я думал, что вы предпочитаете относить себя к потомкам франков.

– О, нет – никакой заносчивости на этот счет я не имею. Но, слишком много внимания нашим персонам. А вы в основном чем занимаетесь, мсье Дориан?

– Мое гуманитарное образование мешает карьере дельца, так что, Мерль занимается всем, – Дориан развел руками, – а я в основном бездельничаю и философствую…

– Что бывает очень полезно, – Мерль, взялся за ручку коляски, но Роланду показалось, что он просто постеснялся положить руку брату на плечо. – Дориан – мой Жюль Мазарэн, так что не верьте, когда он скромничает.

– А вы, Луи?

– Наш принц учится на юридическом, – ответил за него Мерль.

– Да-а, – протянул тот, впервые за всю беседу подав голос. Роланду было жаль красавчика, почтительно терпевшего этот обед, превращавшийся в шахматную партию. – Я за торжество справедливости.

– Собирается быть адвокатом, – закончил Мерль.

Захохотали все, даже сам Луи после некоторой заминки.

– Мастер тонкого юмора! – Мерль встал за спинкой стула, на котором сидел Луи. – Как раз сегодня будет блистать на светском приеме.

– С вашего позволения, я удаляюсь.

– С явным облегчением… – словно закончил его реплику Роланд, когда Луи ушел, закончил, мирно улыбаясь и внимательно глядя на Мерля.

– Он еще совсем мальчишка, – сказал тот.

– Потрясающе красив! – Роланд перевел взгляд с Мерля на Дориана.

– Очень похож на мать, наша мачеха – сицилийка, из Марсалы, – сказал тот.

– С этого лица будто смотрит на нас пол Лувра, – продолжил Роланд.

– Вы обсуждаете его как какую-то антикварную вещицу, – заметил Артур.

– Младшим братьям никогда не понять старших! – Роланд предложил старшим братьям выпить за свое старшинство.

– А я вот посередине, повезло или нет? – весело сказал Мерль.

– Ты будто единственный сын нашего отца, такую роль ты играешь в семейных делах, а мы – так, шелуха, – Дориан откинулся на спинку кресла и, прикрыв глаза, добавил, – Мерль очень похож на отца и полностью оправдал его надежды.

– Хорошо, когда так. Вот мой отец, глядя на меня, такого бы не сказал, думаю. – Роланд снова беззаботно улыбаясь смотрел на Мерля.

– Знаете, сейчас я, пожалуй, сравнил бы взаимодействие нашего и вашего отцов с игрой пианистов в 4 руки…

Странный голос калеки выводил Артура из себя, еще он заметил, что Мерль очень внимательно изучает Роланда, он не мог понять, в чем дело, но выматывающее тошнотворное волнение не отпускало его.

– Полная гармония? – Артур пытался разгадать, какая задача стоит сейчас перед этим Мазарини, ведь каждому из них известно, что отец Пеллерэнов и Бернар фон Цоллерн были в очень напряженных отношениях.

– Разумное распределение партий. Взгляните на сферы их деятельности: строительство – Цоллерн, коммуникации – Пеллерэн, производство – Цоллерн, финансы – Пеллерэн, сельское хозяйство – Цоллерн, городское управление – Пеллерэн! Словно на школьной схеме! Конечно, у пианистов, играющих вдвоем, не всегда полная гармония, каждый из них человек со своими амбициями, каждый может испортить общую игру, если будет отступать от ритма или заглушать партнера, но есть разумный выбор, есть природные склонности, и когда они совпадают со сферой деятельности, это идет на пользу и человеку, и его делам, вы не согласны?

– Прекрасное сравнение, Дориан, я понимаю, почему Мерль так ценит вас! За вас и ваш философский склад ума! Наверное, то, что вы сказали, можно отнести и к нам с Артуром.

– Да, – Артур закурил, он уже с трудом сдерживал раздражение, которое вызывали у него подобные разговоры. – Роланд занимается виноградниками, антиквариатом и своей любимой галереей, что характеризует его как человека возвышенного и утонченного, ну а я, который с детства считался тупицей и увальнем, – строительством и производством. Так что, думаю, мы еще не раз встретимся, обсуждая дела, требующие нашего взаимодействия. Я рад, что мы познакомились на городской площади, а не на каком-нибудь официальном приеме.

– Да, – подхватил Роланд, – и это очень символично, вы не находите?

– Действительно, – поддержал Дориан! – С вами было очень приятно беседовать, такое не часто случается, во всяком случае, мне редко везет.

– Если позволите, я как-нибудь навещу вас, – сказал Роланд, пожимая Дориану перчатку.

– Буду рад вас видеть. Я иногда и сам выбираюсь в город. Возможно, я загляну к вам в галерею.

– Это большая честь для меня. Номер у вас есть.

Едва войдя домой, Артур отправился на кухню.

– Патрик, как там обед?

– Готов, мсье Артур.

– Гаргантюа, ты же только что с обеда! – сказал Роланд, улегшись на диван в столовой.

– Это не считается. Мне там не понравилось, и я не хотел у них есть.

– А что по существу скажешь?

– Нам намекнули – лучше для нас их сфер деятельности и влияний не касаться, что спокойствия нам это соседство не принесет, что Дориан лжет, и Луи возможно тоже, будто бы они оба в стороне. Они в тени, но что они делают в своем укрытии неизвестно. Это про нас все всё знают. А им, наверное, есть что скрывать.

– Глубокий аналитический ум!

– Тут глубоко погружаться не надо, достаточно даже того, что на поверхности. Что тебе больше нравится – «саранча», «сдиратель кожуры» или «гигантская акула». Фамилия у них говорящая, и в отличие от них, она не лжет.

– Очень неплохо!

– Я только смирился с этим городом, и тут понимаю, что мне теперь придется периодически общаться с этими милыми людьми! Мне этого так не хватает!

Артур на людях старался сдерживаться и говорить негромко, но дома его голос, с детства оглушавший домашних, вырывался на свободу, и Роланд иногда чуть не подскакивал от обрушивавшихся на него децибелов.

– Бутуз, ты чего разорался? Сейчас тебя Патрик накормит…

– Роланд, ведь ясно же кто они такие – нажиматели кнопок! У них только и забот, как бы где кого прижать ради собственной выгоды! – Артур облокотился на спинку дивана и смотрел сверху на брата. – Хочешь пример? Мы проезжали старую фабрику, которую я почти купил, так вот, этим зданием совместно владели несколько человек. Когда я завел речь о том, что хочу его приобрести, они все были очень за, но одна часть принадлежала Мерлю Пеллерэну. Я со всеми договорился, а Мерль – такая важная птица, все время занят, по телефону не желает разговаривать, я послал ему бумагой все условия, нет, не устраивает. Ну, думаю, сейчас будет отжимать все, что возможно. Предложил ему немного побольше – опять не устраивает. Говорю с остальными, объясняю им: дело за одним человеком, посовещайтесь и решите как-то этот вопрос. Звонят, говорят, все в порядке, Мерль согласен. Я ему звоню – тишина, я ему снова бумажки отправляю, в ответ мне – знаешь что? Это, мол, недоразумение, и он своего согласия не дает. Я к ним, говорю, друзья, кто-то кого-то не понял? Мы, наконец, договариваемся? Или имейте это здание сами! На следующее утро мне сообщают: Мерль подписывает договор на общих условиях. И теперь я жду – куда дальше его фантазия пойдет, потому что я уверен, так просто дело не закончится. Это что? Это зачем? И вот на это я должен свое время тратить? Он будет капризничать, а я его обхаживать?

– Малыш, давай поспокойней. Мерль – биржевой игрок, кто знает, какие у него были резоны. Наверное, тут есть, над чем поразмыслить, но мне лень в это влезать.

– Еще и этим надо заниматься – размышлять, что они там задумали, эти Мазарини…

– А зачем тебе вообще эта фабрика? Зачем ты тратишь деньги на то, что не будет их приносить?

– Слушай, я же не спрашиваю, почему ты покупаешь картины с какими-то бутербродами, ты в этом разбираешься, ты поступаешь так, как считаешь нужным. А то хочешь – поработай со мной, я тебе отделю кусок дел.

– От голода фантазия разыгралась?

– Не хочется? Жаль…

Поданная еда сразу утихомирила Цоллерна-младшего.

Зазвонил телефон. Роланд взял трубку. Артур, пропустивший мимо ушей начало разговора, перестал жевать и прислушался.

«… тогда почему ты не пришла, Чикетта? Что?.. Дитя, по-твоему, это смешно?.. И давно ты так решила? Ну, раз так… спасибо, что не поленилась мне сообщить, – он засмеялся, – не извиняйся, все было превосходно, желаю счастья!»

Роланд вернулся за стол. Закурил. Открыл валявшуюся на диване книгу.

Артур решил, что он успеет доесть, пока брат созреет для того, чтобы высказаться.

– Лихо! Вот так по телефону огорошить! Даже я себе такого не позволяю! Надо все-таки как-то встретиться, попрощаться…

– Ты же сам собирался с ней расстаться.

– Собирался, но не сегодня!

Артур расхохотался.

– Ничто так не поднимает настроения, как еда и неприятности ближнего, да?

– Роланд, хоть кто-нибудь, хоть когда-нибудь должен был это сделать! Проворонил, расслабился, и она тебя опередила! – Артур отобрал у Роланда книгу, дождался, пока тот посмотрит ему в глаза. – И хотя мне очень жаль, но я рад, что это произошло так, а не по-твоему.

– Ладно, запишу на ее счет, или, может быть, это проверочка такая?

– Признай свое поражение. Ты так хорошо говорил по телефону – теперь сделай то, что сказал: пожелай ей счастья и отпусти с миром, ты же сам собирался…

– Я это одно…

– Жаль, что все твои переживания сейчас сводятся к упущенному первенству… – начал Артур.

– Так не делается! – перебил его брат.

– Роланд, – усмехнулся Артур, – как тебя теперь называть? Неистовый?

– Если ты хотел блеснуть интеллектом – тебе это удалось, а теперь иди, неси.

– Другое дело! Сегодня день, который нужно запить.

Когда отца не стало, та часть дома, где он жил – спальня, кабинет, гостиная с камином, и несколько спален для гостей, – перешла к Артуру, так они договорились. Роланд остался на бывшей половине мальчиков, в своей юношеской комнате, он не хотел ее покидать. Кабинетом ему служила библиотека, остальные помещения стояли пустыми. Он до сих пор спал на своей узкой железной кровати.

Проваливаясь в сон, он смотрел на свой портрет – набросок, сделанный Франческой, первый его портрет, который она нарисовала в их первый день. Роланд ждал этого дня очень спокойно, не торопил его, понимая, что от него же придется отсчитывать конец их отношений. Девушке было всего двадцать, и ему доставляло удовольствие просто быть рядом, говорить с ней о своих любимых книгах и картинах, обо всем, что его интересовало в искусстве и истории культуры, смешить ее, смущать, запутывать. Но в то утро он почувствовал, что сегодня они сблизятся уже совершенно, он решил предоставить ей в этом свободу, увидеть, как это произойдет, что она скажет и сделает. Ему хотелось чего-то необычного, какой-то неожиданности, и думая о том, что это могло бы быть, он понял: «Дождь! Пусть будет дождь!» Ленясь вставать, оттягивая будничную необходимость подниматься тогда, когда ты совсем еще не готов к этому, он посылал в потолок слова: «Мне нужен дождь!»

В обед они пошли прогуляться в парке. Дождь тоже пошел, сильный, прямой, крупный! Они, насквозь мокрые, стояли под старым деревом и смеялись.

– Знаешь, прежде чем познакомиться с тобой, я несколько раз видел тебя на улице – ты шла и улыбалась, смотрела куда-то в небо, на крыши и верхушки деревьев, и мне всякий раз становилось хорошо просто оттого, что ты есть.

– Это моя работа – идти по улице и улыбаться, чтобы люди вдруг подумали: может, им тоже улыбнуться.

– Не у всех такая беспечная жизнь, дитя!

– Не у всех, и я перестаю улыбаться, если вижу кого-то несчастного, но ведь многие огорчены придуманными проблемами, или просто привыкли слишком мрачно смотреть на жизнь, таким я и хочу напомнить, что есть просто радость, не зависящая от денег, от семейного счастья – просто радость чувствовать себя живым в мире…

Роланд обнял ее, вытянул на дорожку, под ливень. Он закрыл глаза, оглушенный дождем, и ничего не было – только прохлада мокрого лица девушки под его горячими губами.

Солнце вернулось. Он посетовал, что придется возвращаться на работу мокрым или ехать домой, Франческа предложила зайти к ней и высушить одежду. Впервые попав в ее квартиру, он от души забавлялся тому холостяцкому беспорядку, который там обитал. Она выдала ему полотенце, он ушел в ванную, завернулся в него и положил одежду в сушку.

– Давай попьем кофе? – крикнула она с кухни.

– Моя одежда еще не досохла, я не могу прийти… – он встал у самой двери и ждал, когда она откроет ее, – не хочу тебя смущать.

– Глупости, – она несколько секунд стояла совсем рядом, и он ощущал, как крохотное расстояние между ними затапливает вязкое волнение, потом девушка взяла его за руку и вывела из ванной, усадила в кресло, принесла ему чашку. Сама же забралась на постель и стала что-то рисовать в альбоме.

– Не поворачивайся, замри!

– Меня рисуешь? Я не могу сидеть неподвижно, когда на меня смотрит девушка с мокрыми рыжими волосами.

– Еще минуточку! – улыбнулась она, но карандаш, быстро скользивший по бумаге, замер. Роланд покачал головой: «Больше ни секунды!»

Он поднялся, подошел к кровати, она тоже встала, отбросив альбом, обняла его.

– Почитай что-нибудь!

Роланд отвел с ее плеч влажные волосы.

– Я все забыл…

Он не помнил уже, какие стихи тогда читал, они сливались в один голос – все поэты всех столетий – этот дым чужих слов, которые в тот день принадлежали только ему.

2 глава, в которой библиотекарь попадает под ливень и после просыпается в своем доме не один, а вскоре появляется и некто третий

В первый раз за многие годы он открыл глаза и не увидел, как искрятся темные корешки, не почувствовал их сухого запаха.

Он лежал на спине голый и почему-то был до макушки укрыт легкой простыней. Как покойник, – улыбнулся он, и смахнул с лица белую пелену. Отсыревшее белье, неизвестно сколько лет лежавшее в шкафу в холодной гостевой спальне, приятно срослось с кожей. После сна осталась замечательная усталость. Он с выдохом толи застонал, толи заскрипел, и звук непривычно звонко отозвался где-то в противоположном углу комнаты.

Но еще непривычнее были звуки, доносившиеся снизу, из кухни. Он оделся, сошел вниз. Стол был накрыт к завтраку.

Чашка кофе дымилась корзинке его пальцев. Он сосредоточенно постукивал косточкой щиколотки о ножку стула и прислушивался к звукам дома. Дом сейчас показался ему обычным, заурядным, с мелкими пошлыми радостями и щебетанием глупой женщины. Он утратил свою старческую сухость и строгость. Невыносимо слушать ее хозяйничанье возле раковины.

– Что ты там возишься? – вышло довольно резко. – Оставь. Я сам все сделаю.

– Я просто хотела…

– Не надо, уйди оттуда!

– Боишься, что меня кто-нибудь увидит? – она остановилась с мокрой чашкой в руках, стояла и смотрела в окно.

– Мы одни… но мне действительно не нужно, чтобы тебя кто-нибудь видел, и пойми, ни на что с моей стороны…

– Я и не думала ни на что рассчитывать, но ведь…

– С тех пор, как умерла моя жена…

– Ведь тебе все-таки нужна будет женщина… ни на что не претендующая…

Он промолчал.

Смотрел, как она бережно подтягивала чулки. Казалось, целую вечность. Он старался не шевелиться, пережидал эту тягучую паузу.

– Ну так что? – спросила она вяло, заранее смиряясь с его ответом.

Он яростно провел по лицу руками, словно хотел стереть с себя глаза, нос, губы. Как бы ему хотелось отменить вчерашний вечер …

– Извини…

Раздался звонок в дверь. Он прозвучал криком петуха на рассвете.

Андре подошел и сердито рванул ручку двери… и даже отступил назад от неожиданности.

Перед ним стоял его школьный друг.

– Ренэ?

– Салют!

– Заходи…

– Может, можно выйти через ту дверь? – шепнула девушка, дотронувшись сзади до плеча Андре?

Сперва он не понял, о чем она говорит. Но увидев, куда она смотрит, увидев, что дверь под лестницей появилась снова, он стиснул ее руку повыше локтя и привлек девушку к себе.

– Познакомься, это Ренэ, мы были не разлей вода в школе. Рене… Друзья… Проходите наверх, я сейчас приду.

Дождавшись, пока его не будет видно с лестницы, он подошел к двери и снова приоткрыл ее. Она легко поддалась, как в прошлый раз, но теперь искромсанные страницы полетели в него сразу же, словно этот рой, притаившись, ждал его за дверью. Андре поспешно захлопнул дверь и вышел из дому.

Ему так нестерпимо захотелось уехать подальше от этих людей, которые неизвестно зачем присутствуют в его жизни. Он сел в машину и тихо выехал из гаража. Капли вчерашнего ливня, еще оставшиеся кое-где на стекле, медленно поползли вверх. Он остановился и какое-то время сидел, разглядывая их, вспоминая. Капли вчерашнего ливня…

Вчера… мокрый и темный город внезапно налетел на него раздражающе-ярким светом вывесок, ревом авто и мотоциклов, ухающей музыкой баров. Ливень разошелся. До фотомастерской и обратно к машине он бежал, но вымок так, будто плыл. В машине он достал платок, вытер лицо, закинул назад мокрую куртку. К стуку дождя примешивался какой-то другой звук. Андре повернулся в его сторону. По стеклу стучала женщина. Сквозь воду ее невозможно было разглядеть, он опустил стекло.

– Да?

Распущенные волосы уныло струились по ее щекам, а полудетская мордашка в боевой ало-сизой раскраске сморщилась в попытке улыбнуться.

– Можно с тобой? Недорого.

– Нет. – Он завел машину. Через окно на него попадали холодные капли. – Ладно… садись.

Она проворно забралась на заднее сиденье и завозилась, оправляя юбку, зашуршала курткой. Он обернулся, протянул ей платок.

– Сотри все это.

Она обиженно засопела, но послушно начала стирать тени и помаду, лицо стало беззащитным и измученным.

– Ну что, так больше нравится? – она тут же спохватилась, – просто работа…

– Давно работаешь?

– Ну… что тебе сказать, как тебе больше нравится? Сегодня в первый раз… конечно!

– Сколько лет?

– Работаю?

– Тебе!

– Двадцать, ну что все в порядке?

– Нет.

– А… сколько надо?

Они уже выехали из города. «Куда? Нужно было завернуть в мотель. Да с какой стати? Надо было высадить ее на заправке, дать ей денег на такси: Я передумал».

Но уже показались ворота дома. Он заехал в гараж. Когда он представил, что она войдет в его дом, у него появились совсем дикие идеи. «Знаешь, это дом моего приятеля, а в нашем распоряжении только этот гараж… В каком нашем распоряжении? Не хочу никакого нашего распоряжения!»

– Ну что, приехали?

– Ты перед каждым вопросом вставляешь свое «ну что»?

– Тебя интересуют мои ораторские способности?

«Студенка? Ораторские способности!»

– Да, знаешь, люблю, когда мне в постели читают наизусть речи Цицерона… в подлиннике…

– И кем ты себя представляешь, слушая Цицерона в постели, – Катилиной?

Он кашлянул, чтобы скрыть смешок. «Неплохо!»

– Давайте вашу зачетку!

Она улыбнулась.

– Что молчишь? Теперь ты должна сказать: «Профессор, умоляю, только не ставьте неуд, я готова на что угодно!»

– С играми – тариф другой!

– Да… не сообразил, а без игр и секса какой тариф?

– Такой же как за просто секс плюс компенсация за моральный ущерб. Что?! Потому что ты меня оскорбляешь!

– Лихо! Вылезай.

Они сидели и молча пили и жевали. Оттаявшие, вялые, затуманенные.

При кухонной подсветке ее было приятно разглядывать. Просто разглядывать как фотографию с моря у кого-нибудь в альбоме. Светлые волосы, высыхая, словно взбесились и лезли во все стороны, как соломины из стога, детские щеки, еще округлые… глаза, темно-серые, осоловелые от внезапного тепла.

– Как тебя зовут?

– Этель.

– Меня… можешь звать Андре.

– Ты один? – она смотрела на кольцо.

– Да. Ее нет, она умерла, иначе ты бы тут не сидела.

«Лучше бы не сидела. Запереть, чтобы ничего не стащила. Все равно, что подумает, собственно, все понятно».

– Там, на втором этаже, напротив лестницы комната. Белье в шкафу.

– А ты?

– У меня много работы.

– Помочь?

«Странная, или воспитанная, или неопытная, или все вместе. Если бы сейчас к словам прилагались руки, было бы гораздо сложнее».

– Иди спать.

– Понятно, – бросила она с долей презрения.

И уже из комнаты крикнула:

– А я не засну! Мне будет страшно! Одной в чужом доме, да еще если здесь кто-то умер!

– Чепуха, во всех домах кто-нибудь когда-нибудь умирал. Иди.

– Но я тебя жду!

Он налил еще чашку, принес ее в кабинет. Хотел сегодня закончить раздел. Раздел. Невозможно было снова вернуться в эту книгу сейчас. Лучше не прикасаться к ней, можно только все испортить. Не прикасаться. Просто пройти к себе, тихо, чтобы она не слышала. Она. Все равно, все мысли курятся вокруг нее, словно я моллюск, в раковину которого попала песчинка. Как там у Бертрана де Борна? «Все время хочет мой язык потрогать заболевший зуб». Магическая фраза, лучше, чем всякие куртуазные ухищрения.

Вышел из кабинета. Он старался ступать возле самых перил, но лестница все равно заскрипела, хлопнул дверью сквозняк, в ушах бухало, казалось, что ее звонкое «я тебя жду» все еще носилось в воздухе и билось в двери, стены, мебель, вызывая какой-то странный рокот, словно звук, оттолкнувшись от стола, шкафов, полок был голосом самого дома – я тебя жду-у-у!

Он пошел в северную башню. Взял в руки белый дневник и остановился с ним у окна в свете луны. В полумраке он не сразу заметил, что отворена дверца одного из книжных шкафов. Сунув дневник подмышку, он взялся за дверцу, чтобы закрыть, но старые петли заклинило, он слегка дернул, пытаясь вправить шкафу сустав. Коварная дверца теперь легко поддалась, он потерял равновесие и сильно качнул шкаф. С верхних полок посыпались книги, хлопая и шурша, словно обезумевшие птицы. Андре отшатнулся и не удержавшись упал навзничь. Книги теперь шлепались на него, больно попадая по ребрам, животу, паху. Когда это закончилось, он осторожно выбрался, подвинул лестницу, принялся аккуратно ставить их на полки, осматривая каждую на предмет надрывов и ушибов, а некоторые выборочно читая. Прошло около часа, а гора книг почти не уменьшилась. Пол до двери был завален ими, выйти невозможно.

Он сел за стол. Даже хорошо, что это странная случайность так его задержала здесь. Она, наверное, уже давно заснула. Можно спокойно полночи разбирать книги.

Ощущение враждебной чужой воли нахлынуло на него вместе с усталостью. Так бывало и раньше, но ему нравилось чувствовать себя пленником в библиотеке. Вот и теперь старые вещи смотрят и ждут, когда он вернется в их распоряжение, они готовы запереть его в своем мире, и он не решается прекословить установленным законам: ничего кроме прошлого, хранимого этим домом, все дни под шелест старой бумаги и пергамента. Он поставил еще несколько книг на полку. Надо прокопать хотя бы проход к двери. Просто так перелезть этот завал он не решался. Наступить на книги? Дверца шкафа от сквозняка заскрипела, и в этом сухом звуке было что-то от презрительного смеха. Ему тоже стало смешно. «Это твой золотой дождь? Мне должно быть этого достаточно? Но сегодня в твоей магии трещина, глупо, но сегодня почему-то мне недостаточно». Он снял туфли и осторожно пробрался в коридор. Пока обувался, заметил придавленный вспухшим старинным томом белый дневник, уже потянулся помочь ему, но понял, что сейчас он снова в ловушке – готов провести всю ночь с воспоминаниями, с дорогими, но ушедшими уже людьми, которых не вернуть.

Из северной башни вниз, в комнату, где, наверное, уже спала Этель, вела винтовая лестница, его каблуки отстукивали по ней отчаянный и печальный ритм.

Книга открыта: Продавец имен

В тот день Продавец имен как обычно стоял в центре городской площади. Перед ним на небольшом переносном столике громоздились толстая темная книга, пузатый глиняный кувшин с водой, полуощипанная гроздь винограда и пара персиков. Рядом лежали металлические весы, совсем такие, которыми скульпторы обычно снабжают богинь правосудия, в затянутом кожаном мешочке, небрежно брошенном тут же, проглядывались очертания крупных монет. С утра на протяжении нескольких часов Продавец имен не сделал ни одного движения и теперь пошевелиться было трудно. Он стал статуей. Где-то в раскаленном вибрирующем воздухе плавала строка из современного перевода Горация. Раньше оно было длиннее, но новый переводчик изложил, в духе времени, лишь главное: «Я памятник себе». Точка. Конец. Продавец имен отмахнулся от строки как от назойливой мухи. Мысли его в виде облаков с резкими очертаниями сменяли друг друга на лиловатом глянце небес. Был полдень. Город почти вымер от жары. На площади никто не появлялся. Никто. Даже безымянные.

Продавец имен служил символом государственного благополучия. И хотя служба была не из легких, он не мог с ней расстаться. Да и как? Что он такое? Только ворота из небытия в бытие. Чтобы быть полноценным гражданином необходимо имя. Чтобы купить имя требуются большие деньги. Полноценным гражданином может быть тот, чьи родители имеют приличный доход. А как быть бедным? А зачем им быть? Может ли человек быть без имени? Но они все-таки были. Огромная каста безымянных. В государстве они считались отбросами: для них были закрыты двери в школы и университеты, в храмы и многие общественные заведения. Они не могли платить налоги, как это делали те, кто носил имя, и не имели права голоса. Однако сами они к своему положению относились иначе. Слово «безымянные» заменяли гордым «неназванные» и все ущемления в правах рассматривали как преимущество. А в сердца полноценных граждан постепенно пробиралась тревога, и самые немыслимые сплетни витали под небом империи. Говорили, что вследствие повышения средней платы за имя, безымянных стало слишком много, и они очень сильны; что безымянные могут обращаться в кого угодно и что они подкарауливают умирающих, принимают их образ и, поселившись там, где этот образ никому не знаком, живут подобно достойным людям и даже входят в число особ, приближенных императору. Общество пребывало в смятении. Дети стали появляться редко, слишком редко. Их несчастные матери и отцы копили деньги, чтобы купить ребенку хоть плохонькое имя…

Глупцы. Они думали, что имя зависит от денег. Продавец имен при мысли об этом не мог сдержать усмешки. Однажды он дал имя мальчику, чьи родители собрали последние средства, только чтобы ребенок был назван. Они отдали все, что у них было, но денег едва хватило бы на длинное и слабое имя. А мальчик получил одно из лучших имен (по-другому его невозможно было назвать!) и стал гениальным поэтом. А те, кто вносил самую высокую плату, чаще всего воспитывали посредственность.

Как-то раз, когда продавец имен шел по узкой улочке нищего квартала, он встретил молодую женщину с ребенком на руках. Имени у девчушки не могло быть – мать ее была слишком бедной. Продавец имен только мельком взглянул на малышку, как с губ его чуть не сорвалось необыкновенное сочетание звуков. Он зажал рот рукой. Женщина забеспокоилась, не плохо ли ему, а он только стоял, скорчившись и мычал от боли, и, когда заорал перепуганный ребенок, он упал на камни и долго не мог прийти в сознание. С тех пор он старался не глядеть по сторонам, а видеть только то, что хотел видеть. Он все время думал о свершении предсказания. Предсказание гласило, что человек, который получит имя бесплатно, станет великим воином и начнет войну с неназванными. Скорее всего это будет последняя война, говорил себе продавец имен.

В этот год столица была полна неумеренного веселья. Но во всем сквозили какая-то безысходность и предчувствие катастрофы. Империя переживала культурный подъем. Философия и поэзия достигли подлинного величия. Трагедия расправила свои крылья над миром, и поэты вдыхали ее как воздух грозы. «Звук имени дрожит и исчезает…» – эти стихи стали символом эпохи. Они принадлежали тому мальчику, которого продавец имен, невзирая на слишком маленькую плату, назвал необычным именем…

К столику приближались мужчина и женщина с ребенком на руках. Продавец имен отхлебнул воды из кувшина и несколько раз кашлянул. Покупатели подошли и остановились напротив него. Женщина протянула ему ребенка, мужчина высыпал на стол горсть золотых монет и несколько прозрачных камней.

– Дай ему красивое имя, – попросила женщина, коснувшись железных весов, которые поднимал продавец имен.

Ее муж переложил монеты и камни на весы и угрожающе сказал.

– Мой сын должен быть великим.

Одна чашка весов опустилась под тяжестью золота. Продавец имен дождался, пока весы успокоятся и лишь тогда повернулся к младенцу. Ничего выдающего, ни таланта, ни ума, ни силы. Красивая, но бессмысленная жизнь. Он сдвинул брови.

– Эльбер, – медленно произнес он, сверяясь с тем, что возникало в его мозгу.

Пустая чашка весов перевесила золото.

– Получается, что имя стоит несколько больше, чем вы мне дали, – он равнодушно смотрел на родителей, которые не могли оторвать глаз от этой чашки.

Мужчина положил на весы несколько красных камней и чаши пришли в равновесие. Покупатели переглянулись. Они думают, что сейчас раздастся гром с небес и изречет нечто, пророчащее младенцу величие и славу.

Он открыл толстую книгу. Записал имя и повернулся к ним спиной. Одышка все больше беспокоила его. После каждого именования. Одышка и учащенный пульс. Он взял со стола персик.

Слепые! Стремятся сделать своих детей великими. Добыть им имя. А ведь великим может быть только неназванный. Имена преходящи. Они служат не так уж долго. Имя такой же мотор, как сердце, они связаны – в частоте пульса заложена вибрация имени. Но оно скоро устает жить. Детство и юность – время его самой активной работы, потом его сила снижается, у человека появляются наименования: папа, тетя, граждане… Но в обществе его имя работает, может быть, работает больше, чем когда-либо. Это подъем – вершина жизни, а затем силы начинают угасать. В старости, когда наименований становится еще больше – бабушка, прадедушка, старики – имя почти перестает работать, и затем приходит смерть. Не многим удается ее пережить, но бывали случаи, когда имени удавалось прожить 2-3 тысячи лет. Есть такие – можно найти в архивах. Но все же вечно живут только неназванные. А звук имени дрожит и исчезает.

Через площадь наискосок двигалась небольшая фигурка. Девушка шла с трудом и тащила что-то довольно большое и тяжелое. Прошла бездна времени, пока она приблизилась. Почти ребенок, одета бедно, с каким-то потрепанным кульком. Продавец имен откусил половину персика. Девочка уставилась на него исподлобья.

– Что? – устало спросил он.

– Можно воды? – прошептала она.

Продавец имен протянул ей кувшин.

– Давай свой кулек, – пробубнил он, мусоля во рту горьковатую косточку.

– Осторожно, – что-то тяжелое оказалось у него в руках.

Угол тряпки отвернулся, и он увидел корзину, а в ней ребенка. В глазах у него ослепляющее вспыхнуло.

– Рагнар! – закричал он. – Нет! – но неумолимое имя рокотало внутри и срывалось в мир. – Рагнаааар! – косточка персика попала ему в горло, он захрипел и навзничь грохнулся на стол, судорожно сжимая корзину с ребенком.

Мать стала бить и царапать его, пытаясь вырвать младенца, но он не мог разжать пальцы. Он перевалился на бок, девочка ударила его кувшином. Он разбился между его лопаток. Косточка выскочила из его рта, и он стал дышать. Ребенка он по-прежнему прижимал к себе, потом поднялся и отдал его матери.

– Не бойся, – хрипло сказал он, горло саднило. – С ним ничего не случится. Я слишком долго живу, чтобы бороться с предзнаменованиями.

Девочка смотрела на него, не понимая.

– Куда ты идешь? – спросил он.

– Мне некуда идти…

Продавец имен сложил столик, взял под мышку книгу.

– Мой дом недалеко. Поживете там пока.

Они медленно пересекли площадь. Рагнар на руках у матери и его главный противник – Продавец имен, отныне предводитель неназванных.

Связующее звено

– Артур, привет, – услышав в трубке голос девушки, Артур понадеялся, что вчерашнее ее заявление и в самом деле было шуткой, – Извини, что тебя прошу, но… можешь зайти ко мне сегодня – забрать книги Роланда.

– Привет, Франс, я зайду в обед, подойдет?

– Ладно, я что-нибудь приготовлю для тебя. Да, там увесистая сумочка будет, предупреждаю.

– Грузовик пригнать?

Она рассмеялась, Артур тяжело вздохнул и попрощался.

Франсуаза жила в маленькой квартирке в центре города, совсем рядом с офисом Артура. Он поднялся в ее мансарду, открыл дверь, которую девушка часто забывала запирать, и ему на голову тут же упал свернутый рулоном ватман.

– Здравствуйте, – громко сказал Артур в пространство, – зачем сразу по голове?

– Ой, извини, тут у шкафчика дверца отвалилась и из него высыпается все.

В квартире Франчески все высыпалось из всех шкафчиков, торчало изо всех углов и валялось на всех поверхностях, но почему-то ее беспорядок Артура не раздражал, предметы, его создающие, были ему очень симпатичны – карандаши и кисти, пастель, краски, листы, альбомы, книги, засушенные листья, коряги, ракушки, браслеты и шарфики… Отовсюду со стен свисали фотографии, а на полках – привилегированные члены этого богемного общества – пылились старинные фотоаппараты.

– Иди на кухню, я тебе пасту сделала, – она разгребла проход.

Пока он ел, Франсуаза, сидевшая на подоконнике, смотрела на него и грызла перстень на безымянном пальце левой руки. Этот перстень из ракушки купил ей Артур, когда они втроем ездили на выходные к морю.

– Даже не знаю, с кем мне грустней расставаться, с Роландом или с тобой.

– Франс, кто мы с тобой такие, чтобы расставаться?

– Ну… все-таки он был связующее звено.

– Он был твоим мужчиной, и с ним ты решила расстаться, а я к этому не имею никакого отношения.

– Считаешь, мы можем остаться друзьями?

Он улыбнулся:

– Компаньонами и сообщниками.

В мае, на день рождения Артура, они вдвоем рано утром развешивали конфеты на деревьях в школьном саду. Это называлось между ними «улыбка мира». Когда об этом узнал Роланд он долго потешался, хотя, она заметила, что он ревнует к брату с того самого дня, как Франческа случайно познакомилась с Артуром: она собиралась на вечеринку с Роландом, но погода успела перемениться, и Роланд решил заехать переодеться; Франческа сидела в его машине во дворе его дома, в котором еще не была, когда подъехал другой автомобиль. Артур остановился рядом, вышел, открыл дверь с ее стороны и молча протянул ей руку. Из любопытства она приняла приглашение. Они ушли в сад. Друг о друге они ничего не знали, но разговор завязался так просто, словно знакомство их состоялось еще в детстве. Раздался автомобильный гудок. Они рассмеялись и вернулись. Роланд улыбался, но – она видела – он был взбешен.

– Сестрой и братом… – она подошла к Артуру. – Можно?

– Давай.

Она как обычно провела ладонью по густому ежику его волос от шеи до затылка. Артур обнял ее одной рукой, уткнулся лбом ей в бок. Когда не стало мамы, ему очень не хватало рядом женщины, с которой можно было бы просто пообщаться, и Франческа с ее легким характером и сестринской нежностью уже стала для него почти необходимостью. – Франс, может, все это только на время, может, вы…

– Нет, Артур. Ты знаешь своего братца, знаешь, как он себя ведет. – Она села напротив него, солнечный свет лился ей на затылок. Казалось, что в ее волосах, которые она никогда не заплетала, и за которые Роланд так любил ее хватать, когда хотел урезонить, или наоборот, завести, копошатся светлячки. – Я не хочу этого рабства. Я устала все согласовывать – что мне делать, как выглядеть, что читать…

– Ладно. Давай о будущем, – на неделе надо встретиться посмотреть все, и ты обещала меня познакомить с Тессо, хорошо, если он тоже туда приедет.

– Ага.

– Спасибо за обед… Пойду. – Артур взял сумку с книгами. – Полбиблиотеки. Надеюсь, на меня тут больше ничего не свалится?

– Наверное, нет… Просто у меня было такое ощущение, что мы скоро… в общем, даже не хотела ничего в этой квартире делать…

– Да… я тоже надеялся… Ты кого-то встретила?

– Нет, пока нет.

Артур кивнул, поцеловал ее в рыжую макушку и ушел.

Растения пустоши

После работы Артур поехал погулять. Он успел разведать еще далеко не все в округе, его привлекали развалины и глухие неприветливые места, где обычно не встретишь людей. Недавно он случайно услышал в разговоре мальчишек, что недалеко от дома Пеллерэнов есть катакомбы, и отправился на поиски. Едва заметные останки древнего здания, скорее всего, церкви, заросли бурьяном. Он обнаружил их не сразу – сперва долго бродил в траве, проводя по ней рукой, пропуская ее верхушки меж пальцев. Артуру нравились растения пустоши – так он называл этих бесстрашных и непритязательных обитателей руин и свалок. Явленная в них сила преодоления зла, совершенного некогда человеком, звучала в нем мощным хоралом, мрачноватым, но полным веры в жизнь. Он почти никого из них не знал по именам, кроме полыни, сарацинской мяты, тысячелистника и кипрея.

Артур остановился в высоком бурьяне – перед собой он увидел лежащих на земле парня и девушку. Цоллерн отступил назад, парочка с интересом разглядывала его.

– Извините, не хотел мешать.

– Вы нам и не помешали, – улыбнулся парень.

– А может быть, вы знаете, где вход в подземелье? – спросил Артур.

– За теми кустами, – ответили ему почти хором.

– Спасибо.

– Будьте осторожны!

Артур дошел до дыры, ведущей вниз, и теперь раздумывал – спускаться туда или нет. Невдалеке он увидел чью-то машину. Такое количество желающих погулять в катакомбах расстроило Артура, но он решил все-таки совершить короткую разведку, чтобы хоть иметь представление о том, что это за место.

Артур с детства любил подземелья. Когда ему было года два-три, сестра его отца как-то нарисовала на земле дорожку, по которой Артур должен был пройти, а посреди дорожки – подземелье, через которое он должен был перепрыгнуть, но Артур упрямо прыгал внутрь нарисованного овала, когда он огорченно сказал, что там ничего нет, она нарисовала чудовище, с которым Артур должен был сразиться, и в следующий раз, собираясь прыгнуть, он взял с собой палку. Потом подземелья для него рисовала мама, если удавалось ее упросить, а потом эта миссия перешла к Роланду. Тот изображал целый Дантов ад, сопровождая рисунки комментариями, и Артур сражался с демонами и спасал тех, кто был ему симпатичен и, как он считал, не так уж виновен. Колодцы, подвалы, пещеры, трюмы – все это представлялось ему подземным миром, населенным таинственными существами. Повзрослев, Артур думал иногда, что если бы родители узнали, где он лазил, и какой опасности порой подвергал свою жизнь, его бы не выпустили больше на улицу без присмотра.

Он спустился, включил фонарик и пошел в один из ходов, который казался более широким и высоким. Освещая наугад стены и потолок Артур дошел до развилки, и повернув, вскоре наткнулся на завал. Он постоял, разглядывая груду камней, и прислушиваясь. Показалось, где-то за поворотом сквозняком пробежал легкий шепот. Цоллерн пошел назад к развилке, а когда повернул в другой проход, отчетливо услышал мужские голоса, один голос – Артур был в этом почти уверен, – принадлежал Мерлю Пеллерэну. Вдруг ему в глаза ударил свет чужого фонарика. Артур не мог еще разглядеть того, с кем повстречался, за его спиной послышались шаги, он обернулся и его снова ослепили мощным лучом. Артур зажмурился.

– Какая встреча, мсье фон Цоллерн! – Мерль опустил фонарь. – Осматриваете достопримечательности?

– А вы – клад решили поискать? – усмехнулся Артур.

– Хотите в долю войти?

– С вами, Мерль? Нет, спасибо.

– Вы часом не заблудились – может, вас вывести?

– Нет, я еще погуляю.

– Как знаете. Осторожней там, опасайтесь несчастных случаев, здесь бывает всякое. – Пеллерэн кивнул тем, кто стоял позади Артура, они отошли и скрылись в каком-то из боковых ходов.

Осмотрев еще несколько ходов и чувствуя иногда рядом чье-то присутствие, Артур выбрался наружу и пошел к машине. Он отошел уже довольно далеко, когда странный звук, толи всхлип толи приглушенной вскрик, донесся из-за кустов, скрывавших вход в катакомбы. Артур вернулся, поглядел сквозь ветви – двое мужчин атаковали парочку, которую Артур встретил: один держал девушку, другой тряс парня. «Где вход, говори, где он?» – «Не знаю, я не знаю, отпустите нас, мы просто гуляли».

– Эй, – крикнул Артур, – что вы так агрессивно ищете? Вход почти у вас под ногами.

– Мсье Цоллерн, – ответили ему, удивив Артура осведомленностью, – вам лучше уйти, вас это не касается.

– Это пока, но я сейчас подойду ближе, – внешность Артура и его голос обычно наводили на его противников раздумья о том, стоит ли с ним связываться. – Нападая на заведомо более слабого, вы ведете себя как подонки. Вам когда-нибудь ломали нос? – Артур окинул взглядом того, кто держал девушку. Потом подошел ко второму. – И ключицу не выбивали никогда? Это не слишком опасно для жизни, но отбивает желание обижать беззащитных людей. Хотите узнать, как это происходит?

За спиной Артура кто-то свистнул, мужчины отпустили ребят и, тихо переговариваясь, ушли. Девушка стала благодарить Артура, но он не слушал ее.

– Так где же вход, все-таки? – спросил Артур, внимательно разглядывая обоих.

– Вход здесь, – парень приложил ладонь к сердцу, и с вызовом посмотрел на Артура.

Из ряда вон выходящее

Роланд был в библиотеке. Стоял на стремянке, читал. Когда Артур вошел, он поставил книгу на полку и медленно произнес:

Цвет юности моей поблек

Как в грязь отброшенный венок,

И предлагает новый день мне

И подозрение, и презренье

«Броню разъело. Все-таки с Франс было не так как со всеми – с начала и до конца». – Артур поставил сумку на стол.

– Вот тебе еще книги.

– Ты был у нее? – Роланд спустился пониже и пристально смотрел на Артура. – Она сама тебе позвонила?

– Да.

– Почему ты мне сразу не позвонил?

– Зачем?

– Можно было бы изобрести какую-нибудь случайность…

– Зачем?

– Не вздумай закрутить с ней, а то некоторые младшие братья с женами старших тоже все книжки о Ланселоте читали, а потом вечно мотались во втором круге ада.

– Она тебе не жена, но я подумаю о твоем предложении. Ну а себе, я так понимаю, ты присмотрел местечко потеплее? Где у нас там сводники и обольстители? Что молчишь, словарь ходячий?

– Погоди, – Роланд словно рассматривал воображаемую схему. – Восьмой круг, первый ров, кажется… – Он усмехнулся, – А ты хорошо научился зубами клацать, малыш! Подай-ка мне Хайдеггера, вон, коричневый том.

Артур протянул ему книгу. Роланд, усмехнувшись, выдернул откуда-то из первых страниц закладку.

– Его бедняжка Чикетта так и не осилила, видно. Давай теперь Лакана – этого даже не открыла. Ну и как она?

– Что ты хочешь услышать?

– Ты будешь еще с ней встречаться? Дай вот Ле Гоффа. Надеюсь, хоть его она прочла.

– Буду на неделе. Ей что-то передать?

– Нет, скажешь мне, я сам подъеду.

– Она не захочет тебя видеть.

– Захочет. – Артура всегда удивляло, как женщины терпят эту жесткость брата. – И не только видеть. – «Жесткость, граничащую с жестокостью». – Давай вот эти три альбома.

– Я устал и хочу есть. Пойдем ужинать. Я тебе расскажу, где я сегодня был.

Если Артур собирался что-то рассказать, значит это было нечто из ряда вон выходящее, в остальных случаях требовались наводящие вопросы, а то и клещи.

– Интересно, в катакомбах они ее искали? Вряд ли они не знают…

– Ну что ей делать-то в катакомбах, и расскажи уже в каких!

– Неподалеку от дома Пеллерэнов есть катакомбы, они частично завалены, оказывается, очень популярное место.

Артур рассказал о своей сегодняшней прогулке.

– Только не могу понять, чего они там ищут. Пока я еще Мерля не увидел, а только услышал, он сказал одну странную фразу: «Я найду этот тайничок, и всех оттуда выгребу, и каждый, кто связан с ними, мне очень дорого заплатит». И эти ребята, прекрасно они понимали, чего от них хотят, они не просто беспечные влюбленные, они – наблюдатели.

– Что они там ищут? Пока могу тебе сказать по этому поводу только одно слово – Город!

– Не понимаю…

– По слухам под нашим городом есть еще один – большое подземное убежище, в котором кто-то живет. Мерль ведь говорил не о кладе каком-нибудь, он говорил о людях, а почему эти люди ему спокойно спать не дают, я пока не знаю, но…

– Хочу там побывать… подземное убежище… Хм…

– Артур! – Роланд заметил, что брат уже с трудом удерживает глаза открытыми. – Иди уже спать… Скажи только, о чем вы с Франческой говорили?

– О чем? – Артур попытался сосредоточится, – Сейчас вспомню… – он покосился на страницу лежащего на диване словаря. – О фундаментальных принципах бытия! – серьезно поведал он, и увидев, как одна бровь Роланда превратилась почти в знак вопроса, расхохотался. – Почему твои книги везде валяются? Отстань!

Он спал теперь в комнате родителей, в той, где умер отец. Играла «На твоей стороне кровати». Слушая ее, Артур часто думал, каково было отцу в последние два года, когда мама пропала, как он лежал здесь, не зная, жива она или нет, что он делал, когда оставался один на один с этой загадкой.

Во сне он увидел маму в каком-то странном месте – в комнате старого дома, где все было разбросано и покрыто пылью и осыпавшейся с потолка известкой, она стояла у зеркала и красила губы.

Книга открыта. Вложенные страницы. Диктовка первая. Ночь

Ночь. Круглое рыло телефона

Я плачу расправив слова

Час-пароход врезается в сушу

Боюсь только мы не вылезем

Часто я вижу дуб или ясень

Скрытый в лесу

«Мама, цветок растет мимо!»

О чем говорят во дворе под телегой?

Город грохнулся со стены

Река исчезает за забором

Куртка жует тело железом

Клюет месяц ростки с поля

Головы смрадно куются.

«Мама, они стучат сапогами по перилам!»

А как же Маргарита?

Пьет розовую воду и мурлычет

Они отступают и грохаются на колени

Раздевшись и замерев

Бить не будут

Кирпичи уже приготовлены и ждут веревки

Закопать ботинки долго не приходится

Идти бы дальше, да боль доняла

Противно все-таки. Мухи липкие

Прийти к скамейке.

Устал.

Сбегающий в неровность анапест

– Мсье Цоллерн, вы очень интересная натура!

– Я бы так не сказал, Мишель.

– Артур, он имеет в виду натуру для рисования.

– Да-да, необычно то, что ощущение силы, и немалой, есть, но оно не подтверждается привычными визуальными эффектами.

– Что?

– Вот ручаюсь, что на вас почти не заметно ни жил, ни мускулов, вы похожи на статую Анубиса на троне – такая каменная лаконичность.

–Ты угадал, – Франческа видела, что Цоллерн-младший уже не знал, куда ему деваться. – Когда мы были на море, я очень хотела Артура нарисовать, но он от меня скрывался.

– Не надо, я и так про себя все знаю, – вздохнул Артур, прицельно направленное на него внимание выводило его из себя.

– Что ты знаешь?

– «Слишком брутальная стать», по выражению Роланда, и морда кирпичом.

– Так может показаться только на первый взгляд, но когда вы улыбаетесь или смущены, ваше лицо совершенно преображается. А, вот еще! Вы чем-то напоминаете силача из «Девочки на шаре», да, Франс?

– Надеюсь, я все же не такой кубический…

– Нет-нет, вы сильно у`же, но когда поворачиваете голову над своим квадратным плечом…

– Ты на него прической похож, – засмеялась Франческа.

– Так, друзья, давайте займемся нашими делами, – сказал Артур, желая избавится от разоблачающего взгляда Мишеля Тессо. «Пучеглазое страшилище» и сам был «интересной натурой». Артур назвал его для себя подземной птицей: он напоминал выкопанный из земли корень – всклокоченные темные волосы до плеч, худые узловатые пальцы, которые он в разговоре растопыривал перед лицом собеседника, сплетенные из веревочек амулеты на шее, а лицо было по-птичьи серьезным, с далеко посаженными глазами и сильно выступающим вперед острым носом, которым Мишель, казалось, режет воздух перед собой.

Они прошли внутрь здания.

– Какой здесь свет, Артур! – воскликнула девушка, она достала фотоаппарат и начала настраивать его.

– Да, – откликнулся он уже откуда-то издалека, – и эхо тоже хорошее!

– Потрясающе, мсье Цоллерн! – Мишель играл своей огромной тенью на полу, как марионеткой, – помещение что надо!

– Поскольку вы первые из избранных, посмотрите, где бы вы хотели расположиться. Перегородки будут стоять по линиям этих опор, в общем, прикиньте оба… Франс! Не надо меня снимать… Кто еще здесь будет и на каких условиях, решаю я, ваша задача – претенденты, талантливые и деятельные, люди, которые будут ядром, или лучше сказать душой этого места. Остальные подтянутся сами.

– Один вопрос, мсье Цоллерн…

– Да, только предлагаю покончить с выканьем… мы наверное, ровесники…

– Мне тридцать…

– Ты даже старше, по-моему, так проще…

– Хорошо, Артур, вопрос, как ты будешь их выбирать – разве ты разбираешься в этом?

– Если понадобится, я посоветуюсь с братом, может быть, с тобой. И свои соображения у меня тоже есть. В общем, от вас нужно как можно больше идей: подумайте сразу обо всем – что будет вокруг, что будет внутри, что сделает это место необычным и привлекательным. Подумайте, но держите это все пока в секрете.

Они вышли на улицу. Перед зданием стояла машина Роланда.

– Артур, – с упреком сказала Франческа, – не надо было…

– Прости, я случайно ляпнул, что мы сюда поедем. Он вообще сегодня на аукцион собирался… Давай скажу ему…

– Кого бы вы не любили, братцы, больше всего вы любите друг друга, – она поправила сережку и откинула волосы с плеча.

Роланд вышел, поприветствовал мужчин, и, открыв перед девушкой дверь машины, сказал, словно ничего не произошло:

– Я тебя отвезу.

Все должно было быть так, как он желал, и никак иначе – она обязана сдаться – вот зачем он приехал. Но ведь это он примчался, чтобы увидеть ее – Кай, который вырос, но так и не избавился от осколка в сердце. Она знала, стоит заговорить с ним, и глупая муха снова попадет в паутину слов и ласк, изящно сплетенную, завораживающую и затмевающую все обиды и разногласия. Когда он распалялся, мог, ничего не обещая, так страстно говорить о любви, что не верить в существование этой любви было невозможно. Вскоре она начала понимать, что говорит он не о своей любви к ней, а о любви вообще – чужими словами, которых в нем было бесконечное множество.

Она села в машину, решив все же впустить еще один его день, последний, воровато протиснувшийся в ее жизнь. Они ехали молча, но напряженная игра только им понятных знаков, обоих взвинтила до предела: Франческа едва сдерживала слезы, Роланд, в котором был взведен каждый нерв, вел машину так, что ей становилось страшно.

– В чем дело, Чикетта? Разве все было настолько ужасно, что ты решила вот так порвать со мной, даже не увидевшись?

– Было очень хорошо, Роланд… и очень плохо. Ты был очень добрым и щедрым – и очень жестоким… Будем считать, что я струсила.

– Считать? До скольких, дитя, мы будем сегодня считать?

– Роланд! Если ты хотел попрощаться, мы можем просто поговорить…

– Меня не обманешь, ты сейчас уже сказала мне все! Ты становишься другой, когда думаешь о нас.

– Нет.

Роланд остановился у ее дома. Она быстро вышла и машины, зашла в подъезд, побежала вверх по лестнице, вытирая глаза.

– Что за дурные манеры! – Он пошел за ней, не торопясь, но и не медля, отмеряя шагами и рукой, ударяющей по перилам, сбегающий в неровность анапест.

Милость к нам, кто рискует погибнуть в противостоянье

Бесконечного с будущим, и состраданье

К заблуждениям нашим и нашим грехам!

Услышал, что она остановилась, снова пошла. Тихо, медленно.

Надвигается лето – жестокий сезон,

Моя молодость этой весной умерла,

Солнце, пламенный разум, развеет мой сон.

Это время преследовать ту, что мила!

Он поднялся к ее двери, посылая слова, словно стрелы, в ее вздрагивающую спину, загреб в горсть волосы девушки и, запрокинув ее голову, посмотрел в глаза, не отпуская, завел в квартиру.

За собой красота благородная манит…

Что за маг в эту форму ее воплотил?

Эта страстная нежность и дразнит, и ранит,

И желает, чтоб только ее я любил…

Его голос стал тише, и медленней полился поток слов, и сладко потянуло назад и вниз затылок, и вертанулись стены, и полетели разноцветные листы и брошенные на кровати фотографии, когда он стряхнул покрывало.

Колдовство золотых волос

Долгой вспышкой меня ослепило

Словно пламя короной застыло

В лепестках подожженных роз!

И опять в этом безвременье его отрешенного взгляда, его голоса, то срывавшегося на шепот, то заполнявшего всю комнату – внутренность колокола, – она клялась себе, что готова терпеть его злую иронию, беспричинные смены настроения, пренебрежение, но снова быть, быть в этом бьющемся ритме стихов и его движений… и снова проклинала себя за это. А потом уже не думала и не помнила ни о чем.

Роланд смотрел на ее спину – какая она встревоженная, беззащитная с этими острыми плечами и бороздками ребер, такую непременно нарисовал бы Шиле, Карпо вырезал бы из мрамора. Все напряжение этих линий, беспокойных и нежных, говорило ему сейчас о той главной причине, по которой он должен оставить ее – о том, что самое страшное он должен прекратить с ней делать. Он постоянно пытался разрушить ее веру в добро, в счастье, ее способность быть светом и теплом, ее любовь к жизни простой и яркой, не изуродованной извращенным стремлением к власти над тем, кто тебе дорог. Он постоянно пытался вести ее, но куда – в бездну собственной тьмы?

Она открыла глаза. Солнце, – разум пылающий… разум, разве? – было оранжевым и огромным, и яркий насыщенный цвет, заливший комнату, казалось, можно всколыхнуть рукой, словно воду, а тишину снять с предметов как паутину. Роланд – это обычно бывало с ним – стал пустым и беззвучным, будто выдернутый из сети электроприбор.

Франческа вытащила из-под упавшей подушки карандаш, подобрала валявшийся ближе всего лист, и, лежа на животе, стала рисовать его вычерпанное до дна лицо, наполняя тенями и линиями, его руку, с трудом державшую сигарету.

– Нам некуда больше деться, дитя, ты права. Тебе нужно быть свободной от этого.

– Тебе не слишком-то сладко быть свободным, правда?

– Почему люди все взаимоотношения стремятся превратить в зависимость?

– Разве нас учат по-другому? С детства нас учат зависеть от родителей, от учителей, начальников, авторитетов и лидеров, семейных традиций и общественного мнения.

– Все проще, нас учат зависеть от своего страха.

– Ну а тот, кто пытается быть свободным? Не попадается ли он в зависимость от своей свободы? От тех ограничений, которых она требует?

– Об этом и речь. Не стоит нам увеличивать число зависимостей в мире. Лучше увеличить количество благодарностей. Я благодарен тебе за все. Даже за то, что именно ты решила, что нам пора расстаться.

– Красиво, но ложь. – Она старалась не смотреть, как он одевается: каждое его движение с горьким ярлычком «последний раз», выдергивали из нее сейчас как траву из земли. Она уставилась на стену, но и тут был он – большой лист, на котором его взрывным почерком была написана строка из Беранже:

«На чердаке, где так чудесно в двадцать»

– Я оставил в машине подарок для тебя, сейчас я схожу за ним, а потом уж исчезну окончательно.

Франческа высунулась из окна, ветер растрепал ее волосы. Они познакомились в воскресенье. В то утро она вот также, свесившись из окна, смотрела на улицу, на проезжавшие внизу машины. Одна из них остановилась, из нее вышел мужчина, он поднял голову, разглядывая девушку, и вдруг сказал: «Красавица, по вашим волосам я мог бы подняться в эту башню». Она улыбнулась и отошла от окна. Когда через час она вышла на улицу, он сидел на террасе кафе, где она по утрам пила кофе. Поднялся, загородил ей дорогу. «Мне не слишком нравятся германские имена, тем более что Рапунцель означает прозаический лопоухий салат. Думаю, вам больше подошло бы имя Франческа». Он уже навел справки. Вместо того чтобы пойти в магазин, она поехала с ним в его галерею.

Роланд вернулся.

– Откроешь потом, – он поставил на кровать коробку.

– Почитай что-нибудь на прощанье, – она забралась с ногами на подоконник и уставилась в окно, стараясь не расплакаться снова. Только читая стихи, он говорил правду, она хорошо это усвоила, и уже не ждала обычных слов.

Меланхолии темные стрелы

Светлой боли в сердце копье

Не стерпев, безрассудство мое

Рассказать о любви захотело,

Чтобы мог я забыть про нее.

Я, кто некогда пел кантилены

Королевам про годы мои,

Гимн рабов, обреченных муренам,

Романсеро о злой любви

И печальные песни сирены,

Но увы, позабыть не смог

Я голубку и берег дикий,

Маргаритки в руке лепесток,

Нежность розы, пряность гвоздики

И далекой мечты островок.

3 глава, в которой старинные музыкальные инструменты предстают оружием, а библиотекарь желает выпроводить из дома гостей

Бывают лица, словно проваленные внутрь: выступают скулы, надбровные дуги, подбородок, а глаза, маленький рот и нос покоятся на дне неглубокого оврага. Сквозь пыльное стекло лицо было словно присыпано пеплом. Андре краем глаза видел в зеркале, что девушка разглядывает его, пытаясь разобраться в своих впечатлениях.

Ренэ рассказывал. Словно выполнял долг, давал отчет о своей жизни, но похоже было, что даже он слушает себя вполуха.

– А ты где работаешь? – наконец спросил он.

– Дома.

– Дома? Те, кого я спрашивал о тебе, сказали, что ты библиотекарь.

– У меня очень большое собрание древних книг, издатели платят мне за возможность переиздания какой-нибудь из них, за слайды, снятые со страниц. Библиотека – детище нашего рода, хранитель книг – древняя семейная профессия.

– И где эти книги?

– Часть здесь, в этих шкафах. Остальные в других комнатах.

– Весь дом заставлен книгами?

– Да… неинтересно. Зато есть неплохое вино, давайте немного посидим, а потом… мне нужно поработать. До города недалеко на такси. Доедете вместе с Этель, ладно?

– Не боишься отпускать такую девушку со мной?

– Ренэ в школе был просто дон жуаном, и как назло, если мне нравилась какая-то девочка, вскоре она становилась его подружкой. Именно она. – Андре сказал это с некоторым нажимом и был доволен тем, что наугад придумал такую фразу, и это не встретило возражения. «Ну давай, приглашаю в эту игру. Можешь думать, что я сказал тебе комплимент, буду не против, если ты станешь его подружкой и вы займетесь друг другом, а меня оставите в покое».

– Да, просто у нас вкусы во многом совпадают, но я гораздо активней. Знаешь, Андре, пить как-то не хочется, еще много дел сегодня, лучше пойдем на экскурсию.

– В другой раз, Этель будет скучно, – этим словом Андре снова подчеркнул свое желание избавится от них обоих.

– С такими мужчинами не заскучаешь, – ответила она. И взяла Ренэ под руку. – Куда пойдем сначала?

Они прошли в южную башню. Андре объяснил, что каждая из комнат посвящена какой-то одной культурной эпохе. В южной башне были сирийский, арабский и провансальский залы. Сейчас они поднялись в провансальский. Центр круглой комнаты занимало средневековое кресло, с наброшенным на него подбитым мехом плащом, в простенках было развешано оружие и старинные музыкальные инструменты.

– Да, оружие на стенах встречается часто, но вот это… – Ренэ изучал нелепые обесцвеченные временем струнные.

– Кроты и ребеки это тоже оружие, – почти перебил его Андре.

– Конечно, если больше ничего нет, этим можно врезать сопернику по башке, так?

– Нет. Этим пронзают насквозь сердце. Ты слыхал о любовной магии трубадуров? Об их темном языке? О том, какое влияние слова и музыка оказывают на человека, общество, вселенную?

Андре знал, что не сможет справится с собой, не сможет говорить об этом как обычный человек, а не как одержимый. Он помрачнел, но то состояние, которое подступало сейчас, несло с собой не только муки, но и эйфорию.

– Ну это в том случае, если дама не сочтет твое жалкое бренчание оскорблением для своего слуха. Этим ты завоевал Этель?

Андре усмехнулся. Он стоял, прислонившись к стене и ощущал, что весь вибрирует от напряжения, от того, что входит сейчас в его затылок и перетекает в руки.

– А ты можешь сыграть что-нибудь? – спросила девушка, словно ей были видны те магнитные поля, которые сейчас набирали силу, заставляя его подойти к инструментам.

– Нет. Слушай, сделай одолжение, там, кажется, кто-то топчется у крыльца, спустись, скажи, что меня нет.

– Ладно, – она видела, что он смахнул пыль с лютни. Недовольно и медленно пошла к лестнице.

– А теперь запри дверь, – отрывисто проговорил Андре.

Рене повиновался с удивлением, когда же он снова повернулся, его друг сидел на кресле, накинув на плечи плащ, в обнимку с лютней.

Первые сухие звуки совсем не порадовали гостя, но вот более глубокий бас глухо отозвался где-то внутри Ренэ, в нем задрожали какие-то неведомые струны, все нервы теперь оплетались вокруг этих струн и под ритмичный звон верхних тонов он впал в состояние небывалой сосредоточенности на каком-то одном предмете, когда все остальное затуманивается, отступает. Поначалу остались только руки, совершавшие со струнами некое ритуальное действо. Андре запел. Его голос оказался довольно высоким и немного дрожащим. Его нельзя было соотнести ни с мужчиной, ни с женщиной, это было то существо, называемое певец, которое скорее сродни птичьей, нежели человеческой плоти, человеческой речи. Языка Ренэ разобрать не мог, но понимал значение всей песни, звуки, которые составляли слова. Лютня и голос Андре, его дыхание – все пело о том блаженстве любви, когда она, заставляя разлюбить все кроме себя, переходит в другую сферу, куда разум не в силах за ней последовать на своих восковых крыльях. Андре был бледен, казалось, он дышал с трудом, чудовищная усталость сковала его пальцы, застывшие на струнах, но вот он улыбнулся, и не дав Ренэ опомниться вновь заиграл и запел. Ренэ недоумевал, как одна старая лютня может наделать столько лязгающего шума, как один голос способен разлиться в целый хор разных голосов, поддерживающих или перебивающих друг друга. Бушующий народный праздник захватил его, и всеобщее ликование вливалось в грудь как хорошее вино, и жажда не утолялась, а распалялась все сильнее. Звонкий хохот и стук башмаков, красные юбки крестьянок, широкие рукава и войлочные шляпы мужчин – все закружилось вокруг Ренэ и сам он, вовлеченный в общее движение, безвольно поддался этому заводящему ритму, этому бесшабашному веселью, заставляющему задирать подол девчонкам и смеясь прикладывать ладонь к щеке, на которой пылает крепкая оплеуха. Но вот звуки оборвались, вздрогнув от тишины, Ренэ взглянул на своего друга. Лицо Андре тлело смутным румянцем, он расстегнул воротник. Скоро он снова коснулся струн, и первый резкий аккорд неприятно задел слух. Но вот послышался глухой звук далеких шагов. В пустыне на горизонте закружилось облако пыли, и надвигаясь широкой полосой, из этого облака вышли пехотинцы в латах, выехали тяжело вооруженные всадники. Рты, казавшиеся окаменевшими, скупо шевелились, и из них, как из трещин, вылетали резкие звуки, черные от пыли и крови лица становились все суровей и мрачней. В угаре полудня и жажды, в пекле раскаленных лат мысли туманились и перед взором стояло лишь одно – распахнутые раны, полные крови, как листья бывают полны влаги после дождя.

Андре тронул друга за плечо, и по дикому взгляду, какой кинул на него Ренэ, понял, что не следовало эту песню оставлять напоследок.

– Ну, пойдем, пойдем, Рене, позвал он, выходя на лестницу.

Этель стояла за дверью, тоже несколько ошарашенная и помрачневшая. Но первую песню она слышать не могла… наверное, не могла.

Они обошли еще несколько залов, собирались и уже вернуться.

– Здесь мы не выйдем из восточной башни, нужно перейти по этажу к лестнице северной.

– Здесь же есть лестница.

– Я не хожу по этой лестнице, – тихо ответил он. – Сколько себя помню, двери на лестницу были закрыты, видимо в них что-то повредилось, не было никакой возможности сдвинуть их с места. Но потом, когда я вернулся сюда после университета, я все-таки приоткрыл одну из дверей и стал подниматься. То, что я нашел, поубавило во мне желание проходить там.

– Что это было?

– Трупы. Высохшие трупы – мужчина и женщина в старинных одеждах. Они сидели на ступенях, привалившись к стене.

– Откуда они там взялись?

– Не знаю, это чей-то скелет в шкафу… не знаю, что он делает на моей лестнице, – пошутил Андре, к нему вновь вернулось его ироничное настроение. – Сидят там с 14 века, ну, судя по костюмам.

– С какого?

– Дому около 800 лет, так мне говорили родители.

– Жаль я не познакомился с твоими родителями…

– Да, все умерли…

– Почему ты играл без меня? – спросила девушка, когда улучшила возможность.

– Нельзя, чтобы это было меж нами.

– Что это?

– То, что несут в себе эти песни…

Книга открыта. Вложенные страницы. Диктовка вторая. Поэт

Лодка и парус трепещет

Хлещет волна седая

Сердце поэта отыщет

Свой виноград для вина

Мука чудовищной краски

Черная строчка бела

Корзина кисточек, масло,

Холст натянут. Чернил

Нужно вылить в их сердце

На шкуры леопардов и змей

В нежные лотосы, в грязь,

В солнце и ночь под глазами.

Серый дом – земля

Звонкие лопаты

Как стихи стальные

И вечным надгробьем – облака

Река и трава с метелками

Глаза не закрыты – зарыты телами

Стена. Пуля. Мечтал ли он?

Самоуверенный и наивный

Мальчик грубый с темной головой

Кровь и вино – одно

Рука ломает хрящ

Нужно крепким быть

Пить соль и рот не кривить

Голь, городская рвань

Он растворился в ней

Чтоб не кричать о себе

Жемчужина в скорлупе

Почему душа так легка?

Тлеет свеча на бумаге

Рука дрожит от слез

Облако пеплом плывет

Костер потух. Умирает.

Лампа тиха. Пулемет

Дремлют слова на листе

Окна хмурь – ерунда.

Плевки на мостовой озябшей

Вечерние песни и свист

Камни глодают подошвы

Груды мертвых и трупы

Актеров телегой раздавленных

Мощь нарастает выпростав

Пальцы, ручищи, ступни

Махровые шишки с бульбами

Звезд. Козни милых

Грязь по колено. Зубы сжимаются

Скрежет и жесть, пожатая наспех

Мельница жизней замелет

Зачем только? Комет мокрота

В огонь – и взорвется

Улицы муторны, голодны, выпиты

Скрябно и курно журчит поток

Удивляешься настырности жизни

Урывающей обнищалый хлеб

Со стола совести.

Новенькая влюбленность

– Малыш, когда ты успел так налакаться и с чего? Мы вообще-то собирались на ужин – на важный ужин! Что стряслось?

– Я понял…

– Что же это было такое сложное, что для этого пришлось столько выхлестать? Теперь мне что придется идти одному?

– Роланд, я понял, мне нужно встретиться с ней.

Поворот! Роланд уже подумал, что важный ужин может случиться в другой раз, а такое упускать никак нельзя. Он подвинул валяющегося на диване брата и присел на край.

– О ком ты?

– Девушка одна, я не знаю ее имени, я видел ее два года назад на юбилее отца, и потом я снова увидел ее в городе. И сегодня…

– И почему ты не заговорил с ней сегодня?

– Как-то не было повода начать разговор, она была не одна и меня не заметила.

– А ты что-то сделал, чтобы заметила?

– Роланд, что я мог сделать?

– Да что угодно! Что угодно можно делать, когда с девушкой хочешь познакомиться, главное только не зашибить ее случайно до смерти, бутуз, все остальное подходит – слегка наехать на нее машиной, наступить на ногу, облить шампанским, посыпать пеплом!

В последнее время Артур так погряз в своих делах, что, казалось, забыл о существовании противоположного пола, а сейчас этот двадцативосьмилетний увалень думает о какой-то девушке. Роланд, завелся от этой новости не на шутку и уже предвкушал романтическую авантюру. Он знал, что у Артура романы обычно случались, когда его брали штурмом, он тогда ненадолго сдавался в плен, потом ему это надоедало и он искал лазейки, чтобы улизнуть, но когда сам Артур хотел завязать с кем-то отношения, он обычно не знал, с чего начать и как подойти, и эти отношения чаще оставались платоническими.

– Я не паяц какой-нибудь! Мне просто нужно как-то встретиться с ней…

– Что за девушка?

– Она… очень красивая.

– Да, Артур, конечно, но только расскажи хоть что-то, чтобы я мог понять, где ее искать.

– Она у нас была со своим отцом… кажется, он архитектор, но я точно не помню, мне тогда так и не удалось к ним подойти.

– Бедняга! – Роланд потрепал брата по коротким жестким волосам. – Архитектор? Послушай, его фамилия Трево?

– Не помню!

– У девушки темные волосы?

– Да.

– Такая, словно фарфоровая?

– Просто хрупкая.

– Конечно! Эммануэль Трево! Она очень даже…

– Ты что… ты и с ней спал?

Роланд пожал плечами: «Почему бы нет?»

Артур схватил Роланда за грудки, и уставился на него красными мутными глазами.

– Отвечай!

Роланд расхохотался, но Артур начал трясти его так, что от его рубашки отлетела пуговица.

– А, дурья башка! Тормоз несчастный! Ладно, дыши!

– У тебя с ней ничего не было?

– Я с ней знаком, – загадочно промурлыкал Роланд, Артур насел на него и притиснул к спинке дивана. – Но у меня с ней ничего не было, кроме… – продолжал издеваться старший брат.

– Роланд! – заорал Артур, вскочив. – Говори!

Роланд блаженствовал! Такого накала страстей он не видал уже давно, и как ни странно, хоть это были не его страсти, но мощь этого пока еще безответного чувства, эта пока еще такая новенькая влюбленность брата захлестывали его волной эйфории. И он мог, снова мог почувствовать ее с той же силой, как в юности, когда все сметалось вдруг взорвавшимся в тебе чувством.

– Ты пьян, дорогой мой! – нежно сказал он.

– Сейчас получишь!

– Тише! Я… с ней… знаком… потому что… она… у меня… Ну, угадай!

– Иди к черту! Я сейчас из тебя всю душу вытрясу!

– Тогда ничего не узнаешь!

Роланду так хотелось потянуть еще, но он видел, что братишка на последнем издыхании, еще немного и совсем перегреется.

– Ладно. Она выбрала у меня в галерее пару картин. У меня есть ее адрес. И она не в моем вкусе. Это абсолютная чистая правда!

Артур плюхнулся на диван, у него действительно все силы ушли на этот разговор.

– А кстати, погоди-ка! Ее отец сегодня там будет! Есть шанс, что и она придет! Быстро приведи себя в порядок и поедем!

– Ты что, рехнулся? Ты на рожу мою посмотри! Я в таком виде никуда не поеду.

– Поедешь, еще как поедешь! Навстречу своему счастью! Ну-ка пошли!

Он попытался отодрать Артура от дивана, но тот только вяло отмахивался. Однако взведенная пружина уже не давала Роланду бездействовать. Зная, что справиться с Артуром силой он не сможет, он решил перехитрить брата.

– Артур, что это? Ты что ничего не чувствуешь? Где тебя угораздило? – Роланд смотрел на спину Артура.

Тот лениво отклеился от дивана и попробовал посмотреть.

– Да ты встань, вот, рукой проведи!

Артур недоумевая завел руку за спину, и Роланд схватил и начал выворачивать эту руку совсем не в шутку.

– Сдурел?

– Сейчас же в душ! Пошшли! – он затолкал Артура в душ, врубил холодную воду. – Да не ори ты! – Когда Артур смог вырвать из клешней брата свою руку, он успел намокнуть и окоченеть.

– Роланд, отвали!

– Артур! Поедешь! – И тут Роланда осенило. – А если ты сейчас не поедешь, обещаю, я соблазню ее, и ты знаешь – так будет!

На вечере было, где затеряться, Артур молчаливо отстаивался в компании друзей отца, если бы не их головы, ему было бы видно почти весь зал. Эммануэль. Роланд был прав. В темно-зеленом струящемся платье она иногда попадала в поле его зрения, потом исчезала, говорила с кем-то, смеясь чокнулась с Луи Пеллерэном, они болтали как давние друзья. Артуру казалось, что он становится каменной статуей. Любое движение было мучительно, даже повернуть глаза больно. Роланд подошел к ней и заговорил. Почему так легко? Разве это возможно? Она неприступно хороша. Как находиться рядом и быть таким же как всегда?

Они повернулись в его сторону, пошли, обходя группки гостей и официантов с подносами, при их приближении спины стариков раздвинулись точно занавес, теперь Артур должен был остаться со своим безумием один на один.

– Познакомьтесь, Эммануэль, это мой младший брат, Артур.

– Очень приятно. Вы почему-то совсем непохожи, – улыбнулась она.

– Да, – глухо сказал Артур, словно сквозь стекло аквариума он смотрел на Роланда, делающего ему глазами какие-то знаки.

– У меня к вам одна маленькая просьба, Эммануэль, если вам будет нетрудно, представьте Артура отцу. Он очень хотел познакомиться с вашим отцом еще два года назад, но в тот раз не получилось. Артур занимается строительством, поэтому, возможно, месье Трево будет сотрудничать с моим любимым братом. А я вас ненадолго покину. Кстати, о картинах. Я все подготовил, вскоре они будут у вас, если будет возможность, лично завезу их вам.

– Спасибо, так мило с вашей стороны, Роланд.

Эммануэль вопросительно посмотрела на Артура, удивленно посмотрела на Артура, с легкой усмешкой посмотрела на него, а потом пришел черед беспокойства.

– Пойдемте?

– Да.

По тому, как он подался вперед, чтобы идти, ей показалось, что он сейчас упадет.

Она прикоснулась к его руке и тут же отдернула пальцы.

– Вам плохо? Вы очень бледный, у вас рука ледяная. Сможете дойти до дивана?

– Да, но вам…

– Ни слова, просто идите за мной, садитесь. Позвать брата?

– Нет… простите меня! Пожалуйста, не беспокойтесь.

– Хотите выпить?

Артур сглотнул, Эммануэль заметила, что его бьет крупная дрожь, что он сейчас начнет стучать зубами.

– Вы заболеваете, вам нужно ехать домой. Хотите, я вызову такси? А пока, наверное, лучше кофе, вы согреетесь. – Она попросила официанта принести кофе.

Артура сковал сильнейший озноб, когда ему подали кофе, он с трудом мог согнуть пальцы, чтобы держать чашку. После нескольких горячих глотков ему стало немного лучше.

– Вы очень добры, – он задержал руку Эммануэль, которая хотела забрать и поставить его чашку на столик, чтобы он случайно не пролил остатки кофе, задержал и прижался губами к ее пальцам.

Вскоре Артур уже разговаривал с мсье Трево. Эммануэль была удивлена, насколько свободно и увлеченно он рассказывал о каком-то своем проекте, подошел еще кто-то, разговор закрутился об архитектуре, охране старинных зданий, о чем-то спорили, Артур был немногословен, но очень убедителен.

«Странный чурбан». Эммануэль отошла к знакомым художникам.

Чашечка горячего мышьяка

Артур не вышел к завтраку, и Роланд поднялся к нему. Сидел на кровати, дожидаясь пока брат проснется.

– Что ты тут делаешь? – пробормотал Артур, щурясь от света.

– О, да ты просто труп, похоже, я тебя вчера перекупал! Погорячился, прости! Я готов искупить свою вину и принесу сейчас тебе завтрак или, может быть, что-то покрепче? Чем ты хочешь подлечится?

– Мышьяком.

– Понятно.

Он вернулся с подносом.

– Ну вот, чашечка горячего мышьяка, довольно крепкого, с лимоном. Да, малыш, что-то ты раскис.

– Не надо мне было ехать вчера. Просто стыд!

– Да? Сейчас, погоди, проверим. – Он вернулся с книгой. – Вот, купил на днях: «Эмоция стыда возникает, когда человек перестает соответствовать в своих поступках, взглядах, мыслях, качествах, облике принятым им за образец нравственно-эстетическим нормам. – Да? – Это остро переживается при сравнении себя с другими (особенно значимыми для него людьми). Стыдясь, он может ощущать себя плохим, никчемным, беспомощным, маленьким, – ха-ха-ха! – недостойным, глупым, непривлекательным, неудачником и т.п. Возникает иллюзия, что все видят его недостатки и презирают его. Он хочет безотлагательно исчезнуть, что называется, готов «провалиться сквозь землю». Легкая форма стыда представляется как состояние застенчивости. – О, будь осторожен! – Стыд парализует работу интеллекта, оказывает негативное влияние на поступки человека, блокирует осознанность, активизирует защитные механизмы личности». Точно, все налицо, будем лечить.

– Я все испортил, Роланд.

– Да ты что, наоборот! Все было отлично! Ты подумай, сколько с ней знакомится таких хлыщей как я. А ты совсем не такой, она тебя запомнила, ручаюсь.

– Запомнила, с кем ей не стоит общаться!

– Ничего не понимаешь! Тебе сейчас паршиво и ты отказываешься признать успешно сделанный первый шаг.

– Успешно?! Я как выглядел? Как какой-то полуобморочный болван!.. Хотя знаешь, так хреново мне давно не было, думал, что окоченею насовсем, а тут ты с ней.

– Прости, цена была довольно высокой, но все-таки ты вчера успел очень много. Первый заяц – Эммануэль! Ты привлек к себе ее внимание, ничего такого ужасного ты не сделал, может же человек вдруг почувствовать себя плохо! Ты поблагодарил ее за доброту, даже поцеловал ей руку – отлично!

– Тебя ведь поблизости не было!

– От меня не скроешься! Дальше, второй заяц – ее отец. Как он тебе?

– Мне понравился, а как будет, если мы с ним будем работать – не знаю, вроде все должно быть нормально.

– Прекрасно! Совет: уделяй ему пока чуть ли не больше внимания, чем ей. Кстати, ты был в ударе, ты лихо с ними беседовал, а она – наблюдала за тобой. Правда! Так что я даю тебе один день передышки. Всего один. Сегодня я на аукционе, вернусь поздно, а завтра… завтра я позвоню ей и скажу, что картины привезу не я, а ты.

– Роланд!

– Не умоляй о пощаде, ее не будет ни с моей, ни с ее стороны. Готовься. Думай. Приведи себя в порядок.

– Почему я тебя слушаю, скажи?

– Потому что я твой старший брат!

На следующее утро Артур, спускаясь в столовую, услышал, что Роланд разговаривает по телефону.

– Эммануэль, мне очень жаль, что я пообещал вам заехать, но не смогу, сейчас много неотложных дел, однако если вы не против, Артур сегодня завезет вам картины. Он будет вечером неподалеку от вас. Когда удобно? Хорошо, в шесть.

– В шесть я не могу, у меня встреча, ближе к восьми.

– В шесть он не может, у него встреча, можно немного попозже – ближе к восьми? Спасибо, и я передам пригласительный на выставку. Официально в следующий четверг, но в среду открытие будет только для своих, обещаю что-то интересное и такое, знаете, очень камерное. Да. До встречи!

Артур налил кофе, развалился в кресле. Роланд подошел к нему, потрогал лоб, попытался посмотреть глаза, за что получил шутливый удар в бок.

– Ну что – как прошел вчерашний день? Ты разработал стратегию, тактику?

– Роланд, понять не могу, чего тебя так распирает, ты сияешь как твой антикварный кофейник.

Роланд улыбнулся, посмотрел на себя в кофейнике, налил еще чашку.

– Ты прав, странно, но меня это очень заводит. Когда я сам для себя устраиваю подобную игру, все бывает более тускло, что ли? А из-за того что ты постоянно ведешь себя как-то не так, для меня эта игра вдруг предстает в ином свете, я начинаю видеть все по-другому, конечно, не твоими глазами, но и не моим привычным взглядом. Я хорошо изучил стандартные реакции людей на многие вещи. Я делаю ход, и почти всегда верно предвижу ответный. А твой характер и упрямство создают неожиданные повороты событий и неожиданные реакции людей. Это очень увлекательно. И просто – я рад за тебя! И хочу тебе помочь.

– Да, я знаю, только я все равно не смогу воспользоваться твоими стратегиями и тактиками…

– Да это и не нужно, ты можешь быть только самим собой, притворяться тебе не дано. И все-таки в моих силах что-то сделать, ну, хотя бы устроить вам встречу.

– Восьмой круг, первый ров, Роланд, не забывай!.. Сегодня я хотел сказать ей… попросить ее быть моей женой.

– Артур! Ты куда понесся? Погоди! – Роланд так расплылся в улыбке, что Артуру тоже стало смешно. Но потом он сказал серьезно, даже мрачно.

– Я не хочу, чтобы меня кто-то опередил.

– Послушай, просто заведи с ней роман!

– Нет, это будет оскорблением с моей стороны. Вчера я ничего не делал, только думал, и я понял: девушки, с которыми я встречался раньше, это было… как алкоголь – выпил, тебе хорошо, потом похмелье, тебе плохо, решаешь не пить. Просох, потом снова нахлобучил, но чего-то другого уже. Если говорить про тебя, ты научился пить так, чтобы тебе потом не было плохо, но не позволяешь себе надираться до чертиков, и тебе уже не бывает так хорошо. С Эммануэль я чувствую все совершенно по-другому.

– Да, Артур, только вот она… готова ли она, поймет ли?

– Посмотрим.

– И все-таки я прошу тебя, не говори сегодня! Чем бы не окончилась ваша встреча, еще одну я тебе устрою точно, тогда и скажешь. А сегодня просто поговори, о чем тебе хочется. Дай ей шанс понять, почувствовать тебя… А потом подумать.

– Ладно, – недовольно буркнул Артур, – а Луи Пеллерэн, он с ней что дружит, не знаешь?

– Даже если так, что с того? Я тоже видел их на фуршете, они почти ровесники, может, учились вместе. Попробую разузнать. Но никто из Пеллерэнов никогда не женится на ней – для них тут не на чем жениться. Ладно, пора. Не забудь в обед заехать, ты у меня теперь курьером работаешь, а я покопаю сегодня кое-какие сплетни о Городе.

– Если бы ты получал деньги за свою стоглазость и стоухость, ты был уже миллиардером.

– Между прочим, малыш, именно эти качества и приносят мне большую часть дохода! Удачи!

– И тебе.

Роланд ушел, но неожиданно вернулся, встал перед поглощенным собственными мыслями братом, пристально посмотрел на него и вдруг в полсилы ударил его в живот, с удовольствием чувствуя напряжение этого живота и свернувшуюся в нем тошнотворным клубком тревогу.

– Давай, Артур! Просто отпусти себя на свободу!

Книга открыта. Вложенные страницы. Медитация со словом «путь»

Я вышла из окна серого замка по висящей в воздухе дороге над лесом и горами к белым городам. Я шла по ней и вдруг нижняя часть дороги словно была выдернута у меня из под ног, остались только верхняя и боковая (сначала дорога представляла в разрезе букву «С». Я попыталась перевернуть дорогу так, чтобы по ней можно было идти, но вместо этого – провалилась как в трубу. Когда полет в трубе закончился, я увидела, что конец трубы летел над лесом. Потом возникли смутные очертания пещеры. Я шла сквозь пещеру к ее началу, иногда передо мной вздыбливались каменные плиты, но я шла. Дошла до узкого проема. Там под ногами было какое-то желе. Я через него перебралась и вошла в залу, где за столами сидели светлые праздничные существа. Я подошла к ним, но они оказались внутри кокона из липкой паутины, недоступны для меня. Я хотела пройти сквозь кокон, но вокруг меня совсем не было белого света, и так пройти я не могла. Тогда я полезла по нему вверх и заглянула за край воронки, которой кокон оканчивался наверху. Я провалилась в эту воронку и после непродолжительного полета оказалась на мягком дне, которое я хотела прорвать, чтобы выпасть к наставникам, но потом с другой стороны оказалась как бы дверь или разрез. Я начала открывать его и поняла, что это огромное веко и я нахожусь между ним и глазным яблоком (кого?). И вот я пытаюсь открыть это веко и пролезть в него, но у меня это не получается, оно захлопывается и защемляет меня, я намокаю в его слезах. Превращаюсь в какое-то подобие богомола. Затем я все-таки выпадаю из глаза и попадаю в комнату песочного цвета, по которой иногда пробегают крошащие ее судороги. Это мир, сделанный из чипсов. Он красивый по своему, как картинка из журнала по интерьеру, но хрупкий. Вдруг я оказываюсь на чьем-то худом малиновом колене, и мы летим. Колено несет меня запад или на север, поскольку восходящее солнце у нас сбоку. Я пытаюсь усилить себя, окружить белым светом, но свет синий. Какое-то время я наблюдаю за синим светом, потом возвращаюсь к колену и понимаю, что мы уже не летим, а остановились, что подо мной камень – крыша дольмена. Какое-то время мне пришлось потратить на то, чтобы стереть, вернее, закрасить вдруг вылезший кусок картинки, состоящий из тряпок, какого-то барахла, игрушек. Но стереть не получилось, только закрасить, потом я сползла с крыши на песок и какое-то время лежала на нем и в то же время я была над собой и пыталась заглянуть в свое запрокинутое лицо. Оно было почти прозрачным и начинало таять, и я сказала себе «не исчезать, не исчезать», и превратилась в песчанку, которая нырнула в песок и под его буграми стала двигаться к горизонту. По мере этого продвижения я становилась огромных размеров или пустыня и небо были просто декорацией, которая уменьшилась и теперь представлялась просто картонной коробкой. Когда я вылезла из-под этой коробки передо мной снова возникла картонка – стена из картона, которую я постаралась прорвать. За ней была узкая винтовая лестница, потом я увидела, что по лестнице несутся вниз потоки крыс. Одна крыса попала ко мне – в дырку в картоне – и я ее раздавила. Пролезть на лестницу у меня все не получалось, стена из картона совсем сомкнулась передо мной, и вдруг она словно рассыпалась песком, и меня увлекло вниз по лестнице. Лестница оказалась не внутри башни, а снаружи вокруг замка, прохваченного холодом и инеем. Я падала вдоль его стен и потом оказалось, что высокие башни внизу оканчиваются чудовищными пастями на толстой шее, но я пролетела мимо и увидела ноги чудовища, которое в общем было похоже на высокий столб из связанных змей и одновременно на замок. И вот я упала в самый низ, ниже его ног, и не могла увидеть себя – где я. И вдруг я ракетой взмыла вверх, прямо к светлому пятну в небе, и там я стояла у светлой двери и просила, чтобы мне открыли, но мне говорили, что я не смогу войти.

Я видела себя все время – видела все своими глазами и видела себя одновременно со стороны. Мой собственный образ рисовался очень тонким, и одета я была в облегающие темные одежды. Когда я собиралась штурмовать кокон из паутины, в руках у меня было какое-то оружие без образа, я подумала о ваджре, подумала, что применять оружие нельзя.

Герой попадает в историю

Артур заехал к брату, они договорились пообедать вместе, но Роланд не успел закончить дела, и Артур ждал его, рассеянно уставившись в телевизор.

– Ну, все, пойдем.

– Все-таки это несправедливо.

– Картины возьми. Что несправедливо?

– Смотрел у тебя кино, правда, не сначала, даже не знаю, как называется. Но это во многих фильмах бывает: герой попадает в историю, ему нужна помощь и он собирает друзей, хотя дело тут его, личное. Они идут с ним на бой и, как правило, погибают, а он остается живым и почти невредимым, празднует победу, и как-то не особо печалится, что ради собственного счастья погубил своих ни в чем не повинных и лично не заинтересованных друзей.

– Хм! Есть одно но – герои живут по законам жанра, а значит, и судить их надо, учитывая эти законы.

– И как же?

– Эпические герои, – а понятно, что одиночные спасатели мира и борцы с могущественным злом суть эпические герои, – люди не простые. Прелесть их существования внутри жанра заключается в том, что у них имеется некоторый запас жизней. Этим запасом являются ипостаси, а ипостаси – и есть друзья и соратники. Если держать это в голове, становится ясно, что со смертью каждого из группы поддержки количество жизней основного персонажа сокращается. В эпоху богов герои имели божественное происхождение, как, например, Прометей, и были бессмертными. В эпоху умирающего и воскресающего бога, герои обладали способностью возвращаться в мир на каникулы из своей смерти. Ну а в эпоху, которая описана, например, в Илиаде, у героев появляются друзья-ипостаси, которые гибнут, спасая основное действующее лицо от преждевременной кончины, давая ему возможность совершить все то героическое, к чему он предназначен. А уж потом герой остается один. И тогда он умирает.

– Сам придумал?

– Нет, конечно, не так давно прочел интереснейшую работу Лорда «Сказитель». Потрясающее исследование эпоса.

– Объяснил все так, словно живешь по этим законам.

– Я их осознаю. Когда ты читаешь или смотришь фильм, принимая предложенную тебе «реальность» за реальность, ты находишься внутри. Ты словно муравей, заползший в будильник, – не можешь иметь полного представления о его устройстве. А чтобы увидеть все в ином свете, полезно попытаться выйти за пределы системы.

– Какой системы?

– Любой, будь то вероисповедание, общественное устройство, мир искусства, отношения между полами и так далее. Многие люди живут внутри какой-либо системы, и не одной, конечно. Насколько они осознают свою принадлежность к этой системе, насколько справляются с необходимостью действовать по ее правилам и насколько они способны заглянуть за ее пределы? В каждую эпоху существовали люди, которым в системе было тесно. Они двигали остальных вперед, перестраивая систему в соответствии с потребностью текущего момента. Были и другие – их совсем немного – они пытались понять, устройство, осознать границы системы, выйти за них, пойти дальше, подойти к пониманию Бытия на таких глобальных уровнях, до которых обычно мало кто добирается. Они не преобразователи – они философы, они пытались дать свое видение картинки мира. Часто философы практической цели не преследуют, их смысл и их кайф в самой возможности выхода. Этим они противопоставляют себя большинству, которое подвержено «системному страху».

– Что это?

– Это определение придумал я. Не раз я сталкивался с тем, что люди бояться узнать чье-то мнение, прочесть что-то, что выходит за пределы их привычного круга мыслей, отгораживаются от того, что не совпадает с их устоявшимися взглядами. По-моему, в наше время считать инакомыслие грехом более чем странно. Бояться его нелепо, ведь именно свобода мысли для всех, завоеванная человечеством на протяжении всей его истории, является самым мощным двигателем вперед. Можешь сойти с ума, оказаться в секте, занимаясь поисками истины, впасть в ересь, которую кто-то определили как ересь, а не как вариант пути, – все это предостережения системы, которая не слишком охотно выпускает из себя, но именно путь за пределы, именно отказ от служения системе и составляет значительную часть поиска истины, который мы ведем на протяжении всей жизни – как правило, оказываясь в сумрачном лесу.

– Не каждый способен пройти по этому лесу, не заблудившись.

– Без заблуждений по такому пути не идут. Но это естественный процесс – так и должно быть. У каждого человека есть внутренний компас, который всегда поможет оделить зерна от плевел. Можно узнавать, читать, слышать все, что угодно, оставаясь при этом самим собой, главное сверяться при возникающих сомнениях со своей душой, сверяться абсолютно искренне, честно, без жалости к себе. И тогда все, что ты откроешь, поможет тебе шагнуть на очередную ступень. Может быть, ты поймешь, что окунулся в созданный кем-то мрак, ощутил его силу и притягательность, и затем отряхнул с себя, а возможно, борясь со своим страхом непривычного и необъяснимого, ты найдешь просвет истины.

Итак, люди, менее всех подверженные системному страху, люди, которых я назвал общо философами, в основном выбирают один из двух путей: одни пользуются больше логикой и нередко попадаются в собственную ловушку, не позволяя себе выйти за пределы логики, которая суть тоже система. А другие, таких вообще единицы, – ловцы откровения свыше, они, как правило, хорошие проводники, медиумы, участь таких людей плачевна: их объявляют безумцами и еретиками. Ведь если с философским учением можно согласиться или поспорить, то с божественным откровением не поспоришь – статус не позволяет. Но есть выход – поспорить с тем, что это от бога, и таким выходом система наиболее успешно пользуется, чтобы противостоять пророкам и духовидцам. При необходимости задним числом кое-какие заслуги за ними признаются, но, обычно это уже награды посмертные. Искатели откровения имеют свои слабые стороны – они люди. А у каждого человека, каким бы святым он не был, всегда остается погрешность на человеческость. Как бы не выпадали они из эпохи благодаря своему дару, они все-таки родились в конкретный период истории со всеми вытекающими последствиями. Но вот что интересно, малыш, люди эти, к которым я испытываю искреннюю симпатию, в общем и целом все говорят об одном и том же, понимаешь, из своих разных веков и стран они говорят об одном и том же – о необходимости для человека выйти за пределы человеческого, перенастроить себя так, чтобы воспринимать другие уровни, без этого вряд ли возможен путь ко всеобщему благу.

Вот послушай, всего пара фраз, а в какую неизведанную высь они уносят душу. «Небо, произведенное из Рода Человеческого, есть самою целью сотворения Вселенной, и эта цель, в действии своем и поступательном движении, есть Божественное провидение в деле спасения человеков. Божественное провидение непрестанно в действии на спасение человека, но спасены быть могут лишь желающие быть спасенными; желают же быть спасенными лишь признающие Бога и ведомые им». Это Сведенборг, ученый, который к концу жизни стал духовидцем. Его путь удивителен! Это записано им в восемнадцатом веке, издано на многих языках, почему же мы до сих пор не хотим этого слышать? Буддийские просветленные учителя предлагали желающим просветление здесь и сейчас, и желающих не нашлось, понимаешь, вот действие системного страха наглядно!

Роланд посмотрел на брата и улыбнулся.

– Извини, что-то я разошелся…

– Ты уже увидел просвет истины? Ты осознаешь все это, и как тебе с этим живется?

– Мне живется интересно, бутуз. Очень интересно! Возможно, поэтому я и не стремлюсь к семейным радостям. С процессом размножения человечество справится и без меня, хотя когда-нибудь и со мной такое случится, а может, и уже случилось, а я не знаю… Ладно, теперь вытряхни это из головы. Сегодня у тебя как раз системные задачи.

Вечером Артур привез картины. Открыла ему Эммануэль.

– Здравствуйте, Артур, проходите! Поставьте сюда, пожалуйста.

– И вот приглашение, – протянул он ей листок.

– Спасибо, надеюсь, что приду. Мне очень понравилась галерея вашего брата.

– Роланд будет рад.

– А вы… я хотела спросить, вы видели картины?

– Нет, он их упаковывал без меня.

– Мне не терпится их развернуть, давайте посмотрим?

– Конечно, надо проверить, что все в порядке.

Пока она возилась с упаковкой Артур стоял неподвижно, впитывал все, что происходило в комнате – вечерний свет, звучащий где-то в другой комнате джаз, ее движения, которые вдруг под его взглядом замедлялись, замирали и возобновлялись неуверенно, как ответ на экзамене, ее просторное платье, окрашенное так, словно девушку на время поставили в тазик с фиолетовыми чернилами, и ткань впитала их, но чернил хватило только на половину платья, а верх и рукава остались светло-зелеными.

Артур и не думал помогать ей, не думал о том, что это кажется ей странным и обидным, он просто плыл в ее музыке, просто ждал, когда тема сменится и вновь польется ее голос.

– Вам нравится? – Маленькую картину Эмануэль держала в руках, рассматривала, даже понюхала, Артуру показалось, что еще немного и она лизнет этот холст.

– Я не люблю натюрмортов, – просто сказал он.

– А что любите?

– Море. Поля… в общем, простор.

– На картинах?

– Больше просто так. Но если говорить о картинах, то на картинах тоже. Брат подарил мне альбом Тернера, его работы мне очень пришлись по душе, есть еще много картин, которые мне нравятся – у Писсаро, Моне, Ван Гога, и других, чьих имен я не помню. В отличие от Роланда, я только могу сказать, нравится мне что-то или нет.

– То есть вы не разбираетесь в живописи.

– Нет. Мне нужнее архитектура, я ее лучше понимаю.

– Ну да, вы же строительством занимаетесь, отец мне рассказывал, и что-то еще…

– Судоверфь…

– Поэтому – море?

– Наверное. Как-то не задумывался, почему. Нравится – этого достаточно.

– Да? Интересно… – Эммануэль была немного сбита с толку. Ее умение вести непринужденную беседу вдруг оказалось не таким совершенным. Было ясно – главное в этом разговоре то, о чем Артур молчит, все остальное – не более чем церемонные уловки, чтобы потянуть время и помолчать подольше. Ей хотелось, чтобы он проговорился, потому что молчание его было тяжелым, она чувствовала, как мучительно оно было для него, и эта тяжесть невольно передавалась ей. – А чем вы вообще увлекаетесь?

– Ничем.

– Так бывает?

– В самом слове «увлекает» есть какое-то подчинение, вам не кажется? Обычно я работаю. Или отдыхаю.

– А что делаете, когда отдыхаете?

– Сплю. Гуляю. – И обратив внимание на ее усмешку, он добавил снисходительно. – По-разному – что захочется, то и делаю.

Тут был тупик. Куда еще пойти Эммануэль пока не придумала. Но подача перешла к Артуру.

– А вы чем занимаетесь? Вы, наверное, еще учитесь?

– Нет, уже нет.

– Работаете?

– Нет, в этом пока нет необходимости. Мне нравятся свободные занятия, я интересуюсь культурной жизнью, искусством, театром, ну а кроме того у меня довольно много домашних забот. После смерти матери отец и думать не хочет о новой женитьбе, поэтому я забочусь о нем. Он много работает… Устает на работе… – Эммануэль чувствовала, что все ее ответы не попадают, слушая себя она впервые подумала, что ведет какую-то пустую и никчемную жизнь, что заботится лишь о том, чтобы было не скучно и комфортно, но что в этом плохого?

– А какое у вас образование?

– Я искусствовед…

– Понятно. – Артур сказал это так, что было совершенно непонятно, как он к этому относится. – С картинами все в порядке? Роланд их не перепутал?

– Все правильно, спасибо большое, что вы их привезли, не стоило, право, беспокоится, можно было отправить курьера.

– Да, так бы и сделали, но скоро открытие выставки, и Роланду понадобились все его люди для разных поручений, а у меня была встреча с подрядчиками… неподалеку. – Это единственное лживое слово Артур произнес совершенно бесстрастно, желая, чтобы оно поскорее затерлось среди других слов. Вранье отнимало у него очень много сил.

– Наверное, вы устали, присядьте, может быть, хотите кофе? Или оставайтесь поужинать, отец скоро уже приедет, он будет рад вам.

Артур сел, облокотившись на стол, подпер кулаком скулу, поднял глаза на Эммануэль, потом снова уставился в пространство, было похоже, что он сдерживает сильную боль, но не боль это была, а какая-то непреодолимая, тяжелая тоска, сознание неизбежности страдания и для себя, и для нее, а еще – перекрывавшее все бешеное желание завладеть ею, всей ее жизнью, как можно быстрее, противится которому было невозможно. Дольше он не продержится. Он поднялся.

– Простите, нет. Мне лучше уйти.

– Почему?

– Я не могу сейчас дольше быть с вами.

У Эммануэль занялось дыхание, он подобрался к границе своего молчания, а врать он категорически не умеет, стоит только дожать – и он скажет, но то, что он скажет, казалось, погребет ее под собой.

– Спасибо, Артур, не буду вас задерживать, – она было протянула ему руку, но тут же опустила.

Артур благодарно улыбнулся, кивнул и молча ушел.

Но он словно оставил на ее пороге свою тоску, свою беспощадную верность, свое каменное чувство долга, и все это одним махом рухнуло на ее легкость и никчемность, и не выдержав, она разрыдалась у двери.

Дневник мадемуазель Арианы. Середина июня

12 июня

Солнечным соком брызнуло в глаза – передо мной открылась стеклянная дверь, появился ты. Улица двигается и растворяется в твоих глазах. Ты прячешь несостоявшуюся сигарету. «Прошу! Вы ведь сюда хотели зайти?» – «Конечно». Разве могу я идти не к тебе? Голубоватый утренний свет, легкое пространство, кажется, я вижу его каркас – графитовый каркас акварели. За моей спиной твой жест, словно взмах огромного крыла. Ты протянул руку, передо мной возник маленький мир, созданный из стекла и цветов. Ты говоришь о свете. Из-за моего затылка твой голос вытекает двумя потоками и заполняет пустынный зал, обернутый ватой тишины, словно елочная игрушка. Мы движемся параллельно стене как корабль вдоль берегов, и каждый берег – мир, со своим устройством, со своим солнцем и тенью, и на каждый мир нужны свои глаза – мы примеряем их как очки в магазине. Ты говоришь о встрече, о том, как люди чувствуют ее. Мы заходим в пролив, за ним – открытое море темного взгляда из глубин времени, хрупкая старая жизнь, призрачная юность, гномы, пьющие эль, принц, сдавленный латами. «Кофе?» Мы погружаемся в кресла, в объятия большого стиля, перед которым не натянута веревочка с просьбой не заходить. Появляется запах цвета твоих глаз. Ты отбрасываешь прядь со лба, словно тень, упавшую на лицо. Я слышу наши голоса, легкий сухой хруст светской беседы. Мне нужно идти, иначе ты перельешься через край и выплеснешься из меня, а я не хочу этого. За дверью мир исчезает, остается белый лист, с которого смыли краски, лишь какие-то невнятные разводы говорят о том, что здесь что-то было. Остается сосредоточиться и вспомнить, что.

Безоговорочное подчинение

Артур понимал, что заснуть ему сегодня не удастся. Он лежал ничком, отодвинув в сторону подушки, и вспоминал все, что увидел и услышал у нее, разбирал и снова собирал, словно тюльпан из бумаги, тот маленький кусочек мира, в центре которого находилась она. «Что может сказать о человеке комната, в которой идеальный порядок, как на картинке из журнала? Она любит свой дом и много времени в нем проводит, уделяет внимание каждой мелочи, стремится к красоте и гармонии. Что есть в ее доме из мелких вещей – они лучшие подсказчики? Картины, вазы с цветами, подушки – не за что зацепиться. Но в гостиной просто принимают посетителей, а вот если бы заглянуть в ее спальню – там все могло быть по-другому». Он повернулся и стал рассматривать свою комнату. «Что здесь обо мне? Большая кровать – люблю дрыхнуть. Но она не моя, она была для двоих. Дорогая стереосистема – люблю музыку, хороший звук. Кассеты – без зауми и претензий на оригинальность. Полный шкаф белых рубашек – пунктик. Говорит о желании быть хорошим, чистеньким и добреньким, об отсутствии фантазии, о стремлении жить по некой стандартной схеме… Белая одежда напоминает о море. Камни – за них можно смело в психи записывать. Фотографии, почти все из нашего последнего года на побережье, родители снова вместе, они еще молодые, Роланд учится в университете, я заканчиваю лицей, яхты, верфь – я не хочу быть один, я хочу жить там, у меня было хорошее детство, я их люблю… Почему так должно было случиться, что я не успел увидеть его перед смертью?»

Артур встал, открыл окно, закурил, две мысли так тесно переплелись в нем и он пытался найти этому объяснение. «Я не представляю ничего интересного для нее, ей интересно было только то, чего я не мог сказать и сделать… Почему он не хотел, чтобы я видел, как он умирает? Пожалел? Она меня тоже пожалела… То, что я скрываю, бросается в глаза…»

Он вдруг заметил внизу в темноте какое-то движение. В саду кто-то был, и это был не Марк. Артур надел халат и вышел.

– Эй! Что вы здесь делаете? – окликнул он незнакомца. Молодой парень, что-то смутно знакомое…

– Тут такие красивые цветочки, вот, думаю, выкопаю луковичку, посажу перед своим домом, на радость мамочке. – Вкрадчиво сказал тот.

Артур узнал воришку, стащившего у него перстень.

– Будешь сажать цветочки перед тюрьмой. – Цоллерн взял его за плечо и развернул к свету, падающему из окна. – Я ведь говорил тебе, чтоб ты мне больше не попадался!

Мальчишка извернувшись укусил Артура за руку, но тот успел перехватить его другой рукой.

– Ах ты…

– Сукин сын!

– Подумал, прежде чем сказал?

– Это я тебе подсказываю… Не нравится? Ну, тогда – представляюсь. А тебя как зовут?

– А мое имя ты узнаешь из газет, когда в них напишут, что я в целях самообороны случайно прибил человека с лопатой, забравшего в мой сад «за цветочками». Что ты здесь ищешь?

– В этой земле есть кое-что поинтереснее цветочных луковиц, я тебе помогу достать, – сказал воришка сладким голосом. Его постоянное кривляние пока еще забавляло Артура, отвлекало от тяжелых мыслей.

– Я и без твоей помощи обойдусь. Спасибо, что сказал.

– Нет! Это опасно!

– Бомба что ли? – усмехнулся Артур.

– М-м…Вроде того… Надо очень осторожно…

– И лучше при дневном свете, – подытожил фон Цоллерн.

«Чушь какая-то, он сумасшедший». Вынужденная ночная прогулка, хоть она оказалась весьма странной, подействовала как необходимое лекарство – Артур понял, что если не упустит момент, если сейчас вернется и уляжется, то заснет, поэтому разбирательства решил оставить на завтра.

– Пойдем-ка, – он повел мальчишку к конюшне.

Конюх проснулся и, увидев хозяина в пижаме и халате, забеспокоился, не случилось ли чего. Артур велел обыскать, связать и запереть вора.

– И не разговаривай с ним, Жиль, ни единого слова! – крикнул он уходя.

Мальчишка наигранно застонал, и Жиль решил проверить своего подопечного.

– Чего пищишь?

– Дай попить, – он указал глазами на внутренний карман своей куртки.

– Что это у тебя там? Откуда, я ж все обшарил! А ну-ка дай сюда! – Старик засунул руку ему за пазуху и извлек небольшую фляжку.

– Что тут у нас?

– Водичка.

Жиль открутил крышку, понюхал.

– Водичка! Кое-что покрепче у тебя там, дураку ясно!

– Тебе что за дело. Просто подержи флягу у рта…

– У твоего что ли? Не полагается тебе! Это – мой трофей. – С этими словами он запрокинул голову и стал уверенными глотками пить. Мальчишка смотрел на него и широко улыбался.

Вскоре из угла, куда ушел старик, раздавался веселый храп.

Парень поднялся и подошел к лошадям. Они вначале забеспокоились, но он заговорил с ними, и вот две головы потянулись к нему. Он встал напротив черного жеребца и долго смотрел ему в глаза, а затем повернулся к нему спиной, чуть приподняв связанные руки. Конь начал яростно жевать веревку.

Артур проснулся очень рано. «Это кстати», – решил он, вспомнив о вчерашнем происшествии, и пошел проведать пленника. Тот сидел на пороге открытой конюшни и курил папиросу, позаимствованную у сторожа, до сих пор заливисто храпящего. Цоллерн остановился и задумчиво рассматривал мальчишку. Лицо его было странно нежным, с почти девичьими чертами. Тени от слишком длинных ресниц падали на смуглые щеки. Черные волосы мягкими волнами ложились вдоль висков и щек, спускаясь до плеч. «Просто ангел», – про себя усмехнулся Артур, прикидывая, сколько ему может быть лет. Но как только «ангел» сверкнул глазами исподлобья, он сразу превратился в черта, злобного и наглого. Он в свою очередь изучал Артура, начиная с ботинок. Потом сплюнул и сказал презрительно:

– Не тебе со мной тягаться.

– Тебя как зовут?

– Бля, мы же забыли познакомиться! Придурки! – он ударил себя по коленкам, потом встал. – Доминик, – он протянул руку.

Цоллерн пожал ее, назвав свое имя. Небольшая узкая рука в его ладони была словно бескостной, такой мягкой, что Артура начало мутить.

– Представление мне понравилось. Теперь излагай, – сказал Артур.

– Чего зря п..деть? Лучше начнем раскопки. Сам увидишь, а то, пожалуй, не поверишь.

– Начинай. – Артур кивнул на лопату, которую он вчера поставил у стены.

Они пошли в сад. Глядя, как мальчишка бестолково орудует лопатой, он спросил.

– Глубоко копаем?

– А х.. знает, на метр, на полтора.

– О! Это ты до вечера будешь колупаться.

Он принес лопату себе. Дело пошло быстрее. Артур снял рубашку – без нее стало гораздо удобнее. Заметив, что мальчишка перестал работать и беззастенчиво разглядывает его, он тоже остановился.

– В чем дело?

– Думаю… Ты разделся – это намек?

– Ты педераст?

– Не мечтай – громилы не в моем вкусе. У тебя есть подружка?

– Сейчас нет.

– Вот… а так можно было бы проверить, кто из нас кто. Девчонки мне тоже нравятся.

– Яму видишь?

– Я знаю способ выбраться из могилы живым, а ты?

– Когда окажусь там, подумаю об этом… – Артур вдруг схватил Доминика за грудки и тряхнул. – Так мы что, покойника откапываем?

– Ты угадал! – он оттолкнул руку Цоллерна, – пока ты не заподозрил меня в некрофилии, скажу, что нужен нам не он сам.

– А что?

– Увидишь. Да он тихий, не бойся, – и мальчишка залился смехом так беззаботно, словно речь шла о детском секретике.

– Ладно, копай пока, я схожу за сигаретами.

Когда лопата Артура звонко лязгнула обо что-то твердое, Доминик завопил:

– Ха! Докопали! Ну, тут еще расширить придется.

– Кто здесь лежит?

– Узнаешь!

Они расчистили крышку каменного саркофага. Надпись прочесть было невозможно.

– Открывай.

– Так запросто? Может, ты? – спросил Артур, вылезая из ямы. Он собирался пойти за ломом.

– Ну, если дрейфишь, я открою. – Доминик попытался сдвинуть каменную плиту. – Не, дай сигарету, надо передохнуть, – он уселся сверху на крышку.

– Подожди, – Артур принес лом, вернулся в яму. Они закурили.

– Страшно?

– Не знаю. Каким-то бредом отдает.

– Этого люди чаще всего и боятся – вылететь из привычности.

– А ты не боишься?

– Не-а, тут самое интересное и начинается!

– Интересное? – тяжелая, как каменная плита, которую он собирался сдвинуть, тоска снова вернулась к нему – та же, что и вчера, в доме у Эммануэль. – Ладно, вылезай.

– Вместе надо.

– Уйди лучше! Вдруг что-нибудь прищемишь.

Артур долго пытался сдвинуть край плиты, наконец, ему это удалось, он ухватился и немного приподнял крышку

– Ну ты бык! В прошлый раз они ее втроем тягали!

– Кто? Кто тягал?! – разражено рявкнул Артур.

– Черти! – Доминик расхохотался, глядя, как Артур собирается с силами для очередного рывка.

Он сдвинул крышку еще немного, а потом отвалил ее в сторону.

– Нравится? – Доминик сидел на краю ямы и болтал ногами. – Вижу, ты проникся.

Артур долго разглядывал того, кто лежал в саркофаге, потом осторожно, чтобы не ссыпать землю, выбрался, лег на траву, закурил. Едва ли не впервые ему захотелось отмотать обратно, вернуться во вчерашний вечер. Вернуться и свернуть в другую сторону.

– А если бы вчера я не заметил тебя?

– Кто-нибудь другой бы подошел – так или иначе мы доплелись бы до этого самого места.

«Надо было тебя на площади полиции сдать».

Артур вошел в комнату Роланда, присел на корточки возле кровати. Его взгляд тек по голове брата, перебираясь через пороги бровей и скул, губ и подбородка. Когда он видел спящими любимых людей, не их мимика, ни слова не отвлекали его, и он мог дать волю потоку тепла и света, предназначенных тому, на кого он смотрел. Это хорошо изученное им лицо редко пребывало в покое, и сейчас Артур пытался определить для себя главное его выражение. Слово, пришедшее ему, было тревожным, оно было символом мучительного неспокойствия, одержимости, жестокости и смелости, оно вызывало образы крестных страданий, тяжелых сомнений гениев, безумства первооткрывателей, и слово это было «жажда». Даже во сне. Снова Артуру захотелось отменить сегодняшнее утро, избавить брата от этого искушения – искать разгадку только что обнаруженной им тайны.

«Просто гроб, – сказал он себе, – ничего там нет, надо просто там крест поставить. Или камень. И все». – Он тихо пошел к двери, благодарный мирно спящему Роланду за это решение.

– Артур! Вернись!

Голос был яростным и хлестким, и предполагал в ответ лишь безоговорочное подчинение.

– Что за вид? Соперники вчера живьем в могилу закопали?

– Наоборот… – Артур вздохнул, понимая, что никуда от этого не уйти, – я ее сегодня раскопал.

– Что происходит?

– Мне показалось, что это не терпит отлагательств. Нет… просто я не мог больше ждать, когда ты проснешься…

– Пять утра!?

– Почти шесть… прости… Знаю, ты поздно лег…

– Приведи себя в порядок. Надеюсь, то, что у тебя стряслось, стоит того, чтобы я поднялся в такую рань.

Артур вымылся, переоделся и вышел в сад. Сел у своего камня, закурил, наблюдая, как Доминик бредет по тропинке под яблонями и разглядывает их дом.

– У нас еще примерно полчаса, – сказал Артур, протягивая ему сигареты.

Роланд всегда долго собирался. Отец как-то пошутил, что он каждое утро проверяет, все ли на месте, – от зубов и костей до самой завалящей мыслишки. Спал Роланд очень мало, обычно всего четыре часа, после каких-нибудь бурных гуляний – немного дольше, но вставать раньше необходимости он не терпел до бешенства, да и когда вставал вовремя – не мог сразу включиться в жизнь. Артур думал, что во сне брат пропадает где-то настолько далеко, что забывает о своем земном существовании, ему требуется много времени, чтобы опять сроднится со своим телом, с домом, с ежедневными занятиями. Зато когда он наконец был готов предстать перед новым днем – он был неотразим. Вот он идет к ним по дорожке от дома… Камень, к которому Артур прислонился спиной, казалось, врастает в ребра, все больше сдавливая сердце.

– Ох..ть! – Доминик обошел Роланда кругом, отступил назад, чтобы полюбоваться как на статую. – Сразу видать – кобель-интеллектуал высшего сорта!

«Неплохое определение, можно использовать при случае», – решил Роланд, но в наказание за фамильярность не удостоил мальчишку ни словом, ни взглядом. Повернувшись к брату, который закусил верхнюю губу, чтобы не улыбаться, он спросил:

– Артур, это – что?

– Выражение искреннего восхищения, я полагаю, – ответил тот, еле сдерживаясь, – познакомься, знаменитый кладоискатель, не в службу, а в дружбу помог мне раскопать могилу, тебе будет интересно взглянуть.

Роланд подошел к яме. Лицо покойного, насколько его было видно в шлеме – забрало Артур поднял еще до того, как пошел звать брата, – сохранилось настолько хорошо, будто умер он всего несколько дней назад, только синевато-серая бледность и заметная сухость кожи говорили о том, что эти глаза уже никогда не откроются. Кольчуга и латы тоже мало пострадали от времени. Роланд даже засомневался на секунду, что захоронение не подделка, но присмотревшись внимательно и к саркофагу, и к мертвецу решил, что такую подделку слишком сложно было бы выполнить. Он разрешил себе пока не раздумывать о смысле всего этого, он часто оттягивал время перед тем, как ринутся в новую интеллектуальную авантюру, и эти моменты затишья и сосредоточения были едва ли не самыми лучшими – стояние на пороге тайны, это ли не блаженство!

– Занятно! На приключения потянуло? Что ты с этим собираешься делать?

– С ним уже все сделали, что могли, теперь он лежит себе, хм, покойненько и точит зуб на ваше семейство, – встрял Доминик.

– Выражайся яснее, – угрюмо произнес Артур.

– Посмотри, у него кой-чего отобрали. Что это было, смекаешь?

– В руках… – тихо сказал Артур. – Крест?

«Вот оно, – Цоллерн-старший медленно вдохнул утренний воздух, пахнущий землей, ржавчиной и тлением, – теперь назад хода нет».

– Меч. – Роланд произнес это слово угрожающе резко.

– Короче, мы раскопали его, чтоб убедиться, что меча здесь нет. Валяй, закапывай обратно, – сказал мальчишка Артуру. – Я помогать не буду – у меня плохо получается.

– Пойдем-ка. – Артур показал на дом.

– Ха! Бесплатная экскурсия? Я – за.

Артур почти втолкнул Доминика в свой кабинет.

Роланд уселся в кресло у окна, Артур – за стол.

– Присядь, – он указал мальчишке на стоящий рядом стул. – Рассказывай.

– Я все уже сказал.

– Откуда ты знаешь обо всем этом?

– Я знаю, откуда знаю, а вам х..!

– Отвечай по-хорошему, ты же отдаешь себе отчет в том, что я могу с тобой сделать, – сказал Артур.

Доминик расхохотался.

– Больше, чем убить все равно ничего.

– Убить можно по-разному, – мечтательно сказал Роланд, постукивая пальцами по столу, – У меня есть книга с картинками про древние казни и пытки – могу дать тебе почитать.

– Не п..ди, ты убить не способен, обделаешься даже если будешь просто смотреть.

– Об тебя руки пачкать не собираюсь, но у меня много знакомых – самых разных.

– Где ты живешь? – спросил Артур, чтобы вывернуть разговор из этой смрадной ямы.

– Когда где.

– Родители есть, родственники какие-нибудь?

– Не надейся.

– Судимость?

– Не-ет, – он опять расплылся в наглой ухмылке, – ты же меня отпустил.

– Что? – Роланд посмотрел на Артура. – На площади?

– Ну… да, – кивнул он брату и продолжил. – Сколько тебе лет?

– Восемнадцать, и?

– Думаю, куда тебя сдать.

– В чем смысл этой выходки с раскапыванием могилы? – Роланд подошел к окну и смотрел на дыру в земле, – ты не смог бы это сделать незаметно, значит, хотел, чтобы тебя заметили.

– Тепло, тепло, – захлопал в ладоши мальчишка, – давай дальше, Пуаро!

– Утомил. Прекрати паясничать, а то врежу тебе, – устало сказал Артур.

– Не-а, все будет не так, увидишь, – он подобрал ноги, уселся по-турецки.

– Ты сообщил нам о том, что в могиле был меч, а теперь его нет. – Роланд подошел к Доминику. – Знаешь, где он?

– Нет.

– Кто знает?

– Х.. знает, поищи, ты ж, блять, умный. Если покумекать – ищи сначала в доме. Ну, все – я пошел. Заходил привет передать просто, – он собирался встать, но Роланд толкнул его обратно.

– От кого? – Роланд поставил руки на подлокотники стула и наклонился к его лицу.

– От папаши твоего, – усмехнулся мальчишка. – Ну что надумал? – повернулся он к Артуру. – Никуда ты меня не сдашь – никто меня не возьмет… никому это не нужно.

– Права есть? – спросил Артур.

– А что?

– Это сейчас шутка была? Про папашу? – Роланд взял мальчишку за ухо и повернул его голову к себе. – Хотелось бы ясности.

– Не шутка.

– Отпусти его. Тебе есть, что добавить, Доминик, про могилу, меч и нашего отца?

– Нет, – он потер ухо, поднялся, потянулся, зевнул, – спасибо за экскурсию!

– Она еще не закончилась, – Артур подошел к двери. – Идем.

Они вышли в коридор, дошли до лестницы.

– На кухню пойдем, – сказал Артур.

Доминик съехал по перилам вниз, прошел к кухне. Артур шел следом. Каждое движение мальчишки говорило о том, что он уже был в этом доме.

Артур достал хлеб, масло, ветчину, сыр, джем. Положил на стол доску и нож.

– Давай, сам сделай бутерброды, а я пока чайник поставлю, – сказал он просто. – Или хочешь кофе?

– Можно.

– В машинах разбираешься хоть немного?

– Да.

– Права с собой? – Артур не удивился бы этому, хотя вчера они со сторожем не обнаружили у Доминика в карманах ничего.

– Какого хрена?

– Права!

– На! – мальчишка достал из куртки и швырнул их на стол.

– Будешь у меня водителем работать, – сказал Артур, возвращая ему документ. – Жить будешь здесь, в том конце коридора есть небольшая комната. Сегодня вечером в восемь приходи. Если у тебя есть какое-то барахло – могу за тобой заехать. Рабочий день ненормированный, зарплата – по результатам первой рабочей недели.

– Ты дурак?

– Подскажешь, как лучше ответить на твой вопрос? И один, и другой ответы кажутся мне странными. – Артур снял с огня турку и посмотрел на мальчишку. Смеяться с набитым ртом тому было неудобно.

– Вот, запей. – Артур налил ему и себе кофе.

– Молодец! Ладно, договорились, только не возомни, что купил меня.

– А что ты такое, чтобы тебя покупать? Не набивай себе цену.

– За братцем присмотри – его хорошо торкнуло.

Артур молча кивнул.

Заметки неразборчивым почерком

Герои не умирают. Со временем они стареют или взрослеют, а иногда молодеют, но они остаются, даже если давно с ними перестал общаться. Мой герой за последние двадцать лет помолодел на семь. Я думала, что он давно ушел, но не тут то было, он появился в самый казалось бы неподходящий момент. С того дня мы общаемся ежедневно… Иногда он даже преследует меня, словно подгоняет, мол, работай, – я читаю его имя в самых неожиданных местах – на борту речного трамвайчика, на странной гранитной арке на кладбище – это имя и все – ни дат, ни фамилии, только маленький белый амурчик сидит рядом. Что будет, когда я закончу писать, отпустит ли он меня и как мне отпустить его?

Трудно передать то смятение, выматывающее волнение, какое охватывает меня, когда продумываю и записываю некоторые сцены. В другой раз меня наполняет эйфория или желание такой остроты и силы, что оно почти перерастает в боль. Все эти эмоции ничуть не слабее чувств, какие я испытывала бы, находясь внутри ситуации на самом деле. Они даже сильнее, ведь я живу за всех героев повествования, и это удивительное ощущение у меня вряд ли получится выразить.

ЧАСТЬ 2. ЧУВСТВО СУДЬБЫ

Когда появились братья

Артур и Доминик вышли из кухни. Роланд сидел в столовой.

– До вечера, – кинул Доминик через плечо и ушел.

– Что это значит, малыш? – спросил Роланд, когда они остались вдвоем. – После вчерашнего свидания у тебя отказал мозг?

– Я его взял на работу.

– Кем?!

– Водителем.

– У тебя еще и права отобрали?

– Нет. Знаешь, мне стало не хватать времени. От сна я его оторвать не могу, когда не высыпаюсь, очень туго соображаю…

– Уже становится заметно.

– … а на дорогу его иногда много уходит, я мог бы его использовать…

– Он – вор.

– Ты видел когда-нибудь, чтобы воры так попадались?

– Он может быть кем угодно – мошенником, наводчиком, шестеркой чьей-нибудь.

– Это просто брошенный ребенок, и вся его отчаянная дерзость оттого, что ему некуда деться, хотя он сам так не считает, знает: если распустит нюни – загнется.

– Во-первых – не «просто», во-вторых, уже не ребенок, и такого только могила исправит, он без зазрения совести подставит тебя, дорогой мой, и еще будет это считать геройством.

– Может быть.

Роланд задумчиво смотрел на брата.

– Решил приручить? Вряд ли получится, у вас настолько разные статусы в игре! Ты, фишка, стоящая на игровом поле, а он – меченая клетка, от которой идет стрелочка. Она может продвинуть тебя вперед или отбросить назад. Мы сейчас в начале истории…

Патрик, только что проснувшийся, вышел из своей комнаты и в недоумении взглянул на Цоллернов – до того времени, когда они обычно завтракали, было еще около часа. Артур обратился к нему, перебив брата:

– Патрик, пожалуйста, приготовьте комнату, где жила раньше Жизетта, сегодня вечером придет мой водитель, это для него.

– Что… – Роланд с трудом сдержался, Патрику не нужно это слышать.

Патрик кивнул, с еще более недоуменным видом, но Артур уже повернулся к брату:

– Извини. Что там про начало истории?

– А-а, истории? – мысль Роланда уже повернула в другую сторону. – Адам и Ева, древо познания добра и зла, этого, конечно, нельзя недооценивать, – начал он угрожающим тоном, – но по-настоящему история человечества началась, когда появились братья! – Он встал и опершись на стол уставился Артуру в лицо. – Ты, Авель, хочешь, чтобы тебя канонизировали при жизни? О чем ты думал, когда говорил ему это?

– О том, что дожив до своего возраста мы с тобой ничего подобного не испытывали, поэтому не можем судить. Каким бы ты был, если б с детства жил на улице, если бы тебе приходилось воровать еду, побираться или спать с кем-нибудь, чтобы не сдохнуть с голоду? – сказал Артур тихо.

– У нас тоже были тяжелые времена, и мне приходилось в юности самому зарабатывать и вполне честно.

– Это не сравнимо, Роланд, у нас были родители, дом, школа, друзья… В общем, спорить не буду, я тебе сообщил о своем решении, этого достаточно.

– А, вот как? Ну а теперь я сообщаю тебе о своем: если он хоть один раз появится на моей половине – я его вышвырну отсюда, ну а уж если из дома что-то пропадет, он сядет на долгий срок, гарантировано. Так что предупреди его об этом и о том, как ему со мной себя вести, хотя… лучше я это сделаю.

– Да. Не сердись, я и сам толком не понял, как мне это пришло в голову…

– Ты попался.

– Мы попались оба, Роланд, разве нет?

– Да. – Роланд встал и прошелся по зале, мелко кивая толи Артуру толи собственным мыслям, – Черт бы его побрал! Кстати! Хм! Вспомни представление! Вот – типичный трикстер!

– Кто? – переспросил Артур, наблюдая, как раздражение, почти бешенство, перегорает в Роланде, превращаясь в интерес, в страстную радость разгадывателя загадок, нашедшего ключ к ответу.

– Как отовсюду торчат эти винтики, малыш! Как воплощаются в жизнь абстрактные, казалось бы, механизмы культуры. Ты не смотрел, но все это было для тебя! «Трикстер» в переводе – обманщик, ловкач. Это очень древний архетип, почитай…

– Зачем? Ты мне сейчас все расскажешь, я вижу, ты уже зашуршал страницами словаря, который у тебя в голове.

– Темень ленивая! Ладно, пока ждем завтрака расскажу в общих чертах. – Роланд сел, откинувшись на спинку дивана и запустил руку себе в волосы. Дома он часто тер затылок или накручивал волосы на пальцы, когда размышлял или рассказывал что-то занимательное и доставляющее ему удовольствие. – Трикстер – тень, комический двойник культурного героя, персонификация того абсурдного, от чего человек стремится избавится, и олицетворение самой неприятной правды. Персонаж комический с одной стороны, с другой – помеченный жестоким страданием. Кусачий, злобный, но часто совершающий благо. Это некая не управляемая человеческим разумом сила, которая бушует, ощущая свою отверженность. Злые козни трикстера совершаются им обычно не из корысти, а из потребности выплеснуть свою энергию, поразвлечься. С другой стороны, в каждом из нас сидит такой чертик, поэтому образ трикстера очень притягателен, хотя и чрезвычайно неудобен для культурного человека, поскольку это сущность с более низким и неразвитым характером. Он сочетает в себе черты бога, человека и животного. Он словно не принадлежит себе, действуя в основном бессознательно, он свободен от норм морали и здравого смысла. Ну что – похож?

Артур кивнул.

– Кто предупрежден, то вооружен, хотя… ты замахнешься на него мечом, а он пустит тебе в глаза струю из водяного пистолета. Игры по правилам не будет.

– У тебя теперь только меч на уме?

– Попробую поискать сегодня. Что искать, правда, непонятно, в то, что меч может быть где-то в доме, совсем не верится. Но может быть, отец нашел и передал его куда-то, может, есть какие-то документы об этом. Я вроде бы все бумажки разобрал, ничего такого не было…

– Я его решил у нас поселить еще и потому, что хочу понаблюдать за ним. Он в этом доме уже был, несомненно, – он знает, что где находится. И иногда он почти проговаривается. Я услышал от него, что в прошлый раз тех, кто откапывал эту могилу, было трое.

– Четвертый, судя по всему, был наблюдателем, тайным…

Артур уехал, а Роланд все еще сидел в столовой. Его мысли рассеялись на огромном пространстве, он позволял им носится над хаосом, который сегодня глянул на него из ямы, надеясь, что где-нибудь найдется тот крючок, за который нужно зацепится, чтобы вытянуть из небытия застрявший, непережеванный временем кусок этой истории.

– Мсье Роланд, извините, что отвлекаю вас…

– Да, Марк, я слушаю.

– Я хотел спросить про яму в саду – что с ней делать?

«Конечно! Как же просто!»

– Присядьте, Марк! – Роланд увидел, что Патрик встревожено выглянул из кухни. – Патрик, дорогой мой, пожалуйста, сделайте нам с Марком кофе! – Ему было жаль старика, которому сегодняшнее заполошное утро явно давалось тяжело.

– Эту могилу раньше уже раскапывали, так ведь?

– Да, мсье Роланд.

– Вы принимали в этом участие?

– Да.

«Один есть!»

– И Бернар, верно? – Марк кивнул. – И кто еще?

– Был мсье Морель.

«Все в сборе!»

– Что-то припоминаю, Виктор Морель, маленький такой, как-то раз видел его. Он жив еще?

– Не знаю, мсье.

– Он живет в нашем городе? Вам это неизвестно?

– Нет.

– Хорошо, расскажите, что тогда происходило.

– Ваш отец хотел выкопать там бассейн, а когда рабочие наткнулись на плиту, они сказали, что здесь могила, и копать они не будут. Мсье Бернар стал расспрашивать меня, но я об этом ничего не знал. Мы немного сдвинули плиту и увидели покойника в латах. Ваш отец, наверное, позвонил мсье Морелю и попросил приехать.

– Почему именно ему?

– По-моему, мсье Бернар обращался к этому человеку, если возникали какие-то очень сложные вопросы. Я видел его, только когда у вашего отца были неприятности.

– Какие, например?

– Тогда у него были большие проблемы с деньгами. Причин я не знаю.

– Продолжайте.

– Мы втроем открыли саркофаг. Мсье Бернар поблагодарил меня и попросил уйти.

– Вы видели меч в руках рыцаря.

– Да.

Роланду нравился Марк, его умение владеть собой завораживало: по нему невозможно было понять, что он думает и чувствует. Жиль, душа нараспашку, сразу вываливал все нутро навстречу собеседнику, Патрик, строгая чувствительность, был всегда сдержан, но его эмоции просвечивали за этой сдержанностью, а Марк в любых ситуациях оставался абсолютно непроницаемым.

– Что потом?

– Меня попросили закопать могилу, крышку они уже закрыли. Больше рассказать мне нечего.

– Когда это было?

– Лет 17–18 назад, но я могу ошибаться.

– Спасибо, Марк.

Они вышли в сад, Роланд сфотографировал покойного.

– Вот что сделайте: накройте саркофаг брезентом, чтобы в него ничего не попадало, сколотите прочные щиты, закройте ими яму и присыпьте землей, замаскируйте так, чтобы посторонний ничего не мог понять, а мы, если понадобится, могли легко открыть ее. Мы пока не решили, что со всем этим делать. Хотите что-то спросить?

– Нет, мсье.

– Отлично. За незапланированные работы получите в этом месяце премию.

– Благодарю, мсье Роланд.

Они по-прежнему стояли у края могилы и смотрели на рыцаря.

– Только мне так кажется? – тихо спросил Роланд.

– Он вылитый Артур, – кивнул Марк совершенно бесстрастно.

________

– Я перерыл все – безрезультатно! Но все-таки хоть какой-то кусок этой истории открылся.

– Роланд, давай просто сообщим в полицию. Пусть они решают. Пусть перезахоронят его где-то и на этом все закончится.

– Это мы всегда успеем, бутуз. Надо же узнать, кто это, что это был за меч, и куда он делся…

– Мне это все не нравится!

Раздался наглый звонок в дверь.

– А мне не нравится, что теперь у меня в доме будет жить этот плут – я должен что-то получить взамен! Я хочу найти меч! – Звонок повторился. – Сейчас я встречу это милое существо.

Доминик недовольный тем, что ему пришлось ждать, даже не поздоровался с Роландом.

– Мопед можно в гараж загнать? – спросил он Артура, тот кивнул.

– Успеешь. Сюда подойди. – Роланд вернулся в кресло. – Слушай меня внимательно, ужасный ребенок, справа от лестницы – моя половина дома, тебе вход туда строго запрещен! Это во-первых. Во-вторых, когда тебе понадобится обратиться ко мне, – сразу говорю, лучше делать это лишь в крайних случаях, – будешь называть меня «мсье Роланд» и на вы. И в третьих, если вдруг что-нибудь случится, например, из дома что-нибудь пропадет, у тебя буду большие неприятности…

В этот момент в столовой упала большая картина. Старинная рама треснула, от нее откололась гипсовая лепнина. Роланд отошел к стене, где она висела. Крюк был на месте, веревка тоже цела.

– Надеюсь, ты понял… – Роланд в недоумении осматривал место происшествия.

– Надеюсь, ты тоже, мудак, – тихо сказал Доминик.

Слышал его только Артур.

_______

Магнитофон орал. Артур постучал, но никто не ответил ему, он открыл дверь, вошел. Доминик лежал на тахте, закрыв глаза. Артур убавил звук.

– Вот, возьми, – он положил рядом с мальчишкой наушники. – Я тоже люблю, когда громко, но у моего брата очень чуткий слух и ему это мешает, я слушаю музыку в наушниках.

– А он?

– А он нет.

– Чего ты перед ним так расстилаешься?

– Слово не подходящее. Он мой старший брат. Я его люблю. У меня больше и нет никого. Тебе это не понятно?

– Брат-гад? Шутка! Про нет никого – понял.

– Тоже грязь слушаешь?

– Че-го?

– Гранж?

Доминик кивнул.

– По-английски значит «грязь». У меня есть кое-какие американские группы, звук у них такой приятный, вязкий – словно в детстве в мокром песке возишься или в луже с раскисшей глиной.

– Ты теперь весь такой белый, потому что все детство в грязи колупался?

– Мне мало какие цвета идут – рожей не вышел. А вообще, маленький я с прогулки всегда приходил как чушка. А ты где в детстве жил?

– Жил у мудил. Не подлизывайся. Возьму твои наушники, ладно уж.

Артур помолчал, дожидаясь, пока Доминик посмотрит на него.

– Не вы…вайся, – сказал он спокойно, – а то в следующий раз наушники другие будут.

– Аж, блять, жало задрожало! – но видно было, что он решил отступить. – Хочешь что-нибудь послушать из наших?

– Ну, давай. Правда, наших все время в какие-то романсы тянет. Ждешь-ждешь, когда же разгонятся, но так ничего не происходит. Вот американцы, они в куплете такие тихие, спокойные, а в припеве как жахнут!

Доминик расхохотался.

– Я тоже так люблю!

Камень ясности

Артуру казалось, что всю ночь ему снился звон – колокольчиков или хрустальных бокалов, и хотя в звуке не было ничего неприятного, его навязчивость лишала сон покоя. Было в этом звоне еще кое-что – ощущение всеобщей суеты, глупой толчеи, переката сплетен и невидимого, но неотвратимого страшного исхода. Цоллерн-младший проснулся очень рано. Побродил по саду, зашел на конюшню и вернулся в дом, успев сильно проголодаться. Он уже решил добыть себе завтрак самостоятельно, но был застигнут Патриком.

– Патрик, очень хочется есть, можно мне вместо завтрака что-то больше похожее на обед?

– Конечно, мсье Артур, сейчас я вас накормлю так, что вы не сможете подняться с дивана, – улыбнулся старик.

– Звучит многообещающе!..

Ожидая завтрака в столовой, Артур вытащил из-под дивана серый булыжник, уселся, положив его на колени. Это был один из любимых камней Артура – камень ясности. Чуть меньше человеческой головы, светло-серый с песочным оттенком, округло-треугольной формы. У камня не было острых сколов, только небольшие выщерблины и неглубокие морщинки, которые Артур рассматривал сейчас, впав в глубокое безмыслие. Прохладное тело камня, его уверенный, спокойный вес, открытое с любой стороны лицо, и то, как дружелюбен он был к рукам, успокаивали и проясняли Артура. Он водил пальцами по сглаженным неровностям и наполнялся ощущением того, что неровности, существующие сейчас в жизни, постепенно разглаживаются и разгадываются. Не до конца, конечно, совсем немного, но этого было вполне достаточно. В благодарность за помощь, Артур понес друга в ванную, подержал под холодной водой и пообещал взять его на море. «Но совсем отпустить тебя я пока не могу», – негромко сказал он камню.

Спустился Роланд. Патрик начал накрывать на стол. Артур вытер камень полотенцем, хотя знал, что они предпочитают высыхать самостоятельно. Из уважения к Патрику он не хотел класть под диван мокрый булыжник, считая, что старик от этого расстроится.

– Привет. А, сеанс? – улыбнулся Роланд.

– Доброе утро. Я рано проснулся…

– Сколько человек завтракать будет? – спросил Роланд, оглядывая накрытый стол.

– Да что-то я плохо спал сегодня, – сказал Артур смущенно.

– Настолько плохо, бутуз? – Роланд знал, что недостаток сна у брата возмещается едой.

Артур заулыбался толи разным вкусностям, поданным к завтраку, толи заботливости брата. Он молча ждал, пока Роланд нальет себе кофе и выберет, что будет есть, потом заговорил.

– Хотел спросить тебя кое о чем, не удивляйся.

– Нет, удиви меня!

– Помнишь, выставку молодых художников, на которую Франс приглашала? Кто из них тебе кажется наиболее талантливым, подающим надежды?

Завтрак с братом был для Артура залогом хорошего дня. Кроме разминки для мозга, – ее Роланд проводил мастерски, – Артуру нужно было еще кое-что: ему требовался человек, на которого можно было выплеснуть избыток любви, какой, казалось, накапливался в нем каждую ночь и утром настойчиво начинал прорываться в мир.

– Тебе удалось! Для чего это?

– Ну… – протянул Артур, показывая, что не хочет пока говорить.

– А, девушка-искусствовед… Предстоящее свидание… Угадал?

– Будем считать, что да.

– Скользковато! Ну, хорошо, мсье таинственность, я отвечу. Мишель Тессо, в первую очередь, в его работах ясно проглядывает озарение, в этих странных нечетких фигурах, в ощущении от света на его картинах, мистического света на границе страха и эйфории. Чикетта, естественно, – усмехнулся Роланд, как показалось брату, невесело, – у нее потрясающая пластика, чувство линии, когда она забывает о том, как ее учат, ее рисунок становится очень зрелым, словно это не девчонка, а умудренный жизнью и прошедший долгий путь мэтр. Но только если она будет работать! Она в таком опасном возрасте – в любой момент может выскочить замуж… забеременеет и – пиши пропало, вот, как Дениз.

– А что с ней?

– Дениз, умница, такое чувство пространства, цветовых сочетаний, чутье на продажу, нюх на покупателя… В последнее время ходит серая, взрывается какими-то истерическими припадками, иногда буквально спит на работе. Думаю, больна, расспрашиваю – все отрицает, начинает извиняться и плакать. У меня были подозрения, но я решил подождать. Она несколько дней не появлялась, и вот в понедельник захожу с утра в галерею, и меня встречает премилый живот на ножках. Токсикоз закончился, все прекрасно! Глаза пустые-пустые, на лице блажная улыбка, все очарование умницы Дениз растворилось где-то в околоплодных водах!

– Она замуж вышла?

– Не знаю, меня на свадьбу не приглашали. Есть какой-то там, она не решилась меня с ним познакомить, я видел его пару раз – ничтожество.

– Ну, потом, когда ребенок подрастет, она сможет…

– Ничего она уже не сможет! Ребенок будет расти, отношения с мужем портиться, она влезет в эту куриную депрессию, наделает кучу глупостей – похудеет, подсядет на психолога, сделает химическую завивку, раззвонит всем о своем несчастном браке, поистерит, пошлет все к черту и попытается включить мозг, а потом попадется под горячую руку пьяному мужу, они попытаются друг друга убить или наоборот решат примириться, как бы там не было, результат будет один – они сделают нового ребенка.

– Вообще-то… если бы женщины не рожали детей, тебя бы тоже не было, – улыбнулся Артур.

– Кому-то от этого было бы хуже?

– Конечно! Во-первых мне.

Роланд взглянул на брата, покивал задумчиво.

– Ладно, малыш, не слушай меня. Наверное, все может быть и по-другому… Вернемся к твоим подающим надежды. Вот скульптор, не помню его фамилию, в нем тоже, мне кажется, хорошее будущее: его люди и особенно эти мифические животные, будто пришедшие из сна, рассказывают какие-то очень интересные и очень древние истории о мире, когда все было слито в сознании, когда не возникало сомнений в том, что мысль материальна, что природа чувствует и отвечает, когда бог водил человека за ручку по чудесному саду. И тот, который рисует тени, да? Тебя тоже зацепило?

Артур кивнул.

– А что бы ты сказал о художнике, который написал ту картину – у меня в кабинете?

– По одной работе судить трудно, но, мне кажется, он хороший мастер, он нашел какой-то очень точный баланс: с одной стороны превосходная техника, с другой – свобода от правил, такое было впечатление, но, лучше еще раз внимательно посмотреть. А что это за человек?

– Возможно, ты с ним потом познакомишься. Ну, продолжай, извини, что перебил.

– Ладно, кто остался… Люсиль Латур, конечно, с ее смелой декоративностью. Хоть в некоторых работах она слишком разухабистая, но многим такое нравится. Ее цветовые парадоксы занимательны, и у нее свой жестко выверенный стиль, немного стервозный, и все-таки вызывающий восхищение. Надо посмотреть еще раз их каталог, кого-то я наверняка забыл. А вообще судить современников надо с осторожностью – вдруг потомки решат иначе! – хитро улыбнулся Роланд.

– Я свое мнение с потомками не собираюсь согласовывать, глупо пытаться прогнуться под будущее, и неизвестно, как на него повлияют такие попытки, – серьезно сказал Артур. – Спасибо, ты мне очень помог!

– Ты загадочен до безобразия, бутуз!

__________

Артур ушел собираться. Роланд отправился в библиотеку – разобрать почту.

– Простите, мсье Роланд…

– Я сказал не появляться на моей половине!

Доминик стоял перед входом в библиотеку. Роланд оторвался от письма, которое читал, повернулся к нему. Лицо мальчишки было из тех, на которые можно смотреть очень долго, любоваться и всем образом вместе и каждой чертой в отдельности. Роланд пытался разобраться, в чем самое сердце этой красоты – в глазах ли, в том ли как собраны все черты внутри овала, или в мгновенной смене выражений – от надменности и наглости, до детской искренности. Одно было ясно, образ был притягателен той опасностью, которая таилась за совершенством внешности, непредсказуемостью и каким-то шаманским безумием.

– Я же только в коридоре, я думал это нейтральная территория…

– Ты ошибался. Вон!

Мальчишка с жалобным видом опустился на колени.

– Извините, не могли бы вы дать мне какой-нибудь ненужный конверт – их у вас в корзине много валяется.

– К чему представление?

– Простой бумажненький конвертик, фотографии сложить… – продолжил Доминик с таким видом, словно вымаливал себе помилование вместо смертного приговора. – Пусть даже на нем что-нибудь будет написано, пусть даже он будет залит кофе, да хоть бы вы им подтерлись, мне подойдет.

Роланд не сдержался, хмыкнул.

– Артист! Таких поискать! – он встал, взял со стола конверт от какого-то приглашения и протянул его Доминику.

– Спасибо, мсье Роланд! Я благодарю Господа Бога за то, что он дал мне возможность лицезреть такого прекрасного человека, как вы!

– Господа Бога оставь в покое и марш отсюда!

– Уже исчезаю! – мальчишка быстро поднялся с колен, шагнул к перилам и перемахнул через них.

Роланд подошел, глянул вниз – никогда не задумывался, но метра три тут точно есть.

– Совсем спятил?

Доминик рассмеялся, сел на пол.

– Сам-то не вольтанулся, мудак?

– О, это больше похоже на правду! Я уж думал, ты заболел.

– От твоей души, упакованной в чистенькое тельце, смердит так, что и сдохнуть недолго!

– А ты не подходи близко! – перебранка забавляла Роланда.

– И то верно, лучше держаться подальше от е..чих мертвецов.

– Тем, кто трусит, конечно!

– Я трушу? Это тебе скоро придется в штаны наложить.

– Не ты ли меня так напугаешь?

– Жизнь с этим и без меня справится.

– Отлично, буду ждать! А то что же – так и помереть непуганым?

– Жаль, что некогда мне, а то бы еще поиграли в «кто-кого-перетрындит».

– Карман иссяк, из которого ты грязь на язык выкладываешь?

– Твой братишка меня ждет. Я еще отыграюсь.

– Оттачивай речь. Правдой в лицо ты плеваться умеешь, с меткостью тоже неплохо, но тебе не хватает изящества.

Мальчишка смотрел на него задрав голову, все больше расплываясь в счастливой улыбке:

– Тащусь от тебя! До чего хорош, мерзавец!

– Забыл, как должен обращаться ко мне?

– О, нет, мсье козло..б, то есть мсье Роланд.

_________

Артур выгнал машину из гаража и ждал, пока выйдет Доминик. На удивление он появился вовремя. Цоллерн отдал ему ключи, сел на пассажирское место и достал договор, который хотел прочесть.

– Познакомимся поближе, – мальчишка завел машину. – Какая ..зда тебе нравится?

– Что?

– Езда, говорю, какая тебе нравится?

– Спокойная.

– Ну, тогда поехали, киска!

– А вдруг я не киска, а собачка.

– Не-а! Вот брат у тебя – кобель и сука в одном лице, а ты котеночек…

– Я твоего мнения о брате не спрашиваю, держи его при себе. Мне в принципе все равно, кто как меня называет, но если в какой-то момент мне «киска» надоест, я врежу без предупреждения, и ты будешь знать, за что, договорились?

– Ладно, крошка. Дай сигарету и адрес скажи.

Книга открыта. Вложенные страницы. Послание первое

Вчера, как мне показалось, я вошла в состояние близкое к тому, о котором он говорил.

С утра, потом вечером я чувствовала в затылке и позвоночнике тепло и какую-то вибрацию. Мне не мешали внешние звуки. Этот состояние было очень приятным, его не хотелось покидать. Как многие из моих ощущений совпадают с тем, о чем он говорил: сомнения, перемены в образе жизни, в общем отношении ко всему. Сегодня я видела белое свечение вокруг своих рук. То же чувство в руках, плечах, шее затылке, его легко узнать – словно меня зазывают на контакт. Но я еще долго тянула, доделывая какие-то дела. Потом села, приготовила бумагу и карандаш. Смутные мысли, образы приходили в голову. В какой-то момент я увидела контур ангела – голова и два крыла. Потом закончила медитировать, и было ощущение, что на голову надели крышку. И уже после этого выкристаллизовались слова: «Не так сложно разорвать круг быта, если на это есть хоть малейшее желание. Но ваше желание обратно: вы заслоняетесь повседневными делами, говорите, что они довлеют над вами. Какой в этом смысл? Если вы не желаете говорить со мной, вам достаточно прямо сказать об этом, и я оставлю вас наедине с вашей рутиной, чтобы вы могли и дальше возвеличивать ее и жаловаться на ее власть».

Нить недосказанной мысли

– Салют, Артур! – Джереми помахал, еще когда Артур только подходил к террасе кафе.

– Как дела? – Артур улыбнулся. Когда он обедал один, всегда шел сюда. Ему нравилась эта улица, нравилось смотреть на Джереми, который приносит кофе и еду, он вспоминал, как в детстве, впервые увидев в магазине какого-то негра, заворожено смотрел на него и думал, что если бы он сам был чернокожим, то был бы наверное гораздо симпатичней.

«Открытое лицо с крупными правильными чертами. Простое. Ничего подозрительного – ни изогнутых бровей, ни иронических складок, ни ямок на подбородке».

Джереми, не шоколадный, а почти черный, в своей полосатой рубашке и длинном фартуке примагничивал взгляды. Артур иногда замечал, что для многих улыбка африканца словно маленькая блестящая гирька, перевешивает чашу весов в пользу именно «Шарлотт», а не соседнего кафе.

«Большой, но кажется легким, словно что-то изнутри облегчает его вес. Двигается свободно и немного задумчиво».

– Раз ты пришел, спрошу у тебя! – ответил Джереми.

– А-а! Что сбылось?

– Да-да! Еще как сбылось!

Артур пошарил в кармане и вытащил три камня – белый, красный и черный. Потряс в руках и высыпал на стол.

– Сегодня тоже повезет! – Джереми дотронулся до белого камешка, лежавшего ближе к нему. – Спасибо! Давай я тебе?

Артур отдал ему камни и тот, потряся их в больших красивых ладонях, что-то прошептал и прижал руку к столу, потом осторожно отнял.

«Когда он улыбается, совершенно непонятно, откуда могло возникнуть то тягостное чувство. Ничего нет, он обычный, даже веселый, ведет себя как все. В чем загадка? Разве только его глаза, что-то такое во взгляде…»

– Неожиданная встреча, Артур! – Джереми взял со стола и подкинул красный камешек.

– Неожиданная? Я тут как раз ее ожидаю, вроде.

– Проверишь. Как и я! Принесу тебе заказ.

К столику подошел Мишель.

– Привет, Артур, мы ведь недолго?

– Привет, спешишь, Мишель?

– Минут 20 есть.

«Даже полчаса. Между ними явно симпатия. Трудно представить, что их может связывать».

– Ну вот, смотри, претенденты, – Мишель разложил на столе фотографии, листки, на которых было то-то написано.

«Хочет купить картину?»

Подошел Джереми.

– Добрый день, мсье, будете заказывать?

– Нет, спасибо, но в следующий раз непременно.

– Если зайдешь сюда, возьми то, что Джереми посоветует, – сказал Артур.

– У нас вся стряпня хорошая, правда, ничем не выделяется. Вот будь у меня свой ресторан, я бы поразвлек вас рецептами из книг разных писателей.

– Расскажи-ка, что за идея, – попросил Артур, глядя то на Джереми, то на лежавшие еще на столе камешки.

– О, я вывешивал бы афиши как на представления: сегодня день Жоржи Амаду – приходите отведать тех блюд, о которых он пишет в «Донне Флор» и «Габриэле», а завтра – завтра мы будем есть то, что у Хемингуэя в «Празднике», например, картофельный салат с черным перцем. А вот в четверг мы позабавимся вместе джентльменами из «Трое в лодке», приготовим ирландское рагу, или может быть сандвичи, которые так любит Мураками…

– Вот, – сказал Артур Мишелю, сделав рукой движение, будто поймал мотылька. – Ты видишь? Вот то, о чем я говорил тебе – идеи витают в воздухе! Думаю, такое кафе нам и нужно. И как бы ты назвал свое заведение, Джереми?

– Я думал что-нибудь вроде… вот, как у Стейнбека – «Библиотека для желудка», что-то в таком духе, наверное.

– Копи рецепты! Думай обо всем усиленно! Возможно, исполнение твоей мечты уже не за горами!

«Что тут затевается?»

– Можно считать, что сбылось?

– Думаю, да! – Цоллерн посмотрел снизу на сверкнувшего улыбкой Джереми. Во взгляде Артура было столько мальчишеского задора, что Мишель рассмеялся.

«Он даже обаятелен по-своему…»

Артур посмотрел на разложенные бумаги, что-то отложил в сторону, какие-то фотографии резко отодвинул от себя.

– Он точно нет!

– Хм, из каких соображений? Объясни! Вообще-то искусствоведы его хвалят, его работы хорошо продаются. – Мишель развел руками – перед Артуром на столике словно выросли два небольших дерева с ветками-пальцами и клетчатыми стволами.

– Я рад за него, но от этих картинок блевать тянет, уж извини, – сказал Артур довольно жестко.

– Ты не возомнил о себе? Думаешь, на основании своего рвотного рефлекса можешь решать, кто талантлив, кто нет?

– Речь не об этом… Я…

«Не смотри сюда!»

«Вот уж… правда… неожиданная! Или померещилось?»

«Заметил?»

«Хочешь прятаться? Я не против…»

– Я буду настраивать эту реальность в соответствии со своими представлениями о том, что нужно и что хорошо, – продолжил Артур немного рассеянно. – Тебе самому-то нравятся эти расчлененные трупы?

– Может, и нет, но…

– Этого достаточно. Я не хочу такое видеть, и, поскольку я не слишком оригинален, думаю, что многих людей также воротит от этого, как и меня. И я не собираюсь делать вид, что это здорово, пусть искусствоведы хоть обкричатся.

«Какая самонадеянность!»

«Интересно, чтобы ты сказала об этих работах?»

– Иногда так бывает: читаешь статью о каком-нибудь художнике, так все замечательно, и слова умные используются, – продолжил Артур, с трудом держа нить недосказанной мысли, – написано словно на другом языке, половину не понимаешь, читаешь и думаешь: его творчество настолько прекрасно, умно, глубоко…

«Как будто ты вообще читаешь об искусстве!»

«Как ты хочешь, чтобы я поступил? Заметил тебя или нет?»

– И вот ты добираешься до иллюстраций… и понимаешь, что… – Артур снова быстро взглянул на приоткрытое окно, за которым был маленький зал кафе, – что на самом деле оно ужасно… просто омерзение вызывает!

«Заметил! Точно!»

«Я не знаю, что мне делать, что я могу сказать, кроме того, что хочу быть с тобой, видеть тебя всегда…»

– Обладающий талантом должен нести людям добро и красоту, помогать им понять истину.

«Да ты подвижник!»

«Ты не поверишь в это, ты не хочешь этого, тебе нет никакого дела до меня, хотя если бы я мог, как Роланд, мастерски изобретать ловушки…»

– Для этого есть разные пути, тебе не кажется? Несчастные растерзанные жертвы на этих картинах страдают! – Мишель напряг длинные пальцы, словно показывая силу этих страданий. Артур смотрел, как увядает, расслабляясь его рука, когда он закончил и фразу и эмоциональный вброс в собеседника.

– А сам автор – страдает? Все это как-то неискренне и очень отталкивающе. – Артур заговорил быстро, понимая, что уже не может сосредоточится на разговоре, но желая закончить мысль.

«Почему это снова начинается? Почему при тебе я чувствую необъяснимое желание быть какой-то другой? Почему мои мысли постоянно возвращаются к тебе? Я хочу избавится от этого, но не могу!»

«Я не сыграю эту игру так, как тебе бы хотелось. Знаю, ты не можешь любить меня, я не могу тебе нравится, но я принадлежу тебе, хотя не понятно, как может человек принадлежать тому, кому он не нужен. Решать, что будет дальше – тебе. Все, что я могу – сделать ход и ждать твоего ответа».

– Повторюсь, я обратился к тебе, потому что я многих из вас просто не знаю, но в отборе я буду руководствоваться своим пониманием. Хоть я и не разбираюсь в искусстве профессионально, но я оставляю за собой право выбирать по своему усмотрению. В каких-то случаях я могу пойти на компромисс, как например, в случае с Люсиль, потому что я вижу, что ее работы сильны и искренни, а вот тот характер, который они показывают, мне не очень нравится, но в общем и целом… последнее слово будет…

Он поднялся.

– Здравствуйте, мадемуазель Трево.

– Добрый день, мсье фон Цоллерн, – ответила она, – привет, Мишель, – девушка поцеловала Тессо в щеку, постаравшись загородить его собой так, чтобы Артуру было не понятно, в щеку ли.

– Эмма, не хочешь перекусить, а мы бы с Артуром договорили…

– В другой раз, – ответил Артур, помрачнев, – не хочу вам мешать.

«Вот и убирайся!»

«Все-таки я должен тебе это сказать… уже совсем скоро… знаю, что ты ответишь, но, может быть, тогда я смогу потом стать свободным от этого».

– Да ты не помешаешь… Ты решил… – Мишель засмеялся. – Нет, мы просто друзья, Эмма хочет писать статью обо мне…

«Вот кто за язык тянул? А с тобой мы не друзья, уходи!»

«Интересно почитать!»

– Тем более. Статья это важное дело, и требует сосредоточенности.

«Я слышала твои слова о том, что искусствоведы воспевают какое-то дерьмо!»

«Невозможно ни перестать думать о тебе, ни сделать так, чтобы ты…»

– Прощайте, мадемуазель Трево. Я позвоню, Мишель.

«Хочешь сказать, мы больше не увидимся?»

«Лучше нам не видеться».

__________

Артур ожидал чего угодно, но машина и Доминик были на месте, когда он вышел вечером с работы. Они доехали до дома. Поставив автомобиль в гараж, Доминик выкатил свой мопед и уехал.

Роланд приехал довольно поздно, под шафэ и очень довольный, видимо, продал что-то дорогостоящее. Артур уже не знал, куда деться от голода, но не хотел ужинать один. Как только они сели за стол он сразу повеселел. Роланд смешно рассказывал о своем покупателе, и об Оливье, помощнике, которого не так давно взял на работу. Тот являлся с некоторых пор постоянным героем анекдотов, совершавшим из лучших побуждений комические оплошности. Артуру молодой человек был симпатичен, Цоллерн-младший заметил, что юноша обожает Роланда и молчаливо влюблен во Франсуазу, что он страдает, когда Роланд обходится с ней неподобающе, с точки зрения Оливье: говорит надменно, переворачивает с ног на голову ее высказывания или – непростительная дерзость! – хватает за волосы. Если бы не это, любовь Оливье к Роланду была бы совершенно безоблачной.

– Ну а у тебя как дела?

– Все в порядке. Я вытащил из зубов Пеллерена последний кусок фабрики. Сегодня мы подписали, наконец, договор с Мерлем. Мне, правда, сразу всучили еще один – на замену коммуникаций в здании и на прилегающей территории.

– Подписал?

– Ну да, там действительно все менять.

– Зря. – Роланд откинулся на спинку дивана и задумчиво покачал головой. – Надо было взять отсрочку хоть на день.

– Я не хочу с ним лишний раз видеться. Да и потом все равно восемьдесят процентов таких работ в городе ведет его компания.

– Помнишь, что говорил отец? В каждом договоре есть подковырочный пункт. Уверен, что засек его?

– Нет.

– Понятно. Ты увлечен какой-то своей идеей, хочешь побыстрее начать ее воплощать, поэтому становишься прекрасной мишенью для тех, кто желает на этой твоей увлеченности сыграть. Знаешь, что ты сделал, подписав этот договор? Ты официально запустил Пеллерэна на свою территорию. Теперь в любой момент, когда Мерль захочет, он может наведаться взглянуть, как дела. Кажется, ты хотел с ним пореже видеться?

– Зачем ему это нужно?

– Поищи ответ на этот вопрос!

– Это только твои предположения! Мне есть чем заняться и кроме этого!

– Это еще не все. Вы подписали договор о намерениях?

– Да.

– Он был мил и обходителен?

– Вполне.

– Но работы потребуют сперва оценки, потом составления сметы. И смета, уверен, будет чудесным образом расти как на дрожжах. Хотя бы не допускай, чтобы они начинали что-то делать, пока не подпишешь основной договор. Да, сел ты в лужу, малыш. Ты так мне хорошо рассказывал о коварстве Пеллерэнов, после того, как мы у них побывали! И что? О чем ты думал, когда подписывал?

Артур исподлобья взглянул на брата и снова потупился.

– С ней сегодня виделся, – диагностировал Роланд.

– Вот… как ты узнал?

– Эта девушка – просто волшебное средство, которое превращает твой мозг в эклер!

Артур закурил, поднялся и отошел к окну.

Роланд, улыбаясь своим мыслям, тоже встал. Прошелся за спиной брата, остановился позади Артура, слегка потряс его за плечи.

– Бутуз, может быть, это обратимый процесс, – попытался утешил он. – Расскажи о своих грандиозных замыслах!

– Не расскажу, ты уже смеешься!

– Обещаю – не буду!

– Ладно. – Артур чуть прищурившись посмотрел на брата и, думая как лучше описать возникший у него образ, начал: – Там будет…

Раздался дверной звонок. Роланд открыл и отступил в сторону. Доминик пыльный и пьяный, ввалился, споткнувшись об порог и с трудом удерживаясь на ногах. На щеке у него была ссадина, на шее следы помады, а в волосах какие-то блестки.

– Ребенок погулял, – констатировал Роланд брезгливо.

Артура вид мальчишки и развеселил, и рассердил.

– Ты что пьяный ездишь? Отберут права, уволю тебя, – сказал он.

– Не дрейфь, крошка! – Доминик лениво сделал ручкой.

– Слушай, мальчик, не борзей! Иди-ка приведи себя в порядок! – строго сказал Роланд.

– Сначала похавать надо, – ответил Доминик, наставительно подняв палец, и уже собирался пройти на кухню, но Роланд остановил его.

– Вон отсюда пошел! В комнату свою, быстро! – слишком четкая и немного замедленная речь означала у Роланда гнев и возмущение. И хотя он почти никогда не повышал голос, перед его негодованием редко кто мог устоять, настолько оно, казалось, больше его внешнего спокойствия, что может отделиться от тела и стать самостоятельной карающей силой. – На кухню придешь только когда вымоешься и переоденешься!

Наверху что-то грохнуло. Роланд встрепенулся, насторожился, – звук раздавался из библиотеки, – пошел проверить, что случилось.

– Артур! – позвал он сверху.

– Сейчас! – Артур зашел на кухню, взял хлеб, пакет сока, джем, сыр, вручил это все Доминику и сказал.

– Сегодня лучше не выходи. И веди себя по-человечески, ты же не маленький!

Мальчишка только хихикнул и отправился к себе.

Артур поднялся в библиотеку. Там рухнул стеллаж с книгами. Они валялись по всему полу как распотрошенные птицы.

– Есть у меня насчет твоего протеже кое-какие подозрения. Понаблюдай за ним пристально. – Роланд складывал книги в стопки на полу, чтобы потом расставить их нужном порядке. Артур молча стал помогать ему. Он знал, что общаясь с книгами, даже просто расставляя их на полках, Роланд так погружался в них, что переставал замечать происходящее вокруг него, и поэтому больше он от брата ничего не дождется.

Вопрос на вопрос

Роланд проснулся от воя. Первой его мыслью было, что он слышал его во сне, но нет, странный надрывный звук действительно раздавался неподалеку. Он открыл окно – в саду было тихо. Зато в коридоре послышался какой-то шорох. Роланд подошел к двери, приоткрыл ее и чуть не вскрикнул – кто-то нажал на дверь с другой стороны.

– Чего прячешься? – Артур шагнул внутрь.

– А ты что вломился?

– Зачем в коридор идешь?

– А тебе почему не спится?

– Что свет не зажег?

– А ты чего в темноте бродишь?

– Мы играем в «вопрос на вопрос»?

– Что ты чудишь?

– Ты слышал что-нибудь?

– А ты?

– Я – да.

– Продул!

– Слышал звон какой-то, как будто много бубенчиков?

– А вой слышал, который как будто внутри дома раздавался? Заходил к Доминику?

– А что? Хочешь сказать, он во сне воет?

Роланд пожал плечами, спросил:

– Ты ложишься?

– Думаешь, я теперь засну? Дай что-нибудь интересное почитать, а?

– Что в моей библиотеке для тебя интересное?

– А что у тебя там для нормального человека ничего нет?

– А ты что – нормальный?

Они пришли в библиотеку. Роланд прошелся между стопками книг, которые еще не успел расставить, поводя глазами по полкам.

– Хочешь быстро уснуть? Что тебе больше шепчет – поэзия, философия или культурология?

– А если не быстро?

– Пожалуйста: история или психология?

– А совсем медленно?

– Приключения?

– Вот это – что?

– Жофруа де Виллардуэн? Хочешь про крестовый поход?

Артур взял с полки книгу, раскрыл. Откуда-то из ее середины на пол выскользнул конверт, второй Артур успел поймать.

Открыл и присвистнул.

Протянул брату.

– Роланд… ты хотел? Это он?

Роланд подошел к столу, включил лампу. Разложил фотографии.

На двух, одна из которых нечеткая, – меч целиком, на третьей только верхняя часть. Клинок хорошо сохранился, рукоять показалась Артуру неправдоподобно тонкой.

– Почему? – спросил Роланд у фотографий, над которыми он навис, едва заметно покачиваясь. – Почему тебе все время везет?

– Везет?! Почему я все время вляпываюсь?! Неужели мне так необходимы этот мальчишка, этот меч?..

– И эта девушка? Ты это хотел сказать? Все так плохо?

– Ты что меня не знаешь?

Роланд повернулся и долго смотрел на брата, словно что-то складывал в уме, какую-то логическую цепочку, и чем дальше складывал, тем все более грандиозным представлялся вывод. Правда, он не разрешил себе поверить в то, что нагородил, но сказал таинственно, в своей излюбленной манере.

– Меч без рукояти, точнее со снятой рукоятью… понимаешь, что это, возможно, значит?

– Сломанный?

– Может, у тебя мозг сломанный, а меч без рукояти – Дюрандаль?

– Та самая? – Артур уставился на брата. «Шутит ведь». – Разве Дюрандаль не в Рокамадуре?

– Бутуз, ты всерьез думаешь, что та ржавая железка, которая торчит из скалы у санктуария, настоящая Дюрандаль? Что он швырнул ее за пару сотен километров, будучи при смерти, или что прилетел Архангел Михаил и воткнул ее туда непонятно зачем, да?

– Почему тогда считается, что это она и есть?

– По легенде считается!

– 1:1. – Артур сравнял счет.

Но Роланд, не услышав, продолжил:

– И еще – по деньгам считается, потому что Дюрандаль и Архангел Михаил магическим образом притягивают туристов и паломников. И потому что где она на самом деле находится – никому не известно. После смерти Роланда Карл вроде как бросил меч в озеро, но забрал рукоять, поскольку в ней были святые дары огромной ценности: кровь Василия, зуб Петра, волосы Дионисия Парижского, и даже кусочек ризы Приснодевы! А Архангел как раз рыбачил неподалеку! Чушь! Никому точно ничего не известно! Конечно, это не значит, что именно наш меч и есть…– он пересмотрел фотографии снова. – Я не знаток, но похоже меч раннего типа, до тысячного года, меч меровингов или каролингов – видишь, широкий дол занимает большую часть длины клинка, скорее всего, линзовидное сечение – по фотографии не понятно, короткая рукоять… сама она отсутствует, виден только хвостовик, но судя по состоянию клинка, рукоять не рассыпалась в прах, а могла быть снята. Если бы он был, можно было бы попытаться это выяснить… Пока остается только сличить фотографии с иллюстрациями из «Археологии оружия» Оукшотта. – Он еще раз осмотрел конверт, обороты фотографий. – Здесь больше ничего, никаких документов, записей и намеков.

– А здесь что? На, ты открой. – Артур поднял с пола конверт, протянул брату.

– Все-таки была… была у него тайна, о которой никто из нас не знал… – Роланд пересмотрел фотографии, вытащенные из второго конверта, – лицо плохо видно, но ощущение, что она чертовски красивая, да?

– Странные кадры… – Артур помрачнел. – Снято как-то исподтишка, словно кто-то следил за ними.

– Может быть. Наверное, им незачем было афишировать отношения. С ней он был до того, как к нам вернулся, и закончилось все для него плохо, так мне кажется. Мама с ней не сравнится.

– Почему это? – грозно спросил Артур.

– Малыш, потому что есть просто хорошенькие женщины, а есть вот такие, от которых не отвести глаз, которые приковывают взгляд даже на нечетких фотографиях!

– Может, все дело в нечеткости, остальное ты дорисовываешь сам?

– Посмотри на нее глазами отца!

– Она… самовлюбленная, эгоистичная…

– Кого-то мне это описание слегка напоминает!

– Кого? – Артур непонимающе уставился на Роланда, который молча вздернул брови, мол, что же тут сложного? – Нет, – помотал головой, словно пытался развеять это сходство.

– Различие в силе и слабости. На этих карточках женщина с очень сильным характером… Ладно, первоочередная задача – найти одного человека, Мореля, помнишь такого? Нет? Он редко тут появлялся, но у него могут оказаться нужные ключики. Если встреча состоится – расскажу, а пока не забивай себе голову, лучше готовься – скоро открытие выставки, увидишься со своей эгоистичной, самовлюбленной… Или что – сдался?

– А ты с кем будешь? – спросил Артур вместо ответа, – Ты уже больше недели ни с кем не встречаешься – почему?

– А правда… Как-то даже не думал об этом… Тобой занят! Твоими влюбленностями и приключениями! Просто не остается времени на личную жизнь! – Роланд сладко потянулся, потер глаза, ему уже хотелось улечься, полистать книгу о старинном оружии и неспешно подумать обо всем, что открылось. – Ну, ничего, наверстаю…

– За эти дни у тебя пени набежали… – покивал Цоллерн-младший. – Как ты так живешь? Не надоедает?

Вопрос был в общем-то риторический, но Роланд ответил.

– Меня все устраивает. Я знаю достаточно, чтобы сносно управлять своей жизнью и по своему желанию строить отношения. И я мог бы рассказать тебе много интересного о рычагах, кнопках, ниточках и так далее, но тебе это все не поможет.

– Почему?

– У меня два варианта ответа: первый – ты выше этого!

Артур улыбнулся, он знал, что красиво выданный братом орден, обычно таит какой-нибудь подвох.

– А второй?

– Второй – ты до этого еще не дорос, малыш. Но все-таки кое-что я скажу. Лучше оставлять за собой не грязь, а воздух – неосуществленные мечты, невыполненные обещания, недорассказанные сны, какую-то небольшую силу притяжения. Обычно я делаю так, и уверен, что большинство женщин, с которыми я расстался, с удовольствием встретятся со мной вновь, если мне это будет нужно. Часто люди совершают ошибку, в краткосрочном сближении стараясь сразу раскрыть себя, но лучше обойтись без этого – чем больше в человеке нераскрыто, тем более привлекателен он для партнера. Поэтому уходить надо, когда ты еще на высоте, а не когда тебя начинают пинать и топтать. Я согласен с Бонапартом – в 225 максиме он говорит: «Можно останавливаться лишь при подъеме в гору, но при спуске – никогда». Ты добрался до вершины, и перед тобой открылся спуск – самое время развернуться и полететь за прощальным букетом.

– Франс ты подарил прощальный букет?

– Букет ей не нужен. Я решил, что ей полезней будет новая камера, и те альбомы Ле Гре и Лартига, на которые она так облизывалась в Париже.

Роланд снова пересмотрел фотографии незнакомки.

– Поговорить бы с ней, но ее, мне кажется, уже нет в живых. Мы с Чиккетой как-то развлекались – я угадывал по фотографиям, кто из ее родственников уже умер, и угадал довольно много.

– Вы с Чиккетой?

– Да.

– Интересно было?

– Ну да.

– Было хорошо вместе?

– Да отлично все было, что ты пристал?

– Вот пригласи ее на свою выставку и сделай ей предложение.

– Что за бред? Я не собираюсь жениться! Если ты собрался – теперь все должны? Я не хочу этого! Не хочу изо дня в день наблюдать, как женщина, в которую я был влюблен, начинает мне осточертевать, как она превращается в нудную, неинтересную, ревнивую особь, пригодную только в качестве инкубатора…

– Это ты про Франсуазу сейчас?

– Нет.

– Тогда кто эта женщина твоих кошмаров? Хочешь, я убью ее?

Роланд захохотал.

– Я могу на тебя рассчитывать? – спросил он. Артур кивнул. – Давай, ты женишься, а я на тебя посмотрю. – Артур снова согласился. – Перекрещусь и продолжу жить, как жил, – улыбаясь, закончил Роланд.

Дневник мадемуазель Арианы. Май

Мы настоящие, когда читаем. Тогда мы не исполняем свою роль. За чужими переживаниями душа показывается в своем истинном обличье. Если бы книгу жизни читать так же, не кривя душой. Если бы как не заинтересовавшую историю часть жизни можно было бы поставить на полку – авось потом осилю.

5 мая

Когда картежник сказал: «Знаешь, что высоко пред людьми, то мерзость пред Богом», меня как водой окатило. И все же я надеюсь, что будет хоть немного земного счастья, может это и низко пред Богом, но я люблю Архитектора и очень сильно. Я даже стала замечать за собой, что невольно повторяю его фразы, интонации, мимику, жесты. Со мной так еще не было. Как сказал кто-то, не помню, кто, любящая женщина лишена индивидуальности, она лишь отражение того, кого любит. Теперь я начинаю понимать, что в какой-то степени это верно. А Моль думает, что мы вообще похожи.

11 мая

Условия задачи:

Он – взрослый и успешный человек, его знают, ценят, у него талант. У него своя жизнь, предельно насыщенная и требующая от него собранности и соблюдения правил. У него разваливается семья, но, может быть, это не окончательно, во всяком случае, пока он женат.

Я – студентка первого курса, с головой до отказа забитой книжной чушью, я ничего из себя не представляю для общества и для таких серьезных людей, как он.

Вопрос: может ли он любить меня? Что все-таки значат его взгляды и прикосновения, его стремление меня проводить, помочь мне, когда я готовлюсь к экзамену? Что на самом деле значит его интерес к моей полудетской пока жизни?

17 мая

Я поняла, что для меня в его жизни есть только одно место – постель. И как только я займу это место, каждый раз передо мной будет стоять дилемма – в постель или за дверь.

Основные методы формовки

Роланд уехал рано. Артур видел, что ему не сидится за столом – так сильно было желание немедленно отправиться на поиски недостающих кусочков истории. Едва допив кофе, он умчался очень воодушевленный. Оставшись в одиночестве, Артур достал из-под дивана свой булыжник и попросил у него немного ясности, но спокойно пообщаться с камнем ему не удалось – он услышал с кухни тихий смех Патрика, потом какой-то испуганный возглас, и хохот мальчишки.

Артур направился туда. Он ходил по дому почти неслышно. Роланда эта его способность приводила в бешенство. Цоллерн-старший часто увлекался своими мыслями или чтением настолько, что не видел приближающегося брата, и потому нередко вздрагивал от неожиданного вопроса или приветствия, клял «чертову морскую походку» и говорил, что когда-нибудь умрет от инфаркта. Незамеченный никем Артур наблюдал за странной сценой, происходившей между стариком и Домиником. Завтрак фокусника – мальчишка подкинул вверх маленький помидор и, поймав его ртом, весело сжевал. Второй, поданный ему Патриком, он заставил скатиться в рот со лба. Потом налил стакан молока и стал пить, зажав его зубами. Патрик ужаснулся, Доминик, желая покрасоваться, выше задрал голову, но, неудачно глотнув, поперхнулся, что-то хрустнуло, мальчишка фыркнул, выплевывая молоко и кровавые слюни. Стакан разлетелся вдребезги на полу, обрызгав обоим ноги.

– Проглотил? – испуганным шепотом спросил старик.

Доминик кивнул, притворяясь застывшим от ужаса.

– Такой большой кусок?

Артур решил вмешаться. Он вошел, и, положив руку мальчишке на загривок, подвел его к раковине.

– Давай!

Доминик выплюнул стекло. Патрик всплеснул руками, прошептав «слава богу».

– Прополоскай рот и покажи язык, – сурово потребовал Артур. Осмотрев пациента, он вынес вердикт. – Тебе его давно пора подрезать. До свадьбы заживет. Переодевайся и поехали.

_________

Ночные находки не давали Артуру покоя. Он решил попытать счастья и пока они ехали спросил.

– Откуда ты знаешь о мече? И зачем… нам о нем знать?

– Веришь в проклятия?

Артур пожал плечами.

– Меч надо найти.

– Зачем?

– Вернуть.

– В могилу?

– И не вздумайте мухлевать.

– Что все это значит?

– Вряд ли ты поймешь, крошка. Все взаимосвязано, все влияет на все. Что-то объяснится, что-то останется скрытым… Ясно, ты не шибко рад, но ты можешь ничего и не делать, твой братец уже так завелся, что его теперь не остановить.

_________

Доминик отвез Цоллерна-младшего в офис и уехал. Машина Артура была чем-то похожа на него самого – большая, белая, с уравновешенным характером, но немного медленная для своего нового водителя. Он чувствовал, что скорости их не совпадают, и чтобы немного взбодрить ее, включил кассету Black Sabbath. Дорога заняла около двух часов. Приехав в Клермон-Ферран, мальчишка некоторое время ждал возле университета, Луи Пеллерэн прошел мимо него, Доминик вышел из машины и окликнул молодого человека.

– Привет-брюнет, сигаретами угостишь?

Луи рассматривал автомобиль, что-то припоминая. Доминик ждал, пританцовывая под звучащие из окна машины рок-вопли.

– А если угощу, тогда что?

– Тогда пошли – жрать охота!

– Наглец!

– Ты таких любишь!

Они зашли в кафе. Луи купил Доминику еду и сигареты.

– Это машина Цоллерна-младшего, так?

– Покатаемся?

– Ты что – его возишь?

– Хочешь такого водителя как я?

– Что ты о нем можешь рассказать?

– Фигура незамысловатая. Такая себе тура.

– А все-таки?

– Зависит от оплаты.

– И какие расценки?

– Расценки – при более близком знакомстве. Посмотрю, что с тебя взять. Где встретимся в следующий раз?

Луи написал на пачке сигарет адрес.

– А вот это для тебя. – Доминик вытащил из кармана и протянул Луи мятый конверт. – Передай брату.

– Какому?

– Да все равно! Все шеи трехголового чудища ведут к одной туше. Голов с мозгами, правда, только две…

– На меня намекаешь?

– Бля буду, если это намек! Но кому нужны чертовы мозги, когда… – он придвинулся вплотную к Луи и зашептал ему на ухо. Довольный тем, как Луи слушал его, он повторил громко:

– Все равно какому – передай.

– Почему сам не отдал, зачем было сюда ехать?

– На тебя полюбоваться. А если серьезно – это тебе подарок. Скажешь, отнял у странного типа, который крутился у твоей тачки, и посмотришь, что будет. Завтра в полдень.

– Нет, я не смогу в это время.

– Прогуляешь разок, ботан. – Доминик забрал сигареты и ушел.

Луи прочел на конверте: «Роланд Фабьен Ашиль фон Цоллерн».

На листке, который он вытащил, было написано печатными буквами: «МАГИЛА ПУСТА».

_____________

– «Придурки на экзаменах», «Клетка для чудаков», «Шарло против Дракулы»…

– Да, «Придурки» забавные, особенно Отей, – подтвердил Артур, когда они с Домиником вошли в дом.

Роланд, сидевший в своем кресле, поднялся навстречу брату.

– Что-то ты долго сегодня!

– Да, хотел закончить с бумажками кое-какими, но понял, что уже не соображаю… – Артур упихивал в свой портфель картонную папку, которую листал в машине, но она никак не хотела помещаться. – Да в чем дело? – он тряхнул портфель.

К его ногам выпал небольшой пакетик с белым порошком внутри.

Роланд посмотрел вопросительно. Артур пожал плечами, поднял пакетик и положил обратно. Но Цоллерна-старшего это не удовлетворило, он продолжал смотреть на брата, вздернув одну бровь.

– Это гипс.

– Что?

– Образец гипса… скульптурного… лепнину из него делают, сейчас я тебе расскажу про основные способы формовки, – пообещал Артур.

– В следующий раз, – ответил Роланд, по его тону можно было понять, что ответ зачтен лишь формально. – Есть более интересные темы.

– Ну ладно, – согласился Артур. – Пойдем, – повернулся он к Доминику, – дам тебе кое-что послушать.

В комнате он вытряхнул портфель на кровать. Пакетик снова выпал.

– Говори!

– Ну, у меня сумки нет, а в кармане может разорваться… Я заберу, чего ты?

– Это что – кокаин?

– Мда, – сказал Доминик вздыхая, – такой большой вырос, а нихуя не знаешь! Это герыч, крошка!

– Ты наркоман, разве?

– Не-а, я только курю иногда. Могу раздеться – убедишься!

– Где взял?

– Достал по случаю.

– Украл?

– Нашел.

– Торгуешь?

– Тебе – подарю! Может иногда пригодиться! Твердая ж валюта!

– И что я с этим буду делать? – Артур помял пакетик в пальцах. – Дома держать? Или возить в машине? Или, может, взять на работу, собрать всех и сказать: «Друзья, в этом месяце я вам денег не дам, я вам дури отсыплю – твердая валюта!»

Мальчишка довольно хмыкнул.

– Что молчишь?

– Ну, не надо – давай обратно!

– Нет, найду применение, – Артур зашел в ванную, включил посильней воду и высыпал пакетик под струю.

– Ох..л?

– Ты.

Артур открыл перед ним дверь, ведущую в коридор, и вдруг неправдоподобный сквозняк смыл с кровати бумаги, которые Артур вытряхнул из портфеля, и вынес их из комнаты, они взметнулись и медленно упали вниз, в пустующую часть столовой, залетели за рояль, прошуршали по картинам. Мальчишка рассмеялся, вышел, спустился по лестнице вниз и ушел в свою комнату.

___________

– К вопросу о более интересных темах… – Роланд расхаживал по столовой, наблюдая, как Артур собирает свои бумаги. – Несчастный брошенный ребенок, похоже, агент.

– Чей агент?

– У нас в доме фестиваль падающих предметов проходит, заметил?

– Да.

– Это характерно для полтергейста, как и странные звуки, которые мы слышали ночью.

– Думаешь, он в сговоре с барабашкой?

– Не в сговоре, бутуз, он и есть! Во многих случаях спонтанного психокинеза агентом является психически неуравновешенный подросток, ребенок или женщина, пережившие какую-нибудь психологическую травму. Происходит как бы выделение части личности агента в самостоятельное существо, весьма примитивное, выражающее всякими стуками, швыряниями предметов и тому подобным образом гнев или огорчение от невозможности справится с какой-либо ситуацией, например, конфликтами в семье.

– Все это, кроме звуков ночью, было, когда он сердился, – медленно проговорил Артур.

– Именно. Так это обычно и происходит. Когда полтергейст учиняет какую-нибудь проделку, она служит агенту своего рода психологической разрядкой, после этой вспышки активности он обычно чувствует удовлетворение, даже эйфорию, и на какое-то время успокаивается.

– Он делает пакости, когда ему плохо.

– Чаще всего – да. Есть и случаи полтергейста, не связанного с конкретным живым человеком, но у нас, думаю, сомнений не остается – слишком много совпадений.

– А это как-то можно вылечить?

– Теоретически психотерапия может помочь.

– Я с ним поговорю.

– Желаю удачи, – усмехнулся Роланд. – И про белый порошок тоже поговори! Я предупреждал, что он может сделать все, что угодно – например, подставить тебя с наркотиками. Пакетик с «гипсом»! Это было остроумно, но если ты думаешь, что, общаясь с ним, ты врать научился, малыш, то ты ошибаешься.

– Не волнуйся, все уже в порядке, – сказал Артур, вылезая из-за рояля со стопкой листов.

– Машину как следует проверь, – кто знает, что у тебя там может найтись теперь, когда этот плут…

– Кстати, он сказал кое-что о мече сегодня! Что с ним связано какое-то проклятие и его надо вернуть этому рыцарю… – Артур знал, что такой поворот беседы избавит его от дальнейших объяснений по поводу «гипса».

– А поподробней можно?

– Он только это сказал, и еще, что лучше с этим не шутить.

– Надо было расспросить его получше.

– И так все понятно.

– Да? Что понятно? Что какой-то очень странный молодой человек непонятно откуда знает, что у нас в саду могила какого-то также непонятного человека, у которого был какой-то меч… Отец подевал его пока непонятно куда, мы ищем его для того чтобы вернуть в могилу тоже непонятно зачем. В этом «понятно» очень много непонятного, не находишь? Думаешь, какие-то слова про проклятие все объясняют? Может, это просто уловка. Кем и с какой целью затеяна эта игра, мы не знаем. Да, я готов в ней поучаствовать, только у меня свои соображения насчет того, что я должен делать, если найду меч.

– Нетрудно было догадаться, – сказал Артур, сдерживая раздражение.

– В любом случае, – сказал Роланд примиряющее, – сначала надо все разузнать. Я нашел адрес Мореля, он живет в Клермон-Ферране, я позвонил ему и завтра с ним встречусь. Посмотрим, что он может добавить ко всему этому.

– Почему отец не сказал тебе ничего, ну ладно мне… Но тебе – почему?

– Знаешь, я сегодня постоянно вспоминал последние часы его жизни. Он то впадал в забытье, то вдруг начинал говорить о чем-то иногда совершенно здраво, иногда в бреду, и в какой-то момент сказал: «в библиотеке…», но что в библиотеке, я не мог понять, подумал, что он хочет сказать о документах в библиотечном сейфе – там было все в основном касающееся дома. Возможно, он просто не успел.

Артур сложил все свои документы, уселся за стол, уперев подбородок в кулаки, и тихо сказал:

– Я тоже… не успел… Почему, Роланд? Ведь когда ты позвонил, я собирался уже ехать обратно! Всего несколько часов…

– Малыш, не мучай себя этим, – Цоллерн-старший, присел рядом с братом. – Значит, так было надо.

Консультант по темным вопросам

Он оставил дверь незапертой. Доминик вошел тихо, и хотя Луи знал, что тот приехал – увидел машину под окнами, – он все-таки вздрогнул, когда услышал:

– Ну что, младшенький братик? – Доминик подошел сзади к его стулу и положил руки Пеллерэну на плечи.

– Перестань! – дернул плечами Луи, – Ты не обманул – он был доволен этой запиской, велел, чтобы я привел тебя, но я ответил, что сам встречусь с тобой.

– Что ты вообще рассказал? – мальчишка разулся и босиком прошелся по комнате, рассматривая ее.

– Сказал, что, когда поймал тебя, выяснил, что ты работаешь у Цоллерна и предложил тебе сливать мне нужные сведения, сказал, что мне потребуются деньги, чтобы платить тебе. Сказал, что хочу помочь ему, потому что он глава семьи, и мы все от него зависим. И он согласился!

– Еще бы! Кто ж не любит, когда ему лижут.

– Сколько ты хочешь?

– Мне не нужны деньги. Оставляй их себе.

– Чего тогда ты хочешь?

– Иногда есть, или выпить, чаще всего – слушать музыку, курить, гулять и трахаться.

– Сколько ты обычно на это тратишь?

Доминик снял футболку и бросил ее на пол.

– Подожди, – Луи пытался казаться хладнокровным, он отошел в другой конец комнаты, – закончим… с деловой частью. Мы еще не договорились об оплате.

Мальчишка тем временем стянул с себя джинсы и стоял теперь голым.

– Смотри на меня, – голос его звучал сейчас по-другому, он лился из стен и потолка – юный и сильный. Лицо его казалось темным пятном, на котором горели черные зрачки. Он медленно развел руки в стороны, завел их за голову. Снова заговорил, и набегавшая волнами его речь завораживала, как его открытое, освобожденное от всего лишнего тело. – У меня есть голова, руки, ноги, грудь, живот, спина, задница и член, но у меня нет органа, потребляющего деньги! Ты можешь сказать мне, мол, купи себе любую радость для тела или души. И я скажу тебе: любая купленная радость это блуд, это разврат, а разврат это гниение души. Но есть то, чему обрадуется все мое существо, – это любовь, и все устройство человека предполагает, что его главная пища – любовь. И если ты любишь меня, ты накормишь меня и избавишь от жажды, ты будешь веселиться вместе со мной, наслаждаться свободой и счастьем, ты дашь мне тепло, и свет, и тьму. И если я люблю тебя, я сделаю все, о чем ты попросишь, и умру за тебя, улыбаясь.

Луи сделал несколько шагов вперед и опустился перед ним на колени.

__________

Звонок не работал. Роланд стукнул в дверь и тут же отдернул руку – казалось, со следующим его ударом дверь совсем провалится внутрь, такой ветхой она была. Он постучал по косяку. Где-то внутри раздался рыдающий голос, требовательно повторявший: «Вико! Вико!» Цоллерн-старший проверил номер квартиры, записанный в книжке. Квартира и дом совпадают. Он подождал еще немного, прислушиваясь и готовясь откликнуться на вопрос хозяина – кто пришел. Но внезапно дверь отворилась, при этом движении послышались звуки похожие на шелестение бумаги, и Роланд увидел в темном коридоре невысокого сутулого человека. Это был Морель.

– Добрый день, мьсе Морель, – Роланд смотрел на потертые брюки и обвислую кофту хозяина с тем чувством неловкости, какое испытываешь при виде брошенных на произвол судьбы людей, не умеющих устроиться достойно. – Спасибо, что нашли время для меня. Может быть, нам отправится куда-нибудь пообедать? Если вы не против.

– Здравствуйте, Роланд, – негромко откликнулся хозяин. – Я не любитель городской суеты. Студенты, туристы, дети… я отвык от этого… это будет мешать. Проходите, мы отлично поговорим и здесь.

– Хорошо, мсье Морель, – Роланд прошел в узкий коридор. С вешалки, прибитой к стене, свисало столько одежды, что ему пришлось, проходя, развернуться боком, и все равно старые куртки, болоньевые плащи, кофты, целлофановые дождевики и засаленные пальто проехались своими полами по его поджатому животу.

Пол был сальным, Роланд чувствовал легкое прилипание подошв и слышал иногда тихий хруст песка. Комната, казалось, с трудом держит форму – настолько она была забита вещами, даже не вещами, а какой-то шелухой бытия – пакетами от продуктов, коробочками из картона и пластика, плетенками от ягод и фруктов, сеточками, банками, бутылками, салфетками и газетами. На всем, что попадалось Роланду на глаза, пылью лежала тень душевной болезни, у него зачесалось все внутри, и хотя он понимал, что это только его восприятие, не мог отделаться от ощущения копошащейся под этими завалами жизни. Клопы, тараканы, муравьи или мухи, моль, пауки и мыши мерещились ему в каждой щели.

Комната была не маленькая, но свободного места в ней не было. Только узкий проход шагом шахматного коня вел к другой двери. Виктор открыл ее и пригласил Роланда войти. Стараясь ничего не задеть, Цоллерн-старший пробрался через комнату, слыша за собой такое же странное шелестение, вызываемое, очевидно, сквозняком, и ожидая увидеть в следующей комнате что-нибудь подобное, или и того хуже. Но каморка, куда они вошли, была почти пустой, выхолощенной, бесстрастной. Келья, где, видимо, обитал сам Морель, узкая, с единственным окном, выкрашенная в синий, была противоположностью большой комнате. Тут были лишь стол, шкаф и кровать.

– Прошу! – Морель указал Роланду на стул у стола, а сам сел на кровать.

– Благодарю, – Роланд пытался разобраться во впечатлениях, потянуть время, решая, с чего начать, и стоит ли вообще начинать.

– В моем доме теперь живет семья моей дочери, – сказал хозяин, казалось бы совершенно некстати, – а я переехал к сестре…

«Голос за дверью был женским» – вспомнил Роланд.

– Она осталась одна. Что-то в ней сломалось, когда ее сын умер в колонии, да еще у нее начала сохнуть рука… Но она боится врачей, боится, что ее увезут из дома…

– Я могу чем-то помочь вам с сестрой? – «Каково ему жить здесь, с полусумасшедшей женщиной?»

– Чем поможешь? Ее прежнюю не вернуть – жизнь с ней сурово обошлась, с бедняжкой. А мне – что мне нужно? Чтобы дочь была счастлива, внучки ни в чем не нуждались – тут все в порядке, спасибо… Давайте перейдем к цели вашего приезда.

– Да, конечно. Я хотел спросить вас о мече. – Роланд вытащил фотографии и протянул Морелю.

– Значит, Бернар не смог вернуть меч обратно, – покивал Виктор.

– Бернар позвонил вам, когда нашел его?

– Да.

– И он хотел посоветоваться с вами о том, что с ним делать, так?

– Не совсем. Бернар уже принял решение. Будь это клад попроще – проблем бы не было: он стал бы его единственным законным обладателем, но могила, найденная им, и тем более меч явно претендовали на историческую ценность, а такие находки должны оставаться во владении государства в течении пяти лет до выяснения всех обстоятельств и установления хозяина клада. Потом, возможно, Бернар получил бы значительную сумму, но он не хотел ждать.

– Почему?

– Тогда он был на грани разорения. Я мало об этом знаю, я не бухгалтер и не экономист, ваш отец упомянул только, что по совету какого-то своего знакомого вложил много денег в якобы прибыльные акции, но этот человек обманул его.

– А что это был за знакомый?

– Я не знаю, Роланд. Я стараюсь не интересоваться вещами, которые мне знать не обязательно. Моя деятельность в основном протекала в определенной сфере…

– Как-то отец назвал вас «консультантом по темным вопросам»…

Морель улыбнулся своему прошлому, как улыбаются человеку, которого часто встречают на улице, но не знают лично.

– Темным… Я начинал как адвокат. Иногда моих клиентов интересовали способы обойти закон, они готовы были платить за то, чтобы точно знать, что им грозит в случае, если они поступят, как хотят, а не как положено. Взвесить риски – очень важно для тех, кто играет по-крупному. Естественно, такие люди – смелые, готовые рискнуть, честные по отношению к себе, понимающие, что переступают определенные границы, что за это, возможно, придется расплачиваться, – привлекали меня, я стал работать в основном с подобными делами, предоставлял возможность оценить все возможные последствия незаконных действий, постепенно накопилось много связей в разных сферах, это улучшило мои дела. Мы с женой ни в чем не нуждались, купили дом, как могли баловали дочку, но к шикарной жизни нас не тянуло – и я, и Сесиль из простых семей. При этом сам я закона не нарушал – только юридическая консультация, только телефон какого-нибудь моего знакомого, а уж чем он там занимается – разве это мое дело?

– Значит, вопрос был именно в этом – что грозит отцу за сокрытие клада?

– В этом, и в том, к кому обратиться, чтобы выяснить стоимость меча и продать его.

– И вы помогли ему найти покупателя?

– Сначала нужно было оценить находку. Человек, способный хоть приблизительно это сделать, был среди моих знакомых, он жил в Байё.

– Отец ездил к нему?

– Да.

– И какова оказалась стоимость меча?

– Зачем мне знать, Роланд? Стоимость интересовала Бернара. Лишним сведениям я никогда не позволял себя облеплять – это мой принцип.

– Вы можете дать мне его адрес и телефон, мсье Морель?

– Да, пожалуйста, запишите. Я давно не общался с ним, поэтому проверить, как он поживает, вам придется самому.

Морель поднялся и подошел к столу, раскрыл большую адресную книгу, исписанную мелким аккуратным почерком, показал нужную строку. Роланд переписал ее.

– А адрес покупателя я могу узнать?

– Здесь у меня его нет.

– Но, может быть, фамилию, имя?

– Я не держу здесь свои архивы. Все, что касается дел, которыми я когда-либо занимался, хранится в ячейках, мне потребуется время, чтобы найти бумаги, касающиеся Бернара.

– Хорошо, я могу позвонить, когда вы будете готовы ответить?

– Лучше приезжайте, я не люблю говорить по телефону о вещах, которые могут иметь значение, и другим не советую.

– Хорошо. Спасибо, мсье Морель. А вы помните какие-то подробности той вашей поездки к отцу?

– Очень смутно, Роланд. Единственное, что я помню хорошо, – мне очень не понравился вид покойного.

– С чем это связано?

– Не знаю, как он сейчас выглядит, но тогда он был как живой, или как только что умерший человек, а ведь он пролежал в земле несколько веков. Когда Бернар взял в руки меч, его почему-то сильно качнуло в сторону, он взмахнул правой рукой и меч просвистел прямо у меня перед носом, еще немного, и Бернар счистил бы кожуру с моей картофелины, – усмехнулся старик. – Он выронил меч, потом принес тряпку, завернул его и забрал в дом. Положил в сейф. Мы немного посидели с ним, обсуждая возможные для него последствия.

– И какие же последствия?

– До пяти лет тюрьмы и утрата вознаграждения, разумеется. Я редко высказываю свое мнение, но Бернар был симпатичен мне, и я позволил себе дать ему совет – вернуть меч в могилу, оставить все как есть.

– Почему?

– Трудно объяснить, Роланд, было во всем этом что-то очень странное. Но Бернару срочно нужны были деньги, и моим советом он не мог воспользоваться. Мне потребовалось какое-то время, чтобы найти потенциального покупателя.

– Отец продал его, но потом хотел вернуть? Вы упомянули об этом в самом начале беседы.

– Да. Слишком дорого ему дались те деньги, что он выручил за меч.

– Что произошло?

– Через некоторое время он позвонил мне. Сказал, что я, наверное, был прав – не нужно было трогать меч. Он узнал о том, что с мечом связано проклятие, рассказал красочную историю о том, что, будучи вытащен из земли, меч просит крови, в которой привык купаться, он притягивает смерть, жаждет войны. И война началась.

Морель вздохнул. Роланд видел, что он утомлен разговором и опечален воспоминаниями. Он вовсе не был бесстрастным. Почему-то он напоминал сейчас усталого ангела, который искренне переживает за своих подопечных, но выполняет их пусть и безрассудные просьбы.

– Я утомил вас, мсье Морель, и хотя мы остановились на очень интересном месте, я готов сейчас оставить вас отдыхать и приехать в другой раз.

– Я стал быстро уставать, – согласился старик, – но давайте все-таки закончим. Вскоре погиб очень дорогой для Бернара человек.

– Взгляните, – Роланд вытащил фотографии незнакомки, – не о ней идет речь?

– Я не знаю, Роланд, в личную жизнь Бернара я нос не совал, да и ни в чью другую тоже.

– Извините, что перебил…

– Затем случилась какая-то неприятность с одним из его сыновей – о вас ли речь, или о вашем брате, я не знаю, – потом с другим. Усилилось противостояние между Бернаром и каким-то влиятельным человеком в вашем городе, в общем, удары посыпались на него один за одним. Ну и последний – история с вашей матерью, так он считал. Во всем винил себя.

– Спасибо, мсье Морель, я буду ждать вашего звонка и приеду, когда вы разыщете все нужные бумаги. Может быть, вы припомните еще что-то. Какой порядок расчетов для вас удобней?

– Переведете на счет дочери, я напишу его, а вот какая будет сумма – зависит от того, что я найду в своем архиве.

– Договорились, я буду ждать. – Роланд поднялся, открыл дверь, Виктор вышел вслед за ним.

В большой комнате была женщина – худая, невысокого роста, с сильно выпученными, часто моргающими глазами в окружении зеленовато-серых теней. Волосы, когда-то черные, теперь пестрели сильной проседью, они были распущены, но свалялись вместе словно чулок, и странный вид этого волосяного кокона снова вызвал у Роланда мысли о кишащих повсюду невидимых обитателях.

Он поздоровался радушно и учтиво. Но в ответ услышал лишь какой-то невнятный возглас.

– Вико, Вико, кто этот мужчина? Зачем ты привел его? – те же испуганные рыдания, какие он слышал с лестницы, взгляд, полный суеверного ужаса. – Мне страшно, он страшный!

– Извините, что напугал вас… Здесь довольно темно…

– До свидания, Роланд, – сказал Морель, ласково обнимая сестру. – Прикройте дверь, я запру ее позже.

Снова протиснувшись через коридор, загроможденный кипой одежды, Цоллерн-старший наконец оказался на лестнице. Из-за двери он слышал ее причитания:

– Он хочет забрать меня с собой в яму, в яму, Вико!

___________

– Как удивительно бывает ощущать авторитет людей, на вид совсем простых, скромных, тихих… – Роланд налил себе и брату вина.

Артур развалился на диване, приготовившись к тому, что рассказ Роланда о поездке будет долгим. Он изо всех сил слушал о странной квартире и ее обитателях, о мече и его проклятье, но уже не понимал, во сне это или наяву. На словах брата о том, что по телефону человек, живущий в Байё, не откликается, и что он отправится к нему в выходные, Артур встрепенулся.

– И когда ты вернешься?

– В воскресенье после обеда, малыш. Туда ехать часов восемь, я там переночую, погуляю и вернусь. А ты отсыпайся… И не шали!

– Обязательно! – с преувеличенной серьезностью кивнул Артур.

Человек, летящий в пропасть

Мишель стоял у плиты с шипящей на ней сковородкой, когда ему на голову надели бумажный пакет.

– Сохраняйте спокойствие, мьсе Тессо! Это похищение, – услышал он знакомый голос.

За его спиной рассыпался разноголосый хохот, Николя и Дени взяли его под руки и повели из комнаты. Стоящие в дверях трое человек в козлиных масках расступились, давая дорогу. Гурьбой они вывалились из подъезда, усадили именинника вперед, а сами набились на заднее сиденье машины. Франс, как самой худенькой, пришлось ехать на коленях у невысокого крепыша Дени. Артур сел за руль и снял маску.

– С днем рождения! – весело сказал он.

– Спасибо! Вы что задумали?

– Тебе же сказали – похищение знаменитого художника! Завтра об этом будут писать все газеты!

Мишель захохотал, потом вдруг смолк.

– Яичница! Я же не выключил!

– Не путай яичницу с божьим даром! – фыркнула Люсиль.

– Все в порядке, я сняла и погасила, когда мы уходили, – успокоила Франс, – вот только она будет совсем-совсем холодной, когда ты вернешься!

– Куда мы едем-то? На фабрику, что ли Артур?

– Узнаешь, именинник!

– Что-то он нервничает! По-моему пора! – Николя достал из-под сиденья бутылку шампанского.

– Может не надо, оно теплое и… тряслось, – Франс переживала, что они зальют Артуру салон машины.

– Пустяки, – Николя высунул руки в окно, из последних сил удерживая пробку.

Она, хлопнув, взлетела довольно высоко. Дождавшись, пока из бутылки перестанет лить пена, он передал ее Мишелю.

– Давай!

– Ничего себе размах, – сказал тот, взглянув на бутылку.

– Это еще не размах! – засмеялся Артур. – Пей! Поздравляем!

___________

Спланировано это было спонтанно, в пятницу вечером, когда Артуру позвонила Франс.

– Артур, скажи, что бы ты хотел получить в подарок на день рожденья?

– Я уже все получил!

– Ну, чего хочет мужчина в тридцать лет?

– Смотря какой!

– Например, Мишель.

– У него день рождения?

– Да, завтра, хотя он сказал, что собирать никого не будет, хотела зайти к нему и просто поздравить. Ему видно деньги не пришли еще за картины, которые продались с выставки, он сказал, что отпразднуем попозже.

– Давай ему устроим в подарок пирушку?

– Ну… он не согласится, он стесняется такого.

– Тогда это будет сюрприз. Действуем как компаньоны и сообщники: я организую банкет, ты созываешь гостей. Кого он обычно приглашает?

– Да всех, кто в нашей компании – Дени, скульптора, Николя – это тот, кто натурщиков превращает в тени, так про него шутят, – Люсиль, он любит с ней спорить, просто остановится не могут, как начнут.

– Ты сможешь им всем позвонить? Будет здорово встретиться вместе – я бы хотел с ними познакомиться. Соберемся у меня – в саду будет очень приятно посидеть.

– А… Роланд? Он, по-моему, не одобрит.

– Он уезжает. Вернется в воскресенье. Я ему вообще не буду говорить. Обойдется.

– Правильно! А как мы Мишеля заманим?

– Давай его украдем.

– Ты серьезно?

– Посоветуйся со своими… главное, чтоб он не обиделся.

Приглашенные в тайне от именинника гости внесли свою лепту. Люсиль сделала маски, Николя и Дени вызвались пленить Мишеля и доволочь его до машины, если он будет сопротивляться.

____________

Стол был накрыт под яблонями.

– Прошу! – Артур пригласил всех.

Они подошли.

– Кто где сидит?

– Угадайте!

На столе лежали шесть небольших карточек из плотной серой бумаги, на которых Артур нарисовал каждого из приглашенных, но не подписал.

– Ну, это я, – сказала Франс, – разглядывая волнистые линии, окружавшие ее голову, словно лучи солнца.

– Легко узнать, – согласился Артур.

– Можно возьму на память?

– Вот уж нашла, что брать.

– О, а я ничего! В духе Модильяни, – Люсиль держала карточку рядом с лицом, чтобы каждый мог сравнить.

– Меня тоже узнать можно – клюв и змеиные хвостики на башке или… корни, – улыбнулся Мишель. – Здорово, Артур! У тебя минималистско-юмористический рисунок!

– Я! Вот я! – закричал Николя, – я тень!

– А я вообще лев, – улыбнулся Дени.

– Я ведь вас самих не видел, только ваши работы, – объяснил Артур.

Все расселись и принялись за еду.

– Друзья! Спасибо за праздник! Я так…

– Тронут, мы поняли! – закончила Люсиль. – Давай уже пить!

Возгласы с пожеланиями звучали наперевиб.

– Мне неудобно, я не ожидал, что вы…

Франс и Дени показали глазами на Артура.

– Ты, Артур… я даже не знаю, что сказать… – разволновался именинник.

– Мишель, я очень рад, что с тобой познакомился, – сказал Артур, вставая и поднимая бокал. – И здорово, что у тебя сегодня день рождения, и мы смогли все собраться. Ни о чем не беспокойся, пожалуйста. За тебя!

Некоторое время после обеда они развалясь сидели в плетеных креслах и вяло болтали. Потом снова оживились, Артур предложил им покататься на лошадях. Фрасуаза, Мишель и Николя с Дени отправились к конюшне и вскоре под руководством Жиля выехали шагом на луг.

Артур с Люсиль остались – лошадей было всего четыре, Артур сказал, что он не будет кататься. Люсиль, решила, что подождет. Когда это выяснилось, Франс, уходя, незаметно шепнула Артуру:

– На всякий случай – она окручивает мастерски…

Артур вернулся в свое кресло и закурил. Люсиль отпила из своего бокала, потом обошла стол, зашла за спину Артуру, положила руки ему на плечи.

– Ты какой-то напряженный, Артур, задумчивый. – Ее пальцы выминали, – словно он был комом глины, – то, что она хотела: боль, заставляющую его сводить лопатки, и желание.

Так все обычно и происходило, когда Цоллерн-младший не был влюблен. Девушки, считавшие себя вправе вторгнуться в его одиночество, нравились Артуру уже этой своей смелостью, и если он чувствовал себя свободным от каких бы то ни было внутренних обязательств, он нередко поддавался. «Почему нет?» – если не можешь ответить на этот вопрос, значит «да». Сейчас он не знал, как ответить, вроде бы несколько бурных дней и ночей и расставание по изложенному Роландом методу ничего ужасного в себе не таили, а то тяжелое чувство обреченности, которое охватывало его при встрече с Эммануэль, никакого счастья не предвещало. Люсиль, похоже, вообще не интересовало, что он думает – ее нахальные поцелуи и соломенные пряди волос уже забирались за воротник его рубашки.

– Люсиль, – Артур немного отстранился от нее, повернулся, – хочешь кофе?

– Лучше еще вина.

Артур наполнил ее бокал и себе налил немного. Она села рядом.

– Ты очень красивая, – тем, кому Артур просто симпатизировал, он легко мог говорить подобное, и это получалось всегда искренне – красивыми и добрыми Артур считал почти всех. – Ты умная, очаровательная девушка, но я…

– Все так плохо? – спросила она с иронией.

– Ну что ты! Просто потому, что я не хочу начинать новых отношений, пока не разберусь в том, что сейчас у меня на душе, не выясню, чего мне ждать в ответ.

– Ты влюблен?

– Да. Скорее всего, это закончится неудачей, – спокойно сказал Артур.

– У вас уже было?

– Нет.

– Хочешь совет?

– Знаешь, брат говорит, что давать мне советы бесполезно, – улыбнулся он.

– От меня же не убудет. – Видно было, что она простила ему отказ. – Так вот совет: измени – и сразу получишь ее, ну, или разлюби. Поверь моему опыту, как только остынешь…

– Но… мне тогда будет уже не нужно, если я перестану любить…

– Ну, не скажи, когда ты слегка подостыл и просто позволяешь любить себя – это очень неплохо. Довольно удобно и приятно.

– Мне так не кажется.

– А ты попробуй!

Артур решил не переубеждать ее.

– Извини… – сказал он, благодарно улыбаясь. Ему нравилось, что она говорит обо всем просто, не стесняясь своего мнения, которое он считал циничным, и не бравируя им – просто, как говорит человек, который знает многое. – Если бы мы встретились в другое время…

– Так в чем проблема? Решай свои вопросы – я подожду.

– Спасибо, но, думаю, со мной тебе было бы скучно – я совсем обычный.

– Артур, знал бы ты, как мне осточертели павлины и распиздяи, которых так много среди моих знакомых. Я уже не маленькая девочка, может быть, я даже старше тебя…

– Не поверю!

– Мне двадцать семь лет, и вести богемную жизнь мне уже поднадоело. И если я найду кого-нибудь надежного, я брошу это все к черту, займусь каким-нибудь делом вместе с мужем.

– Но ведь у тебя талант, почему ты хочешь отказаться…

– Не то, чтобы хочу, но смогла бы, если поняла, что придется выбирать… Можно? – она отобрала у Артура оставшиеся полсигареты.

– Пожалуйста… Знаешь, я желаю тебе, чтобы выбирать не пришлось, чтобы ты встретила человека, который поддержит тебя… «Если все будет плохо, то почему нет?» – Артур посмотрел на девушку, пытаясь представить, возможно ли такое. Понял, что она прочла его мысли, и так смущенно улыбнулся, что Люсиль засмеялась.

– Прости, – тихо сказал Артур.

– Ты ничем не обидел меня, можно даже сказать, поддержал… – она встала, и Артур поднялся. – И я тоже хочу… в знак дружеской поддержки…

Поцелуй, на который ему захотелось ответить, и вправду был хорошей дружеской поддержкой. В эти поцелуи вплелось все вокруг – и колыхающиеся блики и тени на их лицах, и сладкие нотки вина, остававшиеся на губах, и то дыхание мира, которое кажется тишиной. Она не была бесплотным созданием, вроде Франс, она была сильной, уверенной, мудрой, чем-то похожей на яблоню или лошадь. И эта жизненная сила вдруг сделала все простым и ясным. Мелькнувшая мысль о том, как давно с ним этого не происходило, привела за собой и другую мысль: он не хочет быть один и не будет, даже если настолько сильных чувств, как к Эммануэль, он ни к кому не испытывает. Если все будет не так, значит, будет по-другому.

– Наши возвращаются, – прошептала Люсиль, – как вовремя!

– Еще далеко, – ответил Артур, уводя ее за дерево и снова целуя.

– Ну и видок у тебя, – рассмеялась Люсиль, отстраняясь, – как у мальчишки, который поцеловался в первый раз! Скорее закури и выпей!

– Хочешь, я покатаю тебя на моей лошади?

– А ты сам?

– Понимаешь, они уже немолодые все, а я довольно тяжелый, что их мучить? Новых заводить мы не будем. Это отец… увлекся сначала, хотел, чтобы все было так – красиво, чтобы мы вчетвером катались. А вообще недешево держать их, да и не то что денег жалко, просто как-то бессмысленно.

– И что с ними будет?

– Ничего, доживут себе спокойно, надеюсь, ну, если дом вдруг продавать не придется. Кстати, я же хотел вам дом показать…

– Да, лучше я дом посмотрю вместе со всеми.

В его кабинете Люсиль долго стояла перед картиной – портретом девушки, который Артур все не мог решить куда повесить.

– Память о ком-то?

– Да.

– Можно перевернуть?

– Конечно.

Она прочла подпись художника и год.

Все с удовольствием прогулялись по дому, особенно Мишель, он вспоминал другой дом – дедушкин, где бывал в детстве, а Франс, которая тоже была внутри впервые, приуныла. На половине брата Артур показал только библиотеку. Проходя мимо комнаты Роланда, Франсуаза прочла табличку на двери. Это был грустный ответ на ее мысли. «Нет».

Вернувшись за стол, Мишель наполнил всем бокалы.

– Хочу выпить за героя сегодняшнего дня!

– О-очень скромно! – с шутливым укором произнесла Люсиль.

– Не обо мне речь-то! Давайте выпьем за Артура! Признаться, Артур, то, что ты задумал, и то, что ты сегодня устроил для нас, меня удивляет! И больше всего удивляет, что ты делаешь это, словно по-другому никак и нельзя. К моему стыду, я не раз пытался догадаться, что же стоит за всем этим в тебе. Я редко верю в бескорыстие и альтруизм… И предлагаю выпить именно за эти твои редкие качества. И я не случайно назвал тебя героем, потому что сейчас мы тебя в него превратим – мы хотим тебя порисовать.

– Этот коварный план ты вынашивал с самого нашего знакомства, я знаю, – погрозил Артур Мишелю, – и значит, сейчас, когда я один, а вас много…

Все засмеялись, обсуждая, как будет происходит пленение и расправа.

– Не волнуйся, раздевать не будем, на первый раз. Портретные зарисовки тебя устроят? Посиди немного.

– Я и так сижу.

– Нет, ты сидишь не так – тебе скажут, как надо. Может, и постоять придется… На каждого минут по пять – это примерно полчаса. Ребята только альбомы взяли и уголь. Франс, давай, ты первая.

– Артур! Ну, перестань рожи корчить! Хватит! Не улыбайся! Сядь спокойно и смотри… ну… вот на Люсиль смотри! Руки вот так! – Франс показала, что он должен подпереть руками подбородок. – Что сложного? Ты всегда так сидишь!

Тут Цоллерн-младший не выдержал и расхохотался.

– Сосредоточься! – сказала Люсиль, – играем в гляделки. Кто первый засмеется, тот…

– Я! – снова засмеялся Артур. Он приложил ладони к щекам, стараясь удержать улыбку. – Весело с вами! У меня уже щеки болят… и живот!

– Вот и не ржи!

– Ладно, я постараюсь, Франс!

Он снова подпер кулаками подбородок, и поглубже вздохнув, стал смотреть на Люсиль. «Почему так? Те, в кого я влюблялся, хотели чего-то исключительного, их не устраивала обычная жизнь, к какой я только и чувствуя себя способным, Эммануэль тоже стремится к чему-то такому, чего в моей жизни нет. А Люсиль, человек, обладающий талантом, наоборот хочет только простого и надежного, и чтобы понравиться ей, мне не пришлось ничего делать. Наверное, настоящее чувство не может даваться слишком легко – раз и все хорошо! А может быть, это только иллюзия, которую кто-то вдолбил нам в головы: страдать, стремиться к чему-то недостижимому. Все эти страдания должны же когда-нибудь заканчиваться!»

– Артур, ты слышишь? – Люсиль улыбнулась, и от этой улыбки внутри него прокатился глоток темноты, больно ударивший в низ живота. «Я могу оставить их ночевать в доме… Нет… надо сначала разобраться во всем, увидеться с Эммой и понять, чего я на самом деле хочу… Мы все пьяные… когда просохнем, прояснится».

– Да… давайте перерыв на кофе, – невпопад сказал Артур.

После кофе Артур поступил в распоряжение Мишеля. Тот заставил его смотреть наверх, на ветки яблонь, сквозь которые крупными каплями падало солнце. Артур стоял, задрав голову, добросовестно позируя. Мишель, у которого свет был главным героем картин, а люди – только грузчиками, несущими сияние на плечах, голове, или в ладонях, рисовал свой эскиз гораздо дольше, чем Франсуаза.

– Мишель, шея!

– Да все, ты уже давно можешь голову опустить, я забыл сказать!

– Вы издеваетесь надо мной!

– Нет, Артур! Мы тебя любим, цени!

Дени усадил Артура на землю.

– Это одна из поз Будды, – сказала Франс, до сих пор что-то подправляя в своем рисунке, на котором Артур был очень похож. – Долго так не сиди – просветлишься.

– А что он еще нет? – спросил Мишель.

Вместо Будды на рисунке Дени появился человек-город, Артуру он очень понравился, Цоллерн пытался представить, как это будет выглядеть, если станет скульптурой.

Его отвлек Николя, твердивший, что срочно нужна газета. Артур пожал плечами: «в чем проблема?» – и пошел за газетами в дом. Николя сложил из газет две шапочки, похожие на большие кораблики. В макушке одной из них он прорвал дырку и подойдя к Артур сказал:

– Надень, пожалуйста.

На шее Артура красовался теперь странный воротник – шапка вверх ногами, а вторую шапочку Николя нахлобучил ему на голову.

– А без упаковки я совсем непрезентабельно выгляжу? – спросил Цоллерн у потешающихся гостей.

– Будешь спорить с хозяином теней – он тебя самого в тень превратит, – наставительно сказал Мишель.

– Артур, встань тут… вот так… еще чуть-чуть наклонись, чтобы тень была немного короче.

– Извини, я же не Пизанская башня, чтоб стоять под таким углом к поверхности, я так падаю! Дайте мне на кресло опереться хотя бы, а?

– Да, можно, мне только голова нужна.

Газета вокруг Артура уже начала его утомлять. Он замер, желая, чтобы Николя быстрее закончил, все смолкли, глядя на его тень – рыцаря в шлеме с поднятым забралом.

– Все, перекур! – Артур сел за стол, закурил.

Заметил, что Люсиль переместилась и сидела теперь сбоку от него, а не напротив.

– Пока ты куришь, я тебя нарисую, головой не верти!

– Вот, человеколюбивый художник!

– Она? Это ей скажешь, когда она дорисует!

Артуру было не видно, что получается, он видел только, что Люсиль рисовала уже на третьем листе.

– Докурил? Теперь ложись, – приказала она Артуру.

– Так сразу? – встрял Мишель, – может, мы хоть в сторонку отойдем?

– Ну, отойди, пошляк, – с усмешкой бросила ему Люсиль.

– Ложись на живот, голову поверни, ногу так, – она ногой слегка поправила его ногу.

Артур смотрел на нее с земли с любопытством. Люсиль встала на свое кресло, чтобы видеть его сверху, она быстро рисовала, меняла листы, потом подошла, присела, еще немного повернула в бок его голову, словно он был всего лишь манекеном. Через пару минут она разрешила ему встать.

Артур глянул на рисунок.

– Понимаю, не слишком оптимистично, но никак не могла отогнать этот образ, – сказала она серьезно. – Пусть лучше на бумаге останется…

– Как называется? – спросил Артур, разглядывая стремительно падающую фигуру, с протянутыми вперед руками и повернутой в профиль головой. Манера Люсиль, лаконичная, жесткая, была исполнена напряжения и страсти. Вокруг фигуры были едва намечены часы, колесо автомобиля и весы, остальные мелкие предметы Артур не смог идентифицировать.

– «Человек, летящий в пропасть».

– Что, не справился с управлением? – смеясь, спросил Николя.

– Не верь ей, Артур, эта злыдня не обладает пророческим даром, – сказал Мишель, глядя на рисунок.

– Причем здесь это? – вступился за нее Артур. – Каждый человек порой чувствует, что падает в пропасть. Мне такое иногда снится, – сказал он, повернувшись к Люсиль, – почему ты нарисовала весы?

– Это символ равновесия, сметаемого неумолимой силой тяжести, – ответила она.

Совсем стемнело. Артур вынес большие фонари со свечами, они расставили их у стола и развесили на деревьях. В небольшом шатре света, который образовался вокруг них, было тепло, таинственно и радостно. Артур молча улыбался, слушая их болтовню и думая о том, что давно уже так хорошо не проводил день.

Пора было разъезжаться. Они вызвали две машины. В одной уехали Николя и Дени, они жили рядом. Во второй – Мишель и на заднем сиденье Люсиль, Франс и Артур – он решил их проводить. Франс задремала по дороге, положив голову Артуру на плечо. С другой стороны от него сидела Люсиль, она просунула одну руку Артуру под спину, другую положила ему на живот и прижалась ухом к его груди, словно хотела услышать, что происходит в его сердце.

– Устала? – спросил Артур, перебирая кончики ее густых светлых волос.

– Да… Меня первую довезите, – она назвала адрес. – Знаешь теперь, где я живу, – тихо добавила она. – Желаю, чтобы все у тебя решилось – так или иначе.

– Спасибо!

Мишель вышел с ней – до его дома было недалеко – на прощанье еще раз поблагодарив Цоллерна. Франс проснулась, помахала им, и по дороге к ее квартире спросила шепотом:

– Ну что – она тебя клеила?

Артур хитро посмотрел на нее, поцеловал в щеку и ответил:

– Маленьким девочкам это знать не обязательно.

Книга открыта. Вложенные страницы. Диктовка третья. Дождь

Дождь и птицы во мне

Час сочится уныло

Они понимают, что я

Умру осенью потому что

Часто дышу в пространство

И в сотрясении постоянном

Безымянное слово мучит меня

У меня нет друзей среди вас

Многие здесь понимают меня

Я никого не хочу поминать

Я узнаю на разбитом стекле

Память мою о дальнем море

Может быть я разобьюсь

Или уйду в песок

Я не хочу мерить жизнь

Мне нужно идти во тьму

Идти – зови меня, день

Я улетаю к тебе

Берегом легким уже

Сосны поют обо мне

Шаг в сторону

Артур сидел у своего камня. Так называли все в доме огромный валун, лежащий в саду между двумя яблонями.

Проснулся он рано, с полчаса лежал в ванне в компании нескольких булыжников, потом оделся и вышел в сад. Стол они с Патриком еще не убрали, фонари пока висели на ветках, на их стеклах трепетали ласковые оранжевые блики. Под столом Артур нашел один из набросков Люсиль, видно, она выронила его, когда складывала свою сумку. Держа обмякший листок в руках, он обошел яблоню, под которой они стояли вчера, а потом обнял ее и долго стоял, прижавшись щекой к коре, на которой расцвел оливковый лишайник.

«Как много в жизни потоков, в которые ты можешь вступить, лишь сделай шаг в сторону от того, что считаешь своей дорогой. Как ты растишь свой путь, обрезая одну ветку и питая другую, и как чувствуешь иногда, что возможность, которую ты видишь в одну какую-то секунду, больше никогда не появится перед тобой… Или только так кажется, что у тебя есть выбор?»

Артур пошел к камню, сейчас наступало как раз то самое время, когда нужно было сидеть возле него. К его боку было так приятно прислонится спиной и щурится на восходящее солнце, представляя, что перед тобой расстилается не поле, а лагуна. Так было и тогда, когда Артура потеряли – в первый день, который семья Цоллернов провела здесь.

Артур хорошо помнил тот день. Вечером они приехали поздно и почти сразу легли спать. Утром сидели в столовой. Патрик принес завтрак. Он обратился к Артуру, который рассеянно рассматривал огромную залу.

– Чай или кофе, мсье Артур?

Артуру почему-то сделалось очень неловко оттого, что пожилой мужчина говорит с ним, мальчишкой, как с каким-то принцем – Патрик всегда был подчеркнуто и несколько холодно вежлив. Артур вспомнил друзей, оставшихся на побережье, – они были самого разного возраста, но общались друг с другом просто и без церемоний.

Отпросившись из-за стола, он ушел в сад. Валун, поросший мхом, показался ему приятной компанией. Он сел, прислонившись к нему спиной, и закрыл глаза, представляя себя на берегу.

– Доброе утро…

Артур вскочил, пока незнакомый человек еще не успел продолжить, протянул руку.

– Артур.

– Марк. Хотите прогуляться по вашим владениям?

– Хочу, – отрывисто сказал Артур, – и еще я хочу, чтобы вы называли меня просто по имени и на ты, я прошу.

– По-простому, значит, будем.

– Да, Марк.

– Идет. Что, Артур, не нравится тебе здесь?

– Нравится, только слишком далеко от моря.

Они пошли по тропинке вглубь сада, то разговаривая, то слушая птиц и насекомых. Марк рассказывал о фруктовых деревьях и цветущих лианах, гортензиях разных оттенков. Вскоре они дошли до маленького огорода, похожего на шахматную доску. Словно в доме со множеством квартир тут соседствовали редис и салат, лук, томаты и патиссоны, баклажаны и картошка, спаржа и артишоки. В больших глиняных кадках росли пряные травы. Артур потрогал листики розмарина, чувствуя в ответ его горьковатый аромат, обошел другие кадки с эстрагоном и базиликом, душицей и мятой. Марк неторопливо представлял своих питомцев, и Артуру казалось, что он снова оказался в детстве, вернулся к ласковому старику, надолго ставшему для него самым близким другом. Он слушал Марка внимательно и иногда задавал ему вопросы, удивляя садовника своими знаниями о растениях. Побродив еще немного, они вернулись к камню.

– Марк, у тебя есть сигареты? Я потом в город съезжу и вечером тебе отдам.

– Бери, – садовник протянул ему пачку. – Давай покурим, и я пойду работать.

– Хочешь, я помогу тебе? Только немного еще здесь посижу и приду.

– Сам смотри, Артур. У тебя, наверное, сегодня полно дел – только приехали.

Они молча, плечо к плечу, дымили и щурились на солнце. Марк ушел, а Артур так и сидел, прикрыв глаза, в которые заползал сияющий свет. Вскоре он уснул.

Он не слышал, как его звали, Марк работал в другой части сада, и не знал, что Артура все ищут. Проснулся он под тихий шепот, ему казалось, что это шепчется маленькая волна на гальке, но когда он открыл глаза, увидел, что семья и прислуга все вместе стоят над ним и шепотом обсуждают его исчезновение.

Но Артур смотрел мимо них. Пытаясь вспомнить, что ему снилось, он закрыл глаза ладонями и на сомкнутых веках увидел набухшее белое лицо с мучнистыми губами – он изо всех сил не желал узнавать его, увидел тусклые волосы матери, на которых лежали цветы, обезумевший, рассыпанный как разбившееся стекло взгляд отца, и чью-то темную фигуру, обратившуюся к нему со странным вопросом: «Мсье фон Цоллерн, в каких отношениях вы были с братом?».

Роланд потряс его за плечо.

Глядя на его беспечную улыбку, Артур беззвучно произнес:

– Может, нам не жить здесь, а?

– Ты устал, малыш, – жестко сказал отец. – Отдохни сегодня и не говори ерунды.

___________

Артур открыл глаза. Все из этого сна он уже видел в жизни, все, кроме темной фигуры, спросившей его про брата.

Он пошел в дом. Патрик уже накрыл на стол. Артур вздохнув, повертел свою тарелку на скатерти. Почему-то в последнее время одиночество становилось все более мучительным.

С каждой потерей…

Во дворе раздался автомобильный гудок. «Роланд». Он вышел встретить брата.

– Ты как раз к завтраку! – широко улыбаясь, сказал Цоллерн-младший. – Как поездка?

– А, – отмахнулся Роланд, – впустую прокатился. Этот человек уже умер. Город, конечно, красивый, но я решил не оставаться там на ночь, а побыстрее домой приехать.

– Почему?

– Не знаю… Бутуз! – он заметил стоящие в саду стол и кресла, развешенные на дереве фонари, – а что тут вчера происходило?

– Давай позавтракаем на улице, – мирно предложил Артур.

То, что выбивает из колеи

– Громада мировой культуры давит на нас, мы вынуждены держать ее на плечах, как Атлас свою ношу, с каждым днем она становится все тяжелее, и наиболее сильно это ощущают люди талантливые, что вовсе не случайно, ибо имя титана и слово «талант» произошли от одного корня¹, и я всерьез полагаю, что предназначение одаренных людей – поддерживать небесный свод…

Речь Роланда звучала в полной тишине, он умел держать слушателей, и сам входил в своего рода транс, весь превращаясь в яркий, пульсирующий, необычайно приятный для слуха голос.

Когда речь сменилась звоном бокалов, Оливье, наклонился к Артуру, и шепотом спросил.

– Он готовится дома, пишет себе слова?

– Никогда. Я видел, как он собирается перед выступлением, уверен, он испрашивает себе вдохновения – и оно приходит.

– Он сейчас был похож на музыкальный инструмент, на котором играют какие-то неведомые силы.

– В детстве, когда он рассказывал всякие истории, его голос представлялся мне костром – вот он разгорается, вот пламя слабеет, а потом словно кто раздувает его, и оно поднимается высоко и становится таким сильным…

– Сегодня в ударе, хотя в последнее время он, по-моему, в кризисе. Все в порядке?

– Есть то, что выбивает из колеи… Но в общем и целом – да.

____________

На открытии «для своих» Артур знал только человек пять, он, как обычно, занял пост наблюдателя. Эммануэль, казалось, нарочно постоянно попадалась ему на глаза, но он не хотел разговаривать с ней в галерее при всех. Внимание, которым она была окружена, выводило Артура из равновесия, и сердясь на себя, он думал, что лучше было бы сейчас спокойно работать в своем кабинете и не видеть всего этого.

– Молодой человек, не найдется ли у вас огоньку? – услышал Артур улыбающийся голос. Он обернулся и готов был уже громко поприветствовать его обладательницу, но в последний момент сообразил, что может поставить ее в неловкое положение.

– Бабуля! – почти шепотом сказал он, – и ты здесь! Я очень рад! Почему я тебя не видел?

– Наверное, потому что ты смотришь не на меня!

– Слушай, давай исчезнем ненадолго!

– Конечно, пойдем, поболтаем в тихом уголке.

Они вышли на просторную террасу, которая сейчас пустовала, и Артур неуклюже обнял пожилую женщину.

– Покурим?

– Давай, мальчик! – она с удовольствием затянулась. – Роланд молодец! Я им просто восхищаюсь – и так все тонко, с таким знанием и любовью…

– Да… – вздохнул Артур.

– Если мне дозволено сказать… твоя пташка просто очаровательна! И знаешь, почему? Она хорошо спит по ночам, ее ничто не тревожит, наверное, несчастная любовь и бессонница не оставляют теней под ее глазами, она не увлечена ни работой, ни серьезными делами, она просто скользит по поверхности, купаясь во всеобщем любовании ею, когда еще как ни в беззаботной молодости так жить! Она не имеет намерения мучить тебя, просто не хочет крутить роман с господином Букой, это не слишком удобно, а она привыкла к комфорту…

– Так… ну ладно ты, а остальные что – все видят, что я… Даже ей я еще ничего не сказал…

– О, это самое славное время для женщины, поверь! Она, наверное, уже обо всем догадалась, а ты еще ничего не сказал!

– Скажу скоро, наверное, даже сегодня…

– Не сегодня, нет…

– Опять нет?

– Сейчас она в пылу общения со всякими известными людьми, лучше потом. Пригласи ее куда-нибудь. Вы будете вдвоем, и она будет настроена по-другому.

– Хорошо вам живется, знатоки человеческих душ! Ну что с вами делать?

Они помолчали, наблюдая за мелькающими в окнах фигурами.

– Ты сюда на такси ехала? Обратно я тебя подвезу…

– В долгу не останусь, мой дорогой!

____________

Под конец вечера на сцену «культурной жизни» вымело и младшего Цоллерна. Неожиданно он оказался в центре внимания, случайно попав в разговор о царице живописи и возразив одному коллекционеру, что понимать ее не всегда так уж сложно.

– Архитектура, возможно, даже труднее для понимания, она менее изобразительна и более абстрактна, но если живопись в основном создает иллюзию, то архитектура владеет пространством – его ритмом, светом, структурой. И постигается она не только глазами, но всеми органами чувств, телом и душой. Живопись может быть размышлением, игрой, выплеском избытка эмоций и мыслей, архитектура – обретение необходимой гармонии, познание единства противоборствующих сил – силы тяжести и противостоящего усилия поддерживающих эту тяжесть опор. Соотношение этих сил в здании говорит о победе гармонии над хаосом, о человеческом предназначении. Архитектура – всегда о главном, это часто упускают из виду. К тому же архитектурные сооружения – результат напряженной работы многих людей, их объединенных усилий, и точнее других произведений искусства передают дух своего времени, его главные надежды и стремления.

Новый герой был с удивлением и удовольствием принят публикой, и хоть его простодушная проповедь не слишком заинтересовала искушенных знатоков искусства, необычность персонажа привлекла к нему внимание многих. Эммануэль заметила, что к Артуру то и дело обращались женщины и, задавая ему какие-то вопросы, изображали чрезвычайную заинтересованность в предмете разговора. Случайные прикосновения, преувеличенно звонкий смех, вот одна «случайно» оступилась, и Артуру пришлось подхватить ее под руку. Подошел Роланд и под каким-то предлогом увел брата к стоявшему в углу роялю. Девушка следила за их неслышной беседой, за тем, как младший молча отказывается, а старший ласково дожимает. Вот Артур сдался, кивнул. Ей было интересно, на что он согласился, когда же он поднял крышку рояля, она в изумлении замерла.

– Дорогие гости, – начал Роланд, – произведение, которое сейчас сыграет Артур, вы больше никогда нигде не услышите, потому что мой младший брат играет только импровизации. Я прошу тишины, раз уж я уговорил его на эту авантюру, и уверяю вас, вы не пожалеете о том, что были сегодня его слушателями.

– Заметьте, я таких гарантий не даю, – смутившись, сказал Артур, но сел за инструмент.

Действительно, Цоллерн-младший за роялем выглядел странно. От всей его фигуры исходило ощущение огромной силы, опасной для чувствительного музыкального организма, да и сам Артур, казалось, боялся, что первым же аккордом обрушит клавиатуру. Некоторое время он просто держал руки над клавишами, словно должен был почувствовать что-то именно над той октавой, с которой собирался начать. Когда в тишину упали первые ноты, он переплавил всю свою силу в напряженное внимание к звукам, что должны были пролиться из-под его пальцев в мир. Возникла музыка, она потекла, очень медленная, вначале только мелодия, в ней был простор морской дали или уходящего в горизонт поля. Затем волнами начали набегать басовые аккорды, нагоняя тревогу, оттеняя яркую и очень простую нить звуков, походившую теперь на народную песню. Музыка то ширилась, то успокаивалась до тихой речи, и было в ней все – печаль неразделенной любви, мрак неразгаданных тайн, надежда на будущее, сила и смирение, обреченность и радость.

– Как вам концерт? – Роланд взял Эммануэль под локоть, и они прошли ближе к роялю.

– У меня нет слов!

– Они нужны далеко не всегда… – все также еле слышно ответил он.

Артур не смотрел ни на кого, он несколько раз за время игры вообще закрывал глаза, словно рисуя мелодию где-то внутри себя, прослеживая ее узор, сплетающийся из различных тем, звучащих то разновременно, то вместе. Невозможно было понять, сочиняет ли он вначале, и сразу воплощает придуманное или только подчиняется некому зову музыки, сам с удивлением вслушиваясь в то, что играет. Но когда девушка подошла, он почувствовал это, и мелодия заговорила именно с ней, рисуя цветущие поля и огромную луну над лагуной, мощные плечи гор и уснувшие в расселинах облака, ветер в парусах и седые камни на берегу, солнечные блики и густую тьму, прорезанную пламенем костра. И вот музыка устала, дыхание ее замедлилось, и мягкими шагами она ушла в пещеру тишины, последний отзвук угас, Артур уронил руки на колени, откинул голову назад, делая протяжный глубокий вдох.

Недолгое время стояло безмолвие, но эмоции, которые всколыхнула игра, жаждали выплеска. Импровизатора благодарили, и он благодарил в ответ, вокруг него закрутился водоворот голосов и движений, в котором он всегда чувствовал себя очень скованно. Он взглянул на Эммануэль, стоявшую по ту сторону рояля, и быстро отвел взгляд, борясь с ощущением, что все вокруг услышали то, что он хотел сказать только ей. Но уже кто-то отвлек его, снова вокруг него появились женщины. Эммануэль рассеянно повернулась и чуть не налетела на пожилую даму.

– Ой, деточка, прости, едва не обожгла тебя сигаретой!

– Мадам Готье! Извините, это я виновата…

– Ну что ты, наверное, просто немного утомилась.

– Да, пожалуй.

– Я собираюсь домой, и меня подвезет один мой старый приятель, поедем с нами.

– Спасибо, если это удобно…

– Конечно! Пойду попрощаюсь с хозяином галереи…

Мадам Готье вернулась обратно под ручку с Артуром.

– Ну вот, Артур нас и отвезет.

Эмма и Артур в недоумении смотрели друг на друга.

– Не знала, что вы знакомы с мадам Готье.

– И я не знал, что вы…

– Конечно, мальчик, ты же не был в моей новой квартире! Мы с мадемуазель Трево – добрые соседи! Пойдемте, дорогие мои, бабуля Готье едва держится на ногах.

___________

По дороге Бабуля пересказывала городские сплетни, а Эммануэль ловила в зеркале короткие взгляды Артура. Ночной город смыл с их лиц удушливый румянец многолюдного сборища, и тишина, остававшаяся тишиной даже в смеси с воркованием старой дамы, успокаивала и растворяла раздраженную ревность, которая была основным коктейлем этого вечера.

– Если хочешь, заходи ко мне, когда проводишь мадемуазель Трево!

Артур кивнул, и бабуля Готье ушла в свой подъезд.

– Вы прекрасно играли, я и не думала, что вы увлекаетесь музыкой, – задумчиво произнесла девушка, когда они остались вдвоем.

– Спасибо, нет, не то чтобы увлекаюсь, и вообще на людях не играю, но…

– Но брат вас упросил, и вы не смогли отказать ему, потому что очень любите.

– То, что я иногда играю, это его заслуга…

– Как это? Расскажите.

– В пять лет меня усадили за инструмент, чтобы немного утихомирить. Два года я занимался из-под палки, потом несколько лет вообще не подходил к фортепьяно, потом снова начал уже по настойчивой просьбе родителей, но вскоре мне это осточертело, и я заявил, что не буду играть. Тогда Роланд начал долбить меня, чтобы я не смел бросать, потому что у меня «бегают пальцы», так это у них называется. У Роланда пальцы отказывались бегать наотрез – у него просто сводило руки, когда он играл всякие упражнения, ему прописали какое-то лечение от этого, но он решил, что промучился с фортепьяно достаточно и больше не хочет. А на меня наседал постоянно. Не знаю, почему, наверное, из-за лени, мне всегда не нравилось разбирать и учить произведения, написанные кем-то, хотя слушал я их с удовольствием. Но изо дня в день повторять одно и то же, когда, например, вчера у меня было плохое настроение, и минорная музыка ему соответствовала, а сегодня мне весело, и я не хочу воспроизводить эту заунывную мелодию, – это мне претило. Он убедил меня в том, что необязательно играть то, что в нотах. Садился рядом со мной и ставил вместо нот какую-нибудь картинку, чтобы я сыграл ее, или даже клал какой-то предмет. Это было забавно, он начинал надо мной издеваться, ну и я в долгу не оставался, так что… чего только я не играл – шоколадок, рыбьих скелетов, дождевых червей, учебников по математике. Он был прав, я понял, что могу играть все, что захочу. Чаще всего слушать это было невозможно, но иногда получалось что-то гармоничное, вот так это все и началось.

– Импровизация… это очень трудно, по-моему.

– Для меня трудно наоборот… Ну, это же все не серьезно.

– А что серьезно? – осторожно спросила она, уже понимая, что возвращается это странное чувство, которое непрошенным гостем заявлялось вместе с Артуром.

– Ваш отец… дома? – он смотрел не нее так, будто ждет только ее слова, чтобы шагнуть в пропасть.

– Нет, он приедет в воскресенье, у вас к нему дело?

– Не срочное… Скоро выходные, я хочу пригласить вас прогуляться куда-нибудь в субботу.

– Куда же?

– Можно было бы на море съездить, но для одного дня слишком много дороги. Или на вулканы, например.

– Я там была, что там делать?

– Не знаю… ничего не делать – просто гулять… Мне этого в последнее время очень не хватает.

– А у меня нет потребности просто гулять, это скучно.

– Смотря как гулять… – сказал Артур тихо.

– Нет, спасибо, спокойной ночи, – Эммануэль поняла вдруг, что выжидает, что он предпримет еще один штурм, что хочет, чтобы он снова попытался заполучить ее благосклонность, но не дождалась.

Луч, который падал на нее, казалось исходил не от фонаря, а от его лица, как только он опустил голову, луч померк.

– Спокойной ночи, – покорно сказал он.

____________

Квартира Бабули, куда она переехала после смерти мужа, была гораздо меньше, но многие вещи из ее прежнего дома втиснулись сюда по праву родственников и приживалов. Артур побродил немного по комнатам. Знакомые предметы бормотали ему об уходящих днях и хрупкости связей, но их дружеские кивки потихоньку развеяли его хандру.

– Ты отлично устроилась! Квартира прекрасная! Прости, что раньше не заехал, ты же говорила мне, где это…

– Хорошо, что тебе нравится, – я ее тебе завещала, – она ободряюще погладила Артура по плечу.

– Спасибо… но почему? У тебя же есть еще внучатые племянники и племянницы…

– У меня есть любимчики! – улыбка бабули всплыла откуда-то из прошлого, наверное, из детства Артура. – И потом, – вздохнула она, – я знаю: случись со мной что – ты меня не бросишь, не сдашь в богадельню… Думаешь, я не помню, как ты сидел с Эмилем, когда он стал совсем плох, как ты говорил с ним, как вы пели? Я помню, какие у него были глаза после того, как он с тобой пообщается…

Артур обнял ее, вспоминая сразу и Эмиля Готье, которого считал дедом, и отца. Потом мадам Готье ласково отстранилась, подвела его к висевшей на стене фотографии, он сам сделал ее несколько лет назад, когда бабуля еще не была вдовой.

– Эмиль бы не одобрил, если бы я поступила по-другому. Теперь я всегда его слушаюсь, – сказала она, поглядев на своего полковника Готье. – А уж в молодости… как я его мучила, даже стыдно бывало, зато есть что вспомнить.

– Все-таки надо было сказать ей, – вздохнул Артур.

– И поучил бы отлуп!

– И так получил.

– Это ничего не значит!

– Вот как?

– Конечно! Придумай еще что-то.

– То, что я придумал, ей не понравилось, она не захотела ехать со мной в субботу.

– Захотела или не захотела, это ты поймешь, когда поедешь с ней. Ты захотел, вот и действуй. Пригласи ее снова, да укради ее, в конце концов, на денек, тем более, она пока одна.

– Ты авантюристка, бабуля!

– Да, это мое лучшее качество! А что? Наши балконы рядом! Окно у нее летом обычно открыто, а в свою квартиру я тебя пущу, так что веревочная лестница не пригодится.

– Смеешься надо мной?

– Ох, какой же ты увалень ленивый! Все должно быть похоже на сказку или сон, тогда будет что вспомнить! Уж очень серьезно ты ее любишь, женщины этого не ценят!

– Я уже от Роланда знаешь сколько выслушал по этому поводу?

– А что с тобой делать, если тебя так не на шутку придавило?

– Не на шутку, – согласился Артур, мрачно кивая, – ты только Роланду не говори ни о чем, прошу тебя!

– Ладно, позвони мне, если что.

– Спасибо, хорошо… Слушай, можно я сейчас загляну на твой балкон?

– Хоть на всю ночь, дорогой мой!

Артур вышел на балкон. Действительно, попасть на соседний не составляло труда. Он перемахнул через перила. Так и есть, окно приоткрыто, вот ее постель… Девушки в комнате не было. Она могла войти в любую секунду, но он медлил на этой грани. На кресле и стульях разбросаны ее платья – она, видимо, решила, в чем пойти, в последний момент. Около кровати на полу несколько пар туфель и стопка журналов, ближе к двери старый проигрыватель, коробки с пластинками. Небольшие картины и старые фотографии на стенах – на каждой из них Эмма-девочка одна или с кем-то из родителей. На трельяже в беспорядке свалена косметика, печатная машинка на небольшом столике – она же пишет статью. Ему захотелось стянуть оттуда листок и прочесть… Он улыбнулся, снова с удовольствием разглядывая беспорядок в комнате, ее неидеальность в мелких деталях. Воздух, который он вдыхал, наполнился нежностью и теплом, радостью и невесомостью всего, что происходит, – она уже все знает, а он еще ничего не сказал. Еще немного, еще денек, и тогда уж…

Предисловие in transitu. Фрагмент 1

Многие авторы серьезны, они тщательно создают иллюзию места и времени, думают об узнаваемости картинок мира, о материальности человеческой плоти, о том, как влияют на поведение героев их физиологические нужды, они углубляются в жизнь общества и ее внутренние коллизии. Мой роман лишен серьезности. Я позволяю своим героям парить в метре от земли. Я хочу для них мира, который позволит им совершать свои поступки и открытия в неком настроенном на них пространстве, чтобы этим ореолом подчеркнуть то важное, что происходит в них, используя как можно меньше отвлекающих слов. Я позволяю им быть не телами, а скорее самоощущением этих тел, их отражением, но не плотью.

Я искренне верю, что существует мир, где живут герои, созданные поэтами и писателями, художниками и режиссерами. Я видела недавно сон, в котором ко мне пришел мой герой. Мы стояли напротив, и вдруг он прикоснулся ко мне, он обнял меня и поцеловал. Я сказала ему, что это невозможно, потому что он – только герой, он моя фантазия, и как бы я не хотела, я не могу соединиться с ним, поскольку мы живем в разных мирах. Он прозрачно улыбнулся и сказал: «Разве ты еще не поняла? Мы все время вместе, мы соединяемся постоянно, как ты можешь не видеть этого?» И тогда я увидела, увидела всю свою прошедшую жизнь, она лежала передо мной словно кожа змеи, она лежала передо мной двумя слоями – плотным, который я называю жизнью и нежно-прозрачным, в котором я живу внутри себя. И этот бесплотный слой наполнен нашими встречами и беседами, нашими объятьями и сплетением наших сущностей в потоке любви. Я проснулась в эйфории, как обычно, когда во снах ко мне приходят мои главные люди.

Путь обозначился

– Не знал, малыш, что ты сдаешь свою машину голубям! – сказал Роланд, когда Артур пришел в столовую.

– Что ты мелешь?

– Видел своими глазами!

– Видел что?!

– Доминика и Луи, сидевших в твоей машине и недвусмысленно занятых друг другом. Я был в Клермон-Ферране у Мореля и случайно на улице увидел машину, удивился, что тебя сюда занесло, хотел предложить тебе вместе пообедать. Но, как оказалось, тебя там не было.

– А, вот почему ты звонил и задавал странные вопросы!

– Хотел убедиться, что ты в конторе, но решил не отвлекать тебя от дел, подумал, что это подождет до вечера.

– И даже до после ужина…

– С какой долей вероятности эта страсть вспыхнула случайно? – задумчиво произнес Роланд накручивая на пальцы волосы на затылке. – Кто поджигатель, догадаться нетрудно… Ты-то часом в него не влюблен еще?

Артур счел вопрос не достойным своего ответа.

– Расскажи про встречу с Морелем, я же вижу, ты что-то узнал.

– Твою наблюдательность приложить бы к чему другому! Да, узнал. Возможно, путь обозначился – Морель нашел адрес, это в Валонии.

– Далековато…

– Ну, не в Южной Америке и не в Австралии же. Теперь остается разузнать, как подобраться к этому коллекционеру – он как раз холодным оружием увлекается, так что, надеюсь, покупатель именно он.

– Даже если это он… думаешь, он захочет расстаться с мечом?

– Кто знает? Это зависит от того, что он про меч успел узнать, может быть, он выяснил, что его стоимость не так уж и велика, или, возможно, то «проклятье», о котором я слышу уже от двоих, как-нибудь и на него действует. Коллекционеры и практически все, кто общается со старинными вещами – книгами, предметами искусства, оружием, – часто очень суеверны и настроены мистически. Думаю, энергия накопленная этими предметами, и в самом деле способна оказывать влияние на людей, хотя, отчасти это, конечно, самовнушение… Это материал для большого культурологического исследования, к которому нужно подключить и самую новейшую технику…

___________

– Доминик, ты путаешься с Луи Пеллерэном?

– А ты ревнуешь?

Артур вздохнул, он давно обзавелся способностью не реагировать на хамство. Присел на тахту, где развалился Доминик, и спокойно стал закатывать рукава.

– Когда я ревную, становлюсь прямо Отелло, знаешь такого персонажа?

– Умру любя! – Доминик завел глаза, изображая страсть.

Артур устало усмехнулся.

– Я тебя слушаю внимательно, Доминик.

– Ну, Луи платит мне за информацию о тебе.

– Какую еще информацию?

– Любую – о твоих делах, партнерах, бабах, местах где ты бываешь…

– Это ценная информация?

– Нет – скучное дерьмо, мог бы уже жить как-то поинтересней!

– Наверное, мог бы, да все как-то недосуг.

– Когда мужику не до сук – дело плохо!

Артур рассмеялся.

– Расскажи про Луи.

– Как будешь расплачиваться? Что-то вас много на меня одного!

– Ты мне расскажешь все просто так – из братской любви.

– Из братской? – Доминик вдруг захохотал.

С полки упала кассета, потом еще одна. Артур посмотрел туда, пытаясь понять, в чем дело, но очевидной причины не было. Кассеты сыпались на пол. Доминик поднялся и, сев рядом с Артуром, закурил. Больше ничего не падало.

– Что рассказывать? Пупсик Луи прожигает семейные денежки, хочет хорошо жрать, сладко спать, вкусно пить и курить, любит дорогие цацки, модные шмотки. Он жмот, трус и педик. Старается выслужится перед братьями.

– Зачем?

– Ты тупой? Чтобы ему содержание увеличили.

– И что ты рассказываешь ему?

– Так, сочиняю понемногу – приходится, что про тебя расскажешь?

– Про меч рассказал?

– Было бы что рассказывать – меча-то нет. Но Луи это неинтересно, для него все это лишь способ вытянуть из братьев побольше деньжат, так что я могу врать, что угодно.

– А что же ему интересно?

– С ним сложно, он слишком задавлен старшими, особенно средним. Мечтает о том, как однажды они сдохнут, и он останется один, но ничего не сделает – он слабак.

– Это твои предположения?

– Это я прочел в его блядских глазах!

– Какие способности!

– Зря! Способности эти передаются по наследству, но ты в этом ничего не смыслишь, так что иди и не мешай мне спать, мне завтра вставать рано – везти твою ленивую жопу на работу.

– Не угадал. Завтра я в офис не еду, у меня другие дела. Так что можешь отсыпаться, ты мне не нужен.

– Э, то есть как? Ты машину заберешь? – мальчишка вскочил и сверлил Артура негодующим взглядом.

– А ты думал, у тебя там бордель будет? Знаешь, мне наплевать кому ты подставляешь задницу, только причем здесь моя машина?

– Вовсе не я…

– Да какая разница… Спокойной ночи.

– Пошел нах.й!

Артур шагнул к выходу, но упавшие кассеты поднялись в воздух и окружили его, подскакивая, как семечки на сковородке. Захлопнулась дверь, задрожала и снова распахнулась. Не понимая пока, что сделать, Артур обернулся к мальчишке и увидел, что того трясет. Цоллерн прижал его к себе.

– Уймись, – тихо сказал он.

Совсем другая свобода

Артур вышел из машины и подошел поближе. Молча смотрел, как человек расправляет монгольфьер, включает вентилятор, потом горелку, как наполняется воздухом огромный разноцветный пузырь. Пилот обернулся и вопросительно посмотрел на Цоллерна.

– Не помешаю? – спросил тот.

– Нет, пожалуйста, – улыбнулся воздухоплаватель, – он еще минут пятнадцать будет наполнятся, а потом можно даже подняться в воздух.

Артур шагнул ближе, постоял, засунув кулаки в карманы, глядя куда-то мимо яви.

– Как думаете, почему люди боятся высоты?

Мужчина окинул взглядом всего Артура, словно пытаясь понять, где в этой конструкции может помещаться страх.

– А как вы ее боитесь?

Артур вздохнул и достал сигарету.

– Когда стою на крыше или на горе, не боюсь, а в самолете например, чувствую себя очень странно.

– В чем именно?

– Знаете, так, словно я уже умер, какая-то потеря чувства реальности.

– Морская болезнь есть?

– Нет. Я часто хожу под парусом.

– А плавать умеете?

– Да, хорошо плаваю, раньше я много времени проводил на море.

– Я думаю, воздух это совсем другая свобода, другая даже по сравнению с морем. И на земле, и в воде мы все-таки чувствуем всем своим существом материю, а в воздухе это ощущение пропадает. Наверное, вы из тех, для кого важно иметь под ногами почву, а когда вы ее лишаетесь, то возникшую пустоту заполняет страх. Тут нужно отпустить себя, отдать настолько своей судьбе в руки, чтобы забыть обо всем – о недоделанных делах, о тех, кто рядом, – забыть и понять что по-настоящему человек постоянно один, наедине с вечностью, остальное все, к сожалению, очень временно. И, если вы сможете порадоваться этому ощущению, тогда вы станете невесомым.

– Невесомым мне с моим характером сделаться трудно…

– Вы решились попробовать?

– Да, – быстро ответил Артур.

– Добро пожаловать на борт, – засмеялся пилот.

Артур взобрался в корзину и задрав голову рассматривал шар. Вскоре приготовления были закончены.

– Готовы? Мы поднимаемся!

– Готов. Может, что-то нужно сделать?

– Не отвлекайтесь пока от полета. Когда освоитесь, я расскажу вам, как управлять шаром, а пока ваша задача почувствовать себя в небе как дома, ну или как в море, словом как в вашем любимом месте.

– Хорошо…

Шар начал набирать высоту. Земля медленно удалялась, и Артура снова заволокло тоской, которая всегда преследовала его в самолете: он покидает землю, такую привычную и такую маленькую и сейчас окажется в каком-то ином мире, из которого уже не будет возврата. Что там, в этом мире ему неизвестно, но одно ясно, что там совершенно не так, как здесь: все яснее и нечем прикрыть свои мысли, там ждет работа, другая, о которой он пока не имеет представления, но она ждет и будет сложной и приносящей радость, там ждут самые дорогие любимые люди.

– Вас как зовут? – спросил его парень.

Артур посмотрел на него, не понимая в первое мгновение, о чем он.

Он вспомнил, как звучал вопрос, и понял – имя, что он носит на земле, его имя лишь на время, и он забыл, какое оно.

Он смотрел на воздухоплавателя, соображая, и вдруг захохотал.

– Извините, – сказал он немного позже, – я Артур, а вас как звать?

– Жеро.

– Я задумался и не сразу понял, о чем вы спрашиваете.

– Но зато вы, кажется, начинаете понимать, о чем я говорил вам?

– Да, правда. Спасибо большое!

– Ну что будете учиться управлять шаром?

– Да, только можно я еще немного просто постою?

– Конечно. Сейчас мы поднимемся выше, если холодно, возьмите плед.

Отделив себя от земли, Артур чувствовал, что все радости и печали последних дней тоже остались там – там, где стояла брошенная им крохотная машинка, там, где виднелись крыши муравьиных домиков. Он чувствовал себя большим и легким как шар, который спокойно плыл над полями. Ему было жаль всех оставшихся на земле букашек – и букашку Эммануэль, и букашку Роланда, всех их, что копошатся внизу и не знают, что на самом деле они великаны, летающие в облаках. Ему казалось странным, что он может умещаться в оболочку какой-то тли, он, огромный, летающий. Но любовь к этим букашкам протянулась тоненькой ниточкой к земле, к маленькому серому дому, который накрыла сейчас овальная тень. Шар должен быть связан невидимой ниткой с крошечной тлей, чтобы когда придет черед, вытащить ее из суеты и поднять в воздух.

– И все-таки букашка управляет шаром в той же степени, что и шар букашкой, – вдруг вслух сказал Артур.

– Что?

– Нет, извините, я… готов учиться управляться с этими снастями.

– Начнем снижаться. Возьмите этот трос, открывайте клапан…

Когда Артур оказался на земле, ему показалось что стоит подпрыгнуть, и взлетишь снова в небо, стоит споткнуться – и кубарем покатишься вверх, не успеешь даже схватиться за траву…

___________

Вернувшись домой, он закричал с порога:

– Эй, букашка, выходи!

Роланд вышел из своей комнаты, посмотрел в недоумении:

– Ты пьян или оборзел вконец?

– Я пролетал сегодня над нашим домом…

– Ты бредишь?

– Роланд, слушай внимательно! Я пролетал над полями, над нашим домом и садом! С высоты этого полета ты просто букашка, но поскольку ты дорог мне, милый клоп, я хочу выпить в твоей компании…

– Когда падал – ударился?

– …ну и поесть бы не мешало! Я тебя потом на шаре покатаю! Я познакомился с воздухоплавателем!

Роланд спустился в столовую, обошел брата кругом – ни запаха спиртного, ни чего-то подозрительного.

– Ты не шутишь? Не узнаю вас, мсье булыжник, вы и в небе?

– Теперь я воздушный шар! Давай уже выпьем, а?

– А у тебя, шар, литраж какой? В тебя теперь весь погреб войдет?

Артур вместо ответа завалился на диван, закинул ноги на стол и закурил выпуская вверх струи дыма.

– Смотрю, ты вразнос пошел!

– Тащи давай!

– Ты теперь такой смелый! Когда собираешься рассказывать о своих подвигах девушке?

– В субботу, – шар Артур сразу как-то сдулся.

– Кстати, если хочешь, предложи ей работу у меня в галерее. В любое время сможешь с ней видеться под невинным предлогом «зашел к брату». Мне нужно кем-то заменить Дениз, а у нее и образование, и внешность подходящие.

– При чем тут внешность?

– При том, что некоторым покупателям мужского пола иногда не хватает самой малости, чтобы решиться на покупку, – например очаровательного вида девушки, которая помогает им выбрать шедевр для личного пользования. Обаяние – это живая вода общения! Жаль, не каждый это понимает, вот, Оливье, например, видимо так ценит свои выдающиеся способности, что предпочитает их скрывать ото всех. И ты, Бутуз, научись уже использовать свои особенности для своей собственной выгоды – ты можешь очаровать кого угодно. Операция предельно проста: заливаешь в уши сладкого яду, и пока она его переваривает в полубессознательном состоянии, показываешь, что твои слова – не просто слова и что твои действия будут еще более впечатляющими. Все!

– Отдает паучатиной!

– Так и есть, если честно смотреть на это.

– Это у тебя так, и никакой честности в этом нет.

– Ладно, не сердись, дорогой шар! Куда-нибудь поедете?

– На вулканы…

– Гениально! – Роланд расхаживал за спинкой дивана туда-сюда, резко разворачиваясь, в том своем состоянии, в котором он всегда рассказывал о каких-то пришедших ему в голову культурных аналогиях. – Ты даже не подозреваешь, как это правильно! Если вырвать человека из привычной среды, его реакции меняются. Вот, например, в рыцарских романах, чужое пространство…

– Заткнись и иди!..

Роланд ушел, продолжая рассказывать про чужое пространство.

– Неси весь погреб! – крикнул Артур ему вдогонку.

Когда Роланд вернулся, Артур сидел за роялем, сосредоточенно глядя на клавиши, брат, улыбаясь, сел в стоящее рядом с инструментом кресло. Артур легко высыпал из горсти несколько тихих звуков, собираясь сыграть свой сегодняшний полет:

– Это было так…

Книга открыта. Боги возвращаются

Человек шел по взлетной полосе. Глаза ему слепило восходящее солнце, и тень его была бесконечно длинной. Он приблизился к «этажерке», коснулся двойного крыла, затем поднял с земли мягкий кожаный мешок и стал лить из него воду в небольшое отверстие, расположенное в хвостовой части конструкции. Вода сквозь ее соломенное брюхо закапала на землю, и босые ноги человека покрылись пыльными брызгами. Он отложил мешок в сторону и начал грузить внутрь съестные припасы: фрукты, лепешки, вяленое мясо, затем залез в кабину. Ветхая рыжая конструкция при этом затряслась. Человек уселся на место пилота и запел молитву. Каждую его фразу повторяли люди, сидящие двумя рядами – один напротив другого – вдоль взлетной полосы. Взоры всех были устремлены на сделанный из тростника и пальмовых веток Самолет, сквозь который просачивались лучи утреннего солнца, и на Великого Пилота.

Закончив обряд, он покинул кабину и, торжественно пройдя по взлетной полосе в обратную сторону, скрылся за хижинами. На краю поселка он остановился и пронзительно свистнул. Ветки кустарника вскоре зашевелились и показалась косматая голова.

– Зыш! Почему тебя не было? – спросил он просто и дружелюбно.

– Ашы! Я сделал новую Канистру! – отвечал тот.

– Зыш! Крыло прохудилось – надо починить!

– Ашы! Я хочу закончить с Канистрой: ручка отвалилась – сделаю покрепче.

– Зыш! Они могут вернуться сегодня! Почини!

Зыш кивнул и отправился за священным тростником.

Ашы вошел в свою хижину, снял кожаный шлем и начал расстегивать мелкие застежки на куртке. У входа зашуршало, и в светлом треугольнике появилась женская фигурка.

– Нуш! Помоги!

– Ашы! Я принесла еду, – ответила девушка и принялась проворно расстегивать крючки, освобождая Великого Пилота от священного одеяния. Раздевшись, Ашы уселся рядом с Нуш на землю и стал рассеянно жевать лепешку. Услышав снаружи тихое бормотание, девушка выглянула из хижины. Зыш сидел прислонившись к стене и щурился на солнце.

– Зыш! Поешь! – она дала ему лепешки и ушла обратно.

Тихо сев рядом с Великим Пилотом, она смотрела на юношу с нежным вниманием и легким беспокойством.

– Ашы! Ты очень волнуешься! Ты совсем не ешь! – она дотронулась до его руки.

Ашы обнял ее, она засмеялась и повалилась навзничь, притягивая его к себе. Ашы наклонился к самому лицу девушки и прошептал:

– Нуш! Они вернутся! В этот день!

– Ашы! Сегодня? Ты сказал Зышу?

Ашы кивнул. Он начертил на земле священный знак пропеллера и заговорил негромко, но страстно.

– Нуш! Ночью я наблюдал за звездами! Небесный пропеллер сделал полный оборот. Боги должны вернуться! Так сказано!

Нуш села, поставив локти на колени и подперев кулачками щеки, представляя, как боги спустятся на сверкающем Самолете и Великий Пилот Ашы встретит их, и тогда настанет прекрасное время, не нужно будет работать, еды будет вдоволь, она будет падать с неба, боги подарят всем благодать и вечную жизнь.

Ашы вздрогнул и вскочил на ноги. Выйдя из хижины, он бегом бросился на взлетную полосу, он до головокружения смотрел в небо, пытаясь уловить ускользающий звук – гул небесного мотора. «Почудилось? Или это знак, который посылают мне Боги».

После заката, когда священные костры были зажжены, Ашы сам занял место того, кто должен был всю ночь поддерживать огонь. Он сидел возле одного из костров и, напрягая слух, ждал, не подадут ли боги еще какой-нибудь знак. Вскоре Зыш присоединился к нему, и они долго вглядывались в ночное небо. Зыш замечтался о чем-то, и Ашы скользнув глазами по его лицу, снисходительно улыбнулся и вновь обратился к звездам. Из звенящей в ушах тишины возник тихий рокот, который, казалось, усиливался. Сильная дрожь охватила великого Пилота, он заметил, что четыре звезды, словно сцепленные друг с другом в форме креста, движутся по небу. Вскоре гул стал громче. Ашы и Зыш побежали будить людей.

– Боги возвращаются! – возвестил Ашы. И действительно, самые зоркие уже могли различить в небе очертания Самолета. Все племя упало ниц, а Ашы встал в конце обозначенной огнями полосы и смотрел, как Самолет заходит на посадку.

Боги почему-то мешкали. Уже второй раз проходили они над двумя рядами костров, но почти не снижались. Порывы ветра били в лицо Ашы, и уши кожаного шлема оглушающее хлопали. Самолет Богов начал садиться. Когда он коснулся земли, раздался грохот и в небо взлетел сноп искр. Машина тяжело заскрежетала брюхом по утрамбованной почве, с большой скоростью надвигаясь на Ашы, затем, наконец остановилась. Богов было не видно за дымом, и Ашы не решался подойти ближе. Вскоре раздался хриплый возглас и кашель. Дым начал рассеиваться, и Ашы узрел Бога, который поднялся во весь рост, слегка пошатываясь. Лицо его местами было черным, волосы лунного цвета трепал ветер. Бог посмотрел на Ашы и поманил его к себе. Аши приблизился, и Бог с его помощью вылез из машины. Тот, кто занимал место Великого Пилота в Самолете Бога, сидел неподвижно. Лицо у него было в крови. Бог потряс его, но тот не шевелился, тогда Бог провел рукой по его векам, закрывая ему глаза, и вытащив из складок одежды небольшой лоскут с полосками, повесил его на лицо Пилота. Лоскут покрылся темными пятнами.

__________

Варвик огляделся. В нервном свете костров он увидел людей, распластавшихся на земле. В темноте проглядывали очертания тростниковых хижин. Человек, который помогал ему, а теперь почтительно склонился перед ним, представлял еще более любопытное зрелище. Молодой мужчина с тонкими чертами, которые придавали ему сходство с европейцем, был одет в кожаный шлем, прошитый жилами, куртка его была простодушной копией летной куртки, мелкие крючки спереди имитировали застежку-молнию, ниже пояса – некое подобие брюк. Варвик умилился столь мастерскому и наивному подражанию.

Понемногу картина прояснялась для него: конечно, он знал, что в некоторых уголках планеты первобытный культ из-за случайного вторжения цивилизации принимает такую причудливую форму. «Теперь я, видимо, бог, – мрачно усмехнулся он, – что ж, придется поддерживать свой престиж, а то еще съедят». Люди украдкой поднимали головы и смотрели на него. Варвик жестом разрешил им встать, и все как один исполнили его повеление. «Весьма синхронно – хорошая тренировка, – решил Варвик, – пожалуй, нужно убедить их в моем добром расположении». Он осторожно приблизился к людям, словно это было стадо пугливых животных. Поднял на руки какого-то малыша, погладил по голове. Все племя впилось в него глазами, особенно напряженно глядела одна женщина, видимо, мать. Варвик вытащил из кармана монетку и вложил в детскую ладошку. Мальчик засмеялся, и люди с воплем благодарности вновь упали к его ногам.

Юноша в костюме пилота что-то повелительно крикнул, и несколько человек, пятясь, удалились. Вернулись они с фруктами, кожаными бурдюками, лепешками и цветами, следом за ними пришли те, кто нес жемчуг и ракушки, все это было возложено к ногам Варвика, и он величественно принял их дары. Затем он велел им сеть и сам присел на землю, взял какой-то незнакомый плод и надкусил его.

Усталость навалилась внезапно, словно его накрыли большим колпаком. Глядя на лица благоговеющих туземцев, он думал: «Как же объяснить вам, что бог очень хочет спать?» Потом он решил, что необходимо вытащить Джойса, иначе он закостенеет в той позе, в которой сидит. Варвик устало поднялся, жестом подозвал юношу и еще двоих мужчин, и они вместе извлекли из машины тело пилота. Поддерживая голову мертвеца, Варвик указал мужчинам, куда положить Джойса. «Осторожней надо с ним. Хоть и мертвый, а все-таки тоже, наверное, бог. Бедняга Питер, ведь я даже не знаю, будет ли кто-то плакать о тебе, будет ли кто-то ждать, надеяться на возвращение без вести пропавшего».

Человек в костюме пилота, старательно делал все, что велел бог, и Варвик решил доставить парню удовольствие. Он раздел Джойса и тому велел раздеться. Приказ был покорно исполнен. Варвик отдал юноше одежду, а в его костюм обрядил покойника. «Любой этнографический музей за такой экспонат дорого бы дал», – подумалось ему. И вдруг он впервые ясно осознал, что ему, пожалуй, не выбраться отсюда. Искать их никто не станет, от караванных путей островок, где им пришлось сесть, очень далеко, в самолетах он не смыслит, так что эта туземная деревня, видимо, станет его последним пристанищем. На некоторое время он замер, глядя во тьму, потом велел тем, кто помогал ему, охранять тело и отошел. Переодевая покойника, Варвик совсем утомился. «Похороним его завтра утром – выберу хорошее место». Молодой жрец уже закончил свое облачение, только молния никак не давалась ему. Варвик показал, как ее застегивать, а потом взял юношу за руку и повел к хижинам, приказав нести за собой сокровища. Выбрав самое лучшее жилище, Варвик не ошибся – это была хижина жреца. Он вошел, внесли дары и еду, он опустился на солому, сваленную у одной стены, жестом отпустил всех. Жрец что-то сказал людям, и они стали расходиться. Сам же он присел у входа в хижину. Варвик хотел позвать его, но передумал. Он разложил на соломе свой пиджак. «Вот так, чтобы не помялся, а то что за бог в жеваном костюме. Это снижает впечатления». Все происходящее, да и его собственные мысли начинали казаться ему бредом. «Ладно, – пробормотал он, посмотрим, что будет завтра». Юноша, сидящий у входа, кажется, перестал дышать, прислушиваясь к звукам его голоса. Вот к нему подошел кто-то, сел или лег рядом, затем, легко ступая, приблизился третий, наверное, женщина. Варвик слышал это уже в полусне. Закрывая глаза, он мечтал проснуться и понять, что видел кошмар.

___________

Одно только огорчало Ашы: он не понимал ни слова из того, что говорил Бог. Когда он осознал это, он упал ниц перед Богом и сказал, что недостоин быть Великим Пилотом. В ответ Бог похлопал его по плечу и улыбнулся. Это утешило Ашы, но не развеяло его подозрений, что и Бог не понимает его слов. Когда он вопрошал Всеблагого о чем-нибудь или умолял его совершить чудо и сделать его речь внятной для тех, кто так почитает его, Бог вслушивался, морщился, хмурился, но затем лицо его становилось отрешенным, и видно было, что смысл вопроса или просьбы для него неясен. Вскоре, однако, Бог снизошел до великой милости, он стал учить Ашы своему языку. Тот возликовал. Он быстро запоминал новые слова, и небесная мудрость навсегда укоренялась в его сердце. В течение нескольких дней после своего прихода на землю Бог часто бродил по деревне, навещал могилу прибывшего с ним Пилота, осматривал скромное хозяйство людей. Много раз подходил он к Самолету из тростника и пальмовых листьев, забирался в него и подолгу сидел там, наблюдая, как Зыш, которого словно веревкой привязали к Небесной Машине, старательно копирует детали, делая тростниковую постройку во всех мелочах похожей на Самолет Бога. Иногда Бог что-то напевал, но чаще всего молчал. Он пил очень много священного напитка, поэтому его приготовлением были заняты теперь почти все мужчины в деревне. Часто к вечеру он передвигался медленно, пошатываясь, много говорил непонятного и неожиданно громко хохотал. Затем он засыпал в той позе, в которой только что сидел, разговаривая с Ашы. Сон его был беспокойным: он часто вздрагивал, что-то бормотал, а иногда кричал.

Ашы все эти дни и ночи занимался самосовершенствованием. Он уже немного понимал язык Бога, а долгие медитации и молитвы поселили в его душе ту особенную благодать, какую может ощущать человек только в присутствии Верховного Существа. Все время жрец проводил рядом с ним, а когда тот засыпал, Ашы собирал народ и просвещал людей, рассказывая им о Боге и том блаженстве, какое он несет с собой.

Время шло. Бог пребывал на земле. Ашы начал замечать, что в нем происходят перемены. Его белая кожа становилась все более смуглой, прекрасные золотые волосы были спутаны, а подбородок и щеки покрыла густая поросль. Глаза его, прежде столь голубые и ясные, потускнели, вокруг них появились темные круги и мелкие морщины. Ашы не понимал, что все это значит, но тревожился. По его приказу Богу приносили новые дары, но он принимал их неохотно. Не зная, чем угодить ему, Ашы устраивал красивые представления, но и они не нравились Богу.

Однажды, кода Бог и Великий Пилот прогуливались в священной роще, перед ними появилась змея. Бог коротко вскрикнул и отпрыгнул в сторону, чуть не упав. Ашы решив, что обличье змеи принял враждебный демон, тотчас убил ее ножом. Но змея оказалась самой обыкновенной – никаких признаков того, что демон жил в ее теле, Ашы не нашел, к тому же она была не ядовитой. Ашы удивленно посмотрел на Бога. Когда они двинулись дальше, он все еще сжимал в руке головку мертвой змеи.

___________

Варвик совсем пал духом. Он удивлялся себе: его обычное самообладание как ветром сдуло. Поначалу его развлекало всеобщее поклонение и занятия с Аши, который был находкой для педагога. Но вскоре ему это наскучило. Когда он обнаружил, что священный напиток это не бог весть какой, но алкоголь, он стал пить. Голова на утро не болела, похмелья не было. Это подвигло его на обильные возлияния. Днем от нечего делать он шатался по деревне, Аши неотступно следовал за ним. Теперь его можно было использовать в качестве переводчика. Вскоре Варвик стал различать по именам некоторых других туземцев. Очень симпатичен ему был Зыш, коренастый подросток с вечно всклокоченной головой, большими руками и кроткими глазами. Зыша интересовали вещи бога. Он с восхищением разглядывал все – от зажигалки до пуговицы – и пытался понять, как это утроено, а потом приносил Богу свои копии достижений цивилизации, так что у Варвика собралась коллекция диковин, имитировавших его мелкие вещи.

Удивляло Варвика то, что в деревне совсем не видно женщин, хотя той ночью, когда самолет сел на острове, их было довольно много. Однажды он спросил Аши, где они, и тот ответил с некоторым удивлением, что они работают. Варвик расхохотался, чем удивил жреца еще больше. Вначале он пытался что-то записывать из своих наблюдений, но вскоре чернила в его ручке иссякли, а на острове он не нашел ничего, что могло бы заменить их, не писать же кровью, в самом деле! Еще несколько дней он развлекался перечитыванием заметок, подобных этой. «… Аши явно отличается от других, внешне – он, конечно, смугловат, но в целом, очень похож на европейца, – и внутренне: кажется, он единственный из всего племени умеет думать, не только чувствовать и наблюдать, но и размышлять. Видимо, он потомок тех людей, которые прилетали на остров и сделали этому дикому культу своеобразную прививку, заложив основу странного гибрида. Я стал учить Аши французскому, – по звучанию язык его племени ближе к французскому, чем к английскому, да и названия самолета, пилота, пропеллера – явно искаженные французские слова – «авьёни», «лёгланпиро», «селестехелис». Он запоминает все очень быстро. Теперь с ним можно почти свободно разговаривать. Я все хотел спросить его, что ему известно о первом появлении богов, да все не знал, как лучше сформулировать этот пикантный вопрос: «А скажи-ка мне, Аши, когда я прилетал к вам в прошлый раз и что я в тот раз делал, а то что-то я запамятовал!» Хм! Бог, страдающий склерозом! Прелестно! Наконец я исхитрился – попросил его рассказать предание о моем первом появлении, якобы, для проверки. Оказалось, это было не так давно, Аши сказал, что в деревне еще остался старик, который в тот раз видел бога своими глазами. Он совсем дряхлый и слепой, это, конечно, мне на руку. Навестив старика, я решил, что ему не больше пятидесяти, когда Боги прилетали, у него уже дети были подростками, значит, произошло это лет двадцать назад. Предание гласило, что бог спустился на землю на своем «авьёни» (самолете) вместе с «лёгланпиро» (великим пилотом). Они дали людям новую веру, учили, что те, кто будет заниматься «пелфикьёнима» (самосовершенствованием), условно, выполнять заповеди, близкие христианским, смогут всегда видеть бога и пилота перед мысленным взором, и обретут благодать и беспечную вечную жизнь. Правда, туземцы не вполне понимают, что христианам все эти блага обещаются не при жизни. Когда прилетевших вопросили, как поклоняться им, они ответили: «Делайте как мы». С тех пор появились новые обряды. Один, например, очень забавный, имитирует бритье лица опасной бритвой. Туземцы начисто лишены щетины, поэтому, наверное, бритье показалось им чем-то таинственным. Каждое утро мужчины собираются вместе, намазывают лица разведенной золой и счищают ее потом тростниковыми палочками. Считается, что это сохраняет их богоподобную красоту. Кстати, поскольку прибывшие на остров были мужчины, то местные мужчины возгордились, и с тех пор практически не работают, только в тех случаях, когда нужно совершить что-то общественно значимое – то, что женщинам не под силу, – они выходят на подвиг, потому что подвиг, это, конечно, прерогатива Бога, а мелкие будничные заботы – нет. Когда они улетели, появился самолет из тростника и взлетная полоса, оказавшаяся небесполезной для нас, надо отдать должное, устроена она как надо. Еще Аши рассказывал, что Бог дымной звездой убил обезьяну темных гор. Что произошло на самом деле, я так и не смог понять. Когда же бог и великий пилот покидали землю, они сказали, что если люди буду верить и бороться со злом внутри себя, то узрят второе пришествие. Веселые люди были эти бог и лёгланпиро! Насчет происхождения Аши – все покрыто мраком. Матери своей он не помнит, а отца никто не знает. Тот, кто был жрецом до него, говорил мальчишке, что он будущий великий пилот, а все великие пилоты, хоть и люди, но все-таки сыновья бога, так что придется, видимо, признать ребеночка».

Еще несколько страниц в таком духе – единственное, что можно было читать. Дальше шли слова, продавленные пером на бумаге, бесцветные, корявые… «Господи, я не создан для жизни робинзона! Сейчас у меня есть все, что необходимо, по их мнению, для безбедной жизни, мне не приходится ничего делать, не нужно защищать свою жизнь от диких животных и агрессивно настроенных людей, но мне настолько не по себе, что я начинаю завидовать погибшему Джойсу. Я мог бы научить их чему-то – но чему? Чем жизнь в нашей развитой цивилизации лучше? Разве только тем, что мы можем сесть в самолет и потерпеть крушение в таком месте, где об этой цивилизации никто не знает. Мы поклоняемся различным богам – кто тщеславию, кто жадности, кто ненасытному разврату, мы затмили себе глаза внешними атрибутами счастливой жизни, но они не помогают нам избавиться ни от болезней, ни от старости, ни от тоски. Мы умеем читать и писать, мы накопили огромный свод знаний, но, по большому счету, идем ли мы вперед, к чему-то светлому и высокому? Напротив, мы раздуваемся вширь, и скоро, кажется, произойдет взрыв, который вернет нас, возможно, к нищенскому состоянию, к первобытности, только для нас это будет гораздо страшнее, мы отравлены нашим прошлым, нам из него не выкарабкаться».

Варвик уже не заботился о том, чтобы пиджак был не мятым, да и вообще предпочитал ходить до пояса голым. Он загорел до черноты, волосы его выгорели, и с каждым днем все больше отрастала борода. Через пару недель с той ночи, когда он попал на остров, он уже не мог видеть ни Аши, ни остальных, ни пейзаж, которым в первые дни так пленился. Он все время просиживал в хижине, много спал, а когда бодрствовал – полулежал на соломе, томясь о скуки. Он даже стал неумело молиться, чтобы Бог, в которого он раньше не верил, вызволил его отсюда или поскорее убил. «Хорош бог, – думал он после внезапного религиозного порыва, – бог, молящийся другому богу. Вот один из образов бесконечности. Бог, которому я молюсь, тоже кому-то молится и так далее. Скоро я сойду с ума». Но страха перед сумасшествием он не испытывал. Всепроникающая ирония и апатия заполнили все его существо.

Однажды во время таких раздумий он заметил, что Аши топчется снаружи, не решаясь войти. Он позвал жреца. Юноша с почтительным поклоном испросил разрешения обратиться к богу с вопросом.

– Ну что там у тебя?

– О, всеблагой! Не откажи нам в милости и ответь, как быть с праздниками, которые мы устраивали раньше по заветам предков?

– А что за праздники?

– Победа над обезьяной темной горы…

– Продолжайте праздновать, – прервал его Варвик.

– Значит, мы может готовиться к завтрашнему торжеству, – заключил юноша и, поблагодарив бога, вышел.

Вскоре вся деревня зашумела, зашевелилась, наполнилась радостным духом. Это продолжалось до темноты. Понемногу суета снаружи утихла, поселок словно вымер, как это всегда бывало по ночам. Варвик слышал, что неподалеку разговаривают Аши и Зыш. «А ведь я до сих пор не понимаю их языка», – подумал он, и снова с горечью осознал, насколько он стал другим. Человек, увлекающийся историей культуры, знающий шесть языков, интересующийся древними религиями, попав в такой уголок земли, который можно назвать раем для исследователя, совершенно забывает о своих прежних пристрастиях. Его не волнует ни культура, никем не исследованная, ни незнакомый очень благозвучный язык, ни диковинный культ. Ему на все это наплевать, он думает только о том, как бы поскорее выбраться отсюда или сдохнуть! Как можно одержать победу над обезьяной темной горы, когда сам превращаешься в примата? Он встал, прошелся взад-вперед по хижине, потом кликнул Зыша. Тот неуклюже заспешил к нему. Подошел и Аши. Действительно, без него было не обойтись.

– Скажи Зышу, чтобы принес мне две палки, одну длинную, – он показал «до уха», – другую немного короче и веревку. Аши удивленно передал другу приказ, Варвик отпустил обоих. «Ну, загадаю вам загадку», – усмехнулся он в отросшую бороду.

____________

Ашы догнал Зыша и вместе с ним отправился за священным тростником. Они выбрали стебли нужного размера и, помолившись срезали их. Вернулись и торжественно преподнесли Богу. Всеблагой отпустил их. Зыш уселся возле хижины. Часто они с Ашы проводили здесь целые ночи за разговорами о том, когда Бог вернется, и о тех переменах, которые он принесет людям. Но сейчас Ашы стоял, о чем-то тяжело раздумывая, а затем отрывисто произнес:

– Зыш! Иди спать!

Зыш в недоумении поднялся и, с упреком взглянув на друга, пошел прочь. Ашы немного посидел, прислушиваясь к тому, что происходит в хижине. Он не мог догадаться, чем занят Бог и не смел отвлекать его. Ашы неслышно зашагал к дальним хижинам. Добравшись до небольшого шалаша, слегка покосившегося и подпертого большой рогатиной, он тихо позвал:

– Нуш!

Внутри зашуршало, и показалась голова Нуш. Девушка, еще сонная, улыбнулась жрецу и взяв его за руку втащила внутрь. Ашы сел рядом с ней на пальмовые листья, служившие ей постелью. Девушка уткнулась лбом в его плечо и вдохнула глубоко и протяжно, как вздыхают, избавившись от чего-то мучительного.

– Нуш! – снова произнес Ашы, прижимая ее к себе. С того самого дня, как Бог спустился на землю, он лишь мельком виделся с девушкой и теперь понял, как его сердце истосковалась по ней. Она не упрекала его, все ее существо светилась таким счастьем, оттого что она вместе со своим Ашы, что юноша ругал себя, что так надолго оставил ее.

– Я не мог приходить к тебе, – сказал он, – но я скучал.

– Я тоже скучала, – ответила она.

Всю ночь они разговаривали, сидя друг напротив друга. За эти дни у них накопилось много того, о чем хотелось поведать. Уже начинало светать, когда Нуш, помолчав немного, произнесла тихо и торжественно:

– Ашы, попросил Бога, чтобы он разрешил тебе жениться на мне! Бог добрый, он разрешит, и мы будем счастливы.

– Нуш, это нарушает обычай… но мы завели теперь столько новых обрядов, что, возможно, изменится и этот. Я попрошу Бога завтра на празднике, – ответил Ашы и привлек девушку к себе. В эту минуту он услышал глас Бога, произнесший его имя. Он вздрогнул – длительные медитации и ночные бдения обострили его реакцию и сделали его нервным и страстным, как все истово верующие люди. Но больше всего этому способствовали те сомнения, что он носил в своем сердце. Он сомневался в Боге – это было для него самой худшей из мук. Однако, как только он оказывался не один, он защищал Величие Божества от любых покушений на него, и поэтому он сказал теперь:

– Бог все видит, даже когда спит, – и поспешно ушел.

Подойдя к хижине Бога, он заглянул внутрь. То, что он увидел, повергло его в изумление и священный трепет. Бог сидел почти голый, в свою одежду он облек связанные наподобие креста стебли священного тростника. Ашы никак не мог уяснить себе, что за обряд выполнял Бог, и хотел было спросить его об этом, но Всеблагой, опередив его, произнес:

– Ашы, принеси-ка мне воды, – и протянул жрецу миску из выдолбленной скорлупы ореха.

__________

Сам праздник Варвик помнил смутно. Еще в самом начале ему подали внушительных размеров плошку со священным напитком, и он махнул рукой на свое стремление выглядеть по-божески. Всеобщий галдеж и мелькающие в ритуальном танце тела уже представлялись ему не более чем бредом или сном. На все обращения к его персоне он отвечал благодушной улыбкой и фамильярный похлопывание по плечу. Теперь утром, лежа на соломе в хижине, он неторопливо разбирал воспоминания вчерашнего дня. «Интересно как я в таком состоянии победил эту несчастную обезьяну», – пробормотал он, поднимаясь на ноги. Он был в своем костюме, который за прошлую ночь успел отвисеться на импровизированной вешалке, а за нынешнюю опять стал похож на тряпку. Варвик снял пиджак и рубашку и вновь развесил их на кресте. Случайно задев щеку, он зашипел от боли – после того, как он умудрился перед праздником побриться без мыла, на коже появилось сильное раздражение. «Как же я теперь покажусь в деревне, – подумал он, – с такой-то рожей?» Он смочил ладони священным напитком, еще остававшемся в кожаном бурдюке, и приложил их к щекам. Защипало так, что он не знал, куда деться. Наконец, вылив на лицо целую миску воды, он успокоился и снова погрузился в размышления. Варвик пытался припомнить, что еще интересного было на празднике, и тут одно видение обожгло его – Нуш! Девушка по имени Нуш! Только ее он помнил пронзительно и ясно. Нет, она не просто понравилась ему – в его сердце, давно чуждом многих переживаний, разгорелась страсть. Ее светлая, почти как у белых людей, кожа, пышное облако волос с медным отливом, ее нежные черты, наивный взгляд – все в ней притягивало человека, уставшего от искусственных женщин, сотворенных цивилизацией. Он должен был немедленно увидеть Нуш.

– Аши! – позвал он, и жрец мгновенно появился возле хижины. – Пусть придет девушка по имени Нуш. Я хочу, чтобы она служила мне, – повелительно сказал Варвик, и Аши не замедлил повиноваться. Варвик нетерпеливо расхаживал по своему жилищу. Через несколько минут оба – жрец и девушка – стояли перед Варвиком. Он напустил на себя величественный вид и пристально посмотрел на них.

– Скажи ей, – обратился он к Аши, – что с этого дня она не будет работать, как все женщины, а будет служить мне.

Аши передал Нуш его слова, и та опустилась на землю перед Варвиком. Он велел ей подняться, девушка в священном трепете взглянула на него.

– Пусть приготовит мне еду, – строго сказал он, Аши передал волю бога, – а ты постарайся как можно быстрее научить ее моему языку.

Аши склонился в почтительном поклоне. Вскоре Нуш принесла завтрак, Варвик жестом велел ей сесть возле него и разделить с ним трапезу. Она смущенно повиновалась. Всякий раз, когда Варвик обращался к ней – объяснялся пока приходилось жестами – она смотрела на него с благоговением и счастьем, и ему казалось, что с ее личика льется в его сердце чистый свет. Весь день он не отпускал девушку от себя, развлекая ее мелкими фокусами, в каких ему была способна помочь цивилизация. Все – огонек зажигалки, открывающийся портсигар, к сожалению пустой, бритвенный станок – вызывало у нее восторг. После полудня они вместе отправились гулять, а когда вернулись, он вспомнил, что в его распоряжении целая гора сокровищ. Он нарядил Нуш в эти безделушки, чем она осталась очень довольна. Пока она была рядом, он то невзначай касался ее плеча, то брал за локоть, а когда надевал ей браслеты на руки и ожерелья на шею, его пальцы ласково проводили по нежной коже девушки, и волнение, оставленное где-то в далеком времени его первой любви, вновь воскресало и томило его.

Совсем стемнело, Нуш принесла ужин, и они вместе полакомились фруктами и зажаренным на костре мясом козленка. Варвик растянулся на соломе и глядел на девушку, раздумывая, оставить ее у себя или отпустить. Он слышал, как возле хижины ждет Аши. Весь день Варвика преследовало ощущение, что жрец следит за ними.

– Аши! – крикнул он, и когда тот вошел, сказал. – Девушка может идти. Пусть приходит завтра. «А тебя я куда-нибудь отошлю», – решил он, глядя, как они удаляются.

На следующее утро Варвик подозвал Аши и, осведомившись, как продвигается самосовершенствование жреца, сказал:

– Ты должен отправиться сегодня на дальний мыс, где мы недавно были с тобой, и там предаться созерцанию небесного пропеллера. Когда солнечный диск коснется краем моря, тебе будет явлено знамение. Ступай!

__________

Солнце стало красным и опустилось в море, но никакого знамения Ашы не было. Следуя странному приказу бога провести день за созерцанием небесного пропеллера, – а ведь он виден только ночью, – Ашы до позднего вечера просидел на гладком камне дальнего мыса. Теперь он встал и пошел обратно в поселок.

Какое-то предчувствие угнетало его, это началось еще вчера, когда Нуш вечером уходила из хижины Бога.

– Ашы! – воскликнула она. – Если я буду служить Богу, я смогу быть равной тебе. Мне бы только выучить его язык. Всю ночь Ашы обучал девушку словам этого языка, но в груди его уже поселились сомнения страшнее тех, что одолевали его раньше.

Размышляя обо всем, Ашы добрел до поселка и направился к жилищу Нуш у края леса. Возле него он увидел Зыша, который укреплял шалаш, чтобы тот не клонился набок. Нуш сидела на земле и болтала с ним, но голосок ее, прежде звонкий и беззаботный, звучал сейчас неуверенно, глухо. Ашы подошел и, присев рядом с девушкой, обнял ее. Нуш отстранилась, глянув на него испуганно и виновато.

– Нельзя трогать меня!

Молодой жрец резко поднялся и скрылся в лесу, когда густые заросли сомкнулись у него за спиной, Ашы бросился на землю и стал бешенстве кататься по ней. Внезапно до слуха его долетел уже ставший привычным голос: «Ашы!» Бог звал его, но Ашы по-прежнему лежал на земле. Зов повторился, юноша не двинулся с места.

Последние предрассветные часы Ашы посвятил медитации и утром, представ пред очи Всеблагого, вновь почувствовал, как благоговейная радость разливается в его сердце. Услышав тот же нелепый приказ, что и день назад, Ашы вновь отправился на мыс, убеждая себя, что будь он совершенен, он смог бы, как сказал Бог, узреть небесный пропеллер и днём. Однако тщетно он искал его на небосклоне. Солнце зашло, и Аши снова побрел в деревню.

«Моя любимая стала женой Бога, – повторял он про себя, – я должен быть счастливым, ведь она стала женой Бога…» И тут он первый произнес вслух самое страшное: «…если только это Бог!»

Прошло несколько дней, во время которых Аши не видел ни Бога, ни Нуш. Они почти не выходили из хижины, когда-то принадлежавшей жрецу. Юноше казалось, что вся деревня замерла в ожидании чего-то. Особенно это было заметно по женщинам: они перестали работать, наряжались в яркие одежды и дни напролет сидели возле своих хижин, негромко переговариваясь. В один из таких дней поселок огласили горестные вопли. Ашы поспешил туда, откуда они раздавались. Протиснувшись сквозь стену из спин, он увидел окровавленное тельце ребенка и плачущую над ним мать. Оказалось, мальчик упал с одной из прибрежных скал вниз на камни. Люди обратились к Ашы, требуя чтобы тот привел Бога, и жрец со всех ног побежал к его хижине. Он вошел, забыв даже испросить разрешения, и не замечая сидевшей на полу Нуш, крикнул, что народ призывает Всеблагого, чтобы он спас ребенка.

Бог вышел, и они вместе побежали – побежали, а не перенеслись! – туда, где лежал несчастный малыш, тот самый, которого Бог взял на руки в первый день пришествия. Люди поспешно расступились, пропуская их. Бог нагнулся к ребенку, и лица многих осветились надеждой, но Всеблагой лишь стоял, сжав руками виски.

– Это ужасно, Ашы, – пробормотал он. – Бедный мальчик!

– Сделай же что-нибудь! Верни ему жизнь! Ты, Бог! – закричал Ашы сквозь душившие его слезы.

Бог вздрогнул и отвернулся, затем, оттолкнув кого-то из женщин, ушел прочь. Ребенок испустил последний вздох, люди стояли вокруг него, подавленные смертью благословенного Богом дитяти и немилостью Всеблагого. Потом они разошлись, оставив мать оплакивать сына. Вечером Ашы помог женщине похоронить мальчика.

Ночь, спустившаяся на деревню, была на редкость черной. Ашы зажег давно уже забытые сигнальные костры вдоль взлетной полосы, затем подошел к Самолету и стал нагружать его вяленым мясом, фруктами, бурдюками с водой. Когда все было готово, он отправился в хижину Бога. Еще от входа он почувствовал сладкий запах священного напитка и услышал сонное дыхание Всеблагого. Ашы неслышно проник внутрь и, наклонясь над спящим, пронзил ему грудь тем самым ножом, которым убил когда-то испугавшую Бога змею.

____________

Варвик дернулся, хриплый крик вырвался из его горла, он хотел что-то сказать, но глаза его, едва открывшись, закатились, и на губах повис только глухой стон. Ашы вышел и направился к самолету, там он облачился в костюм великого пилота и уже забрался на крыло, но затем опять спустился на землю и вернулся к своей бывшей хижине, где оставил того, кого так долго считал богом. Осторожно, чтобы не шуршали пальмовые ветви, закрывавшие вход, он выволок бесчувственное тело и потащил его на взлетную площадку. Возле самолета Ашы присел передохнуть, он вгляделся в лицо, сведенное болью, и понял, что Варвик жив – он открыл глаза. Юноша как раз приподнял его, чтобы втащить самолет, и это, видимо, вызвало у раненого острую боль. Он застонал, но Ашы, не отвлекаясь на это, усадил своего полуживого пассажира. Потом великий пилот занял свое место и, в последний раз оглядев деревню, завел мотор. Озарение нашло на Ашы, он без труда разобрался в приборах и четко знал, каковы должны быть его действия, чтобы самолет поднялся в воздух. Развернув машину, он повел ее между сигнальных костров, и когда взлетная полоса оборвалась в море, Аши понял, что они летят. Он взял курс прямо на небесный пропеллер. Сзади неожиданно раздался голос:

– Как ты это сделал? Откуда… как ты узнал?

Но Ашы оставил эти вопросы без ответа, он прибавил скорости, мотор ответил ровным здоровым тарахтением.

В небе посветлело. Утро наступало совершенно безоблачное. Ашы сразу заметил, когда океан под ними сменился сушей. Он начал снижаться. Раненый пассажир немного пришел себя и тоже глянул вниз. Сначала Земля была сплошь дымчато-желтой и пустой, потом стали появляться небольшие кусочки зелени, а прямо под самолетом виднелась извилистая лента реки. Спустя некоторое время промелькнули небольшие группы строений, их сменили другие, более внушительные.

– Это же Египет! – воскликнул Варвик, – это пирамиды!

Действительно, это были пирамиды из светлого камня, и на вершине каждой из них Ашы разглядел самолет, сделанный из тростника и пальмовых листьев. Промелькнуло море, и вновь потянулась земля, сплошь зеленая, взрезанная кое-где зубцами гор. Вот показалось белое строение, имеющее форму круга, со бегающими внутрь ступеньками. В самом центре его, на полукруглой светлой площадке красовался собранный из сухих веток самолет. Вскоре земли стало почти не видно – она вся была покрыта домами, их крыши образовывали пестрый ковер, иногда в нем встречались проплешины, покрытые серым камнем. Одна странная постройка привлекла внимание пилота. Это был как бы скелет башни, он поднимался высоко в небо, а ноги у него были широко расставлены. На верхушке виден был уже знакомый самолет из веток. Варвик в ужасе оглянулся на оставшуюся позади Эйфелеву башню, увенчанную этим диким украшением. Холодные когти абсурда впились в его мозг, и он не мог вымолвить ни слова.

Снова потянулся океан, но вот показался небольшой остров, за ним другой, шире и длиннее. В отличие от первого второй был почти всюду покрыт ледяной коркой. На одной из скал Ашы заметил самолет, вероятно, он был из костей и обтянут кожей животных. Возле него – люди в одежде из меха, двумя ровными полосами горели огни. Ашы начал снижаться.

– Еще не время! – крикнул Варвик. – Летим дальше – в Америку!

– Нет! – твердо ответил Ашы. – Мы должны приземлиться. Ведь они ждут нашего возвращения!

В самой древней части

– Дориан! – послышался голос Мерля.

Книга была закрыта, между ее чешуйчатых страниц, переложенных кое-где листками из блокнота, была помещена в качестве закладки широкая черная лента, странный фолиант был поспешно убран в стол.

– Как ты себя чувствуешь?

– Получше, Мерль. Спасибо.

– Тогда пойдем ко мне. Я уже несколько дней жду, чтобы рассказать тебе…

– Что?

– Сейчас услышишь.

Мерль перевез брата в свой кабинет.

– В начале той недели мне позвонил странный тип. В конце недели я получил письмо. Ты болел, и я решил подождать… Сейчас я включу тебе запись разговора.

– До сих пор записываешь телефонные разговоры?

– Знаешь, иногда в них столько можно нарыть. Вот, послушай.

«– Алло.

– Мерль?

– Кто говорит?

– Ты меня не знаешь, но у меня есть для тебя что-то интересное. Это касается твоей сестры.

– Откуда ты говоришь сейчас?

– Из-под земли.

– Что это значит?

– Все просто – я нахожусь в подвале.

– В каком подвале?

– В необитаемом. Цоллерн же пока не все заброшенные здания в городе купил.

– Кто тебя сейчас слышит?

– Бог.

– Спасибо за комплимент!

– Тебе удалось заполучить мое расположение!

– Что за информация?

– О причинах убийства твоей сестры.

– Может, мы встретимся?

– Так сразу? Думаешь, я не изучил твои повадки, прежде чем звонить тебе? Нет, пока у нас будет секс по телефону.

– Ты боишься?

– Боишься ты, Мерль, поэтому и хочешь сцапать меня, чтобы попытаться выжать все, что можно. Но такой способ решить задачу тебе на пользу не пойдет – я умею молчать, когда хочу. И поэтому, чтобы не портить наши с тобой амуры, я не буду искушать тебя возможностью меня поймать.

– Что ты рассчитываешь получить?

– Процент, конечно?

– Какой и от чего?

– Ты задаешь так много ненужных вопросов, что не успеваешь слушать.

– Я слушаю.

– Твоя сестра была случайной свидетельницей того, как в старой-старой могиле нашли предмет огромной ценности, реликвию, принадлежавшую вашему роду. С этого момента твоя сестра стала очень мешать тому, кто хотел продать реликвию, чтобы поправить свое финансовое положение. Это ему сделать удалось.

– Откуда тебе это все известно?

– Пока это мой секрет. Но все, что я сказал, ты можешь проверить, поэтому я прощаюсь. Мне тоже нужно проверить, возвращена ли реликвия на место. Следующее мое послание я передам через кого-нибудь письмом».

– Вот и письмо. Его, видно, хотели просто подбросить Лулу, но он был на удивление наблюдателен. У крысеныша, которого Лу схватил, заподозрив в покушении на угон его машины, в кармане было вот это. – Мерль протянул Дориану конверт.

– Роланд Фабьен Ашиль фон Цоллерн? «Магила… пуста»? – Дориан посмотрел на брата, ожидая разъяснений. – Что за шутки первоклассника?

– Мальчишка работает водителем у младшего из Цоллернов. Я его пока не видел, но Лу сказал, что за деньги он готов поведать все, что может разузнать. Надо бы посмотреть на него, чтобы понимать, насколько эти траты оправданы. А еще узнать, сколько может стоить реликвия, о которой сказали мне по телефону. Что за реликвия, кстати? И что тут можно проверить? Поищешь?

– Конечно. Это, скорее всего, в самой древней части хроники. Знаешь, Мерль, я всегда считал ее полусказочной, но, возможно крупицы правды там содержатся. Я изучу ее очень внимательно…

____________

Через несколько часов, уже после ужина, Дориан позвонил Мерлю и попросил его прийти.

– Реликвия, о которой был ваш разговор, – это меч, и меч непростой. История об этом записана в хронике стихах, но, чтобы не утомлять тебя, я перескажу ее кратко. Наш далекий предок, Эрве, нашел его в полуразрушенной часовне. Он возвращался из похода вместе со своим братом, дорога была неблизкой, а погода испортилась, они увидели заброшенную часовню, в которой хоть как-то можно было укрыться от дождя и вошли туда. Пол был покрыт сухой листвой, ветками, занесенными ветром в дыры в стенах. Они кое-как сгребли это в кучу и развели костер. Костер прогорел и среди углей что-то блеснуло. Они разворошили золу и увидели лезвие меча. Брат нашего предка, обернув руки плащом, взял меч. Эрве вырвал его у того из рук, и стал размахивать им с такой силой, что едва не валился с ног, он ранил брата и испугавшись бросил меч. Несчастный, истекая кровью, предложил оставить меч и больше не прикасаться к нему, но Эрве не согласился. Он завернул оружие в свой плащ, перевязал раненого. Ночь прошла. Утром он обнаружил, что брат его умер, а меч разрезал ткань и лежит, сверкая в первых лучах солнца. Вернувшись домой, Эрве представил случившееся так, что они подрались из-за находки, которую покойный, якобы хотел несправедливо присвоить. Эрве вернулся за мечом. Брать его в руки он опасался, поэтому лишь крепко обмотал его тканью, обвязал веревкой и поволок за собой по земле. Несколько раз меч вырывался на свободу, Эрве разозлившись под конец, схватил его и чуть не отрубил себе ногу – так велика была ярость меча и его жажда. Кое-как, снова привязав меч, он доволок его до дома и опустил на цепи внутрь пересохшего колодца, чтобы меч никому не мог причинить вреда. С этого дня все разладилось в его жизни – отец отрекся от него из-за смерти брата, вдова и дети убитого прокляли его, родня не хотела с ним знаться. И меч не давал покоя Эрве – он скучал по нему. Иногда он доставал меч. Вскоре все домашние и челядь знали, если Эрве идет к колодцу – лучше спрятаться. Меч не щадил никого – нескольких человек он зарубил насмерть. Эрве однажды ранил даже собственного сына, да и самому себе он не раз наносил глубокие порезы. Умер он от воспаления одной из ран. Перед смертью Эрве рассказал своему духовнику о чудовищном действии меча и просил похоронить его в своей могиле. Удивительно, но когда несколько человек, с опаской вытащив из колодца и завернув меч, принесли его к постели умирающего, тот покорно лег в его руки и больше не буянил. Эрве похоронили с мечом в руках.

Прошло много лет. История с мечом стерлась из памяти людей. Только один человек не забывал о нем – сын Эрве, который из-за меча остался калекой – у него не двигалась правая рука, поскольку в ней были повреждены сухожилия. Он тайно открыл склеп, в котором лежал его отец, и достал меч. Снова потревоженный, меч разъярился и требовал крови. Сын Эрве решил покарать тех, кто отвернулся от его отца из-за меча. Началась война между потомками этого рода. Иногда она протекала тайно, иногда перерастала в открытое противостояние, меч все это время находился запертым в каменном подвале. И хотя сам он не наносил никому раны, дух вражды стал постоянным спутником этого семейства на несколько веков. В конце концов, кто-то из потомков Эрве догадался вернуть меч в могилу. Вот такая история, Мерль. Собственно, если хоть что-то из нее правда, я бы не стал даже и приближаться к этому мечу.

– Ерунда! Если меч существует, он, прежде всего, стоит огромных денег, и эти деньги мне сейчас очень нужны, ты прекрасно знаешь!

– Создатели хроники относились к этому серьезно. И не только они. Когда сын Эрве начал войну с родственниками, они обратились к некоему провидцу, и предсказание его, касающееся исхода этого противостояния, также записано в хронике. Вот, послушай.

Тот победит, кто сдержит меч.

Наречено сему случится

После того, как бастард родится.

Женщина власть в семье обретет,

Светлый камень с небес упадет.

– Ты уверен, что ты, с твоим характером, сдержишь меч?

Но Мерль задумался о чем-то своем.

– Бастард… что за бастард, причем он здесь? Этот прорицатель не мог все объяснить получше, или ты что-то упустил?

– Нет, я прочел тебе слово в слово. Понимаешь, предсказания – вещь загадочная. Уверен, что в большинстве случаев, прорицатели сами не понимают, о чем они говорят, ведь, возможно их слова относятся к такому далекому будущему, до которого они и не доживут. Они только озвучивают то, что приходит им откуда-то из бездны.

– Бездны, предсказатели, это, Дориан, чушь собачья! Не верю я в это! Отец не говорил тебе перед смертью ни о каких своих незаконнорожденных детях?

– А говоришь, не веришь, Мерль, – улыбнулся Дориан.

– Просто к слову пришлось – давно хотел тебя спросить.

– Нет, не говорил.

– Так, что еще ты выяснил?

– Вспомни, когда она погибла. Вспомни, что говорил отец. Вспомни, чьи дела резко пошли в гору…

– По времени все совпадает?

– Да, совпадает, Мерль.

– Отлично! Все складывается один к одному. Скоро я, наконец, вылезу из этой западни. И мы сможем отомстить за нее, и расквитаться со всеми. Даже если крысёныш ведет свою игру – меня ему не переиграть!

Сентиментальное путешествие в пижаме

Артур склонился над постелью. Чувство, которое охватило его при виде спящей, он не мог сравнить ни с чем, такое оно было сильное и ясное. Солнце опередило его – на подушках, на туалетном столике, на обоях стояли его автографы, оно заявляло о праве собственности на комнату и девушку. Она лежала, закинув руки за голову. Подушечки пальцев горели розоватым светом, волосы рассыпались мелкими черными колечками, а лицо без косметики было чуть бледным, фарфоровым, по словам Роланда, пожалуй, что так.

Артур поставил колено на край постели, легонько провел по ладоням и волосам девушки, и негромко сказал:

– Эмма, проснись! – первый раз обращение вслух на ты приятно взбудоражило его, хотя Эммануэль его не слышала.

Артур просунул руку под ее шею и слегка приподнял голову девушки от подушки. Она подтянула кулачки к глазам, провела ими по векам и глубоко вздохнула, потом потерлась щекой о воротник синей шелковой пижамы. Вчера вечером она никак не могла заснуть и промучившись пару часов решила принять снотворное отца. Ей еще не удалось вернуться из сна, поэтому она не удивилась ни тому, что Артур здесь, ни тому, что она почти в его объятьях.

– Артур… – констатировала она его появление в своих утренних грезах.

Он откинул одеяло и взял ее не руки. Тепло, излучаемое ее телом, стремительно таяло. Она просыпалась.

– Куда ты меня несешь? – сказала она с удивленной усмешкой, еще не вполне осознав, что происходит, ощущая только, что внутри разливается смутная радость от того, что он рядом, что она чувствует его дыхание и движения.

– Ну, мы же собирались за город…

– Но я же с тобой не поеду, – возразила она, когда Артур закрыл за ней дверь автомобиля, а сам уселся за руль и выехал на улицу. Утреннее солнце ослепило ее.

– Конечно, – согласился Артур, – это всего лишь сон. И во сне мы отправляемся в маленькое сентиментальное путешествие.

– В пижаме? Ты что с ума сошел? Дай мне хотя бы одеться, если уж ты так бесцеремонно меня похищаешь, но в пижаме…

– Такого еще никогда не было, – подытожил Артур.

– Это нечестно! – она была еще сонной, и ей пока лень было сопротивляться, да и – странно – не хотелось.

– Конечно…

– Я не узнаю тебя – ты обычно такой… застенчивый… и чтобы вот так дерзко поступить… что ты вообще задумал?

– Побудь со мной немного, просто так, – попросил Артур. Он говорил с ней очень тихо, будто боялся разбудить.

– У тебя что-то случилось?

– Нет…

Какое-то время они ехали молча. Летнее утро диктовало свои правила, и правила эти были просты: смотреть на свет, лежащий на дороге косыми полосами, пытаться схватить в горсть ветерок и отыскивать прячущиеся повсюду улыбки.

– До Ущелья ехать около часа. Тебе надо позавтракать, – сказал Артур, останавливаясь возле придорожного кафе. – Что ты хочешь?

– Зеленый чай и… что-нибудь. Я даже не могу посмотреть, что там есть! Из-за тебя, между прочим. – окончательно проснувшись, она начала сердиться,

– Вот плед. Сейчас придет меню.

Вскоре Артур вернулся вместе со стариком, который подробно рассказал Эмме, что ей могут приготовить на завтрак.

___________

– Когда человек долго живет в городе, у него и мозги становятся городскими, то есть отгороженными от многого важного, что есть в мире, у него начинается своего рода агорафобия.

– Что?

– Боязнь открытого пространства. Мир города замкнутый, в нем почти не видно горизонта, а человеку совершенно необходимо видеть горизонт.

– В символическом смысле?

– Не знаю, что там в символическом, я говорю о самом буквальном смысле: видеть простор – далеко, до линии горизонта, и в общем, не важно, море это будет или поле.

– Это твоя теория?

– Наверное. Это мои наблюдения.

– Спасибо, что поделился, но меня искусство занимает гораздо больше, чем горизонт. Между прочим, культуру принято называть второй природой.

– Второй, ты сама сказала…

– По времени возникновения…

– Не обманывай себя – и по значению тоже…

– Раз искусство возникло и развилось, значит, человек не может без него обойтись…

– По-моему человек не может обойтись без стремления к красоте и истине, а без того, что сейчас называется искусством, вполне может, и даже некоторые обходятся.

– Например, ты.

– Нет, у меня нет стремления совершенно от этого избавиться, но так превозносить искусство, так углубляться в его детали, чтобы забывать о том, что его питает, я не могу.

– Но ведь у каждого свои пристрастия, вкусы, интересы!

– Да, и часто слишком заботясь о своих интересах, мы забываем о том общем для всех деле, которое гораздо важнее.

– И что же это?

– Любить мир, то, что создано не нами, что дано нам в дар.

– Ты не думал о карьере священника?

Артур спокойно смотрел на дорогу, и казалось, не собирался отвечать. Но через несколько минут он произнес, продолжая смотреть вперед:

– Чтобы признать, что твои интересы могут быть не самым важным, нужно иметь большую смелость.

– А-а, именно поэтому ты делаешь сейчас то, чего хочешь только ты, не интересуясь моим мнением!

– Справедливый упрек… – сказал Артур, останавливая машину.

Невозможно было понять, насколько его задели ее слова, но она ждала от него какой-то обиды в ответ, какой-то грубости, доказательства его власти и силы, боялась того, чего ждала, и понимала, что ждет того, чего боится.

– …но мы приехали.

– Куда?

– До туристической тропы еще далеко, но тут есть один незаметный проход наверх, я его недавно нашел, никого здесь не бывает, а место очень красивое. Посиди немного в машине. Я сейчас за тобой приду. – Артур взял что-то из багажника и исчез за кустами.

Вскоре он вернулся. Она замерев, ждала. Он подошел к машине, открыл пассажирскую дверь, слегка наклонился к ней.

«Так смотрят на небо, исполняясь его красотой, так смотрит человек на то самое важное, что питает его душу». Она окончательно растворила свой страх в этом взгляде, и в едва заметной его улыбке. Осмелившись посмотреть ему в глаза, она уже не могла разъединить связь, возникшую между ними, – не между взбалмошной женщиной и странным мужчиной, а между существами древними, мудрыми и могущественными.

– Ты похожа на утро, – он будто сообщил ей важную тайну.

– Потому что я в пижаме?

– Нет… и в вечернем платье, и в домашнем. Утром, когда только открываешь глаза, пока еще не погряз в делах, все радует – свет, одиночество, тишина или привычные звуки пробуждения мира. То, что ты жив, и у тебя есть тело, которое надо расправить после ночного оцепенения, что у тебя есть голос и слух, и все твои чувства, и что скоро ты войдешь в новый день, но пока не знаешь, каким он будет.

Он протянул ей руку, и она осторожно опустила пальцы на его ладонь с тем ощущением, с каким трогают воду. От него исходило сухое тепло.

– И то, что у тебя такая прохладная рука…

Под подушечками ее пальцев оказались твердые бугорки.

– Мозоли?

– От такелажа. Держись крепче, – сказал он, взяв ее на руки. – Мы быстро доберемся. – И понес ее наверх.

Гора была на редкость умиротворяющей, даже и не подумаешь сразу, что это поросший травой кратер потухшего вулкана. Каждая травинка наполнена солнечным светом, а даль, такая же нежно зеленая, немного размоченная светлой дымкой, заманивает взгляд в бесконечное путешествие.

Артур опустил девушку на расстеленный на земле плед, достал из корзины вино, хлеб, сыр.

– О, да ты прекрасно подготовился, Артур! Надеюсь, твои знания о том, как устраивать романтические свидания, почерпнуты из серьезной теоретической литературы?

Она посмотрела ему в лицо, пытаясь угадать, пока длился его взгляд, пока все между ними заполнял живой звук тишины, как он ответит.

– Раньше, когда я с кем-то встречался, мы гуляли в городе, а на море или в горы я всегда уезжал один, – он налил ей и себе вино.

Она ждала продолжения, но он снова остановился на пороге молчания и дальше не пошел.

– А знаешь… я хочу есть, очень кстати, что ты все это взял… держи, – она отломила ему кусок хлеба, – ешь давай, не могу же я жевать в одиночестве!

Артур улыбнулся.

– Выпьем за твою доброту!

– Смеешься?

– Нет, – как он не старался, улыбка все равно выползала.

Эмма скатала в клубок салфетку и кинула в него, но промахнулась и сама залилась смехом.

За едой они говорили о еде. Потом Артур закурил, и они помолчали о горизонте. Затем Эмма прочла короткую лекцию о роли пейзажа в портрете, заставляя Артура поворачиваться к ней то в профиль, то в три четверти на фоне гор. Наконец, она утомилась болтать. Помолчав немного, Артур сказал.

– А я тебе хотел показать кое-что, здесь недалеко.

– И как я туда доберусь?

– На мне… или если хочешь – можешь пойти сама – здесь хорошая трава.

– Босиком? – напоминание о ее беспомощности снова взбесило ее. – А ты можешь тут ходить босиком?

– Могу.

– Тогда снимай ботики!

Артур сел у ее ног и разулся, потом встал на траву, посмотрел на нее, чуть склонив голову. Это было расценено как вызов.

– Теперь рубашку снимай! Что? – ответила она на его взгляд. – Хочу, чтобы ты понял, как чувствую себя я в этой дурацкой пижаме!

Вызов был принят. Артур начал расстегивать рубашку, Эмма пыталась поймать хоть маленькое волнение в нем, но движения его были неторопливыми и спокойными. Он смотрел ей в глаза. Рубашка упала.

– Майку. Сейчас ты лишишься самоуверенности одетого человека. Это будет честно. Вот, например, богиня Инана, чтобы войти в подземный мир, прошла семь ворот, и у каждых ворот страж снимал с нее украшение или какой-то предмет одежды – венец, ожерелье, запястья, набедренную повязку…

– Всего то и нужно, чтобы попасть туда?

– Перед каждыми воротами она лишалась части своей магической силы. Что ты остановился? Брюки теперь.

«Так спокойно раздеваются только маленькие дети», – она вспомнила, как недавно сидела с четырехлетним сыном своей подруги и вечером перед сном купала его.

Артур снял брюки. Выпрямился и игра в гляделки продолжилась.

– Ладно, набедренную повязку тебе оставлю, так и быть… Странно, я думала ты скромный и стеснительный, Артур, тебя это не смущает?

– Ну… если тебя это не смущает, – ответил он, не отводя глаз.

– Меня? В искусстве много обнаженной натуры, как женской, так и мужской. У тебя хорошие пропорции, из тебя бы получился неплохой натурщик.

Это слово, казалось, провалилось куда-то очень глубоко в него, в его молчание обо всем важном и главном. Артур стоял неподвижно под ее взглядом, и казался невозмутимым, но Эмма заметила, как дергается у него правое нижнее веко. Унижение должно было спровоцировать его на агрессию, однако ей снова пришлось убедиться в том, что угадать его трудно. Его взгляд показался ей очень печальным.

Противостояние закончилось, и победителей в нем не оказалось.

– Возьми плед и замотайся в него как-нибудь поприличней. Куда ты хотел идти?

– Вон туда.

Оступаясь на попадавшихся мелких камнях и сердясь на Артура, но не желая показывать своей изнеженности, она доковыляла до большого валуна.

– Смотри, здесь крохотные орхидеи. Валун для них что-то вроде навеса. Орхидеи любят подделываться под птиц и насекомых формой цветков…

– Надо было идти? Ты мог бы сорвать их, если так хотел мне показать.

– Зачем их калечить? – сказал он тихо.

– Известно, что цветы не чувствуют боль.

– Известно… если ты ее не чувствуешь. Исследования доказали, что они испытывают страдания и страх также как люди. Я узнал это еще в детстве, тогда я не раз платил за их боль своей.

– Как это? – зацепившись за тоненькую ниточку, она хотела вытащить на свет хоть краешек истории, о которой он молчит.

– Неважно… это было довольно глупо.

– Расскажи! Раз ты увез меня без разрешения, значит должен меня развлекать.

– Развлечение так себе.

– Все равно, расскажи, только давай вернемся, я хочу еще выпить.

– Хорошо, можно я тебя понесу?

– Да.

Он в который раз за это утро поднял ее на руки. Эмма обняла его за шею и поправила сползающий с его плеча плед. Все происходящее было странным, все шло как-то не по порядку, но неожиданная близость его спокойной и печальной силы, с которой девушка хотела и боялась вступить в противоборство, захватывала дух и одновременно успокаивала, как горы вокруг, солнечный свет и ветер, раздувавший красным пузырем плед на Артуре.

Когда они вернулись, он спустил ее на землю, медленнее и осторожнее, чем это было необходимо, налил ей вина, закурил.

– Так что за история с цветами?

– Это было, когда я в пансионе учился.

– В пансионе? Да… вообще, похоже, что тебя в монастыре воспитывали.

– Мне казалось похоже на тюрьму. Но я там недолго пробыл – три года.

Артур улегся на спину, закинув руки за голову.

– Жестковато тут, – сказала Эмма, она никак не могла удобно устроиться. Можно на тебя голову положить?

– Конечно, – Артур расправил на груди плед, – ложись.

– Ну, продолжай.

– Мне было восемь, когда я туда приехал, и это была неплохая школа, – она слушала голос Артура, прижавшись ухом к его ребрам, он звучал гулко и мягко. – Там сразу понимаешь, что ты один на один со всем миром, и многое зависит от того, как ты себя ведешь. Там постоянно за все надо было воевать – на словах, взглядом и всем своим видом, ну и просто драться, конечно. Но хуже всего то, что там некого было любить, это добавляло отчаяния, доводило до странных поступков. Родители и брат были далеко, дружить я особо ни с кем не дружил, чаще всего возникшая симпатия натыкалась на предательство или корысть.

Был там один старый учитель, он вел ботанику, а после занятий все время возился в саду и на клумбах. Как-то весной, в первый год моей учебы, когда только вылезли первые цветы, дети налетели на клумбу и посрывали их. Кто-то тут же бросил, кто-то потащил учительницам, а он, когда увидел, закричал: «Что же вы делаете! Они ведь тоже хотят жить!» Жизнь первоцветов и так совсем короткая. Он сел на скамейку, руки у него были все в земле, лежали на коленях, черные и мертвые. Этот его крик и эти руки я долго не мог забыть.

Я часто просыпался раньше других, однажды я увидел, что он что-то сажает под окном. Я наблюдал за ним. Он посмотрел в мою сторону – я спрятался. На следующий день я снова следил за его работой. И вновь скрылся, когда понял, что замечен им, но успел увидеть, что он улыбается. В субботу рано утром я удрал из корпуса через окно в туалете, и когда вышел в сад, увидел, что он, стоя на коленях, пересаживал цветы из принесенного им ящика.

Я молча остановился возле него. Он спросил: «Хотите помочь?» Я сказал, что не умею, но он дал мне в руки комок земли с торчащим из нее ростком, у которого уже был бутон, и велел аккуратно опустить его в ямку. Приминая землю, я сломал листок, и тогда внезапно почувствовал, что сломал живое, такое же живое как я. Раньше я не думал об этом. Наверное, я выглядел очень расстроенным, он потрепал меня по плечу и сказал: «Ничего, в следующий раз будь осторожней». Так мы с ним познакомились, и до лета я тайно помогал ему по утрам, и пытался защитить его питомцев от любителей рвать цветы. Обычно мы просто молчали, иногда он объяснял мне что-то, иногда рассказал такие удивительные вещи о растениях, в которые трудно поверить.

Осенью мы снова встретились. То лето я впервые провел на море. Мне не очень нравилось у родственников отца, но море перекрывало все. Вернуться в школу мне было тяжело. Он это видел и поддерживал меня, как мог, наши с ним разговоры постепенно примирили меня с новым школьным годом. Он рассказывал теперь о том, как осенью одни растения умирают, оставив в земле потомство, а другие готовятся к зимнему сну. Он говорил мне, что осень неизбежно наступает после лета, и нужно иметь мужество принять это раз и навсегда. Он о многих обычных вещах говорил странно. Снова пришла весна, появились первые цветы, и я снова стоял на посту и не разрешал их рвать, меня высмеивали, отпихивали, били, облапошивали – погонишься за кем-то, а в это время другие уже дерут эти беззащитные стебли. Учитель очень переживал за меня, уговаривал не обращать внимания, но я уже не мог. Если прошлой весной мне его хотелось защитить, избавить от огорчений, то теперь я думал и о цветах – каково это, когда тебя вдруг срывают, отрывают тебе голову или руку. Зачем так бездумно губить маленькую жизнь? Так я все воспринимал тогда, я понял, что можно любить и в самом нелюбимом месте.

Однажды рано утром я увидел, как один из старшеклассников собирает букет подснежников. Я вылез из окна и подбежал к нему. «А, страж цветов, – сказал он. – Мне нужен букет для одной женщины». Как раз тогда у нас появилась молодая англичанка и цветы, наверное, предназначались для нее. Я сказал, что он уже довольно сорвал, и что учитель расстроится, потому что их и так совсем мало осталось. Он засмеялся и продолжал рвать цветы. Я ухватился за него и оттащил немного назад. Он ударил меня, я его, началась драка. Скоро мне стало ясно, что он из тех, кто входит в раж, что не остановится, пока его что-то не остановит. Я лежал на земле – лоб к коленям – и старался закрыть руками хотя бы затылок от ударов его ботинок. Наверное, что-то спугнуло его, он вдруг схватил меня и швырнул прямо на клумбу. И мысль о том, что я смял и раздавил последние уцелевшие цветы, меня окончательно добила. Перед моими глазами покачивались маленькие белые головки. Наверное, больше слез, чем тогда, не вытекло из меня за всю жизнь. Встать я не мог, только поднимал голову – она начинала кружиться. Потом подошел учитель. Он запричитал надо мной, словно я умер. Сам он уже не в силах был поднять меня, чтобы отнести в медпункт, во дворе еще мало кто был, поэтому нес меня тот, кто только что побил. Видимо, он испугался, он почти бежал.

– Ужас какой! – Эмма приподнялась и разглядывал Артура, словно ища на нем следы тех побоев.

– Да ничего ужасного, просто сотрясение мозга. Последствия всем заметны, – усмехнулся Артур.

Но девушка даже не улыбнулась.

– Тебя забрали из школы?

– Нет.

– Почему?

– Так было надо. Приехал отец, спросил, сообщать ли маме, я сказал, не нужно, полицию вызывали, потом все утихло. Мы с ним тогда так хорошо поговорили.

– А того наказали?

– Нет.

– Как нет?

– Неважно.

– Расскажи!

– Я не стал говорить, что это он.

– Почему?!

– Так… Представил, что ему светило.

– А что он?

– Когда я очухался, он пришел, его пустили, все же думали, что он меня чуть ли не спасал, таща к врачу. Мне было страшновато – кто знает, что у него на уме, может, он меня сейчас подушкой придушит, чтоб не рассказывал никому. Смешно… Он, правда, тоже трусил, что я все-таки расскажу. Присел ко мне на кровать, поздоровался, сунул мне шоколадку. Не спрашивал ничего, просто ждал. Я сказал, что сдавать его не собираюсь. Сказал, что все думают, что к нам залез какой-то чужой человек, и я попался ему под руку. Он даже извинился, сказал, если что нужно будет – он поможет. Приходил несколько раз, приносил что-то почитать или сладкое. Ну а потом… он в выпускном классе был. Там лето наступило. И я отправился снова на море.

– А учитель?

– Учитель… осенью он часто болел, я приходил к его квартире, меня даже пару раз пускали к нему, я по его просьбе делал какую-то работу в саду, уже немного умел… потом меня пускать перестали, а в конце зимы он умер. Когда снова расцвели его любимые первоцветы, я думал, начну опять всех гонять от них, пусть поживут хоть немного, и он посмотрит на них. Той весной у меня вдруг началась аллергия на цветение, но все равно я сидел рядом с клумбой, постоянно вытирая нос и глаза, и никто не решался подходить… Ты что? Плачешь? Не надо было мне рассказывать…

Она встала и отвернулась.

– Почему все так происходит, Артур? Почему все, кого мы любим, уходят от нас? Самые хорошие и нужные!

– Не знаю, – он подошел, встал рядом, – наверное, для того, чтобы дать нам возможность стать лучше…

– Как можно от этого стать лучше? – закричала она на него. – Разве я стала лучше, когда умерла моя мама? Нет, я стала бояться кого-то еще потерять, я изводила отца этим своим страхом.

– Ты была совсем маленькой?

Эмма вернулась, села и взяла свой бокал.

– Не совсем… налей! Мне было одиннадцать лет.

Артур, покрутившись в постоянно сползающем пледе, уселся напротив.

– Мама умерла в больнице, и я видела ее только на похоронах, но она была совсем на себя не похожа, и я не верила, что это она. То есть я понимала, что моя мама умерла, но представлялось мне это как-то смутно, а что вот эта страшная тетя – она, я не могла поверить и решила, что кто-то что-то напутал. Отец утешал меня как мог, но мне нужна была мама, я сворачивала ее из одеял и пледов, чтобы чувствовать, как она обнимает меня, я сидела в шкафу с ее платьями и ревела, я пыталась… в общем… не знаю, как я это пережила. Отцу советовали отправить меня в какую-то школу-интернат, но он не сдался, хотя ему было со мной нелегко. Я часто болела, и он с трудом выкручивался на работе. Но он всегда брал меня с собой. Забирал меня из школы, и мы ехали к нему, там я делала уроки, рисовала, читала. Все женщины, которые имели виды на него, старались меня чем-то ублажить, я принимала их мелкие подношения, а потом невзначай рассказывала папе об их недостатках, я не хотела, чтобы у него завелся кто-то, чтобы кто-то занял мамино место. После работы отец часто брал меня на выставки или на какие-то приемы. Я всегда была хорошо одета, у меня получалось общаться со взрослыми людьми, словно я тоже уже большая, и он был мной очень доволен. Я почти не бывала одна. С раннего утра и до вечера среди людей, а дома – валилась спать, а перед глазами мелькали какие-то лица, руки, картины, люстры, мешанина всего увиденного за день. Я почти не общалась с ровесниками, а когда общалась – они казались мне настолько глупыми и некультурными, что я тут же старалась от этого общества избавиться. Больше всего я ненавидела, когда отец оставлял меня дома одну. Я скандалила, плакала, когда же он все-таки настаивал на своем, я постоянно ему звонила, если он был на работе, а если не на работе – не разговаривала с ним, когда он возвращался, но, правда, только до следующего утра. Были еще Пеллерэны, мой отец был близко знаком с их отцом, мы с Луи учились в одной школе, он на два года младше меня, и иногда я бывала у них в гостях. Старшие на нас не обращали внимания, я в основном бродила по дому или играла с Луи, но с ним было не очень-то интересно, хотя несколько раз он тайно проводил меня в комнату Арианы. Вот это было приключение!

– А это кто?

– Это их сестра, она была старше Мерля, ровесница Дориана, она в аварии погибла, еще когда я была маленькой. – Щеки девушки разгорелись, она говорила почти шепотом, и Артуру было смешно от этой таинственности. – Мы пробирались туда, если удавалось, запирали дверь и сидели там тихо, как мыши. В ее комнате было много странного. Словно ты оказался внутри какой-то волшебной шкатулки. Стены были из черного бархата почему-то, или мне так казалось тогда, какие-то книги очень пыльные, старые, мы считали, что это книги с заклинаниями на чихание. Понять там было ничего не возможно, зато чих после них был преотличный! Еще было много свечей везде расставлено, и в ящике стола – маленькие восковые куколки, мы с Луи играли ими, даже сломали парочку нечаянно, и этих несчастных инвалидов мы расплавили на огне, так жутко было! Еще на полке были пакетики со всякими сушеными травами, иногда мы доставали их и нюхали, правда, как-то раз до того нанюхались, что нас потом тошнило. И много всяких духов без этикеток, которые мы тоже нюхали, а душится ими боялись, потому что нас могли рассекретить. И от некоторых запахов сразу становилось страшно, не знаю, почему, но мы от любого шороха чуть не визжали. Были еще ее платья и драгоценности, в которые я иногда наряжалась… Что ты так улыбаешься? Это же в детстве было! Ты напоил меня, а сам не пьешь! Все, хватит! Поехали уже обратно!

– Да, ветер поднимается, поедем… – Артур начал одеваться. Плед он отдал Эмме, и завернувшись в него, она с сожалением чувствовала, как исчезают его запах и тепло.

В машине она уснула. Артур ехал медленно, дорога растянулась, и их странное свидание для него еще длилось.

Они остановилась, Эммануэль открыла глаза. Сон развеялся, и неприглядность ее положения сильнее прежнего разозлила ее.

– Где ключи?

– Ключи… Ключи я забыл.

– Вы в своем уме, мсье Цоллерн? Кажется, это уже слишком! А дверь, что была весь день открыта?

– Нет, дверь я захлопнул, а ключи взять забыл.

– И что мне прикажете теперь делать?

– Сейчас я их достану, подожди… – он уже отвык, – подождите немного в машине.

Артур вышел, посмотрел на ее двери, просто так с ними было не справится. Он пошел к Бабуле. Но ее не было дома. Вернулся.

– Эммануэль, – начал он, – я виноват, но пока я не могу достать ключи. Давайте немного посидим в машине, наверное, Мадам Готье скоро вернется, из ее квартиры легко попасть в вашу.

– А, вот как все было! А кто вам сказал, что она скоро вернется? Она часто возвращается заполночь! Я что теперь жить должна в вашей машине по вашей прихоти? Сделайте что угодно, чтобы я попала домой! Немедленно!

– Да.

Он поднялся к Бабуле, вскрыл дверь. Эмма видела, как он перелез на ее балкон и исчез в окне. Затем вышел из ее дома с ключами в руках.

– Отлично, а теперь скажите, как я должна идти в дом – в пижаме? А если меня кто-нибудь увидит? Принесите мне платье и туфли хотя бы!

Артур снова ушел и снова вернулся. Отдал ей вещи и отошел, чтобы не мешать. Эмма переоделась под пледом, взяла ключи и звонко хлопнула дверью машины.

– Это насилие над личностью, – она смотрела на него почти с ненавистью, которая только усиливалась оттого, что ее слова не встречали возражения, – из-за вас я потеряла целый день!

– Мне очень жаль, если так, – тихо ответил Артур.

– Прощайте!

– Позвольте мне зайти ненадолго, я не успел сказать кое-что.

– Что-то не терпящее отлагательств?

– Да.

Эмма немного поутихла, хотя она настроена была обойтись с ним сурово.

– Ну, заходите, излагайте, – она не собиралась впускать его дальше прихожей.

– Роланд ищет консультанта по живописи в галерею, вы не хотели бы заняться этой работой?

Девушка растерялась, не этого она ждала. К тому же платье, которое принес ей Артур, было из тех, что она собиралась выкинуть, неглаженое и мешковатое, а туфли вообще к нему не подходили – он взял первые попавшиеся, да еще Эмма мельком увидела свою взъерошенную голову в зеркале и поэтому теперь просто рассвирепела.

– Спасибо за предложение! Я не собираюсь идти на работу, – медленно расходилась она, – не собираюсь наблюдать, как моя жизнь протекает мимо, в то время как я гляжу на нее из окна офиса, или галереи, у меня достаточно дел и планов, я хочу сама распоряжаться своим временем и заботится не о выполнении прихотей работодателя, а об исполнении своих собственных желаний.

– У вас так много желаний?

– Вас мои желания не касаются!

– Жаль… Ну что ж, тогда у меня остался последний вопрос, совсем короткий. Вы будете моей женой? – это прозвучало больше как утверждение.

«Вот наглость! Этот шкаф еще смеет так со мной разговаривать!»

– Нет! – произнесла она тоном не терпящим возражений и давая понять, что не намерена продолжать разговор. Но уходить она не собиралась – пусть сам убирается из ее дома.

Артур фон Цоллерн смотрел чуть прищурившись.

– Да. – Твердо сказал он и вышел, оставив свое тяжелое «да» падать внутри нее.

Ненормированный рабочий день

Артур возился с замком, когда вернулась бабуля Готье.

– Ну что, мальчик!

– Все отлично, бабуля, извини, я тут тебе дверь сломал, но уже починил, вот новые ключи. Все, я очень спешу, прости пожалуйста. – И не дав ей ответить, Артур быстро поцеловал старуху и выскочил на улицу, завел машину и тюкнувшись при развороте бампером о столб умчался прочь.

___________

Бухнула дверь, что-то загремело. Роланд знал, если Артур похож на брошенный в стекло камень, значит дело плохо, но надо было проверить, насколько.

– Артур, ужинать будем?

– Оставь меня в покое!

Артур через две ступени поднялся по лестнице.

– Может выпьем?

– Нет.

– Малыш…

Роланд встал на его пути и тут же был притиснут к стене.

– Заткнись, Роланд, понял?

Артур ушел к себе, но вскоре снова вылетел уже в другой одежде и с портфелем, спустился, толкнул ногой дверь в комнату Доминика.

– Вставай, мы уезжаем.

– Куда? – Доминик неохотно оторвался от экрана, но вставать не стал, а только получше укрылся пледом.

– Куда собирались. На верфь.

– Взбесился, Артур? Туда три часа ходу – ночь на дворе!

– У тебя ненормированный рабочий день. И ночь. И еще не ночь! Спорить не советую – схлопочешь.

– Э-э-э! Лежачего не бьют…

– Я бью! Вставай. Через десять минут жду в машине.

___________

Дорога была дорогой к морю. Артур вдруг провалился в усталость, и даже перестал прокручивать в голове сегодняшний день, море перекрывало все. Он закурил, Доминик как обычно стрельнул у него сигарету, и затянувшись спросил:

– Токсикоз?

– Еще один знаток человеческих душ! – процедил Артур. Воевать он уже был не настроен.

– На тебя знаток не нужен, и так все ясно! Не дает, вот ты и бесишься!

– Зато ты, похоже, брать не успеваешь, и всегда спокоен.

– Просто я знаю секрет, против которого никто не устоит.

– А, так вот чем от тебя вечно несет! Секретами твоими?

– Действует, между прочим! Хочешь попробовать?

– Доминик, – сказал Артур, зевая и потягиваясь, – если бы мне нужно было просто с кем-то переспать, это одно, а по отношению к человеку, которого любишь, это неприемлемо. Мне не нравятся подобные манипуляции людьми, и я в них не верю.

– Зря не веришь, можно же не только…

– Что?

– Ну, баб на это цеплять…

– Но и…

– Кого хочешь, на спор могу такое зельице приготовить, что ты по мне с ума сходить начнешь!

– По-моему, ты забываешься, Доминик!

– Просто для доказательства! Помнишь нашу вторую встречу, как ты меня хотел долго и мучительно убить, а потом на работу взял? Действует это, понимаешь, на всех. На деловых партнеров может действовать, на всяких там спонсоров – сами тебе денежки понесут, только возьми!

– Что-то тебе никто не несет ничего!

– Мне твоих денег хватает, а еда и е..я у меня всегда бесплатные – чего еще надо?

– Мозгов не мешало бы добавить и наглости отчерпать, а то через край.

– Да что ты понимаешь, Артур! Ты из-за какой-то сучки…

– Заткнись, а то высажу прямо здесь.

– Помочь хотел!

– Чем ты хотел мне помочь, исходя из поставленного тобой диагноза, Доминик?

– Мне нравится ход твоих мыслей!

– Пожалуй, я тебя в море утоплю! Ты можешь быстрее ехать?

– Ты о чем, блять? Быстрее ехать? Навстречу своей смерти и с одной фарой!?

___________

В небольшой квартире, где Артур жил, когда приезжал на верфь, все было без изысков. Квартиру выбирал он сам, поэтому антиквариатом и прочими излишествами она была не заселена.

– А мне у тебя нравится! – сказал Доминик, включая везде свет и открывая все возможные двери – шкафы, холодильник, ванную.

– Спать ложись, завтра в шесть выезжать обратно!

– Завтра же воскресенье!

–У меня встреча в одиннадцать утра, а надо еще домой заскочить.

– Так, какого черта мы приперлись? Чтобы с утра чесать обратно? С одной фарой?

– Далась тебе эта фара, светло уже будет. Документы нужно было отвезти и подписать. – Артур показал на стопку, оставленную для него на столе управляющим. – Ложись спать.

– Я даже на море не погуляю?

– Если встанешь пораньше – погуляешь. Только учти, загуляешь, ждать не буду. Если в шесть не придешь, я уеду один, а ты как знаешь… Да съездишь ты еще сюда, успеешь. Спи давай.

____________

Артур взял маленький катер и вышел в бухту. Темнота его не страшила, и дыхание свободы и одиночества, единение с морем и ветром заставили его на время позабыть все глупости и капризы сегодняшнего дня. Далеко от берега он остановил катер, разделся и прыгнул в воду, долго плавал и еще дольше просто лежал на воде и смотрел в небо, полное звезд. Потом сидел на палубе, окруженный морем, не заводя мотора, курил и мерз. Он не хотел возвращаться к берегу, пока не проясниться ответ на его главный вопрос – зачем? Может, это просто его прихоть и ничего больше, зачем тогда он сам страдает и мучает ее? Артур знал, что вместе им будет нелегко – не будет ни покоя, ни устроенности, а будет много испытаний и трудностей, много его молчания и ее слез. Но как он ни хотел обогнуть этот мыс, ничего не получалось – он все равно должен был остаться на этой земле. Когда он подставлял кого-то из своих бывших девушек на место Эммы, ему казалось это дикостью, когда он пытался представить рядом с ней кого-то другого, в нем поднималась ярость. Море качало и знобило, и не было выбора, не было… не могло его быть, особенно теперь, когда он сказал ей все.

___________

Утром он разбудил Доминика пораньше – решил сделать ему небольшой подарок: они взяли с собой еду, сели в катер, проплыли к выходу из бухты, и остановившись посреди зыбкой равнины, умяли бутерброды, выпили кофе из термоса и выкурили по паре сигарет, на удивление, молча. На обратном пути Артур разрешил Доминику немного повести катер – тут уж лихим воплям не было конца.

В машине Артур устроился вздремнуть, но мальчишку разобрало поболтать.

– Слушай, ты ночью дрых, дай теперь мне поспать!

– Артур, не я тебя сюда пригнал! А вот скажи, почему ты так беззаботно доверяешь мне свою жизнь, неужели никаких сомнений не возникает, что я возьму и ухлопаю тебя?

Артур задумался, пытаясь отыскать те сомнения, о которых идет речь, долго смотрел на Доминика, потом ответил:

– Нет, не возникает, хоть ты мнишь себя чуть ли не дьявольским отродьем, не из твоих рук я приму смерть, ну а если я и ошибаюсь – что с того? Погибнуть в автокатастрофе, наверное, веселей, чем долго помирать от болезни. Ну и в море потонуть я тоже согласен.

____________

Еще с порога Артур крикнул Патрику, чтобы тот побыстрее принес ему завтрак. Спустился Роланд, почти серьезно делая вид, что обиделся за вчерашнее.

– Ну? – спросил Артур, которого разбирал смех, – побеседуем или продолжишь воспитательную работу молча?

– Не мешало бы получше держать себя в руках, малыш.

– Рук не хватает иногда. Поэтому не зуди и дай мне сигареты, если хочешь услышать от меня что-нибудь, я скоро уеду – у меня сегодня встреча.

– Для встречи ты как-то не выглядишь.

– Ты умеешь быстро приводить людей в порядок, я помню!

– Да ты хамишь, бутуз!

– Советую меня не сердить! – Артур посмотрел на принесенную еду. – Патрик, а у нас от ужина ничего не осталось? – крикнул он в кухню. – Я хочу еще что-нибудь съесть!

– А что ты такой грозный сегодня?

– Я устал от тех, кто лезет в мою жизнь с советами.

– Ну, ты же ведешь себя как ребенок, которому не купили понравившуюся игрушку, так и хочется тебе посоветовать что-то.

Артур тихо рассмеялся.

– Не мешало бы получше держать себя в руках!

– Ладно, советовать не буду. Но спросить можно – ты сказал?

– Да.

– И что она?

– Думает.

– Я правильно понял?

– Думает, что отказала мне.

– Занятно! А что думаешь ты?

– Я – что после этой встречи вернусь домой и буду спать до понедельника.

– А я насобирал столько слухов о Городе! Чего только не болтают: одни верят, что Город это рай под землей…

– Звучит неплохо!

– Другие, что это логово Сатаны, где поедают младенцев и устраивают шабаши, третьи считают, что там полно сокровищ, а некоторые полагают, что в городе сосредоточена вся власть, и что сильные мира сего, живущие на поверхности, зависят от тех, кто живет в Городе. В общем, достоверно можно сказать одно: Город – это квинтэссенция представлений людей о таинственности.

Артур зевнул.

– А можно попроще, без эссенций, у меня сегодня выходной мозга.

– Да ладно, Артур, не надо строить-то из себя простого каменщика.

– Каменщика? Простого вольного каменщика?

Цоллерны расхохотались.

– Ну и у меня кое-что – знаешь, что у Пеллерэнов была сестра? Она была годами как Дориан, и звали ее очень похоже – Ариана.

– Близнецы?

– Наверное. Она погибла в аварии.

– Интересно! Мать Мерля и Дориана тоже погибла в аварии… Не слишком ли много аварий на душу женского населения?

– Да, и еще – она была не простая, эта Ариана, увлекалась всякими магическими штучками – восковые фигурки, травы, жидкости всякие…

– Вольты и растительное сырье?

– Так Эммануэль рассказала, в детстве она бывала в ее комнате.

– А что она еще о Пеллерэнах знает?

– Не знаю.

– А о Городе?

– Об этом мы не говорили.

– Бесполезно провел время!

– Тебя не спросил!

Зазвонил телефон. Артур подошел и после короткого разговора, заверив трубку, что принимает чьи-то извинения, погладил аппарат и ласково сказал ему:

– Молодец! Ты меня спас! Судьба сжалилась надо мной, и я отправляюсь спать!

– До понедельника?

– Нет, передумал. Разбуди меня часа в три, но только чтобы еда уже была готова к этому времени! Пообедаем и поедем покататься – у меня для тебя есть сюрприз.

Дневник мадемуазель Арианы. Конец июня

Тогда Картежник выудил откуда-то нумерологическое гадание, он написал в три ряда цифры от 1 до 9, записал и сложил цифры моего дня, месяца и года рождения. Потом стал расставлять черточки, рассказывая мне что-то о том, какие у меня способности и здоровье, что значат для меня любовь, духовность, что-то еще… Плохо помню подробности и листок этот потерялся, но так тяжело было от слов о том, что душа моя прожила на земле уже много жизней, ее путь подходит к концу, и у меня почти нет выбора, слишком многое предначертано. Кажется, я почувствовала это в тот самый день.

25 июня

Странно, в нем совсем нет твоего отсвета, хотя, если бы был, для меня это было бы невыносимо. Ты оставил меня с ним, такова твоя воля, он окружен тобой, это настолько явно, что и мне полагается окружить его. От его взгляда – на щеке мурашки, словно по лицу бьют маленькие хрустальные молоточки. Зачем ты привел его, он задохнется здесь как жук в спичечном коробке, почему ты предлагаешь мне наблюдать за его умиранием?

Сегодня все тревожно. Случайный всполох твоих глаз – и мои мысли выдернуты из головы как страница из книги. Но твой взгляд угнетен, не свободен, ты приправил его равнодушием и галантностью. Несколько дней назад, когда я зашла к тебе, этот взгляд расхаживал по мне наглым котом, он не скрывал скучающего желания, но что такое взгляд для строгого разума – он не может быть уликой и нечего вменить тебе, ведь твои слова – чудеса эквилибристики: учтивость, готовая сорваться в пропасть вязкой лести, но все-таки балансирующая на этом краю. Если раньше я была совсем рядом с твоими мыслями, то сегодня нас разделяет решетка, витой железный узор расчета и тщеславия, тугой и блестящий.

4 глава, в которой трое людей пытаются показать друг другу просвет истины, и в которой библиотекарь вынужден принять неизбежное

– Библиотека стала вашим храмом и монастырем! Книги – вот ваше божество, ради которого вы готовы на что угодно!

– Падре, но ведь и вы считаете книгу святой. Вы, вероятно, слышали, что в прежние времена невежды, желая исцелиться, готовы были есть кусочки ее страниц. Они верили в ее целебную силу. Но если они верят в чудодейственность материи, то я верю в слово, в дух.

– Библия – книга Бога, а многие из ваших томов позаимствованы с полок Дьявола. Ваши язычники, философы и поэты. Это про них сказано Абеляром: «Ведь многие герольды великого антихриста, с помощью которых враг рода человеческого пытается разрушить до основания веру всех добродетельных, и теперь вопиют». А ныне книги вашей библиотеки еще и перепечатываются! Чтобы каждый мог купить и читать их! Запутывать и заблуждаться, выдумывать и толковать! Вы все поставите с ног на голову…

– Но разве вера должна держаться на невежестве? Если человек не знал сомнений и искушений, он поневоле остается праведником, живущим и верящим по правилам, только велика ли цена такой веры и святости? Не лучше ли тот, кто, пройдя через искушения, остался верен себе, верен Богу? Вы же знаете, что средневековые богословы читали труды язычников и из их книг брали немало примеров, не отрицающих, а подтверждающих постулаты христианской веры.

– Скажите, а вы верите в Бога?

– Святой отец, я слишком много читал о нем в разных книгах, у разных авторов, чтобы не верить, и то, что свой каждый народ поклонялся какому-то своему богу, только подтверждает, что он един.

– Опять язычество… Ваш космополитизм, ваша всеядность ведет к пустоте, поймите! Без культа не существует истинной веры!

– Но ведь культ тоже когда-то был создан, и создается он, когда есть возможность синтеза нескольких культур: забытые религии питают зарождающиеся, идет поиск самого верного для текущего момента, и любая религия – результат подобного поиска. И потом, не считаете ли вы, что ограничиваете Бога культом?

– Культ не создается людьми, это законы, данные Богом. Вы когда-нибудь читали Библию?

– Святой отец, я прочел множество Библий…

– Библия одна, – мрачно заметил священник.

– Одна на арамейском, другая на греческом, третья на латыни, четвертая на каком-либо из романских языков… и все разные! Истина, описанная в книгах, созданных людьми, пусть даже и самыми лучшими, пусть даже святыми, не может быть абсолютной. Категория Абсолюта присуща лишь Богу. Мало кто видит эти мельчайшие отличия, а ведь в них часто вся суть. Сопоставляя их, начинаешь понимать ту истинную священную книгу, а не то, что вы ею называете. Уж не включите ли вы в нее и те популярные переложения и толкования, какие бесплатно раздают на городских улицах – с их сусальным раем и мощной поддержкой накопительского инстинкта? – разгорячившись, выпалил Андре. – В подобные священные книги я не верю. Я верю в идею!

– В высший разум? – святой отец тоже перешел почти на крик. – Еще бы – разум! С ним всегда легче договориться. Если твои поступки логичны – ты добродетелен! Но разве милостыня подчиняется разуму, а самоотверженная любовь к ближнему?

– Есть категория души, которая…

– Душа не категория, а частица Бога, и у некоторых ее как будто нет! Я не знаю, крещены ли вы вообще…

А это ведь тоже хороший вопрос, решил Андре. Спор угас, он даже сожалел, что вступил в него, можно ведь было просто уйти, когда он узнал то, зачем пришел сюда.

____________

Со вчерашнего дня он только и делал, что бултыхался в какой-то житейской мути. Рене решил отложить свои дела, Этель тоже не удалось выпроводить, поскольку было уже не слишком понятно, с кем она, Рене проявлял к ней недвусмысленное внимание. В обед и вечером они втроем пили и предавались воспоминаниям, к ночи никто не засобирался восвояси. Андре показал Рене его комнату и ушел к себе.

Он читал, изредка до него доносились звуки двух голосов, но он не мог разобрать беседы, на кухне кипятился чайник, хлопали двери, а разговор, переходящий то в спор, то в воркование был словно из надвигающегося сна. Мерное дыхание стихов уже почти убаюкало его, он с трудом держал книгу перед глазами, и кажется, давно сам сочинял за поэта новые строчки, ничего из них не запоминая, но тут перед ним появился свет, маленький огонек, плывущий по воздуху. «Существо из комнаты под лестницей, в этом нет сомнений». Сейчас сомнений не было ни в чем, все сливалось в единое целое, и это было так сладко и спокойно.

– Это ты бормочешь во сне? Ты как себя чувствуешь? – девушка стояла возле его кровати с фонариком в руке.

– Как человек, которому не дают спать.

– Я тоже не могу заснуть.

– Я не снотворное.

– Знаешь, я на месте твоих одноклассниц влюбилась бы в тебя, а не в него.

– Со мной очень плохо.

– Я как-то не заметила. Почему ты так думаешь?

– Потому что я один. Я люблю быть один. Я не хочу ни с кем себя связывать. Не то что обещаниями, но даже и чувствами. Да, прошлой ночью твоя магия победила. И надо поблагодарить тебя за все. Но сейчас этого не происходит. Сейчас есть мои мысли, есть книга, есть мой дом, и это все сильнее тебя. Я вижу, что в тебе пустота, она заставляет тебя искать, страдать, метаться. Со мной все не так. Я не нуждаюсь в ком-либо. Этого почти никто не может понять, это всех оскорбляет. Поэтому я говорю тебе – со мной очень плохо.

– Твоя жена покончила с собой?

– Нет.

– Извини. Можно я посижу здесь, в кресле, я не хочу, чтобы Рене… Завтра я уеду, только одна. Я понимаю, ты думаешь, что мне не пристало привередничать.

– Нет. Ты просто запуталась и устала. Ты не должна делать того, чего не хочешь. Можешь остаться в моей комнате. Ложись. Я хочу спать. И ты сейчас согреешься и уснешь.

Она лежала тихо-тихо, так он старался лежать, когда был ребенком и обещал матери, что будет спать, это было очень трудно. Он обнял девушку, и в полусне вдыхая ее запах, чувствовал, что с ней в его жизнь входит что-то новое, печальное, но неизбежное. Противится неизбежному не было смысла.

__________

Утром Рене уехал в город, но собирался снова заехать в обед. Этель спала, не было никакой необходимости будить ее. Андре ушел в кабинет и взялся, наконец, за работу. Работал он медленно, спокойно и грустно. Слышал, как она встала, прошла на кухню, вскипятила чайник, подошла к двери кабинета, постояла, подглядывая в щелку, ушла, потом бесцельно бродила по его дому. Он почти забыл о ее существовании. Когда он вышел на кухню, Этель прибежала откуда-то и уселась за стол.

– Смотри, что я нашла, – в руках у нее был дневник его жены. – Записная книжка… какая-то женщина писала ее…

– Оставь! Пожалуйста, положи… – казалось , книжка просто рассыплется в прах под ее пальцами. – Это дневник моей жены. Она умерла. Я не хочу, чтобы ты…

– Ты что рехнулся? Это все писалось почти сто лет назад. Вот посмотри! – она варварски развернула дневник и провела ногтем черточку вверху страницы. Андре чуть не ударил ее по руке. Сжав губы, он уставился в пожелтевший лист.

«Ну, вот и перевалило за черту. Сегодня уже…» Он не поверил своим глазам. Тысячу раз он читал эту белую книжку, знал здесь каждое слово, знал, какой у нее был почерк, когда она размышляла о чем-то, когда грустила, помнил страницы с расплывшимися капельками слез. Как он мог не заметить на одной из станиц эти четыре цифры – год! Почти сто лет назад какая-то женщина писала эти строки, а он принял их за дневник своей жены. Жены?

– Побудь здесь, только ничего не трогай – не трогай книги!

Он запихнул дневник в карман, вышел из дому и зашагал по дороге, решив, что времени этой долгой пешей прогулки будет достаточно, чтобы унять волнение. Он шел быстро и легко. Даже если где-то закралась ошибка, то записи в церковной книге должны все прояснить. Как это произошло? Он не помнил. Он всегда считал, что это дневник его жены. Он отмахнулся от цветущих веток, протянувшихся к нему из-за ограды. Сейчас все разъяснится.

Войдя в собор, он сбавил шаг. Ему был неприятен стук каблуков по гулкому церковному полу. Внутри никого не было, только святой отец поправлял венок возле статуи Приснодевы.

– Добрый день, падре, – Андре вошел в луч света, падавший из-под свода.

– Добрый, действительно добрый, – неожиданно ласково откликнулся старик. – Я давно ждал вас, ведь вы пришли поговорить?

– Да… но как вы узнали?

– Иногда чувствуешь, что человек должен прийти к Богу, и великая радость ему в этом помочь!

– Я, кажется, не вполне понимаю вас… – растерялся Андре. – Вы ведь давно служите здесь?

– Почти тридцать лет, – улыбнулся священник, – подумать только! Да, в будущем году – тридцать…

– Не могли бы вы показать мне приходские книги?

– Зачем? Что вы, собственно, хотите узнать?

– Вы помните, как венчали нас с женой? Понимаю, всех невозможно запомнить, но ведь это записывается, я хотел бы посмотреть книги… вы же не могли не записать это.

– Помилуйте! Вас, молодой человек, я никогда не венчал и жены вашей не видел. Разве вы женаты?

– Моя жена умерла, ее отпевали здесь, – сказал Андре совсем тихо, но святой отец уже разгорячился не на шутку, видимо, решив, что его разыгрывают. Он произнес сурово:

– Вас здесь не венчали, в этом нет никаких сомнений! Здесь не отпевали вашу жену! Я вас и в церкви-то никогда не видел! Библиотека стала вашим храмом и монастырем!..

Да! С этих слов они и начали спорить о книгах, и он на время позабыл о цели своего прихода. Медленно сошел он со ступенек и пошел обратно. Устало бредя по разбитой дороге, вынул из кармана дневник. Это действительно было сто лет назад…

Отпечатки жизни

– Ну вот, – Артур раздвинул кусты, – пролезай, сейчас все увидишь.

Стена бересклета сомкнулась за их спинами, теперь Роланд разглядел за деревьями дом.

– Как тебе?

– Симпатичный мануар, скорее всего, очень старый, наверное, 13 или 14 века. Заброшенный? Как ты его нашел?

– Увидел с небес.

– Такие места по твоей части, мне-то что здесь делать?

– Не торопись. – Они прошли по едва заметной каменной дорожке.

– Для полноты впечатления, пойдем сначала сюда. – Артур показал брату на лестницу, ведущую от входа на второй этаж.

Двери всех комнат были открыты. Роланд медленно оглядывался, ощущение реальности покидало его – все было слишком прекрасно. Книги, старинные книги в каждой комнате, и здесь, в большой зале, наверное, и на других этажах тоже. В некоторых комнатах беспорядок, тома брошены на полу, в других – нетронутые строем стоят на полках. Старинная мебель, картины, оружие.

– Чей это дом?

– Не знаю. Можно выяснить.

– Представляешь, каково тут жить. – Роланд с нежностью провел кончиками пальцев по корешкам книг.

– Жить? Нет. Склеп какой-то! Разве здесь была жизнь, ты можешь представить здесь праздник или детей? Это ловушка для таких как ты.

– Ты меня сюда привел!

– И уведу обратно.

Роланд был до того взбудоражен этой находкой брата, что отказался от его предложения обойти сначала все здание.

– Я не могу такими порциями впечатления хапать. Иди пока один. Я здесь побуду.

Разглядывая названия томов, Роланд пытался проникнуть в систему. Вскоре ему стал ясен принцип устройства библиотеки – географический и охватывает определенный период, на первый взгляд, здесь нет книг позднее 14 века. Стоимость такого собрания даже трудно себе представить, но больше всего удивляет то, что библиотека не разграблена. Как такое может быть, если дом стоит заброшенным уже давно? Кое-где сильно осыпалась штукатурка, хрустит под ногами, где-то на полу скопились сухие листья, залетевшие в приоткрытое окно, но ни мусора, ни следов погрома нет. Здесь, скорее, кто-то очень поспешно что-то искал, или, может быть, обыск? Но какой-то выборочный.

Роланд уселся за стол, посмотрел на улицу сквозь окно, собранное из мелких квадратиков. Они немного различались по цвету – одни были чуть более темные, другие отдавали желтизной, самые старые слегка помутнели. Рубашка его была в пыли, на столешнице остались следы от его локтей и ладоней. Кто сидел за этим столом, что он делал, кем был?

Роланд отправился в те комнаты, в которых могли сохраниться отпечатки жизни. Спустился на первый этаж.

Кухня. Здесь ничего не трогали, не искали. Все очень лаконично, совсем мало утвари и посуды, тщательно выверенное самое необходимое, в основном все очень старое.

Ванная. Да, явно он жил один. Никаких следов пребывания женщины.

Спальня…

_____________

– Артур! – что могло стрястись, чтобы Роланд, всегда сдержанный, так кричал, Артур не мог представить. Он бросился на голос брата, путаясь в проходах и лестницах этого странного дома.

– Ты где? На каком этаже? – гул от его голоса разнеся по залам, которые все казались ему сейчас одинаковыми.

– Я внизу, – ответил Роланд уже более спокойно.

Артур прошел несколько комнат с книгами на первом этаже и наконец увидел брата, стоящего в проеме небольшой спальни.

– Что?

– Посмотри.

Артур шагнул внутрь – в животе у него словно оказался пузырь со льдом, какой в детстве прикладывали ему к ушибам и шишкам. Именно эту комнату он видел во сне. Вот зеркало, перед которым она стояла, вот…

– Это ее… – Роланд взял небольшую косметичку, в ней лежали помада, тушь, тени, расческа. – Она была здесь!

– Я ее здесь и видел. В этой самой комнате она мне приснилась, помнишь, я говорил тебе?

Артур рассматривал комнату, стараясь припомнить, какая она была во сне, что она хотела сказать, передав ему словно открытку издалека эти мгновения своей жизни. Что она хотела сказать или утаить, когда пропала вот так – средь бела дня, внезапно и бесследно. Просто не вернулась вечером. Артур с отцом отправились ее искать, ночью сообщили в полицию. Обзвонили больницы и морги здесь и в соседних городах. Полиция нашла таксиста, который вез ее. Он высадил ее в центре города – у парфюмерного магазина. О том, что она едет купить духи, она сказала и Артуру. Продавщица магазина опознала ее фотографию. Вспомнила, что мадам фон Цоллерн была в приподнятом настроении, долго выбирала аромат, потом купила и вышла. Больше никто ничего рассказать не мог. Бернара несколько раз вызывали на допрос. Он был в странном состоянии – абсолютное непонимание происходящего читалось на его лице. Он был уверен, что она жива, дергался на каждый звонок. Примчался Роланд, бросив свои дела в Дижоне. Все трое пытались в подробностях вспомнить последние дни, отыскать хоть какой-то намек на то, куда она могла отправиться, что могло произойти.

Ее вещи в этом заброшенном доме. Загадка не хуже той – с появлением ее тела на площади.

– Думаешь, он жила здесь эти два года?

– Вряд ли, – ответил Роланд. – Здесь не жили очень давно, но сюда иногда приходили. Некоторые вещи совсем не пыльные. Может быть, заходили такие как мы, а может… Давай в подвал спустимся.

– Я фонарик не взял, схожу сейчас.

Пока Артура не было, Роланд взял листок и написал несколько слов, сложил его и оставил на столе.

Они отыскали вход в подвал.

– Вдруг мы найдем подземный ход? – Артур разгорячился, голос его гремел под сводами оглушающе.

– Будешь так орать, начнется землетрясение!

Артур начал кашлять и никак не мог остановиться. Этот звук был еще хуже.

Они тщательно обшарили подвал, но никаких признаков потайного хода не обнаружили.

____________

За ужином оба пребывали в своих мыслях, а когда встречались взглядами, понимали, что пока не готовы сказать что-либо, всколыхнуть окружающий каждого слой воспоминаний и ощущений, в котором они искали ответы на вопросы. Наконец, Роланд вопросительно посмотрел на Артура, тот кивнул, мол, что скажешь?

– Что скажешь, малыш? – Роланд обычно первым задавал вопрос, желая дать собеседнику возможность выступить на поле, чтобы уловить его настроение и намерение и в соответствие с этим вести беседу.

– Надо узнать все, что возможно, про этот дом. Она же не случайно туда отправилась. Может быть, это связано с какими-то ее родственниками, о которых мы не знаем.

– Да, возможно… Там явно что-то происходит иногда – какое-то подспудное шевеление.

У меня было ощущение, будто мы там не одни.

– Да, но угрозы нет, дом настроен мирно.

– Похоже. Можно спросить и у наших стариков, надо только дать им передышку, не каждый же день их мурыжить беседами о всяких тайнах.

– Кто это их мурыжит?

– Естественно я! Ты же занят более важными делами! Когда вчера ты умчался, оставив меня в одиночестве, я собрал их за столом, слегка подкрепил их разговорчивость алкоголем и стал выведывать, что они знают о Городе. Хотел сравнить с теми обрывками сплетен, какие я слышал от разных людей.

– Я думал, если уж говорить, с каждым в отдельности.

– Группой эффективней. Иногда люди, выслушав чью-то точку зрения, начинают с ней спорить и именно в их спорах проявляются те крупицы истины, которые по отдельности они сумели бы скрыть, если хотели.

– И что – так и было?

– О, беседа была жаркой! Для начала я дал слово Жилю. Естественно, его воображение, подогреваемое постоянными возлияниями, рисовало самые смелые картины. То он принимался описывать какие-то ужасы, секту, кровавые обряды, то мечтать о беспутной райской жизни, в общем, ничего толкового не сказал, но зато расшевелил Патрика. Тот возразил, что ни сатанистов, ни вожделенного Жилем логова разврата и пьянства там нет, а, как он слышал, в Городе живут несчастные люди, которые вынуждены скрываться от преследования властей или от неких влиятельных людей, которые чужими руками хотят творить свои черные дела, что они не видят годами солнечного света, старятся и умирают в норах, как кроты, и что они вынуждены постоянно бороться за жизнь. Тут подключился и Марк. Он никаких личных чувств не высказал, а сказал только, что слышал от своего деда одну историю – история эта была новинкой в моей коллекции слухов и догадок. Были некогда два враждующих семейства, случались между ними стычки с летальными исходами, а также в этих семьях иногда происходили загадочные скоропостижные смерти. Однажды слуга одних господ был отправлен в дом их врагов для того, чтобы войти к ним в доверие, а затем отравить главу семейства. Шел он, понятно, с тяжелым сердцем. Но выбора у него не было – его шантажировали безопасностью его семьи. Он встретил на пути своего друга детства, слугу других господ, у которого – о совпадение! – было сходное поручение. Понемногу они разговорились, и, узнав каждый секрет другого, решили исчезнуть, вместо того, чтобы совершать преступления. Они укрылись в каком-то подземном убежище, кто говорит, что в катакомбах, кто – что в каком-то другом месте, и жили там тайно. Видимо, родственники как-то помогали им, информация просачивалась внутри определенного круга и вскоре в этом убежище появились новые люди. Постепенно оно разрослось и его стали называть Городом. Дед рассказывал Марку, что в Городе очень строгие порядки, и это позволяет живущим там соблюдать секретность. История, конечно, романтизированная, как там было на самом деле совершенно непонятно. Версия Патрика, а также и многих других, больше похожа на правду… Непонятно пока, зачем это все Мерлю Пеллерэну, почему им движет желание отомстить подземным жителям, наверное, они не так просты и несчастны, как кажутся многим.

– Наверное… думаешь, мама жила там?

– Может быть…

– Но, от кого ей прятаться?

– Не знаю, малыш, может, было от кого… Ладно, покажи лучше, что ты привез с моря.

Артур всегда привозил какой-нибудь новый камень, и его находка, как правило, говорила что-то о ближайшем будущем. Началось это с того дня, когда они уезжали, чтобы перебраться в этот город. Артур долго бродил по берегу, как казалось брату в отчаянии, и искал что-то. На вопрос Роланда он ответил, что ищет прощальный камень. Наконец, он поднял его с песка. Роланд очень удивился, увидев камень. На нем были полосы, напоминавшие руну. Дома он полез в словарь и определил, что это была за руна. На камне в точности как на бумаге красовалась «Уруз». Из множества значений Роланд запомнил, что это руна обновления, новых возможностей, роста и преодоления препятствий в испытаниях, руна самоутверждения и отстаивания своих прав на личное пространство. Предсказания камня во многом совпали с произошедшими в жизни Артура переменами, поэтому с тех пор к «прощальным» камням Роланд относился с интересом.

Артур принес из своей комнаты небольшой камень, с острыми углами и резкими гранями, темный с искорками слюды.

Книга открыта. Вложенные страницы. Медитация очищения

Сегодня я пыталась, руководствуясь его словами, войти в дверь, в которую тогда не пускали. Но медитация была очень смутная, одни блуждания. Правда, я увидела лица, одно сначала – ангела со светлым красивым лицом и крыльями. Потом после очередных блужданий я увидела себя, то есть поняла, что это я внутри светящегося кристалла или кокона, который два человека пытались освободить от какой-то пелены или коросты. Лицо одного я видела – курносый с курчавыми длинными волосами. Я просила провести меня в свет, но никаких слов в ответ я не услышала… Еще запомнились мужчина и женщина, которые обратились в мифических львов. Было некоторое количество удивительных мест, тоннелей, красивых городских пейзажей (как этого не хватает вживую!), несколько разных светлых дверей, но они либо не открывались, либо дверьми в итоге не оказывались. Очень интересными были физические ощущения: кроме ставшего уже привычным тепла в голове и шее сегодня ломило переносицу, и в какой-то момент у меня изо лба вырвался поток энергии наподобие лазерного луча и я им что-то жгла. Пришла в голову мысль, может быть, там проверяют мои способности? Ощущения в голове были очень сильными, и еще руки! Руки сильно онемели и вместе с тем, когда я закончила медитировать, они казались мне переполненными энергией, мне хотелось ее куда-то применить. Я положила руки себе на правую грудь, я давно чувствую там какое-то уплотнение. Было такое ощущение, что руки звучат, что в них напряжены струны и иногда вырываются звуки… Поблагодарила всех и подумала, может, мой путь – стать целителем?

Среди внешней тишины

Артур решил пока не видеться с Эммануэль, а разобраться с разными своими делами, отложенными в долгий ящик. Но вечер понедельника неожиданно выдался свободным. Они с Домиником приехали к дому довольно рано. Артур собрал с сиденья разложенные документы, которые читал в машине. Вышел, раздумывая, не отправится ли погулять.

– Эх, жаль, у тебя мотоцикла нет, – сказал Доминик. – А то погоняли бы!

– Мысли читаешь? Можно на велосипедах – сто лет не катался.

– Давай! – глаза мальчишки заблестели восторгом, как на тогда море, когда Артур доверил ему катер. – Сейчас накачаю, твой какой? – спросил он, заглядывая в гараж.

– Зеленый. – Артур понес портфель в дом.

Доминик показывал места, где обычно катался на мопеде, без мотора там иногда было тяжело проехать, они гнали, сколько хватало сил, потом останавливались, если что-то привлекало их внимание или место казалось подходящим, для того чтобы передохнуть и покурить. В бесшабашном катании, в разговорах о детских приключениях, Артур понял, что теперь простил Эмму, хотя он не позволял себе считать, что она обидела его, но это чувство постоянно просачивалось, как мыло в глаза, разъедая его спокойствие.

Они остановились посреди поля – небо было такое, что необходимость именно сейчас смотреть на него почувствовали оба. Доминик развалился на траве. Артур тоже улегся, положив руки под голову. Облака, подсвеченные розовым и оранжевым, оттененные серым и сиреневым, казались ему мертвыми гигантами, торжественно проплывавшими над землей на погребальных челнах. Одно облако было особенно похоже – вот голова в профиль, вот протянутая на грудь седая борода, плечи, вздыбленные ребра, сложенные на животе руки… Герои прошлого плыли в величии и покое, Артуру казалось, что он слышал хор голосов, певших о необходимости смерти, о жизни, велящей постоянно стремиться к чему-то недостижимому, о мире, переполненном красотой, отменяющей всякий смысл кроме самой себя.

– Я тебя люблю.

Эти слова, на которые Артур вдруг наткнулся среди внешней тишины, он прокрутил в голове несколько раз – какими были звук голоса, интонация, как медленно мальчишка это сказал, будто не хотел, чтобы это переставало звучать. Артур словно впервые услышал признание. Столько бездумного подчинения темным для разума законам и столько радости еще не вкладывал в эти слова ни один из тех, кто говорил их ему. И ничьи слова не пробивались в него так сильно. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем он ответил.

– И я люблю тебя.

Доминик расхохотался. Казалось, волны расходятся от него по траве и сам он качается на этих волнах, они подкидывают и бросают его вниз. Артур сел и закурил, Доминик повернулся к нему, не в силах остановиться. Артур прижал его голову к земле.

– Все, – дал ему недокуренную сигарету, – не свихнись от счастья.

Когда он затянулся, Артур убрал руку с его щеки. Ладонь была мокрой.

– Вот это самое главное, – сказал Доминик, закрывая глаза.

– Что?

– То, что ты не боишься быть таким дураком!

Они закурили снова.

– Знаешь, раньше я считал, что мне не нужны дом, семья. Родителей у меня нет, как будто и не было вообще, я постоянно мотался в детстве с рук на руки, потом из постели в постель, судьба укачивала меня, чтобы я не чувствовал пустоту. Теперь я понял, какая черная дыра была вокруг, а сейчас ее нет. Есть какая-то безусловность. Все, что должно за человеком стоять – не то, что он заслужил, заработал, а то, что должно быть у него просто потому, что откуда-то он произошел… Ты… И все-таки я думал, что ты струсишь!

– Проводишь эксперименты?

– Всегда. Только представь, скольких людей можно напугать этими тремя словами. Их начинает так лихорадить, они судорожно соображают, чего ты от них хочешь. А если я ничего не хочу – они этого не понимают!

– Ты поосторожней, естествоиспытатель. Силы, с которыми ты играешь, далеко не безобидны, Доминик.

– А мне нравится бултыхаться в этом потоке, даже если он несет меня на скалу, где какой-то идиот написал слово «смерть».

– Это я уже понял.

– Хочешь, предскажу твою судьбу?

– Нет.

Артур поднялся.

– Поблажек не жди.

– Ты тоже, – ответил мальчишка, нагло улыбаясь.

– Поедем.

Обратно они тащились медленно, с удовольствием ощущая оседавшие на коже и одежде сумерки и едва различая дорогу.

Заметки неразборчивым почерком

Когда приходит время распутать очередную нить сюжета, я тяну ее, и ответ проявляется, решение приходит как бы само собой, как перед посторонним роману человеком мне раскрываются причины поступков моих героев, какие-то моменты их жизни, их судьбы обрушиваются на меня как неизбежность, и я уже не могу ей противостоять.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Оба слова происходят от греческого tlēnai – "нести".

Вернуться